Фантастика : Юмористическая фантастика : ВИА Орден Единорога : Наталья Лукьянова

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  105  108  110  111

вы читаете книгу

Немного рок-н-ролла в мире гномов, летучих кораблей, Великих Хомоудов и кухонных троллей. Фэнтази? Есть немного. Юмор? тоже присутсвует. Стёб? Замечен. Вот тольк жанр определяется затруднительно. Скорее всего это стебно-лирическая фэнтези-поэма в прозе. О чем она? Сразу не скажешь. ЭТО надо прочитать. Необычно как по стилю, так и по содержанию. Понравится или нет — сказать невозможно. Но что запомнится — это точно.

Часть вторая.

ГЛАВА 1

Битя шла, задирая вверх голую, как коленка, голову и принюхиваясь к небу. Ведь где-то там, по тексту Шевчука, осенью жгут корабли. Ветер и правда обматывал вокруг ее благодарного носа чуть слышимые запахи кострища.

Конечно, Битя понимала, что это за Экоцентром дворники жгут листья, но все-таки ей хотелось верить, что к вполне земным запахам примешиваются и те, заоблачные. И, главное, не отрывать ни на секунду взгляда от неба, чтобы в какой-то момент вдруг заметить показавшуюся из-за рериховской кручи облаков панораму мрачноватого и торжественного ритуала, свершаемого небесными кормщиками.

«…Осень… Мне бы прочь от земли…»— благоговейно прошептала Битя, но получилось наоборот. Запнувшись за вечно развязывающийся шнурок, девчонка полетела носом в аккуратную рыжую кучу, разрушая работу мрачной техи в растянутой буклированной шапке и ватнике, на лету страхуя драгоценную гитару.

С насмешливым ржанием прошуршала мимо иномарка, в салоне которой надрывно ныл блевотный красавчик Влад Сташевский: «Листья! Стелите постели! Стелите постели! Для влюбленных на темных аллеях! На темных аллеях!»…

«Ага, представляю! — вызверилась ненавидящая попсу Битька, — Целая аллея трахающихся на асфальте влюбленных! Это ж надо такое петь!»Вообще-то, Битька принципиально не употребляла ни ненормативной, ни похабно-смысловой лексики вслух, если только эти слова не были частью текста какого-нибудь хорошего рок-энд-ролла. Ну про себя изредка.

Зато тетя в шапке припечатала на многострадальную Битькину лысину уйму непечатного.

— Дворник! Милый дворник! — нежно взвыла Битя, поднимаясь и отряхивая джинсы и куртку и протягивая к работнице метлы распахнутые руки, — Подмети меня с мостовой! — (теха на мгновенье приплющилась), — Дворник! Милый дворник… — и с чуть более безопасного расстояния, — Жопа с метлой!

— Ах ты! Углан …нутый! Рожа интернатская! Мать перемать! Лучше б всех вас топили как котят, отказников …нутых!!!

Битька по-Цоевски выпятила челюсть и показала тетке палец через плечо, как в «Игле».

То, что ее приняли за пацана, Битьку ничуть не огорчило — дело привычное, вон старухи даже небритых бугаев-байкеров «девушкой»называют, ориентируясь на «конские хвосты». Обидно, что разгадала детдомовскую принадлежность. Ведь вроде сейчас и тряпки современные вполне и неодинаковые, и парами можно не ходить — а все равно как клейменые. На всю жизнь. Будто негры.

Даже от тех воспитателей, что сами из интернатовских, казенной соской за версту тащит. И это просто убивает. На всю жизнь, а?! На всю жизнь!

Да нет, Битька не стыдится, просто… Просто так не должно быть! Не должно. Ущербные, третий сорт. Как совковые куклы Оли и Тани с вечной коричневой химией на одинаковых болванках.

А, впрочем, какую прическу ни делай… Вон даже под Котовского не помогает. Надо будет обновить рисованную татуировку на затылке.

Время вокруг принято называть «сумерки». Хотя Битька назвала бы его скорее «молочное время»или «Время мелованного воздуха». Теплое, но с прохладными, чуть солоноватыми прожилками. В такие часы спокойно на душе, и удивительно светло и прозрачно на улицах, а в домах кое-где зажигают легкий ненавязчивый свет.

И Битька заглядывает в окна. Без зависти и грусти, но с неизбывным доброжелательным любопытством.

Заоконные миры загадочны и гораздо более недоступны, чем любые параллельные. Битьке думается, что есть должно быть такие места, где и само понятие «место» совершенно не существует, и где абсолютно все так, как никогда не придумает и не опишет ни один фантаст, ибо он — человек, а там — все абсолютно «Иное». И тоже создано «по образу и подобию Его». Так же вот и эти, заоконные, миры.

Что такое семья? Как вести хозяйство? Что происходит, когда открываешь холодильник? И каковы чувства и ощущения пылесосящего ковер? Помогает, правда, телевизор, но и он лишь отчасти говорит на знакомом языке, а половина всего, что он показывает — для Битьки и остальных интернатовских — папуасские ритуалы.

Ну, конечно, для той их части, что никогда не имели семьи, и из роддомовской кроватки на колесиках сразу переселились под клетчатое одеяло и штампованное белье.

Сколько Битька вынесла из-за этого белья! Точнее, из-за своей борьбы с этими штампами. Она их вырезала и зашивала дырку; она их закрашивала и раскрашивала; дополняла расшифровками от которых «сокамерники»чуть не описывали постели со смеху; белое белье с помощью зеленки делала покрытым уютным горошком.

В ответ на все предъявляемые обвинения и наказания требовала, чтобы ей выделили одну пару только Ее белья, и она сама бы его стирала. Одну пару, ну хоть на десять лет. Не стоит и говорить, что все впустую. Ладно хоть имя свое она отстояла.

Лет в девять Битька торжественно покончила со своим, налепленным равнодушными (во всяком случае, такими они ей представлялись) тетками в Доме Малютки имечком, как там его: Оля? Таня? Маня? Достаточно того, что никто не ломал голову над тем, как ее назвать. И в журнале, доверенном ей как старосте с красивым почерком для составления какой-то сводки успеваемости, начисто вытерла липучкой на каждой странице То имя и вписала Настоящее: Беатриче.

Как раз накануне их вывели, как всегда строем, в настоящий театр. Весь спектакль будущая Беатриче просидела, вцепившись в рукоятки кресла с распахнутыми до боли глазами, а губы повторяли каждое движение губ актрисы, точнее, ее героини в берете с пером и со шпагой. Та тоже была сиротой, но кто бы ее в том упрекнул…

Война за имя заставила Беатриче отказаться от мелких претензий насчет общего отбоя и прочего во имя одной, Великой, цели. Надо сказать, рисковала она страшно. И если бы не благосклонность классной воспитательницы легко могла сгрохотать в психушку или спецуху. Та сумела склонить непреклонную Беатриче к компромиссу, и теперь пусть «липовое»имя и сохранялось в документах, но из памяти человеческой оно постепенно стиралось.

На старое имя Битька просто не откликалась и никак не реагировала. В конце концов, более умные и добрые учителя, смирившись, стали звать ее «Беатой», англичанка решила, что это в духе предмета и звала «Бьюти». Разве что математичка до сих пор с убийственной язвой зычно провозглашала: «Ваше величество, Биссектриса Ивановна, извольте к доске».

А ребята, те быстро перекрестили ее в Битьку. Не особенно красиво и звучно, зато это прозвище от настоящего имени. А что касается фамилии… Через полгода она у Битьки будет другая. Беатриче Гарвей. Съели?! Как захочется Битьке, так в паспорте и напишет — имеет право.

Правда у Битьки у самой внутри холодело от этого красивого имени, взятого наполовину у не запомненного драматурга наполовину у Грина. Она бы, вообще-то, предпочла быть просто Аленой Заболотных, например, или Машей Кутеповой, да и одевалась бы она, возможно, более скромно, но…

Что делать… Битька и сама осознавала, что в своем стремлении быть как все, она напоминает индусов в европейском костюме. Тот еще прикол. «Джимми, Джимми, ача, ача…»

Так, не особенно весело досвистела Беата Гарвей до «Мифа». Гордая корпорация с одноименным самому навороченному и модному в городе кафе нахохленными воробышками восседала вдоль кирпичной стены оного. Несмотря на теплый вечер, корпорация старательно куталась в короткие курточки и выношенные свитера, черепашками втягивая цыпчатые конечности под ненадежные панцири одежек. И только шеи напряженно вытягивались в сторону дороги и за угол: фирма ждала клиентов.

Битька приземлилась между двух ведер и товарищески притиснула к себе «Крана», самого маленького в компании. «Кран»являлся на этот момент еще дошколенком, и вряд ли был бы взят в дело, но жил на первом этаже, и его бабуля через раз позволяла набирать воду (за что и «Кран»). А с первого, это вам не с четвертого таскать. Кран тут же сунулся к Битьке за пазуху, и лишь зыркал оттуда на дорогу и еще тихонько сморкался в толстовку, где-то в плечо Вите Цою.

Старший в корпорации, «Хлебушко,»приходом Битьки видимо был выведен из обычного своего оцепенения индейского вождя и, вскочив, хрипло закричал: «Мифы! Игра „Музыкальные ж…ы! Рича! Веселенькую, пожалуйста!.“Тут же он изобразил на асфальте обломком кирпича несколько кривоватых кружков, расположенных по кругу же, и объяснил правила игры, мало чем отличающиеся от игры „музыкальные стулья“. Только здесь для выигрыша необходимо было бесстрашно приземляться пятой точкой в нарисованный кружок.

Мысленно Беата пожалела худенькие копчики. Все ребята здесь были домашние, но в наше время даже в, казалось бы, благополучных семьях учителей и врачей дети не жировали, а уж не то что такие, как Хлебушко, который свою «мамку»любил и защищал, говорил, что добрая, а запои называл «болезь». В продолжительные времена, когда маму его опять одолевала эта самая «болезь»или просто, когда заработок не складывался, а одноразовое питание тринадцатилетний организм не воспринимал нормой, «Хлебушко»отправлялся в соседние дома стучаться в двери с, неизменной скороговоркой выдаваемой, формулой: «Дайте хлебушка покушать, пожалуйста!»Будь организм посговорчивее, Хлебушко ходил бы реже: реакция ведь тоже разная была. Не зря ведь он учил пацанов: просишь — стой от двери подальше и на виду, чтоб, если что — ноги сделать успеть». Одно время круг подающих здорово сузился. Всего до одной квартиры. Там жили молодожены с карапузиком. Не то, чтобы они были богаче других, даже наоборот. Часто, когда перед Хлебушком открывалась дверь, в проеме с чуть виноватым смехом разводил руками здоровый парень с длинными волосами: «Сами сегодня на мели. Извини». Или другой раз: «Зайди к вечеру. Суп доварим». Тогда ждущей внизу парочке особенно голодных «мифов»Хлебушко так же разводил руками: «…на мели».

Собственно, к чему это? А к тому, почему — «Хлебушко». Как-то раз один из младших «мифов», когда в желудке стало так же пусто, как дома в холодильнике, дернул в семьдесят пятую квартиру и, услышав обычное в подобном случае: «Обождите, молодой чемодан», в волнении прильнул ухом к косяку. «Не Хлебушко, другой мелкий, но с тем же паролем…»— услышал он разговор. Пацан отпрянул от двери, и она распахнулась, пропустив огромный батоновый бутерброд с вареньем и яблоко. А вождь компашки стал «Хлебушком». Впрочем, он это, как и все вообще, воспринимал со спокойствием краснокожего. Только в играх раскрывался весь темперамент этого сероватого низкорослого подростка, с лицом тоже несмываемо пропечатанным, только «улицей»и «беспризорностью», в извечном, допотопном свитере с закондевевшими обшлагами и утеплением из школьной куртки без рукавов (курток таких, кстати, уже лет десять, как не выпускают) и резиновых сапогах. И тем не менее — вождь.

Беата, неистово молотя по струнам, вопила, прерываясь в самых неожиданных местах: «Солдат шел по улице до…», «…Мой и увидел этих ре…», «…Бят, кто ваша мама, ребята?»… малышня, вереща, теснилась вокруг кружков, потирая отшибленные места. Старшие, подсекая за Хлебушком, умело поддавались. «Мама — анархия! Папа — стакан портвейна!»

Однако, профессионализм — есть профессионализм. Беата и заметить не успела, как к еще не затормозившему «мерсу»подскочил шеф корпорации, и по незаметному знаку ведра были подхвачены . И вот уже, сгибаясь от неподъемной тяжести, стараются не расплескать; молча орудуя щетками и тряпками, как снаружи, так и внутри, доводят до рекламного блеска. Битька хотела подключиться, но Хлебушко запретил портить руки (сам он уже знал, что такое ревматическая ноющая боль в суставах) и распорядился «магнитофонить».

Продолжая Цоя, Битька запела про алюминиевые огурцы, и про то, что твоя девушка больна, и что видели ночь и гуляли всю ночь до утра-а-а. Старалась изо всех сил, знала, что настоят на том, чтобы взять ее в долю при разделе выручки. Да и песни были хороши. Для каждой жилки хороши и радостны.

Хозяин, выколупывая антенной мобильника из золотых зубов остатки бифштекса с зеленым луком, вышел из чугунных ворот «Мифа»произвести «госприемку». Он был один, и это погрузило команду в уныние. К счастью, тут же из-за его спины выплыла успевшая раскудрявиться чувиха в брючном костюме и налипла на стероидных бицепсах. Надежда на достойную оплату детского труда затрепетала, реанимируясь.

Подстегивая ситуацию, Битька заперебирала струны чувствительными переливами. Бычина, похоже, пересмотрелся рекламы «Денима», и почти не реагировал на томные и опасные поползновения когтистой девицы, хотя драконы на вывеске и то, глядя на нее, становились огнедышащими. А этот, больше уже напоминая корову, а не быка, флегматично жевал антенну.

Появление еще одной фифы, несмотря на молниеносность, тоже не произвело на золотозубого впечатления, он лишь слегка поежился от сквозняка, когда эта вторая сдернула с него первую и начала обрабатывать (видно, в свою очередь, обсмотрелась женских боев). Дрались дамы довольно активно. Точнее, одна активно визжала, а другая, вцепившись в лахудрую макушку, пинала противницу в лицо затянутой в черную кожу коленкой.

Битька взвыла было: «Видно — не судьба! Видно — не судьба!», — но девы глянули на нее дико, и она, почувствовав, что скальп стал дыбом, тормознулась.

Дамы подрались еще какое-то время. Их лениво поразнимали другие дамы. Затем одна прикурила у другой и, приговорив по сигаретке, девочки под ручку удалились к двери, откуда зазывно замахали к тому времени подгребшему к своему ультрамариновому кару мэну. Мэн отстегнул демонстративно больше таксы, пискнул тамагошкой сигнализации и, вдруг, прихватив Битьку за плечи, потащил с собой.

— Э! — Битька попыталась вынырнуть из-под здоровой, но мягковатой из-за выпитого лапы.

— Ты че, пацан? — дохнуло ей перегаром в нос, — Споешь за бабки, как приличный, в ресторане. Во — задаток корешам, — и в сторону «Мифов»прошуршал полтинник.

«Ладно, берите», — кивнула шкетам Битька, подумав, что с таких денег те могут больше сегодня не работать, и что, коли приняли за парня, то еще ладно — не страшно. И, утопая в мягкой, пропахшей смесью одеколона, перегара, курева и мужского пота туше размягченных мышц, вплыла в темную пасть легендарного кафе.

ГЛАВА 2

В общем-то, не так уж пошло. Столики, естественно, на резных ногах, зато всякие там свечи и канделябры, и даже пряно пахнущие букеты на столах.

А задником небольшой сцены здоровая копия этого…ну, известного художника-фантаста, у которого красавиц с лоснящейся кожей опутывают кольцами железные драконы, а те тащатся в их объятьях как удавы по стекловате. На этот раз, правда, вполне приличный сюжет. С драконом, конечно, это ж торговая марка. И с девицей в кожаных ремешках. Все честь по чести. Правда, рыцарь не особенно мясистый, зато с человеческим лицом. Молодой, но чуть лысоватый, губастый, носатый, на щите странный знак. И, вообще, такое чувство, что его писали с конкретного человека в отличие от остальной шайки. Впрочем, долго осматриваться было некогда.

— О. Молодое поколение сейчас изобразит на гитаре, — «бычина»подтолкнул Битьку под пятую точку так, что на сцену она попала на четвереньках, — Неформа-а-лы. Давай «Нирвану»свою, или чо, — с хихиканьем бычина ублудил куда-то вглубь мерцающей свечными аурами залы.

Пахло перегаром еды, зимним салатом и тому подобными жареными окорочками. В дверь вплыла метелка в коже. Воображает себя, наверное, этой в ремешках. Помахала в воздухе пятидесятирублевкой — видно забрала у корпорации: «Сначала пусть заработает. Кто не работает, тот не ест». Битька вызверилась. Ей вспомнился Африка из «Ассы». Да пусть подавятся своими бабками, дедками и окорочками Рябыми. Настроив микрофоны, Битька с издевательской задушевностью затянула:

— Мы вошли в дорогое кафе…

Как всегда я был при лавэ…

На тебе висело колье,

Официант нам подал оливье.

Однако через несколько минут Беата отметила, что отечественная попса настолько погрязла в пошлости, что в «Ляпис-Трубецковской»песне гопы не различили пародии и строки: «Музыкант играет шлягер — вспоминаю нары, лагерь. Музыкант играет хит, а у меня — душа болит»— за некоторыми столиками вышибает слезу.

А под слова: «За окном метель метет, белая красавица, скоро утро настает, а бабки не кончаются»— несколько широких, как грудь матроса, русских душ повыперло из-под новорусских пиджаков: «…Говорю, б…, в натуре, печатка с брюликом за восемь лимонов, а покупку лимонов на десять, б…, отпразднуем. Ага! А бабки, б…, не кончаются!»И поросячий визг любительниц «драгоценных глаз», и в пляс, и вприсядку: «…У-ух! А бабки не кончаются!»…

Вот так же оправдывался потом «Балаган Лимитед»: «Мы пародию хотели…», а получилась всенародная застольная песня: «Ты скажи, ты скажи, че те надо, че надо. Может дам, может дам, че ты хошь». Они, вишь, пародию хотели, а бабы поют — аж ревмя ревут и трикотаж рвут на трепетных грудях.

Подвалил какой-то молодой, в пиджаке с искрой, с холодными глазами:

— Еще им пару песен. Потом мы танцевать будем под нормальную музыку. Потом снова потренькаешь.

— Это под какую — под нормальную? — поинтересовалась Битька. Но пиджак будто не слышал. А что ему ее слышать. Они — люди, а она — обслуживающий персонал, типа: «живой магнитофон». У Битьки задергались коленные чашечки. Она машинально запела что-то из репертуара «Авторадио». Такое чувство, что ее не существует. Что все это равнодушное марево вокруг — химера. Или она — химера.

Сесть сейчас спиной ко всем, закурить (прим. Битька не курила, это так — образ), побрякать тихо что-нибудь родное и близкое. Обернуться, а зал — пустой и пыльный. Встать. Потянуться. Уйти. В джинсах. В амулетах и феньках. По пыльной дороге, ведущей в чистое поле. «По Шахрину», — хихикнуло в Битькиной душе. А в голове тепло и легко зашумело. И, наклонившись к микрофону, она тихо и нежно шепнула прямо ему в ухо. И шепот перекрыл все звуки в зале: «Братушки, гопы, песня для вас от нефоров всех времен и народов. Бесплатно». И втерла с удовольствием, в полный голос, свой и кунгур-табуретки: … Кто это идет, сметая все на своем пути?

Кто одет в цветную рубашку и красные носки?

… Кто бьет друг другу морду, когда бывает пьян?

У кого крутые подруги, за которых не дашь и рубля?

Кто не может связать двух слов, не сказав между ними ноту «ля».

… Кто всегда готов подбить нам глаз и всадить в наш бок перо?

Это гопники!

Они мешают мне жить!!!».

Наверное, больше всего Битька боялась, что скандала не будет. Поэтому, когда сочными маленькими фейерверками завзрывались, чмокая сцену и дракона за спиной, помидоры, твердо запрыгали по полу яблоки, а бутылка шампанского запереворачивалась в воздухе в обморочных сальто, роняя пену, Битька смотрела на это как зачарованная. Крики слиплись в ушах в гул вместе с разудалой музыкой, выбиваемой из надрывно веселящейся под ударами гитары. «Ей богу, кино!»— пропищал в голове сиплый от волнения восторг. О том, что та же бутылка может сломать ей нос или выбить глаз, Битька как-то не думала.

Перед ней — словно замедленные кадры шикарного клипа. Время будто село за один из столиков покурить и потянуть из соломинки виски. Упоительн…

Сильная рука сдернула возмутительницу спокойствия с пьедестала, громовой голос произнес в присевший от его силы микрофон: «Господа — стриптиз». И, словно прямо из стены откуда-то появилась буйноволосая дива в ремешках и под тягучие тамтамы стала из этих ремешков вылезать. Сладкий шепот зазмеился из динамиков с акцентом: «Ты скажи…ты скажи…чо те надо… чо надо…может, дам…может, дам…чо ты хошь…».

И только кто-то уж слишком пьяный для желаний всех, кроме подраться и побычить, настаивал «на продолжении банкета», то бишь разборок с Битькой, вплоть до ее полного уничтожения. Но Битьку, словно ветром сухой листик уже далеко утащило от обслюнявившегося в мгновение зала. Где-то, кстати, она эту лахудру-стриптизершу видела: то ли за кассой супермаркета с названием «Просто Маня», то ли на заднике сцены. Вот уж ни за что бы…

А рука все влекла и влекла безголовую Битьку вперед мимо алюминиевых кастрюль; гор нарезанного хлеба; потеющих в мойке стаканов; мусорных куч, прячущих в своих недрах бачки; по скользким пластиковым плиткам, по кожуре, по серым ошметкам расстеленных в лужах половых тряпок; сквозь облака пара, тошнотворной смеси запахов, диковатые и равнодушные взгляды теть в заляпанных халатах. И тут уж, казалось, расстояния растянулись, и путь долог, как Алисино падение в кроличью нору.

А вот и нора — длинный темный коридор с дверями по бокам и всякой железной чешуей в неподходящих местах, за которую Битька зацепилась ногой, а обо что-то другое, свисающее лианой, чуть не разбомбила гитару.

Владельца руки, увлекающей ее, отчего-то все не удавалось рассмотреть. По щеке густо скатывалась дорожка чего-то жидкого. «Помидорина, поди», — рассудила девочка, но небрежно прикоснувшись к щеке, отдернула руку. Словно выключателем щелкнула: руку и висок остро саднило. А кровь (все-таки) текла из припухшей, глубокой и длинной царапины, даже скорее ранки. Значит, все же задело осколком бутылки.

Саднило и плечо, а кожу на лице и шее щипали спирт и помидорный сок. Вместе с физическими ощущениями до Битьки, наконец, допер и страх. Ведь запросто бы пришлепнули! Не дай Бог, на корпорации сейчас отыграются. И куда меня? К директору? На выволочку?

Официант (а, судя по белой рубашке и обтягивающим брючкам, этот детина был официантом и, очевидно, вышибалой по совместительству) летел по коридору, не оборачиваясь, сжимая левой рукой руку нарушителя общественного порядка, а правой непонятно размахивая в воздухе.

«Пьяный официант! Не официант, а маньяк, прикидывающийся гарсоном!!!»— запрыгали в голове, загримасничали пугающие догадки. В поисках спасения завертела Битька головой, и глаза ее, и так не поросячьи, стали еще больше.

В сумраке ей мерещилось, что стены поросли травой, а трубы парового отопления пошли зеленеющими листочками, ржавый холодильник пустил корни, а потолок и вовсе невидим сквозь переплетающиеся ветви, в просветах которых что-то странно голубело. Что-то засветилось и в конце коридора. «А-а-а…»— в ужасе завопило внутри Битьки, — «…Свет в конце тоннеля! Меня все-таки убили, и я на том свете. А это — ангел. Или…»

Битька предприняла еще одну попытку разглядеть свой буксир. Теперь широкую спину обтягивала уже не классическая безликая рубашечка, а черная футболка. И на затылке, опять же знакомая, черная бейсболка.

А вот и не менее знакомое — незнакомое лицо. С картинки на стене. Крупный нос, изогнутые губы. Приятное такое, взрослое и доброе лицо. Наверное, художник, украшавший кафе, по приколу с этого официанта написал того рыцаря.

— Ну, что, парень, — сказал прототип рыцаря, — Удачи тебе в начинаниях. До встречи, — и пожал руку.

— Спасибо, дядя! — радостно подскочила, махнув вслед удаляющейся вглубь темноты спине, неудавшаяся ресторанная певичка и дернула к выходу. «Сейчас, главное, предупрежу Хлебушкиных воробьев, и…»

…Не было стены кулинарии напротив, не было разноцветных ярмарочных тамагошек-иномарок, не было колеса обозрения, привычно торчащего среди верхушек паркового массива.

Степь. Желтый ковыль в пояс, дорога из серого песка, и небо из голубого выцветшего неба.

Позади — коридор спутавших в клубки ветви исполинских деревьев без листьев, тающих, тающих во все том же белесом небе. Вот и нет их. Лишь полу-засыпанная золотой листвой дорога из побитой, обшарпанной плитки, голубой и серой, исчерченной черными полосками от обуви. И та обрывается под ногами.

Да. Еще степь. «Оренбург», — констатировала Битька, скептически капризно поджав нижнюю губу. Ковыль катил волны. Ветер нежно щекотал двухдневную щетинку на коленке нефорской ее головы. Других слов не было.

Битька села на край «своей», плиточной дороги. Пыль «их»дороги тут же завладела кроссовками. Теплая волна сильного воздушного потока пихнула в спину, пыль подхватилась в воздух. Закашлявшись, Битька задрала голову. Огромное деревянное тело старинного парусника медленно и бесшумно плыло над ее макушкой. Тяжело проседая в воздушных ямах, изъеденное и обветренное, обросшее, как раковинами, гнездами птиц. Мелькнула позолоченная женская фигура с распахнутыми руками на носу судна. Надпись на корме «СИРИНЪ»через ять. Донесся издали сверху смех, обрывки разговоров и команд, кажется, песни. И летучий корабль ушел к горизонту. Унося белую, золотистую на солнце, гору парусов.

ГЛАВА 3

Сэр Холл Фрогг мечтал о небольшой войне; о разбойничьем нападении; о заблудшем драконе; на худой конец, о банановой кожуре (тьфу, об этом он мечтать не мог, но о чем-то с подобным эффектом мечтал). В результате всех этих катаклизмов один единственный человек должен был бы погибнуть, или хотя бы непоправимо искалечиться.

Рисуя в трещинах потолка душещипательные картины славной (не жалко, пусть будет — славной) гибели и скромных, но трогательных похорон своего собственного оруженосца, сэр Фрогг едва не рыдал от горечи утраты, умиления и облегчения.

«Простите меня, о, доблестный и добрейший сэр Фрогг! Простите неблагодарную свинью, наивно пригретую Вами на благородной груди!.. — хрипло должно было срываться с покрытых кровавой пеной губ юнца, отдающего концы на руках благодетеля, — …простите мне все те неприятности… нет! — все те ужасные неприятности! — которые я имел непростительную наглость Вам доставить, простите мерзкое непослушание и дерзкую непочтительность… — сэра Фрогга мало смущала необычность длины этой тирады для уст умирающего. — …А особенно мое ужасное поведение, точнее, мое дерзкое и необъяснимое отсутствие, как раз в тот день, когда Вас посетил этот пошлый кривляка и изврат …(тьфу!)… Вас посетил этот почтеннейший из рыцарей сэр Амбризюайль Кру. Ведь знал же я, что должен был, кровь из носу, дождаться со смирением и покорностью, единственно приличными в моем возрасте и положении, сидя в ногах моего господина, то есть, сидя в Ваших ногах, мой господин, пока Вы изволите проснуться и, как это принято в кругах, которым этот Кру близок…(ну и двусмысленность!)… НАДЕТЬ НА ВАС, ЧЕРТ ПОБЕРИ, САПОГИ!!! А в результате моего свинячьего отсутствия, Вы, благородный хозяин мой, лежите, как последний идиот, и не имеете возможности встать, не упав в глазах света, и пойти в уборную!»

Нет, сэр Фрогг не настолько был зол на своего оруженосца, чтобы собственноручно стереть того с лица земли. Но как иначе от него избавиться? Внучатый племянник троюродной тетки его третьей любви — неудобно просто послать.

Оруженосец сэра Фрогга не был, в принципе, таким уж бичом Божьим, просто, строго говоря, он не был оруженосцем по призванию.

Амбрюзиайль уже встал и брился в серебряное зеркало, которое изогнувшись с любезностью, на какую Фрогг не мог смотреть без позывов к рвоте, держал его смазливый оруженосец. Дабы сдержать эти самые позывы, удовлетворить которые без сапог он опять-таки не смог бы, рыцарь плотнее смежил приоткрытые веки. «По крайней мере, — подумал он, — просыпаясь рано утром у костра и видя под боком моего оруженосца, не возникает желания вспомнить, откуда эта девица, и не заразился ли ты спьяну чем-нибудь».

Оруженосец же его, семнадцатилетний Рэн О' Ди Мэй, четвертый сын сквайра О' Ди Мэя, в этот самый момент был просто чудесно близок к осуществлению заветных мечтаний шефа. Выбоинка, которую нащупали его страстно шарившие по почти отвесной стене скалы пальцы, оказалась мягкой, гнилой и осыпалась на нет. Плюс ко всему запорошила глаза. Рэн тут же съехал метра на два вниз, раздирая мечтавшую ухватиться за рыжий песчаник скулу.

К счастью, в головокружении неумолимого «не за что зацепиться», за что-то он все же стопанулся, и весь мир, из рассыпавшегося было в спутанную мозаику, мгновенно собрался в нормальную картинку. Осторожно переводя дыхание и изгоняя из вестибулярного аппарата тошноту, Рэн поблагодарил Бога за то, что двадцать пять метров по-прежнему внизу, а не сверху, над его расквашенным трупом.

И, проверив надежность удерживающих его на этот раз щелок, потихоньку повел разведку нового пути наверх. Занимался Рэн этим уже четвертый день, выкраивая время в ранние утренние и поздние вечерние часы, и даже успел стать для окрестных крестьян привычным атрибутом скалы.

… Будучи уже наверху, счастливо раскинув руки и ноги в сухой траве вершины, весь в рыжем песке и царапинах, Рэн улыбался в полный рот. И ему казалось, что ставшие ближе белые облака с симпатией поглядывают на него, и не против проехаться влажным брюхом по его телу, словно губка, стирая пыль. А солнце компанией теплых котят устроилось на его ногах, плечах и животе, так что сам он только что не мурлыкал с ними, блаженно потягиваясь.

Как вы и поняли, о рыцаре своем он не думал. Он думал о щемящей душу радости медных стволов сосен; светлом беспокойстве их синих крон; о синем же, перевернутом, океане неба; о своем юном теле, в котором алая-алая кровь вскипала своим собственным загадочным морем; о неизвестном, о летучих кораблях…

Каждый раз, когда обветренное воздушными потоками сбирюза-черное тело с горой пенных парусов тяжело бороздило над его головой воздух, Рэн слышал пронзительное пение-стон где-то внутри себя. Этот стон, словно голод требовал удовлетворения, но ничто там, в замке, не приносило его.

Удовлетворение, тишину, покой всегда приносили вещи странные, необычные; поступки, которых никто вокруг не совершал. Например, вскарабкивание на тридцатиметровую рыжую скалу Шра — хи — тахра, на которую с обратной стороны вполне можно подняться по козьим тропкам даже верхом, правда основательно ободравшись и очернилившись ежевикой. Но вот он вскарабкался, с десятого, надо сказать, раза, и ему так, неописуемо, хорошо. Хотя тут, если подойти к краю, голова, просто-таки, кружится. И в этом тоже свое удовольствие…

Сердце Рэна дернулось пойманной птичкой: из-за порозовленных зарей облачных круч выплывала янтарно-желтая туча пышного такелажа. Захотелось как в детстве подхватиться, заскакать на одной ножке: «Летучка! Летучка! Возьми меня за тучку! Вокруг света прокати и обратно отпусти!»…

Но, конечно, он уже взрослый, и он лишь подскочил к краю и, весь устремившись к кораблю и приложив руку к глазам козырьком, загляделся.

Шхуна подплывала все ближе, и уже видны были белые блузы с синими воротами и цветные косынки на загорелых шеях и вольнолюбивых головах; слышен веселый, рабочий говор и свежий и крепкий запах странствий. Рэн забрался так высоко, что корабль огибал скалу фактически вровень с ним. Так близко ИХ юноша еще не видел и не слышал. Можно было крикнуть: «Возьмите с собой», но язык прилип к месту, и во рту пересохло, а сам Рэн взмок лягушонком и только жадно ощупывал взглядом расцвеченное солнцем дерево палубы, посверкивающий медью штурвал, шкиперскую бородку невозмутимого рулевого.

—…О! Кучи-кучи, мама! Я — кучи-кучи мэн!… — веселая песенка раздавалась из ухмыляющейся розовой пасти щуплого смуглого субъекта в изумрудной косынке на огненно-рыжей голове. Изгибаясь под тяжестью огромного мешка полуголым волосатым телом, он вылез из кубрика, умудряясь, однако, приветствовать жизнь и утро своей странной, но от того не менее жизнерадостной песенкой, — Перекати мое тело, мама! Я нынче кучи-кучи мэ-э-н!…

Перевалив открытую сторону мешка через борт, тип начал торопливо вываливать из него всякий хлам.

— Фунье! Кэп заставит тебя вернуться и все собрать! Помяни мое слово, Фунье, селедочная ты голова! — не оборачиваясь, предупредил рулевой.

— О, матка-бозка, Шон Кэй! Я ж нечаянно! Клянусь трясогузкой на стакселе! Вон и паренек…— тут он заговорщистски подмигнул Рэну, — …местный подберет все и сожжет. Совершит экологически полезный пионерский поступок, — Фунье заподмигивал Рэну, продолжая суетливо встряхивать мешок за углы. Рэн мало что понял про «экологический»и про «пионерский», но для небесных кормщиков он был готов на все, даже на сбор и сжигание мусора.

— Я уберу, сэр! — готовно воскликнул он, удивившись попутно тому, как хрипло прозвучал его голос.

— Клянусь желтыми шариками Полифлоя, ты — красивый и толстый парниша! — и, послав Рэну слюнявый воздушный поцелуй, Фунье скрылся в кубрике. Шон Кэй покачал с улыбкой головой и, по-прежнему не оборачиваясь, махнул Рэну на прощание бронзовой рукой. «Такая честь!»— сладко обмер паренек. Корабль скрылся за розовым сосновым бором, но ветер еще раз донес до Рэна: «Перекати мое поле, мама! О! Я — кучи-кучи мэн»!..

Оставшись один, Рэн окинул взглядом разметавшееся по краю скалы барахло и расхохотался: «Да, Рэн О' Ди Мэй, ты медленно, но верно идешь к осуществлению заветной мечты. Еще пара — тройка таких случаев, и тебя допустят мыть гальюн на самом корабле»… А вслух добавил:

— О! Я — кучи-кучи мэн!..

— Ба — ба — ба — ба! Нет. Пусть с этими летунами ООН разбирается, чтоб им пять проколов в правах! Нарушают природно-исторический баланс!.. — трава вокруг Рэна заходила ходуном, но суровые представители маленького народца, очевидно, не собирались на этот раз показываться смертному, — Этот — тоже! Стоит — ждет экологической катастрофы! Нет, чтобы до вулкана долететь или до мира, который уже и так жители в помойку превратили! Не мог сказать: мусор прочь от Шансонтильи?! Никакой активной жизненной позиции! Ну-ка, закрой глаз и загадай желание!

Рэн послушно закрыл и загадал про корабль.

— Размечтался, одноглазый! — ехидное хихиканье нескольких голосков заставило Рэна покраснеть от досады. Однако, он удержался от препирательств, не хватало только в лягушку быть превращенным в такой день.

Между тем мусор, состоящий по большей части из предметов Рэну совершенно неизвестных, с шуршанием уносился и укатывался во всех направлениях. Повинуясь вспыхнувшей вдруг жадности, Рэн подхватил из травы неподвижный пока, блестящий предмет. По легендам, кормщики шатались по всем мирам, и какая же глупость торчать истуканом, когда, пусть и забракованные, но небывалые диковины исчезают из-под носа.

— Ты чевой-эта? — иронически заскрипел, прикинувшись старушечьим, голосок, — Совесть задолбала, горемычный?

— Это я возьму, — отрезал Рэн.

— Оставь ему. Прикольно будет посмотреть подо что он саксофон приспособит: вино в него будет наливать, или на шею как трофэй повесит…

«Значит, эта штука называется „саксофон“, — отметил про себя оруженосец и внутренне передернул плечами от мысли, что кто-то имеет возможность постоянно наблюдать за ним и нахально этим пользуется.

— Ставлю на то, что он им будет землю копать, как совком…

Но голоски звучали уже далеко, и Рэн с облегчением понял, что остался один. Впрочем, это впечатление было ошибочным. Откуда-то из-за спины потянуло незнакомым горелым запахом. Первая мысль была о том, что маленький народец запалил-таки из мусора костерок. Но мысль эта, хоть и первая, верной не оказалась.

Источник дыма располагался дюймах в десяти над травой и имел вид зависшего в непринужденной позе в воздухе полупрозрачного существа, флегматично посасывающего углом рта маленький коричневый предмет наподобие толстой кровяной колбаски, какие делала мама. Из этого предмета и валили удушливые клубы синеватого оттенка. Оттенок же самого существа, его лица, рук и мускулистой шеи заставил Рэна выбросить вперед руку со сложенными должным образом пальцами и перекрестить существо, пробормотав что-то составное из «Изыди…»и «Отче наш…». Существо в ответ вынуло смердящую штуковину изо рта и перекрестило ею Рэна. Как сказали бы в несколько более поздние времена: «Есть контакт».

А в эти времена существо произнесло низким хрипловатым голосом:

— Это музыкальный инструмент, парень, — и вновь погрузилось в выпускание дыма.

— Саксофон? — больше от неловкости молчания уточнил оруженосец.

Человек, а человечком этого, пусть и маленького размером и полу-бестелесного, чернокожего как-то язык не поворачивался называть, кивнул, не взглянув на Рэна и, по-прежнему, пребывая где-то в себе.

— Он Ваш?

Человек неопределенно пожал плечами, подумал: «Кто-то из нас точно чей-то, парень». А вслух проницательно предположил:

— Если ты не глуп, и уже пришел к выводу, что к чертям я никакого отношения не имею, то пошли. Ты ведь спешишь? — Он легко, несмотря на явно пожилой возраст, поднялся, заломил на курчавый, присыпанный пылью седины затылок странную, выцветшую, голубого цвета, шляпу и двинулся к тропинке, напевая о некой Долли. Двигался он, естественно, в воздухе и в размере, по-прежнему, не увеличивался, но Рэн без колебаний подхватил блестящую штуковину и поспешил следом, так как поторапливаться ему, ой, как надо было.

ГЛАВА 4

Рэну повезло. Решившись-таки нарушить приличия и самостоятельно обувшись, его шеф как раз затягивал ремень. И долгожданное удовлетворение небольшой, но настоятельной потребности, так долго откладываемое, а от того еще более желанное, еще переполняло все существо сэра Фрогга легкостью, теплом и нежностью к жизни и ко всем ее проявлениям, даже самым несовершенным. И от того все наказание состоялось в виде ворчливого пожелания оруженосцу отправляться то ли в капусту, то ли к аистам.

Но вот когда Рэн помогал облаченному в легкий доспех сэру Фроггу изящно вскочить в седло, этот вонючка Амбрюзюайль чуть не испортил все дело невинным (на его взгляд) замечанием:

— Достопочтимый сэр Фрогг, а когда будут сечь Вашего нерадивого слугу? Не забудьте позвать и меня, моему оруженосцу весьма полезно будет поприсутствовать.

А на похотливой харе крупными буквами написано: «Я обожаю подобные мероприятия!».

Рэна передернуло, он едва не уронил не менее обалдевшего Фрогга. А физиономия паренька сама скорчила уроду в перьях рожу. Правда, юноша тут же пожалел об этом, ибо Амбрюзюайль нашел его вследствие такого поведения «Ах, какой прелестью!»и предложил Фроггу поменяться оруженосцами.

«О! Не-е-ет!»— прочел бы рыцарь на лице Рэна, если бы соблаговолил обратить на него внимание. Но свое внимание сэр Фрогг обратил в этот момент не на лицо, а на плотную крепкую фигуру своего слуги, его крупные кулаки и здоровую шею — все это было вполне недурственно для семнадцати лет и не шло ни в какое сравнение с хрупкостью и большеглазостью пажа Кру.

— О, нет-нет, любезный Кру. Такой дурной услуги я не оказал бы и врагу. Сам держу этого лентяя и недотепу лишь из дружеского расположения к его родственникам.

— Ну-у, милейший сэр, я, думаю, сумел бы найти применение и его скромным достоинствам, — и Кру так выразительно взглянул на Рэна, будто подцепил под подбородок пальцем как хорошенькую служаночку. Рэн поперхнулся, и стоило его господину произнести что-то вроде «пустое», изящно положил конец торгу, незаметно ткнув жеребца своего хозяина в брюхо острием кинжала. Получилось, будто сэр Фрогг сам прервал разговор и с места взял в карьер.

Задуманная поездка особой цели не имела. Через пару недель оба рыцаря были приглашены в Ланьежур, замок вдовствующей герцогини Хэллпутт. Раньше времени там не заведено было появляться, и Амбрюзюайль проводил время в соседнем с Ланьежуром поместье престарелого сэра Фэхри, с его вассалом Фроггом. Поэтому вскоре прогулка перешла в охоту и, соответственно, в ужин (невольно напрашивается сравнение с жизнью хищников).

Господа улеглись на предусмотрительно прихваченные с собой подушки, слуги занялись рябчиками и костром. Из-за отсутствия иной темы для размышлений, мысли невольно переходили на пресловутый обмен. И взгляды рыцарей невольно останавливались на юнцах, осуществляя их сравнительный анализ.

Оруженосец Фрогга Рэн О' Ди Мэй был высок, крепок и строен. Род О' Ди Мэев — обычный шансонский род, точнее, род изо всех сил старающийся быть обычным и шансонским, так как время от времени, но с пугающей регулярностью, происходило что-нибудь непонятное, и членом семейства становился буриец, или даже эльф, или шопленок со всеми вытекающими последствиями. Семья со стоном принимала в себя кровь чужаков и старательно возвращалась на круги своя, приучая отпрысков-метисов, что в мячик играют руками и ногами, а не взглядом; что камни кушать нельзя; и что хвостик — это дурной тон, и лучше прятать его от посторонних глаз в памперс. Естественно, сор старались не только не выносить из избы, но и в ней старательно прятать. Таким образом Рэн О' Ди Мэй и не задумывался, почему у него раскосые глаза, красивый прямой нос с легко начинающими трепетать от волнения ноздрями, ультрамариновый оттенок темно-русой шевелюры и миллион удивительных историй в голове.

Отец же его матери Дороп Бот О, Дри, едва взглянув на внука, схватил со стены арбалет и до ночи палил из засады на столетней сосне по пролетающим мимо кораблям. А муж, будучи истинным поместным шансонтильцем, только покачал головой и решил про себя, что наследником станет кто угодно, но только не это последствие стихийного бедствия, каковым род О' Ди Мэев считал эти внезапные рождения незаконнорожденных. И, кстати, решил так не из дурных чувств к несвоему ребенку, а просто предвидя, что этот малыш чаще будет пялиться в небо, чем в землю.

Впрочем, впоследствии, ко всеобщему, все-таки, успокоению выяснилось, что мать Рэна в этой фатовой ситуации виновата не была, и согрешила троюродная тетка по линии младшего кузена брата свекрови деда Рэна, а также отвратительное свойство чужеродной крови, подобно мышьяку, не выводиться из организма и, постепенно накапливаясь, давать вдруг бурную реакцию. Хотя, в случае с Рэном, коктейль в его жилах вел себя довольно мирно, и лишь изредка булькал, приводя к поступкам, подобным утреннему.

Оруженосец же сэра Кру имел вид не столь субтильный, сколько томный. Все окружающее, казалось, доходило до него не вполне ясно и отчетливо. И лишь приказы и, вообще, любое слово или движение его рыцаря вызывало мгновенную, очевидно рефлекторную, реакцию. Возможно такое поведение как-то связано было с головокружительно пахнущей жидкостью в маленькой серебряной фляжке, с которой этот юнец со странным именем Ханнибалл не расставался.

Имя это слегка раздражало Рэна, подспудно чувствовавшего в нем не истинное имя, данное при рождении, а позорное прозвище, вроде собачьей клички. И потому Рэн обычно обращался к «коллеге»без какого-либо обращения. Впрочем, тот был необщителен.

Рэн отмечал в Ханнибалле еще одну особенность: несмотря на юность, нежность и свежесть его лица и яркость нарядов, была в том какая-то потертость, что ли. Какая-то то ли несвежесть, то ли пропыленность. Может, это из-за неприятной черной пустоты в глазах. Вообще, для Рэна он был загадкой, но уж явно тонкой столичной штучкой, с хрупкой, как у цветка конституцией и изысканным воспитанием. Так что оруженосец Фрогга тщательно просеивал употребляемые в речи выражения, стараясь не ранить изнеженный слух.

И вот сейчас, когда он ломал голову над тем, как не грубо обозначить то, что у рябчика под хвостиком, оруженосец Кру повернул к нему свою красивую кудрявую головку и с мрачной ухмылкой заявил:

— Ну все, … тебе.

Рэн поперхнулся, слово, произнесенное Ханнибаллом употреблялось обычно в значении «конец», и еще означало, что зря он все это время напрягался, и в сквернословии ему еще очень далеко до пупсикообразного пажа. А тот, все так же скривившись, прокомментировал свою мысль:

— Теперь он от тебя не отстанет. Он же как ребенок: не успокоится, пока ему не дадут новую игрушку сломать.

И захихикал нервно. Без злорадства, скорее истерично:

— Все. Все, малыш. Влип. Не отстанет, — И испуганно заткнув рот горлышком фляжки, забулькал, заглотал судорожно.

Рэн, переваривая информацию, долго молчал, мрачнея. Потом протянул руку за еще одним рябчиковым трупиком и коротким движением отсек ему голову:

— Не отстанет — убью.

Ханнибалл качнул неопределенно кудряшками. Дальше готовка шла в молчании.

ГЛАВА 5

Из оцепенения зачарованности Битьку вывел вопрос, заданный чьим-то хрипловато-сипловатым голосом из-за плеча.

— Стопануть-то не догадалась? Ладно, давай по пиву.

Битька вздрогнула и, оглянувшись, едва не сбросила гитару от неожиданности: на грифе, щурясь холодноватым лучам солнца, потягивал из горла «Балтийское»Леннонообразный патлатый субъект в тельнике и видавших жизнь со всех ее сторон джинсах. Субъект лукаво щурился и ронял пену в патлы.

— Кстати, — поднял он палец, явно подражая Толику из «Черной розы»… — пиво гретое. Граждане! Пейте пиво! Оно вкусно и на цвет красиво!

Битька все еще молчала, уставившись на небольшого размера привидение (?).

— Ну-у… — протянул «некто», легко соскальзывая с гитары и перемещаясь по воздуху в сторону Битькиного носа, — Серафим Туликов. Музыка народная. Слова МВД. Песня о родинке, — и, словно нашаривающий контакт представитель иной цивилизации, закружил вокруг девочки, тыкая указательным пальцем в различные предметы, в том числе отсутствующие, — Шузы. Хайерсы. Тусня. Анархия, Металлика — пхай, пхай! Здравствуй, мальчик-бананан! А на столе стоит стакан, а в стакане — тюльпан. А с погодой повезло — Осень. В небе жгут корабли…

— Беатриче! — просиявшая Битька протянула пять брату по разуму.

— Можно подумать, я не знаю, как зовут тебя, родная. Повторяю вопрос: пиво будешь?

— Не нуждаюсь, — стеснительно, но принципиально отказалась Битька.

— Я тоже. Как говаривал Боб: не нуждаюсь, но регулярно употребляю.

— Ты, поди, и колеса употребляешь?

— Употребляю все, — блаженно побулькивая пивом, подтвердил нефор небольших размеров, — Мне не чужды все пороки порочного рок-энд-ролла, как отечественного, так и зарубежного.

— Может, у тебя и СПИД, и гепатит, и наркотическая зависимость?

— Скажите, пожалуйста, а вы случайно не корреспондент газеты «Комсомольская неправда»образца года 85 — 86?

Субъект небрежно отправил бутылку через плечо. Она разок перевернулась в воздухе и с легким хлопком испарилась:

— Заметила? Почему так? Потому что это — не пиво, а его духовная сущность. Его поэтический образ, можно сказать. Так и я — Дух. Дух этой кунгур-табуретки с наклейкой на брюхе.

Предупреждая дальнейшие Битькины расспросы, Дух пустился в «грузы», при данных обстоятельствах, правда, скорее, разгружающие:

— Дык вот, сестренка, не задавай тупого вопроса, почему ты меня раньше нигде не встречала. Козе понятно: нас с тобой забросило в Иное, и законы здесь — иные. Надеюсь также, что из всяких там миров Хайнлайна со Стругацкими, мы не в Кинговской виртуалке, и черви с облезлыми скелетами из земли на нас не полезут. Скорее всего (это я тебя благородно утешаю) — это какой-нибудь толкиенистский рай с хоббитами, хоботами и Хоттабычами типа меня. Хоттабыч из гитары… — тут Дух отвлекся, замурлыкав блаженно: «Пушкин, Пушкин, тебе подарю я электрогитару!..»

А Битька зависла в потоке мыслей и эмоций, переваривая услышанное. Как-то во все это с трудом верилось, и это было главным ощущением.

— Дошлындрала, бэби, без хайерса, похоже, приняли тебя за мальчонку с героическими наклонностями и закинули сюда, освобождать порабощенных принцесс и гномиков от какого-нибудь птеродактиля.

В подтверждение слов духовной сущности что-то довольно грубо проклюнулось под Битькиным ботинком, и из-под него появилась аккуратно присыпанная черно — и рыжеземом голова с бородой и громким пыхтением. Размером голова была с кокос недомерок из овощного ларька и цветом тоже похожа на этот заокеанский орех. Лицо на кокосе было пухлоносое и недовольное.

— Осподя-я-я… — пробормотало лицо, вытянуло из почвы ручку в пышных кружевах, пышно же присыпанных почвой и, отыскав в шейных складочках вишневый капюшончик, натянуло его на лысеющую макушку.

— Ой, гномик, — нежно проворковали Битька и духовная сущность кунгур-табуретки.

— Гнемик! — язвительно скорчилось лицо, — Вы тут что: ниточки красную и белую в стаканчик с ромовой конфеткой опускали и говорили: «Гномик — гномик, появись!»? — Детский са-ад! — донеслось уже из-под земли.

— Э-э-э-э! Эй! — отчаянно завопили Битька и Дух в дыру. Где-то в глубине поблескивало.

— Ну, что, Алиса, лезь туда. Там, в кроличьей норе, наверное, сад Королевы, где разговаривают лилии и розы… — меланхолично заметил Дух, когда ясна стала бесполезность криков, — Или хотя бы пирожок с надписью «Съешь меня»и бутылек с этикеткой «Выпей меня», — закончил он уже с глубоким вздохом.

Но Битька все не желала отчаиваться и, засунув в дыру руку по плечо, старалась нащупать там хоть что-нибудь. Что-то нащупалось, точнее, ткнулось в руку. С криком, в котором Битька безуспешно пыталась заменить инфантильное и устаревшее «Ой!»на более крутое и современно-молодежное «Вау!», рука была выдернута наружу. (Ружа была агентом польской разведки). На ладонь неизвестным доброжелателем была подсунута небольшая потертая монета и еще там был… (очередной гибрид «Ой!»и «Вау!», похожий на классический и более непосредственный первый вариант еще более) откровенно розовый червячок, настолько то ли липкий, то ли присосавшийся , что от Битьки совершенно не отклеивался.

Червячок широко и обаятельно, хотя не без навязчивости скалился и, выждав более спокойную в смысле тряски минуту, бойко затараторил:

— Милостивые господа нищие! Бесконечно милостиво одарил вас этой бесценной монетой в два шансонтильских шиша известный меценат, донатор и податель благ Вильгельм Жаб Кинъ, почтенный член Общины Милосердных, Сердобольных и Склонных К Самопожертвованию Гномиков имени Раскаявшегося В Момент Своей Смерти и Умершего В Слезах Скупого Рыцаря. Свои благодарные молитвы денно и нощно можете возносить с пожеланиями благоденствия по адресу …

Приписка: В мыре зказок тоже луби булочкы. Гнум.

Выпалив все это, жутко кривляясь, но без запинки, червячок вытянулся во фрунт и замер, сияя беззубой розовой пастью.

— М-м-м… — Битька поспешила задать практический вопрос: — А что, собственно, можно купить на два шиша?

Червячок в ответ готовно свернулся в изображение двух, собственно, шишков, то есть фигушек.

— Вылезают как-то из свежего перегноя два червячка… — мрачно прокомментировал события Дух.

— Эй! — из-под земли появилась все та же пухлая сизая ручка в кружевах: Визитку отдайте! — и ловко схватив тщетно пытающегося распутаться из двух фигушек рекламного агента, исчезла в дыре.

Правда, молниеносное появление микроконечности имело еще одно последствие: рядом с небезызвестной дырой оказалась аккуратная табличка в тяжелой раме с завитками, гласившая: «Внимание! Дырка в земле! Гнум.»Кроме того дощечка имела приписку: «(А не умеешь читать — смотри под ноги, болван!)»

—…»Меня зовут Вася», — говорит первый червячок»…— продолжил Дух.

Битька с тайной надеждой заглянула в глубь земли еще раз. А в ответ, как известно — тишина.

— …»А меня — твоя попа», — философски подытожил Дух.

— О! — вышел вдруг он из мрачной прострации, — О'кей! Хоккей!.. Эй! Достопочтимый меценат! Эге-ге-ге-гей! Эу-эу-эу-э! Посуду принимаем? Старье берем? Туземец! Махнем пушнину на стеклянные бусы?! Ломбард?! Скупка краденного?! Заклады?! Ростовщичество?! Ау!!!

— Ну, допустим, — обладатель вишневого колпачка вновь показался из отверстия и оказался владельцем еще и больших счет, потертого калькулятора с полустершейся наклейкой «Love is»на спине и больших весов, судя по размерам, стянутых, очевидно, у какого-нибудь скульптурного изображения правосудия. Глазки его на этот раз казались оловянными с медным отливом, а сжатый ротик напоминал попку ощипанной курицы.

— Вот. Достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза, — еще более широким, чем штанины жестом, в котором чувствовалась, однако, легкая, подспудная неуверенность (ведь трудно представить, чего можно ожидать от туземца с калькулятором, может, его и не удивит такая для предположительного средневековья диковина), дух изъял из провисшего кармана джинсов кефирную бутылку еще сохранившую воспоминания о бывшем содержимом. — Фамильная драгоценность. Память о покойной тетушке из Бразилии. О! Донна Роза! — Дух отчаянно зарыдал, обильно сморкаясь в колпачок гнома, — Я — старый солдат, и не знаю слов любви, но когда я вижу Вас — тьфу! — когда я вижу эту бутылку, я сразу вспоминаю о ней (в смысле, о тетушке)…

К счастью, стекло оказалось, хоть и не в новинку гному, но в этом мире, все-таки, ценилось.

— Больше пяти золотых за нее не дам. Она грязная! — категорически завопил скупщик.

— А что можно купить за пять золотых? На обед и ночлег хватит? — со становящимся традиционным вопросом влезла в торг Битька.

Гном дико вылупился на нее. Какими бы оловянными ни были его глазки, в них можно было прочесть: «Ну, олух! У этих лохов и за пять шишков можно было купить этот драгоценный стеклянный сосуд нетрадиционной формы! О! Горе!»А вслух он пробрюзжал:

— Если молодой господин привык каждый раз заказывать обед на двадцать персон, то на пару раз ему хватит!

«Yes!»— чуть не вырвалось у Битьки, но, взглянув на духа, она прикусила язык. Тот просто трясся от возмущения:

— Грязная?! — наконец завопил он — Грязная?!!!! — и так вцепился в обшлага гномовой куртки, что его (духа) ноги в сабо забултыхались в воздухе. Гном от этого не изменил своего положения, но видно было, что ему неприятно, когда что-то болтается у него на обшлагах и мнет жабо, — Это же — оденки кефира! Кефир — напиток богов!

— Ага. Данон. Классический. Вкус детства, — закивала Битька.

— Ах! Донна Роза! Донна Роза! Вот как дешева нынче твоя светлая память!!! Нет! Я не продам тебя…

— Шесть золотых и отцепись от куртки!

— Я не продам тебя так дешево!..

— Семь золотых.

— Никогда-а-а!!! — Дух выразительно засморкался.

— Десять золотых! И спрячь свои сопли! — заверещал гном, бросил деньги, схватил бутылку и… нет, не скрылся, а только выразительно глянул на духа.

— Могу продать еще одну, вместе с кефиром. Даже за пять золотых из уважения к Обществу Нежадных Гномиков.

Очевидно этого подземный житель и ждал.

— Айн момент, плиз, — и Дух зашептал Битьке на ухо: А ну-ка сбацай про полбатона…

Не задавая излишних вопросов, Битька взяла пару аккордов, убедилась, что «табуретка»в порядке и запела «Оранжевое настроение»«Чайфов»:

— Бутылка кефира, пол батона.

Бутылка кефира, пол батона.

А я сегодня дома…

А я сегодня дома…

А я сегодня дома один…»

Как это ни странно, гном не возражал. И, как это ни странно, результатом песни явилась бутылка кефира с крышечкой из зеленой фольги. Холодная. Даже запотевшая. Еще одним побочным результатом, возможно, только почудившимся девочке было легкое пооранжевение ландшафта, включая небо; видение весело проскакавшего по этому самому небу апельсинового цвета трамвая, в открытом окне которого смеялись нестарый еще мужчина в тенниске и девушка в легком платье; атмосфера пахнула фантой и сиренью.

— Да-а… — мечтательно пробормотал гном-кокос. — А моя все только обещается с детями к матери на выходные, а как до дела так: «Я тебя оставлю, а ты сразу — шасть по мавкам — по русавкам, или к разведенке какой!»Тьфу! Дура! Я бы по пивку с мужиками, в костяшки бы перекинулся, кладовки спокойно обошел… Эх… Душевная песня. Не слышал такой. А ты сам-то, парень, на турнир менестрелей? Хорошее дело… — рассудив так и пристроив бутылки под мышки, гном солидно направился в дыру.

— Господин Жабкинъ, а девушкам можно принимать участие в турнире?

Оставшиеся к этому времени над уровнем ямы глазки моментально вылупились, и из-под земли донеслось громкое визгливое хихиканье:

— Ну, явно не отсюда Вы ребята. Девицам петь на турнире?!! Спасибо за свежий анекдот! — Яма сама собой закопалась прямо на глазах. Табличка, кстати, исчезла еще раньше.

— И этот тип еще пробовал изобразить, что попал сюда случайно или по плану ГОЭЛРО. Коммерсант приграничный! — расхохотался Дух и, обернувшись к Битьке, заключил: Ну, что? Получается надо идти за призом. По закону Чехова. Если уж повесили ружье — придется стрелять.

ГЛАВА 6

Похоже, этот Ханнибалл еще и фискал. Вот ведь пакость какая.

До заката еще далековато, еда , набившая желудок уже не так тянет к земле, и вино в самой той стадии, когда самой приземленной и солидной субстанции хочется… ну, пошалить что ли.

Набор развлечений в лесу, в средневековье не богат. Конечно Фрогг предложил пострелять: стрелок он очень неплохой. В отличие от сэра Амбрюзюайля. И вскоре ясно это стало до неловкости.

Однако Кру вышел из положения, предложив игру в Вильгемина Тюля.

Этот столичный «фантазер его мать»по слухам стрелявший из лука даже ногами и целящийся спиной, выдумал трюк с раскалыванием напополам яблок стоящих на головах оруженосцев. Одно, конечно, дело, сколько он перепортил продукта, а другое — сколько перепортил подставок, целясь к примеру из —под —мышки или в позе «лягушки, возомнившей себя пьяным гарольдом».

Но довольно о нем, вернемся к нашим баранам, точнее, к нашим рыцарям, что актуальнее. Так как именно сейчас решается вопрос, чья голова станет тумбочкой. Собственно, претендентов двое, и это явно не представители старшего поколения.

Рэн не без дрожи прислушивался к спору, и лишь одна мысль грела его трепещущее, как пепел любовного послания сердце: мысль, что он как раз только что посетил кусты неподалеку, ибо… Ибо если уж умирать, то достойно, не подмочив репутации.

А скотина Кру все настаивает на его, Рэна, кандидатуре: мол, и нервы у паренька покрепче и голова поустойчивей, и, вообще, он (в данном случае Кру) в гостях, и, если что, где он себе нового оруженосца найдет. А у О' Ди Мэя возраст-то уже, кстати, и амбиции наверняка. Вот-вот сам рыцарем быть захочет, конкуренцию старшему поколению составлять начнет, земли, замки, привилегии урывать, женщин отбивать. Да и утренние события показали, какой он некудышный слуга…

О, насобирали, да?

Слава Богу, деве Марии, всем святым и ангелам и архангелам, Фрогг сказал: стреляй в своего, а я в своего.

У Рэна даже ноги дрожать перестали, только руки еще не перестали. И левая нога вообще-то еще подрагивает тоже. Изредка. Но все равно спокойнее. Может еще разок в кусты сбегать?

А Ган этот спокойнехонек, посасывает из своей бутылочки, и глазки — как у пупсика — стеклянные и безмятежные… Накапал шефу, вон как тот поглядывает, погладывает прямо, даже кости сводит.

Отошли шагов на сорок для начала. Яблок, кстати не нашлось, по пареной репе на головы поставили. «Спасибо, Господи, что не по „конскому яблоку“, — нервно и несколько богохульно хихикнул оруженосец Фрогга. „Пожалуйста, Рэн. Будут деньги, заходи,“— ответил Бог, а может это колокольчики в ушах отзвенели. «Представляю, что могут спеть по этому поводу трубадуры:

Он целился в репу,

Но мимо попал.

И в репу сраженный

О' Ди Мэй упал.

Правда, ударение не в том месте, но потомкам какая разница…»

Ну все, теперь точно то самое слово.

Нервы не выдержали, и когда натянули тетиву на луках, он бросился на землю. И не просто упал, а сбил с собою вместе этого угорелого Гана. Собственно, из-за него и упал, так как ясно видел, что Фрогг-то целит куда надо, зато Амбрю этот точнехонько парню в калган. Ну и сбил его, а сам — чтобы Кру не обидно было, а то еще начнет палить без разбора. Нет, ну правда, шутки шутками, но ради забавы убивать? Нет, Рэн про такое слыхал, конечно. Но не у него, О' Ди Мэя на глазах!

Ну и что? Теперь — все. Это самое слово. Влип. Орут. Странно, что не бьют. Очумели от наглости, очевидно…О!.. Блин!.. Первая ласточка! Прямо под глаз засветил родимый…

— Сэр Фрогг! Прекратите! Фу! Как не эстетично! — (Что это с ним? Заступается? Точно ведь какую-нибудь гадость удумал!) — Мальчик у Вас, сэр Фрогг — чисто святой! За малознакомого человека заступился, рискуя жизнью! Может, он всю жизнь мечтал о подобном подвиге? Может, он великомученик в душе? Нехорошо его в прямом и переносном смысле сбивать с пути истинного. Нехорошо…. — (Да… что-то мне нехорошо от его заступничества. О! Точно! Вот блин!) — Надо дать мальчику проявить себя. Не хочет играть в Вильгельмина Тюля, поиграем в святого Себастьяна.

(Ноги надо делать, Рэн! Ноги!)

— То есть как, сэр? — похоже Фрогг даже ошалел слегка, — Расстрелять? По-настоящему? Но…

(Нет! Конечно, блин, нет! Не расстрелять! Не просто взять и расстрелять! Как можно так просто! А поставить к дереву пошире и обстрелять от пяток до макушки по силуэту. Один — с правой стороны, другой — с левой. И «мальчик», то есть я, на всю жизнь (оставшуюся) запомнит. И, опять-таки, развлечение нам… ублюдкам. Ноги! Ноги! И что я не бегу?! Впрочем. Достаточно взглянуть на твою рожу О' Ди Мэй, чтобы понять. Почему ты не бежишь, а стоишь, даже еще не связанный, руки в боки, и даже не сопротивляешься. Только взглянуть на твои презрительно сузившиеся глазки и раскрасневшиеся щечки и трепещущие от гнева ноздрюшки. На этой злой и отчаянной роже написано крупно и разборчиво: «А пошли вы!». Справиться ты с ними, взрослыми, вооруженными не справишься, а бежать, петляя от стрел, как заяц, не хочешь. Вот и стоишь гордым тупым ослом… Ну, а , вообще-то, ты просто обалдел. Так ведь не бывает!?

Бывает. Привязали. Отошли. Примерились.)

— Сэр! Ставлю полгоршка золота на победителя, и… в случае чего оплачу Вам ущерб.

(Вот этого не надо было говорить. Если до полгоршка Фрогг мог еще одуматься, то теперь… Пропадай моя телега. Все, в общем, четыре колеса! Мама, роди меня обратно!

Договорились стрелять по очереди. Сериями по три выстрела. Целятся. Пора вспоминать всю свою жизнь. Когда мне было четыре… Мама!

Все мысли куда-то делись. И все делось: ненависть, ярость, даже страх. Точнее, страх никуда не делся, просто стал настолько огромным, что поглотил весь мир.

Тук…Тук… Тук.

Это Фрогг. Точно. Стрела к стреле. От подошвы до щиколотки. В дерево. В кору.

Тук…

Не надо дрожать… Не надо… Не надо!!! Молчать! Не дергаться. Терпеть.

Тук.

Рэн захлебнулся болью. Он не ожидал. Ничего себе — промазал! Спутал плечо со щиколоткой, и стрела счавкала в руку. Как больно! Заткнись, тряпка! Не смей! Ни стона, ни всхлипа…. Ну, ладно… всхлипнул и ладно…тук… Тук… Тук… Точнее: вжииик — тук. Вжииик Тук. Вжииик Тук. Три спокойных вдоха-выдоха. Фрогг действительно хороший стрелок. Да и эта тварь тоже умеет стрелять, просто хочет меня прикончить. Боже! Какая же тварь! Урод! Ему ведь нравится так! Дьявол! Он прикон… Бедро… Еще раз в… Плечо )

— Ну, этак ты ему действительно все отстрелишь!

— Похоже, ты прав, я действительно не особенно меток, но я не изверг, не переживай… Оп, опять промахнулся! Не ловкий же я, право слово!.. Но я оплачу.

Когда одна из стрел Кру, по касательной разодрала щеку, Рэн закрыл глаза. Последнее, что он увидел, это только для него, Рэна, исподтишка, усмешку Кру. Тот, будто не решаясь выстрелить, шарил в воздухе кончиком стрелы, а в действительности же, будто спрашивая: «Ну что? Куда на этот раз? Пристрелить или попозже?». «Нормально он стреляет,»— со спокойствием обреченного подумал Рэн. Пару минут назад он изо всех сил напряг мускулы, но веревки и не подумали послушно лопнуть.

Зато в этот момент, как и полагается по законам жанра, раздался вдруг звук. Очень такой обнадеживающий, нехилый звук. Этакий рев кошкообразной лягушки со среднего слона величиной. Рев явно стремился к поляне, причем издалека, но очень быстро и прямой наводкой, не думая сворачивать. Но до скорости Кру, Фрогга и Ганибалла, мгновенно покинувших места дислокации, ему было далеко. Так как они исчезли до появления чудовища. А так же до его появления оставленный в одиночестве оруженосец успел подумать: «Спасибо тебе, Господи, и на том. Надеюсь эта зверюшка откусит мне голову прежде, чем я…». Короче, он хотел сказать: «Прежде, чем я приду в себя», но не успел, так как уже потерял сознание.

ГЛАВА 7

Теперь у них была цель, и жить стало сразу легче, жить стало веселей. Как при социализме.

Похоже, здесь был вечер. Небо светилось бирюзой аж до лимонности. Деревья сияли леденцовой зеленью. А над всем этим плыла ультрамариновая туча приближающейся ночи. Дорога сыпалась под ногами золотыми лоскутами света и серым песком.

— И сказал ребятам Боря просто так… — прервал молчание едущий на гитаре Дух, — А вот что, госпожа милостивая — сударыня, Беатриче, не прав ли наш любезный спонсер Жаб Кинъ? Не умнее ли, в порядке обеспечения Вашей безопасности так и оставаться Вам вьюношею, коли уж Вас за него столь близоруко и оскорбительно имеют наглость принимать все кому ни лень?

Битька лаконично пожала плечами. Подумала. Лаконично кивнула, соглашаясь. Хотя тут же сама себе возразила:

— А вдруг раскроют? И приз отберут, и, вообще, позорища не оберешься.

— До приза еще далеко, а мне, знаешь ли, тягостно ощущать себя лишь бестелесной субстанцией, не способной защитить от всяких там посягательств юную леди.

— Ой! А, кстати, кефирчик-то! Можно ведь так себе всякой еды и жилья наколдовать! — Битька аж встала, как конь среди травы (или как лист перед травой?).

— Ну какая у рокеров в текстах жратва?! Бухло одно. Какой-нибудь остывший чай да пачка сигарет в кармане. И жилье: «Закрой за мной двери — я ухожу», «Им не нужен свой дом», «Будто дом наш залило водой»и «…не работал даже телефон». Да и, главное — все это — духовные сущности, иллюзия. Короче, ловкость рук и никакого мошенничества.

— Мы что, гному иллюзию подсунули?

— Гном — сам иллюзия. Ему это в самый раз. Хотя и жаль. Я бы не отказался, если бы бутылочка у него в руках — пук — и испарилась. Но нет. Он-то напьется. А ты — вряд ли.

Битька печально согласилась, хотя про себя решила: еще пара-тройка кэмэ, и она точно попробует. Может, и от духовной сущности в желудке полнее станет. И она начала вспоминать еду в рокерских песнях. Вот, например: «Она не любит мужчин, она любит клубнику со льдом»…

Клубника не появилась. Появились мужчины. Мужчин было двое. Если не считать тех двадцати четырех рабов, что тащили их паланкины и тридцати шныряющих туда-сюда в поисках затаившихся врагов конных лучников.

Несмотря на ясную читателю уже из числа носильщиков длину паланкина, ноги мужчин торчали наружу, где каждая из них была погружена на плечи специального бегущего рядом невольника. Одеты мужчины так же были традиционно. В малиновые камзолы, коричневое трико и золотые цепи. Каждый держал у глаза по большому хрустальному шару с мерцанием внутри, в который они одновременно говорили, а в перерывах между разговорами ковыряли в зубах и рассматривали перстни на своих растопыренных пальцах.

Также в глубине паланкинов, видимых в перспективном сокращении, можно было заметить какие-то тюки, баулы, ящики, а также золотую бочку на львиных ногах, исходящую паром, кучи ковров с ворсом высотой с траву диких прерий, валяющихся в этом ворсе и изнемогающих со скуки до десятка дам, а также кучи глиняных и золотых бутылок.

Остального Битька заметить не успела, так как ее окружили конники и, наставив на нее копья и луки, подоставали из специальных сумочек на поясе маленькие хрустальные шары и начали наперебой передавать своим боссам сообщение о том, что встречен умеренно подозрительный субъект и т.п. При этом они роняли шары в пыль, спускались за ними, чертыхались, путались. В общем, суета началась еще та.

— Э! Сопля! Я, сопля, не поял, че там у вас?! — возмутился один из мужчин в шар.

— Да, сля, че… Какой-то лоханок, сля, движение перекрыл, — ответил ему другой тоже посредством шара.

— Са-а-апля! Я ж сейчас с этими, сопля, с секретерами связан. Я, сля, не с тобой, сля, Боб, базарю. Я тебя, сля, Боб, ваще не слышу, ты понял? — с досадой отозвался первый.

— У, сля-я-я… Ты не козел ли, кореш? Как завел шаровуху с раздрюшной насечкой, так не подойди, сля, к тебе.

Битька слушала этот, родной до боли говор и думала, что, возможно, наука умеет много гитик и разнообразие миров — возможно, но этот явно не особенно отличается от ее. Стоило ли…

Наконец, оба мужчины, попинав по привычке передних рабов, подгребли к Битьке. Найдя в бесконечной мути их мало членораздельной речи достаточную нишу, Битька вставила как можно более тихо и не агрессивно (не дразни быка):

— Пардон, месье, ай эм сорри. Ай нихт андестенд, — и слегка развела руками, — Сами мы не местные. Ай эм ту турнир оф менестрель.

— У, сля, удача. Я те, парень, говорил, что нече тащить с собой твой оркестр. Импорт послушаем. Не взял бы их с собой — не переломал бы им шеи по дороге, сля. А то все: громче! Громче! А они тебе, сля, не труба иерихонская.

Таким образом, после долгих пререканий, Битьку в качестве автомобильного магнитофона пригласили в один из «Кадиллаков». Ей, конечно, все это было не по кайфу, но известно ведь, насколько опасны пререкания со стихийными, дикими и неразумными, силами природы: кирпичом, падающим с крыши; слоном, укушенным осой под хвостик; или торнадо, легко поигрывающим над твоей головой цистерной с нефтью, КАМАЗом и кухонным гарнитуром.

Репертуар, благосклонно принятый в «Мифе»и здесь вполне покатил. Вскоре уже оба мужчины ритмично икали и подергивали конечностями в такт незамысловатым аккордам «Видно, не судьбы».

Раб, сгибающийся под тяжестью носилок рядом с местом дислокации новоиспеченной автомагнитолы, пусть и не имел никакого личного имущества и личной свободы, очевидно, тоже не имел, музыкального вкуса, как показалось Битьке, лишен не был. Ради него Битька изредка подпускала в мутные потоки попсы что-нибудь более «высокохудожественное».

Но особенно понравилось ему, когда она, вдруг ударив по струнам истошно заголосила:

«…Эх, да конь мой вороно-ой!

Эх! Да клинок (не знают ведь обрезов) стальной!

Эх! Да густой тума-ан!

Эх! Да батька — атаман!

Кони у секьюритов вздрогнули, а сами секьюриты едва не спустили курки арбалетов, целясь кто куда.

Означенный же раб хитро сощурил морщины и даже подпел неслышно.

Огромная туча, похожая на пухлого головастика переростка не спеша плыла над неспешно же движущейся среди округлых мягких холмов, пышно цветущих ароматных кустов, погруженных в их пену гигантских деревьев, которые Битька про себя называла платанами, организованной толпой. Время от времени на нее поглядывали, ожидая дождя. Время от времени у Битьки возникало ощущение, что сама туча, на нее или на них тоже поглядывает. Предчувствия ее не обманули.

Впрочем лучше так. Идиллическая картинка: все в полусне, рабы загребают ногами, «двое мужчин»пытаются переговариваться через свои шарики по принципу:

«— Вано, у тебя дуршлаг есть?

— Нэт. А что, он тэбе нужен?

— Нэт. Просто общаемся, да?». Не лишенный прелести, хотя и совершенно бессодержательный разговор плавно преобразовался в двойной, а затем и тройной, четвертной, коллективный храп.

Солнце светило мягко. Вечер убаюкивал шепотом листьев, стрекотанием неведомых существ, нежным и беспечальным пением птиц, дурманящими запахами. Прекращать играть Битьке запретили, но, по крайней мере, уже не следили за тем, что она поет. Потренькивает тихонько, не нарушая приказа, и ладно.

Может, все это было бы и обидно, если бы не такая красота вокруг и странность во всем. И Битька мурлыкала пасторально: …Все кто были, по-моему, сплыли,

А те, кто остался — спят.

Один лишь я

Сижу на этой стене,

Как свойственно мне.

Мне сказали, что к этим винам

Подмешан таинственный яд;

Но мне смешно — ну что они смыслят в вине?

И вот путь ведущий вниз,

А вот — вода из крана;

Вот кто-то влез на карниз —

Не чтобы прыгнуть, а просто спьяну…

Тут дорога на самом деле резко вильнула и пошла вниз. С правой стороны открылся обрывистый склон, несмотря на свою крутизну так же пышно, как и все вокруг, поросший цветастым кустарником, слева деревья склонились над дорогой зеленой шелестящей аркой. Однако пылящий желто-оранжевым песком путь был прилично широк, и кони под спящими седоками шли уверенно, так что Битька могла не беспокоиться о безопасности и спокойно обозревать распахнувшиеся перед ней окрестности.

Открывшийся вид заставлял сердце биться горячей в веселом восторге. Заросшие кудрявым орехом и колючей ежевикой горы, по солнечно зеленым склонам которых, смеясь, струились бирюзовые и золотистые ленты ручьев и речек. Деревенька, улыбающаяся оранжевыми черепичными крышами. Неспешные стада пятнистых толстобоких животных, предположительно коров (уверенности отчего-то не было). Звуки рожка запутавшиеся в голубоватых узорах низко стелящегося дыма из труб. На далеком холме короной — замок.

Все — как на ладони. Видно даже маленьких человечков, погоняющих стада, копошащихся в огородиках… А одна масепулечная фигурка и вовсе карабкается по отвесной стене рыжей скалы, возвышающейся среди окруженной горами долины как новогодняя елка.

Битьке захотелось вскочить, замахать руками, приветствуя все эти склоны, ручьи и человечков.

Эй, вы, как живется там?

У вас есть гиппопотам.

А мы в чулане

С дырой в кармане,

Но здесь забавно,

Здесь так забавно!..

Только вот упрямая фигурка на скале беспокоила: и что он туда полез? Битька почему-то сразу придумала, что это Он, а не Она. И прониклась симпатией и рассердилась, и восхитилась: Вот безголовый мальчишка! А может на скале что-нибудь важное для него? Или наоборот он спасается отчего-то , что внизу?

«Парень»чуть соскользнул вниз. Битька стиснула гриф гитары, скрипнула зубами: «Держись, поросенок!»Удержался и упрямо пополз выше. Битька сжала за «него»кулаки по старому детскому поверью…

Болея за местного «альпиниста», Битька пропустила момент, когда кавалькада, к которой она принадлежала, попала в самое настоящее ДТП.

То, на что налетел эскорт, а затем и «мужчинский»«кадиллак», больше всего напоминало стадо разъяренных бегемотов. Да! Это были самые настоящие бегемоты, только с окрасом в белое и черное пятно, как коровы. Так вот кого пасут местные пастухи с меланхоличными дудками.

Впрочем, особенно удивляться было недосуг. Так как «карета»Битьки оглушительно кракнула, кто-то мощно наподдал ее снизу, и девочка полетела. Сначала вверх, к обломкам кареты, сверкающим шарикам-телефонам, мечам и щитам, «мужчинам»в развевающихся штанах и их грохочущим своими доспехами как десятком прСтивней «секьюритами». А потом — вниз, прямо к приветливо зеленеющим холмам.

Битька в беззвучном крике распахнула рот, но испугаться по-настоящему не успела: что-то цепкое, мощное и похоже металлическое (крюк подъемного крана?) уцепило ее за куртку, подбросило и поймало опять, обхватив поперек туловища. Битька растопырилась напуганным лягушонком.

— Гиппопотамы, говоришь? — громоподобно хихикнуло над головой. Битька в ужасе вывернула шею, стараясь рассмотреть источник смеха.

В причудливом ракурсе, горящее в закатных лучах солнца, огромное, чешуйчатое, выдыхающее дым с просверками искр, свивающееся кольцами предстало перед ее взором то, что до сих пор она принимала за тучу. Это был не Винни Пух! Это был дракон! И она находилась в его лапах! А мощный ветер, раздувающий ее куртку и рвущий из рук гитару, создают его кожистые крылья.

— Мне нужно тут кое-с чем разобраться, малыш. Служба.

Дракон заложил крутой вираж, от которого мир вокруг закрутился в спираль, уши у девочки заложило, а в довершение ее слегка вырвало.

«Слегка»не в том смысле, что рвотных масс оказалось мало, а в том, что очень легко и непринужденно ее сжавшийся желудок опорожнился прямо на кого-то из бывших ее нанимателей. Вкупе с наступившим облегчением это было даже приятно.

— Арагард Белоснежный две тысячи пятьдесят восьмой, — отсалютовало жертвам крушения мифическое чудовище. — Предъявите права. Не надо! Знаки для кого понавешаны? Для тещи? Где? А вон, на кусте! Это надо умудриться полутораметровый знак не заметить! — (тут Битька действительно разглядела деревянный щит с изображением чего-то отдаленно напоминающего голову бегемота и скрещенные человеческие кости под ним). — Да и как можно позабыть, что по этой дороге постоянно перегоняют лурдов! Это надо так перепугать бедных животных, чтобы они со страху сожрали четырех лошадей и пооткусывали шестнадцать деревьев! Да не доставай ты свой кошелек, там все равно не достаточно, чтобы расплатиться! — Похоже, в этой стране румяных толстощеких гибддешников заменяют летающие змеи-горынычи. Кстати, несоизмеримо эффективнее. С таким вот не больно попререкаешься. А подкупить — никаких денег не хватит.

Тем не менее, один из пострадавших «крутых мэнов»попытался поспорить, точнее — хоть что-то выгадать.

— А вон этот, сля… В… сля… конечностях у вас… Заблевал мне, сля, весь костюм! Требую компенсации!

— Усю-пусю? — удивился небесный постовой. — Какую …с…сацию? А в моих, как ты выразился, конечностях, находится задержанный опасный преступник. Жуткий разбойник и убийца. Он втирается в доверие к почтенным людям, а затем разрезает их на мелкие кусочки, предварительно выколупывая через пупок сердце и вытягивая кишки. Сейчас он уже, можно сказать, в руках государства, так что все его движущееся и уже недвижущееся имущество принадлежит Его Величеству королю Шансонтильи. Я могу, конечно, ненадолго спустить его вниз… Ему, в принципе, уже все равно, за сколько трупов его вздернут на виселице…

Битька похолодела: неужто драконище действительно принял ее за какого-то маньяка? Вот и следил за ней всю дорогу в виде тучи. Но тут рядом появилась гигантская голова, и глаз размером с телевизор заговорщицки ей подмигнул.

Немного времени спустя Битька пришла в себя довольно далеко от места происшествия, похоже даже с другой стороны горной гряды. Она стояла на поголубевшей уже дороге среди длинных теней корабельных сосен. Кажется, дракон посоветовал, ни о чем не беспокоясь, спускаться по этой дороге. И тогда на пути ей встретится «недурное местечко, где можно перекусить и сложить на отдых усталые мощи».

Битька потрясла головой, прогоняя остатки тошноты, плеснула в лицо водичкой из придорожного ручья, смывая следы органических неприятностей, и шлепнула по карману. Золотые тяжело звякнули, вселяя в сердце радостную уверенность в завтрашнем дне и сегодняшнем вечере.

Из гитары раздались, усиленные до непереносимости, протяжные стоны духа. Затем показалась и его всклокоченная голова.

— В подобную ночь, как говаривал Боб, мое любимое слово «налей». С этим, детка, что-то нужно делать. Кефир, конечно, имеет крепость в один градус. Но, как говорят местные крестоносцы на двадцатом году осады Иерусалима: это не та крепость, какая нам нужна.

— Что-то ты путаешь на счет крестоносцев, — ехидно сощурилась Битька. — Да еще и далеко не ночь.

— В глазах темно. Я устал быть послом рок-энд-ролла в неритмичной стране. И, вообще, моя голова — там, где Джа. О, как меня на БГ-то провыперло!»Греби в сторону кабака, детка, иначе я за себя не отвечаю!

— Я-то тут при чем?

— Твоя вина — в отсутствии вина, бэби! — и дух провалился обратно, в черное, гулкое чрево кунгур-табуретки.

— Цитатник Мао Цзедуна, — фыркнула Битька и зашагала туда, куда и саму ее настойчиво влекли пустой желудок и гудящие ноги. Или ей это показалось, или в запахи леса потихоньку начали вплетаться ароматы жарящегося мяса и пекущегося хлеба.

…Сосны высоки, но этому дереву они по пояс. А при всем том, оно кажется приземистым потому, как обхватить его — все равно что шестиподъездную пятиэтажку. Впрочем, это дерево — одно-подъездное. Единственная его дверь гостеприимно распахнута, и именно из нее, и еще из круглых окон, обналиченных сплетенными в замысловатые узоры тонкими ветками, доносится с ног сбивающий аромат чудовищно сытного и вкусного ужина. Аромат схватил Битьку за нос и… дернул.

Пулей влетела девочка в харчевню, а там уж запах обхватил ее десятком теплых рук, усадил за стол и в мгновение ока материализовался в дымящееся жаркое, молоко в покрытой бисером холодных капель глиняной крынке, каравай хлеба и груду незнакомых плодов. Уничтожая предложенное, Битька нежно поглаживала карман: впервые в своей жизни она могла съесть, что хочется, сколько хочется и расплатиться не напрягаясь.

Осоловелую девочку проводили наверх в уютную комнату с одной кроватью. И, надо заметить: если карманы ее уже не так тянули к земле, то вина здесь уже духа гитары, добравшегося-таки до местного погребка.

Все было просто сказочно. Битька закрыла дверь, разделась, аккуратно сложила вещи, огляделась в поисках зубной щетки — увы, без этого ритуала придется обойтись — и бухнулась в кровать. Немного Битька беспокоилась на тот счет: не появятся ли здесь же и ее новые знакомые. Не дракон, конечно, и не гном, и даже не лурды. А местные «крутые». Весь кайф поломают (да ладно, лишь бы не кости!).

И точно: залаяли собаки и секьюрити, застучало, забренчало. Короче, «как раздастся шум да гром — не пугайтеся, это все те же лягушонки в коробчонках».

Вверх по лестнице затопотали короткие ножки прислуживающей гостям, похожей на булочку в чепце, гномихи.

— Черта с два! Я уже сплю, — решила Битька в уме в ответ на аккуратный стук…


…События должны были активно продолжиться. Должно было состояться Битькино выступление с исполнением Цоевских «Баллады»и «Дом стоит. Свет горит». В результате Битька заручилась бы поддержкой мрачного крестоносца с тремя шрамами, познакомилась бы с местными мойщиками паланкинов и накормила бы их роскошным ужином. «Лягушонки в коробчонках», несмотря на героическое сопротивление хозяина таверны «У Тум-дуба», должны были повести себя аналогично поведению их собратьев по разуму в кафе «Миф», погнаться за укрывшейся в своем номере Битькой и старательно ломиться в ее дверь. Собственно говоря, они и ломятся (не сами, а их дуболомы). Именно в это выламывание двери и перерос упомянутый выше аккуратный стук. Но так как запоры на двери пустили вдруг многочисленные побеги, оплели проем и расцвели цветами, листьями и маленькими стрекочущими жучками, то фактически все эти события переносятся на неопределенное время.

Важна лишь мысль, последняя, уплывающая корабликом в сон мысль, не оставшаяся незамеченной Деревом: «Вот бы такой дом для всех сирот…»«Хм… — подумало Дерево, — неплохая идея».

ГЛАВА 8

Проснулась Битька классически: с ощущением, что она дома, и с последующим вопросом: «Где это я?».

Первому способствовал доносящийся откуда-то из бодрящей прохлады появившегося за ночь в стене окна звук, напоминающий жужжание мотоцикла. Однако же, Битьке, подобно многим и многим героиням литературных произведений, попавшим в подобные ситуации, пришлось признать, что несмотря на стремительно нарастающий цивилизациеобразный гул, она все-таки именно «где-то».

Помимо знакомого по вчера интерьера в пользу нахождения не в своем мире наглядно свидетельствовал Дух, уныло слоняющийся по комнате, заглядывающий в разбросанные на полу бутылки и распинывающий порожние.

«Классическое рокерское похмелье,»— констатировала Битька, помахав рукой Духу, дабы тот отвернулся, позволив ей натянуть джинсы и футболку. Дух укоризненно глянул переполненными тоской по пиву глазами и демонстративно уткнулся лицом в стену.

Облачившись, Битька подскочила к окну — как раз в этот момент грохот дорос до предела и оборвался у ворот таверны. Нечто, издававшее его, подняло пыль до небес, и Битька расчихалась.

— Между прочим, — капризно заметил дух, — похмелье — неотъемлемая часть системы образов как российского, так и зарубежного рока. А пиво — один из самых светлых его символов. Например, у Цоя именно пиво обозначает приход весны: «Весна — я уже не грею пиво…», а вовсе не гнезда ласточек, цветы сливы или там ветерок китайских средневековых поэтов…

Пыль осела. Занавес был поднят, и перед Битькой как на сцене возникли две колоритные, на ее взгляд, фигуры: конь и, опять-таки, мужчина.

— Между прочим, — продолжал дух, постанывая, — пиво в некоторых случаях, вообще является определителем, так сказать, породы человека, его морфемы. Выявителем системы ценностей индивидуума, можно сказать. Короче, позволяет отличить человека от гопа…

«Мужчина», а также можно сказать — «незнакомец»был трудно определяемого возраста, так как был сед, но чернобров и юношески гибок, а манерой поведения и вовсе запутывал: взгляд его был весьма самоуверен и надменен, но впечатление важности изрядно портилось шмыганьем носом и попытками сбросить вцепившееся в сапог маленькое оранжево-зеленое существо, кроме того — другой его сапог расшнуровался.

Источник же мотоциклетного ора и пыли представлял собой обыкновенную лошадь, в равной степени с хозяином потрепанную и припорошенную песочком.

— Так, например, у Майка же о гопниках: «…они не греют пиво зимой». То же можно заметить и о шампанском, — обхватив лохматую голову руками, нудил дух. — В частности, еще Толик, то есть, Саня Баширов, сказал: «Шампанское с утра? Уважаю»…

— Эй! Достопочтенные! Пива! Но безо льда, умоляю, — (голос у незнакомца был хрипло-звонкий и очень звучный, Битька даже сказала бы: поставленный. А «умоляю»он произнес так, будто сказал: «А ну, живо, и если только что не так, так вы все здесь меня умолять будете!»). — Или шампанское на худой конец.

Битька и не заметила, как дух оказался впереди нее в окне и отчаянно затряс рукой незнакомцу, как желающий выйти ученик. Тот намек понял и, широко махнув в сторону духа, добавил :

— И сэру…

— Алиса Мон, сэр, мое имя — Алиса Мон, — запричитал дух.

— И сэру Алисамону тоже.

— Только без пузыриков. Нас от них пучит.

— Без пузырей, чтоб сэра не вспучило, — невозмутимо отдал распоряжение незнакомец. Губы его по-прежнему оставались плотно сжатыми, однако в глазах, да и пожалуй, не только в глазах, но и во всем его существе, заискрились-заскакали веселые чертики. Дух же кубарем скатился с подоконника, пробкой вылетел за дверь, и вот уже где-то внизу раздается известный по «Белой розе»напев:

— Нас пучит, нас пучит, нас пучит,

Нас пучит родная страна…

«Даже в глубокой эмиграции дух российского рок-энд-ролла не перестает пучить горячо любимая родина. Кстати, интересно, что чем глубже эмиграция, тем злее русские писатели и художники-эмигранты. Что вроде бы злиться? Можно наконец вдохнуть полной грудью воздух свободы, расслабиться в песке Майами или за пивом в Мюнхене. Так нет — желчь кипит, и слюни брызжут. Может, так допекли. Может, за это больше платят. Может, за друзей страшно. Может, писать больше не о чем. А, может, домой хотят…»— из раздумий о судьбах российской эмиграции Битьку вывел короткий, но явно к ней обращенный вопрос:

— Нну? — незнакомец откинул назад пышно ошевелюренную голову, упер руки в боки.

— Что — «ну»? — робко и изо всех сил вежливо поинтересовалась Битька. Ссориться с симпатичным забиякой не хотелось.

— Баранки гну. Что Вы, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, так на меня уставились?

Битька растерялась. Она, собственно, уставилась-то нечаянно, в задумчивости, только сложно это объяснить, когда ты высоко в окне, а твой собеседник — далеко внизу. Еще ей очень хотелось спросить, откуда этот человек знает арию Керубино из «Фигаро», но с языка само собой сорвалось что-то по поводу потрясающей быстроты коня незнакомца.

— Ну дак, — хмыкнул тот. Без хвастовства, скорее удивленный невежеством Битьки. — Это же чистокровный арагонец, — и отвесив, исполненный глубокого почтения поклон в сторону жеребца, добавил: — Достопочтенный Друпикус оказывает мне невиданную честь своею службой. Я многим обязан его скорости, верности, мудрости и другим, не менее выдающимся качествам.

Означенный Друпикус флегматично, с выражением лица (таки лица!), более подобающим перекормленному бассету, нежели скакуну, носящемуся по дорогам со скоростью «Явы», обернулся к незнакомцу и скорчил кислую гримасу. Что-то типа: «Да ну, ладно уж, не стоит. На моем месте так поступил бы каждый.»

— Мое имя — Санди Сан. Для друзей — Саня, для остальных — сэр Сандонато Сан Эйро. Род моих занятий, я думаю, для Вас, юноша, значения не имеет.

Обращение «юноша»очень кстати напомнило Битьке о необходимости представляться мужским именем. Впрочем, не случись такой оказии, большой беды бы не произошло, так как не успела Битька и рта открыть, как дверь позади нее скрипнула, и просунувшийся в нее дух, энергично засемафорил: «Мужское! Мужс-кое!»

— Бет Рич Гарвей, — с ходу сымпровизировала Битька. О роде занятий она сымпровизировать не успела, так как прямо под ней распахнулась дверь, из которой то ли с распахнутыми объятиями, то ли с увещевающе протянутыми к новому знакомому Битьки руками выкатился хозяин.

— О! Санди! Санек! Здравствуйте, Друпикус, — и в приветствии его тоже странным образом совмещались радость встречи со старым приятелем и плохо скрываемая тревога и тоска.

— Здорово, Пруни, дружище! — Санди Сан энергично вмял в мускулистые объятья пухлое тело Пруни, — Вижу ты мне опять не рад! — Санди констатировал факт с твердостию, но не без звенящей в голосе обиды.

Друпикус и Пруни тяжко вздохнули. Друпикус с удивлением и досадой покосился на конкурента по вздохам и подчеркнуто тяжело вздохнул еще раз.

— Когда ж ты, наконец, оставишь это неблагодарное занятие: обслуживать всяких кретинов и придурков. (Это я не вам, господа, прошу прощения, — шаркнул ножкой в сторону торчащих в окне Битьки с духом) … и старому другу можно будет спокойно посидеть у камина, вытянув усталые ноги… Всем привет, — и Санди Сан, к отчаянью своего коня, развернулся, чтобы умчаться прочь.

— Ну, Сань, ну что ты, право? Ну, куда? — вцепился в его рукав хозяин таверны — …Просто я только на прошлой неделе получил долгожданные новые ореховые столы и партию октябрьского шансонского вина.

— Ладно, ладно, парень. Если я ухожу — то я ухожу.

Эта душераздирающая сцена не оставила Битьку равнодушной, она перегнулась через подоконник, и, вложив в голос сколько могла умоляющих интонаций, пригласила сэра Санди разделить с ней завтрак в номере, завуалировав все прочие побуждения горячей жаждой продлить знакомство.

— Вы весьма изящно сумели прикрыть сочувствие к усталому путнику тонкой лестью, мой юный друг, — задрал голову кверху Сан.

— Не забывайте, что Вы только появились, а мы уже Ваши должники, братушка, — вставил повеселевший после опохмелья дух. — И считайте это очень быстрым возвращением долга.

— Да, Сань, да. Рябчики, значит, будут. Фрикадюль с клубникой и грибами, как ты любишь… — (и все же в уговорах Пруни Битька почувствовала не растаявшую тень тревоги за столы).

— Ну, что же, — сэр Санди резко кивнул, стукнувшись подбородком о потертую кольчугу. — Я с благодарностью принимаю ваше милостивое предложение, милейший Гарвей и Ваше, милейший дух, которому я еще, прошу прощения, не имею чести быть представленным…

— Слушай, мне так неудобно. Я ведь так до сих пор и не знаю, как тебя зовут. Не Алиса же Мон, честное слово.

— Ну, сказать по правде, никак меня пока и не зовут. И кстати: чем не рок-н-ролльное имя — Алиса? Алиса Кристи, например? Можно еще Боб Цой или Майк Шев Чук и Гек или Гарри Янкинсон. Костя Чайф? Пол Джагер? Джордж Кобейн…

— Тьфу на тебя. Развел гадость такую…

— А что? Все неформалы, знаешь, как детей называют? Если парень — Егорка, если дева — Янка.

— Боюсь, придется тебе все-таки Алисой Мон оставаться или на худой конец Анитой Цой.

— Ну, тогда какое-нибудь хорошее традиционное псевдо. «Паук», например, Dead, или Засранец.

(Разговор происходил под подоконником, был весьма поспешен, и поэтому сохранилась только его стенографическая запись).

— Ладно. Беру гитару, и на что Бог пошлет, — Битька схватила гитару, взяла, проверить настройку пару аккордов, и, зажмурившись, загремела по струнам, как Анка пулеметом: …Та-та Та-та-та Та-та Там! Та-та Татата Татата там!..

— Шизгаррет! — весело завопил Дух! О беби! Шизгаррет!!! На-на-нана! О! Дизайе!.. — и заскакал по кровати. Битька тоже вскочила и завыгибалась с гитарой, как подобает уважающему себя соло-гитаристу.

— Шез Гаррет. По-моему, неплохое имя, да?

— Только не «Шез», а «Шиз», беби! Шиз — это то, что нужно!

— Да здравствует солнцекамский панк-рок! Фа. — покачала головой Битька, но согласилась. Впрочем, не покачала, а активно помахала в ритме распеваемой ими композиции. Последний аккорд композиции украшен был акцентом в виде появившегося в дверях печального Пруни, словно двойню прижимавшего к себе заляпанную соусом, зеленью, и когда-то ранее покрытую плесенью бутылку, плюс грубо отломанную ножку орехового стола. На колпаке его висел, замерев, с выпученными глазками, маленький кухонный тролль, с ног до головы обсыпанный мукой с вкраплениями лука и морковки.

— Который раз я, господа, сожалею о своей невнимательности к голосу своего Ангела. Ведь раздалось же из-за правого плеча: «Пруни, почему бы тебе не предложить Санди подняться прямо через окно?».

ГЛАВА 9

— …Ну, ничего такого особенного они и не сделали.

— Ну, нет уж, Пруни!!! Ничего особенного, Пруни?!! Как ты только можешь так говорить, Пруни?!!

— Послушай! Санди!..

— Пруни!!!

— …Каждый второй посетитель…

— Пруни!!!

— …обязательно щелкает по носу…

— Пруни!!!

— …или по лбу маленького кухонного тролля. Это уже своеобразная традиция.

— Пруни! Как ты можешь так говорить?!

— …И стоит ли из-за этого устраивать такое разрушительное побоище? А если бы ты кого-нибудь убил, Санди?

— Ты прекрасно знаешь, Пруни, я никогда никого не убиваю! И, вообще, как ты можешь так говорить?! Ты! Ты — Черный плащ, Зорро этих мест! Нельзя! Мерзко! Гадко! Недостойно обижать маленьких кухонных троллей!

Пруни, Битька и новоиспеченный Шез Гаррет удобно расположились в выросших на их же глазах из пола плетеных креслах с обивкой из мха, вокруг полного разнообразной снеди круглого стола, напоминающего гигантский гриб с плоской шляпкой.

Санди Сан бегал вокруг, размахивая руками и хватаясь за шевелюру. Время от времени он сдергивал со стола массивную литую вилку с инкрустациями на перламутровой ручке и ударял ей со звоном то по крышке супницы, то по столешнице, то (без звона) себе по голове.

Снизу доносились охи и стоны мужчин и их секьюрити, радостное ржание мальчишек и лошадей, необычно громкое ворчание восстанавливающих порядок троллей (те, очевидно, алкали докричаться до ушей виновника всех этих бед. Уши рдели, как герань на солнце).

— Сандинюшечка, пампушечка моя с розовым кремом, пойми: от этого щелбана тролль споткнулся, кувыркнулся и побежал дальше. А вот что сделала с ним твоя защита! — и указующий перст Пруни вновь обратил внимание всех присутствующих к миниатюрной композиции, безучастно украшающей центр стола.

С далекой реки пахло рыбой, илом и купающимся солнцем.

Скульптура представляла из себя все того же маленького кухонного тролля, намертво вцепившегося скрюченными пальчиками в белый колпак Пруни, с вылупленными глазками и в ощерившемся в ужасе ротиком с четырьмя зубками, равномерно расположенными по диаметру.

Санди Сан бросил быстрый взгляд в центр стола. Вид самозаморозившегося от страха существа возымел эффект укола булавкой воздушного шарика. Шарик, естественно, лопнул. Санди Сан расстроено плюхнулся на предупредительно подставленный Пруни стул.

— Ну вот… Как всегда, — почти всхлипнул Рыцарь Без Страха И Упрека, и, схватившись за высокий резной кубок, начал топить горе в вине. Горе было велико, и вина потребовался не один литр. Битька осторожно поинтересовалась, не вредно ли и без того горячему юноше столько горячительного у хозяина с успокоенной и умиротворенной улыбкой поглощающего обещанный фрикадюль, эффектно сияющий алыми пупырчатыми дольками свежей клубники, плюс, сверху, тоненький листик чуть подплавленного сыра, капелька янтарного вина и трепещущий от дыхания листик пушистой петрушки. (Листик петрушки, кстати, в ту же секунду, как Битька обратила на него внимание, соскочил с сыра с воплем: «Ой! Не могу! Не могу! Это выше моих сил!»и, отряхиваясь от вина, скрылся под кроватью).

— Ой! Нет! Они у Вас что — все живые?! — с ужасом пролепетала Битька.

Пруни расхохотался, а Санди Сан вяло промямлил что-то по поводу любви своего друга к подобным шуточкам. А также успокоил Битьку, объяснив, что употребляет только свежие фруктовые соки и родниковые воды, действительно побаиваясь собственного темперамента. Пива же и шампанского требует исключительно, ну… для понту дела.

— Один положительный момент во всей этой ситуации все же есть, — помягчел от обильного приема вкусной и здоровой пищи Пруни, — Эта компания с цепями вряд ли бы оставила в покое нашего юного друга.

— А что такое? — слегка воспрял духом защитник несправедливо обиженных.

— Они хотели, чтобы я бряканьем на гитаре способствовал их пищеварению.

На недопонимающий взгляд Санди ответил Гаррет, указав широким взмахом на почивающую колками на подушке кунгур-табуретку.

— Наш молодой новый знакомый — талантливый менестрель, — счел своим долгом внести дополнительное пояснение Пруни, — И не протестуйте! Необходимо быть очень талантливым, чтобы остаться в живых, играя этим рыцарям от торговли.

— Только не это слово, Пруни! Только не слово «рыцари»! — взмолился, бледнея, Санди Сан.

— Ну, если они называются «Орден Золотого Тельца», — будто бы увещевающе, а на деле с горькой иронией возразил кулинар с загадочным прошлым.

— Да назовись они хоть «Орден Подвязки», хоть «Орден Самой Пошлой Пошлости»!.. — если бы Битька и Пруни одновременно не вцепились в правое и левое плечо Санди, тот взвился бы в воздух и пробил в потолке дыру (Пруни при этом выразительно махал в сторону скульптурной композиции «Испуганный кухонный тролль»), —…Рыцарями они от этого не станут! — шепотом закончил упрямый Санди и, высвободив руку, схватился за бокал.

— Мы, вообще-то, говорили, не об Этих, а о таланте нашего гостя — менестреля, — вернулся к баранам, то есть к Битьке с гитарой, Пруни.

—Да какой там особый талант, — смутилась девочка, — Что им надо, гопникам-то? Три притопа, два прихлопа. А в ресторане, а в ресторане, а там гитара, а там — цыгане… — (Гаррет, прижав ко рту салфетку, выскочил за дверь), — Ой! Не беспокойтесь! Это он не на еду, это он на попсу так реагирует. Ну, на песни такие, без души, без смысла, которые только ради денег написаны. Я спою, конечно. Если хотите. Только… Не такой уж, во-первых, у меня и талант, а, во-вторых, я ведь в основном рок-энд-ролл, а он не всем нравится…

Пруни и Санди Сан тут же утерлись салфетками и демонстративно отодвинулись от стола, всем видом давая понять, что не собираются мешать в одну кучу физиологические, пусть и стоящие на уровне искусства, удовольствия и духовные. Причем, выразительная физиономия Санди откровенно выдавала его беспокойство по поводу, понравится ли ему этот неизвестный «рок-энд-ролл», который нравится не всем и который является противоположностью той попсе, которая без смысла, и, вообще, для тупых «золотых тельцов»…

Битька потрогала струны, и опять удивилась настроенности номер один и необыкновенно чистому и богатому звучанию «Кунги».

Она очень волновалась: неизвестно сколько столетий между нею и слушателями, музыкальные гармонии столько раз сменяли друг друга. Что бы спеть, чтобы это не показалось новым друзьям какофонией и бессмыслицей? Она незаметно пригляделась к почтительно замершим в ожидании, причувствовалась, попыталась, как это у Хайнлайна в «Чужаке», грокнуть их, ветер, шелестящий в ветвях, запах реки и дороги, полет солнечных теней…

«…Десять стрел на десяти ветрах,

Лук, сплетенный из ветвей и трав.

Он придет издалека

Меч дождя в его руках…»

В дверь прополз Гаррет, комично хватая ртом звуки, как свежий воздух. Пруни прикрыл глаза. Легкая улыбка скользила по лицу Санди, а смуглые пальцы чуть слышно отстукивали ритм.

Битька допела и дурашливо поклонилась, скрывая волнение. Все помолчали. Пруни приложил к губам палец, а другой рукой помахал, призывая остальных, очевидно, не спугнуть появившуюся у него мысль, пока она окончательно не оформится. Санди же сиял глазами и продолжал неслышно отбивать ритм отзвучавшей песни по подлокотнику.

Наконец, хозяин таверны с чмоканьем отнял от губ указательный, чем отомкнул их, и изрек с важностью эксперта.

— Это — баллада. Но!.. — строго предупредил он шум, — Но легкая, стройная, емкая. Ускользающая как весенний ветер, как бег единорога, как свежее вино, — и откинулся на спинку стула.

— Да! Здорово! — рассмеялся Санди. Всем стало легко и весело. Подняли бокалы с виноградным соком.

— Но! — опять поднял палец Пруни, — Что обещает нам эта песня? Вот в чем вопрос.

— Да просто — песня… — слегка растерялась Битька и с удивлением заметила, каким серьезным вниманием ответил на замечание товарища Санди Сан.

— Он придет. Придет с мечом. И он… явно на нашей стороне. — выгрыз из ногтя глубоко задумавшийся рыцарь, — Просто так он не пришел бы. Значит, причина есть. Пусть мы ее еще и не знаем… — и оба: хозяин харчевни и его беспокойный гость настороженно обернулись. Только один будто и внутрь себя, а второй — в окно.

— Ребята, это просто песня. Ради красоты. И, вообще, ее БГ написал. Боб Гребенщиков. Борис Борисович.

— БэГэ? — сурово переспросил Санди, — Ничего не слышал еще о таком оракуле.

— Э-эх! — «рванул на груди рубаху»Гаррет, — Выкладываем начистоту, пока вы окончательно левизной всякой не загрузились, — Гаррет оперся одной рукой о скульптуру, другую распростер в «неведомое», — Не здешние мы! Из другой страны. Круче, робяты, из другого мира!

— Козе понятно, — отмахнулся Пруни и поднялся с кряхтением, — Пойду, посмотрю, пожалуй, что там звезды говорят. Что за столетье у нас наклевывается.

Троллик на столе внезапно встрепенулся, передернул плечиками, сказал: «О-О-Ой…»и сделал лужицу.

ГЛАВА 10

— Судя по описанию, парень с круглой ногой или в ножном шарике — это Белый Рыцарь Энтра… — рассуждал Пруни, пока Санди и Битька дожидались дочищевания до зеркального блеска боков, балдеющего от этой процедуры Друпикуса.

— Не в круглой ноге, а в футболке. Это — одежда такая, типа рубашки с коротким рукавом. И она не белая была, а черная.

Похоже, что-то завертелось, похоже, они куда-то сейчас поедут, что-то там узнают и, может быть, им даже, о-хо-хо, придется совершать геройские подвиги (?!), но так ли это важно? Важно, что она уже не одна, ни под незнакомым небом, ни… вообще. Правда, похоже, нужно решать, не влюбиться ли в кого-нибудь из. Или пока не надо? Голова кругом.

— Не в цвете дело. Ты можешь переодеваться и раз пять на день, но ни имя твое, ни суть от этого не изменятся. Если про тебя сказано: «Он придет издалека. Он чудесней всех чудес», то…

Друпикус на минуту вышел из транса, чтобы закатить глаза и пожевать влажными губами, мол: «Да уж…чудо-юдо».

— Ну а где же лук? И меч дождя? И единорог? И белый волк?

Чем-то эти двое напомнили Битьке одну сумасшедшую испанскую парочку. Вот. И ирония их не пробивает.

— Ну-у… Меч дождя… Во всяком случае, как я заметил, эта туча постоянно движется за тобой, — хихикнул Гаррет, — И, может быть, может быть, откуда-нибудь из нее глядит на тебя Белый Гриф.

— НУ-НУ! — с громогласным восторгом хихикнула туча, — Я БЕЛЫЙ ОРЕЛ!!! — и с этим смутно напоминающим что-то Битьке воплем, туча умчалась куда-то неразличимо высоко в синеву.

— Что ж, я думаю, всему свое время: и мечу, и грифу… — задумчиво пробормотал Пруни, выходя из оцепенения и выводя всю остальную группу товарищей, — А раз так решил рыцарь Энтра, значит, так надо. И если уж он сам тебя сюда, значит, какие-то тучи… — непроизвольно взглянули на небо —…сгущаются. И куда-то надо идти. А куда-то — это все равно куда. И можно даже и на конкурс менестрелей… Здесь, значит, всякие сухопродукты: лепешки, отбивные и т.д. и т.п. А это еще что?

Маленький кухонный тролль помимо дорожной сумки, набитой продуктами, сжимал когтистыми лапками также узелочек, по-видимому, с пожитками, а так же лапку чрезвычайно похожего на него существа. Огромные глаза легко каменеющей жертвы шовинизма умоляли, глаза же его соплеменника были стыдливо полуопущены, ножкой этот, второй, водил по песочку, выписывая какие-то застенчивые иероглифы.

— Хочешь сказать, что собрался с ними, и это — твой внучатый племянник, остающийся работать за тебя?

Троллик не пошевелился в ответ, только взгляд его стал еще более умоляющим. И опять Пруни и Друпикус выдали сходные реакции: пожали плечами и скорчили мину, мол, что я поделаю.

— И что я с ним буду делать?! — в ужасе воскликнул Санди, так как, едва Пруни «умыл руки», взгляд тролля переключился на него. И что это был за взгляд! Столько в нем было восторженного обожания и преданности, что Санди тут же схватился за голову, — Я не могу, когда на меня так смотрят! Я зазнаюсь и погибну как положительная личность!

— Давай ему побольше поручений. Ему недосуг будет восхищаться, и все будет в порядке. Правда, ты можешь облениться. Но если вдруг задумаешь жениться — в хозяйстве он незаменим, — посоветовал хозяин харчевни.

— Так! Опять ты за свое, мой старый добрый хрыч! По коням! Сматываемся! — завопил Санди.

«А он — симпатичный, между прочим.»— в тему подумала Битька.

Дерево зашелестело, ласково заметались по Битькиным плечам зеленые тени. Девочка почувствовала как под коленки ее ударило приступом сентиментальности.

— Минуточку, можно я дереву еще спою. На прощание?.. — Битька просто умирала от смущения. «Вот, дура, дереву петь собралась»… Но…Надо и все. Стоп машина, сэр.

То ли этот мир — был миром сумасшедших, то ли все просто снилось ей, то ли что. Потому как все восприняли Битькину идею, как нечто вполне естественное. Битька прижалась взглядом к теплой коре, к весело подрагивающим листьям и запела. Опять из БГ:

«Ты — дерево.

Твое место в саду.

Но когда мне темно,

Я вхожу в этот сад.

Ты — дерево,

И ты у всех на виду.

Но, если я буду долго смотреть на тебя —

Ты услышишь мой взгляд…»

Последний аккорд потонул в шквале аплодисментов. Казалось рукоплескало не только это (живое) дерево, но и все остальные деревья, кусты, травинки. А, может, просто пролетел быстрый и шумный ветер, и именно он сорвал маленький, еще клейкий листочек и сунул его в Битькину ладонь.

Но нет, это был не ветер, или во всяком случае, не просто ветер. Битька поняла это по полным благоговения лицам новых друзей.

— Двадцать лет назад, далеко, на побережье Аху-риху-ула Живое дерево подарило такой же листочек как великую награду за одну, в общем, незначительную услугу. И вот теперь у меня есть таверна «У Тум-дуба», — задумчиво покачал головой Пруни, — Считай теперь, малыш, у тебя есть свой дом. Вот тебе чистый платок — заверни листок и спрячь на сердце. Не забывай поить три раза в день. Вперед пои его, потом — себя. Дом — это для человека очень важно.

— Я знаю, — хрипло выдохнула Битька. В глазах и носу у нее щипало. «Мужчины не плачут! Мужчины не плачут! А я теперь — мужчина, как будто!»— поспешила она подумать. И попросила воды.

— Да пока он не хочет, не переживай. Попросит — услышишь, — улыбнулся Пруни.

— Ну, с богом! А то и так набрали себе тамагошек полные карманы!

Еще раз обнялись. Битька пристроилась позади Санди, и Друпикус, хихикнув и откашлявшись, рыкнул для затравки пару раз и вдруг понесся, вздымая тучи пыли по радостно скачущей под ногами дороге. В бесконечной синеве туча двинулась за ними.

Прижавшись к кожаному плечу средневекового (Битька условно идентифицировала время именно так, по преимуществу сказочно-средневековой атрибутики) байкера, девочка думала о том, что, если бы не чрезмерное обилие усыпанного огромными, с супницу размером, цветами шиповника всевозможных оттенков розового и постоянно звучащие в ароматном воздухе незамысловатые песенки сиринок и цикалностиков, то все вокруг было бы совершенно как дома. Хотя дома была осень, а тут — лето. Да еще под нею не «Ява»какая-нибудь, а Друпикус, да еще Шез горланит во всю глотку Битлов в тему…

…Дома, дома… А где дом-то? Во всяком случае, от этой нагретой солнцем кожаной куртки так пахнет, так… как будто домом. Или обещанием дома? «Дорога к дому, дорога к дому…»— это, конечно, не рок-энд-ролл, и вообще. Но это — правда.

Кстати, сиринки и цикалностики — это тут типа птичек с человеческими головками, меленькие такие и довольно разноцветные, как колибри. Поют они, правда, совсем простенькие песенки, типа: «там-пам-пам»или «ля-ля-ля». Сиринки поют такие, вечерние, песенки, будто голубоватые, золотистые, и на язык как конфета «Барбарис», с кислинкой. А цикалностики — веселые, бесшабашные, и песни у них — ярко-алые и оранжевые, в золотую клеточку. Прикольно было бы организовать группу и этих мелких на подпевку: минор и мажор. Заодно интересный эффект в оформлении: тучи трепещущих цветными, блестящими крылышками живых ноток над сценой. Кстати, о группе. Чем Санди не ударник?

К мыслям о рок-группе Битька вернулась и на привале. Собственно, привала можно было и не устраивать. Не похоже, чтобы Друпикус утомился, да и Санди — просто кентавр какой-то (верхняя часть). Что касается Битьки, она тоже не устала, а Шез мог орать песни вообще всю свою жизнь, если бы ему позволили. Только голос его время от времени садился, и он начинал хрипеть «под Высоцкого», а иногда срывался на визг, и тогда Гаррет верещал как Нина Хаген на высоких нотах или как КВНовская пародия на Хэви Металл: Рок-группа «Три поросенка»— «Уи-Уи-Ури!!!»и т.д. Но Шез не терялся и подбирал соответствующий репертуар.

Как ни странно, оказалось, что Санди легко и активно протаскивается по композициям самых разных стилей: от классического ролла и буги-вуги до кибер-панка. Свою всеядность он смущенно объяснил, пожав плечами: «Я толком ничего не понял. Но слушать приятно. Совпадает». Друпикус выразительно пошевелил толстыми морщинами под челкой и пошамкал губами, что, очевидно, обозначало так же: совпадает.

Необходимость же привала, который был сделан на огромном как мамонт, душистом стогу сена была объяснена Санди просто:

— А куда спешить-то? Тут у нас расстояния не для Друпикуса, а для местных кляч. Если на турнир менестрелей, так нам полчаса ходу осталось, а если навстречу высшему предназначению — так где это, мы пока не знаем.

На вопрос: зачем же тогда так рано уехали из таверны? — последовал ответ в том духе, что мудрейший Друпикус всегда советует все делать заранее.

И друзья растянулись, подставив головы ветерку, а животы — солнцу. Пахучие травинки и засушенные ромашки покалывали щеки и щекотали нос и пятки. А уже упомянутые животы набивались подарками Пруни.

— Надеюсь… — тревожно пробормотал Санди. Но на что он надеется так и не сказал, захрапев. Из подвешенного к его поясу мешочка выполз бледный тролль. Тоскливым взглядом обвел небрежно разложенную еду. Инстинкт кухонного работника пионерским горном призывал его заняться сервировкой, но силенки иссякли в борьбе с непослушным желудком и беснующимся вестибулярным аппаратом. Маленький тролль упал в сено.

Битька всегда удивлялась способности мужчин к бесконечному дрыху. Все-таки, лень — это отличительная черта сильного пола. Женщинам не дано проникнуться кайфом ничего не деланья кверху брюхом под проплывающими так же лениво, кверху брюхом, облаками. К тому же, хочется в туалет, а великая мужская привилегия справлять малую нужду где угодно, хоть с крыши кафе в центре мегалополиса в наивной и непоколебимой уверенности, что никто не видит (мало ли зачем я тут стою, замерев, может, я журнал читаю?) ей так же недоступна.

— Интересно, земляника тут есть?

— О! — лениво раскинул руки Санди, демонстрируя земляничину величиной с сенбернара.

— Сопроводить? — столь же лениво поинтересовался Шез, почти не видимый среди ромашек. Битька сделала бо-ольшие выразительные глаза. Шез понимающе хмыкнул. А в ином ключе расценивший ситуацию Санди, успокоил, что хищных чудовищ и чудовищных хищников в этом лесочке быть не должно, разве что.., но он надеется… И опять захрапел.

Битька скатилась вниз и пошла к лесу. Лес был не особенно близко, но и не особенно далеко. И еще этот лес обалденно пах земляникой. Уже заметны стали ярко-алые пятнышки в изумрудно-зеленой траве опушки, когда земля вздрогнула, и Битька покатилась кубарем.

За минуту до этого Друпикус, мирно ощипывая стожок, наткнулся среди травинок на что-то такое, от чего, обладай он хоть чуточку более экспрессивным темпераментом, он бы взвился в воздух с воплем: «Спасайся кто может!», но, будучи сам собою, только огорченно пробормотал: «O, no…»

ГЛАВА 11

Мимо, насколько хватало взгляда: по всем лугам и полям, разлинованным узкими перелесками, неслись мамонты. Они трубили и страшно топототали.

Впрочем, Битька этого не видела, так как мамонты подняли пыль до небес и так трясли землю, что девочка чувствовала себя пинг-понговым шариком.

К тому же, что-то носилось в воздухе и с чмоканьем хлюпалось в нее, в Битьку.

Зато взорам вцепившихся всем, чем только можно во внезапно оживший стог Санди, Шеза и тролля, вся панорама открывалась в полной мере. Что касается Друпикуса, то он тоже мало что видел, так как вгрызшись зубами в то, что оказалось боком спящего прапонта (уже не спящего), закрыв глаза, но неуклонно, мчался вместе с ним.

А панорама впечатляла: сотни сотрясающих окрестности оживших стогов-великанов, трубящих в великанские хоботы, взрывающих воздух великанскими бивнями и превращающих в прах все, даже валуны (не говоря уже о всяких там деревцах и кустиках) великанскими ножищами-колоннами.

Звуковая дорожка соответствовала: ураган в Майами, старт сорока тысяч истребителей и рок-концерт с хорошим звуком — ласкающая уши тишина по сравнению с этим.

Но мамонты, все-таки, ведь бежали, и вскоре они убежали. К сожалению, вместе с ними, а, точнее, ими были унесены и новые Битькины друзья, и даже Шез вместе с «табуреткой».

Через долгое-долгое время девочка обнаружила себя где-то глубоко в лесу среди высоких кустов черники.

«Взяла девочка меда, намазалась им, рассыпала на дороге перьев и давай в них валяться. Валялась-валялась и стала настоящим чучелком», — вспомнилось Битьке по аналогии с ее теперешним состоянием. С ног до головы девочка была облеплена чем-то липким (со стоном Беатриче опознала в этом землянику и поняла, что за снаряды вляпывались в нее все время «стихийного бедствия»), а поверх… «В этой маленькой корзинке есть помада и духи, ленты, кружева, ботинки…»Нужно еще поблагодарить бога за то, что этакое случилось с ней здесь, а не дома. Дома бы, кроме пыли, песка, листиков, жучков и подобного природного материала, на нее в лесу такой бы гнуси поналипло: грязных упаковок, полиэтилена, собачьего помета и другой разнообразной мути.

«Воды! Воды!»— мысленно воскликнула Битька и побрела туда, где, как ей показалось, что-то журчало.

Нет, предварительно она, конечно, долго носилась среди зарослей черники, ежевики (бр-р), всяких мхов и цветов, пытаясь вырваться прочь из леса, с криками: «Шез! Санди! Друпикус!», но безрезультатно. До этого она уревелась, размазывая по щекам ягоды и грязь. До этого она постаралась убедить себя, что с настоящими героями ничего дурного случиться не может. Вспомнила, что мир вокруг почти что сказочный. Вспомнила о чудесном действии здесь песен и дрожащим голоском спела песню про Сашу, который «…очень любит фильмы про героев и про месть», особенно напирая на строчки: «Саша хочет стать героем, ну да он ТАКОЙ И ЕСТЬ», и про то, что «Саша взглядом на охоте убивает кабана», и про то, что «…он прошел через огонь», а в конце от души исполнила знаменитые «девичьи рыдания», украшающие означенную Цоевскую композицию.

И когда все это непонятным образом ее успокоило, она и бросилась с беззвучным криком: «Воды! Воды!»куда-то, откуда тянуло запахом рыбы и ила.

Речка оказалась маленькой и теплой. Собственно, это даже было не речкой, а ручейком. Это несказанно обрадовало Битьку: вдруг в здешних водоемах крокодилы какие-нибудь водятся, водяные или драконы. Ручеек — это, все-таки, ручеек.

Чтобы мокрую лысину не лапали мокрые ветки и не облюбовывали всяческие насекомые, Битька натянула капюшон полусырой толстовки. Если особенно не приглядываться и не заострять внимание на отдельных мелочах, а еще лучше вообще закрыть глаза, то можно было бы подумать, что ничего и не произошло с Битькой, что, по-прежнему, она в своем собственном, единственном реально существующем мире: шумят деревья, чирикают птички, магнитофон проигрывает кассету старины Армстронга или кого-то еще из этих чудесных негров, выдувающих из саксофонов известную мелодию из «Порги и Бесс»: Ла — ла — ла…Ла-ла-ла-ла… Ла-ла-ла

Ту-ту-ту…Туду-туду… Ту-ту…


Х х х


Мягкие и жалостливые, богатые сердечным теплом люди, наверняка, удивлены и озабочены фактом полного забвения привязанным к дереву и истекающим кровью молодого человека по имени Рэн О' Ди Мэй.

Люди же с задатками зоологов, юных натуралистов и монстролюбов, вероятно с нетерпением ожидают появления жуткого чудовища, очевидно намеревающегося этого молодого человека слопать, возможно даже вместе с деревом.

Любители ужастиков, триллеров, Черных рук и Кровавых драм жаждут откусывания голов, обгладывания костей и пережевывания с перевариванием орущей, как на американских горках, жертвы.

Увы, всех упомянутых, кроме, разве что, первой категории ждет разочарование. Чудовища не появились, хотя привязанность и истекание кровью и налицо и на лице.

Жуткий звук принадлежал золоченому горлу Рэновой утренней находки и являлся плодом находчивой мысли дядюшки Луи (как отрекомендовался Рэну старый негр, дух саксофона). Увы, дух — есть дух. У жизни духов свои законы, и помочь развязать веревки или, хотя бы, осуществить перевязки дядюшка Луи не мог.

Зато мог скрашивать последние, так сказать, часы жизни молодого человека странной и чудесной музыкой, настраивающей Рэна на философический и мечтательный лад.

Непонятные, но от того не менее приятные картины проносились между смыкающихся ресниц паренька. Огромный город из колоссальных, похожих на гигантские скалы белых домов, тонул в молочной голубизне вечера. Шелестели разлапистыми листьями странные голостволые деревья. Пахло неизвестными травами, горьковатым д


Содержание:
 0  вы читаете: ВИА Орден Единорога : Наталья Лукьянова  1  ГЛАВА 1 : Наталья Лукьянова
 3  ГЛАВА 3 : Наталья Лукьянова  6  ГЛАВА 6 : Наталья Лукьянова
 9  ГЛАВА 9 : Наталья Лукьянова  12  ГЛАВА 12 : Наталья Лукьянова
 15  ГЛАВА 15 : Наталья Лукьянова  18  ГЛАВА 18 : Наталья Лукьянова
 21  ГЛАВА 21 : Наталья Лукьянова  24  ГЛАВА 26 : Наталья Лукьянова
 27  ГЛАВА 29 : Наталья Лукьянова  30  ГЛАВА 31 : Наталья Лукьянова
 33  ГЛАВА 34 : Наталья Лукьянова  36  ГЛАВА 40 : Наталья Лукьянова
 39  ГЛАВА 43 : Наталья Лукьянова  42  ГЛАВА 46 : Наталья Лукьянова
 45  ГЛАВА 52 : Наталья Лукьянова  48  ГЛАВА 3 : Наталья Лукьянова
 51  ГЛАВА 6 : Наталья Лукьянова  54  ГЛАВА 9 : Наталья Лукьянова
 57  ГЛАВА 13 : Наталья Лукьянова  60  ГЛАВА 16 : Наталья Лукьянова
 63  ГЛАВА 19 : Наталья Лукьянова  66  ГЛАВА 22 : Наталья Лукьянова
 69  ГЛАВА 25 : Наталья Лукьянова  72  ГЛАВА 30 : Наталья Лукьянова
 75  ГЛАВА 33 : Наталья Лукьянова  78  ГЛАВА 35 : Наталья Лукьянова
 81  ГЛАВА 3 : Наталья Лукьянова  84  ГЛАВА 6 : Наталья Лукьянова
 87  ГЛАВА 9 : Наталья Лукьянова  90  ГЛАВА 13 : Наталья Лукьянова
 93  ГЛАВА 16 : Наталья Лукьянова  96  ГЛАВА 19 : Наталья Лукьянова
 99  ГЛАВА 22 : Наталья Лукьянова  102  ГЛАВА 25 : Наталья Лукьянова
 105  ГЛАВА 30 : Наталья Лукьянова  108  ГЛАВА 33 : Наталья Лукьянова
 110  ГЛАВА 35 : Наталья Лукьянова  111  ГЛАВА 35 : Наталья Лукьянова
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap