Фантастика : Юмористическая фантастика : Голова, которую рубили-1 : Александр Матюхин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу




Рисунок на переплете В. Бахлычева


Иллюстрации К. Правицкого


Матюхин А. А.

МЗЗ Голова, которую рубили: Фантастический роман,— М.: АРМАДА: «Издательство Альфа-книга», 2003.— 328 е.:

I5ВN 5-93556-316-9


Это ж надо, до чего можно дойти в космическо-инопланетном фанатизме?! Взять да и отрубить человеку голову, пусть даже и шея у него несоразмерно тонкая. Но таков уж он, Мусорщик...


© Матюхин А. А., 2003

Художественное оформление,

«Издательство Альфа-книга», 2003

За специально допущенные в тексте ошибки автор ответственность не только несет, но и пронесет и вынесет и скроется в неизвестном направлении...

Самое плохое в зиме — оттепель.

И не пытайтесь меня переубедить!

Какая, скажите, радость, когда, проснувшись утром, вдруг обнаруживаешь, что вместо запланированного катания на лыжах придется натягивать резиновые сапоги и идти разгребать лопатой мокрый снег, за ночь плотно закрывший от глаз людских ворота гаража? Или еще лучше — застрять вместе с автомобилем в снежной каше вперемешку с грязью где-нибудь посередине широченной лужи...

Хотя, с другой стороны, и это не самое страшное.

По-настоящему худо становится в тот день, когда вслед за солнцем неожиданно грянут морозы. Гололед!

Тогда остается только одно — сидеть дома и не высовываться, если не хочешь сломать себе кое-чего и, что еще хуже, кое-как. Ведь, когда об лед трахаешься, заранее не знаешь, каким именно местом приложишься. Вот и приходится выбирать — либо в квартире сиди, дожидайся следующего снегопада, который прикроет проклятый лед, либо с кряхтением, оханьем и аханьем, цепляясь задубеневшими пальцами за все, что ни попадется, только бы не упасть, иди по магазинам или к друзьям, которые оказались несколько благоразумнее и выбрали первый, более приемлемый для их образа жизни, вариант...

Миша Кретчетов. Избранное


Глава первая

1

Отважно борясь с мокрым снегом, увязая тощими ногами в грязных сугробах, к скамейке брел Сева.

На скамейке сидел я, курил и заинтересованно наблюдал за Севиными героическими рывками. Конечно, с моей стороны было весьма неучтивым то, что я тотчас не бросился спасать друга из объятий мерзко хохочущего снега, но мои порывы сдерживал ряд весьма значительных причин.

Первой и, на мой взгляд, самой существенной причиной являлся уже упомянутый мокрый, липкий, грязный и просто омерзительно тающий снег. Он развалился вокруг скамейки и тянулся широкой полосой в сторону парка, откуда, собственно, и появился Сева. Далее снег нагло оккупировал площадь вокруг трех девятиэтажек и сети ларьков, в которых непонятно почему не продавали никаких горячительных напитков, включая пиво. Снег лежал даже под козырьком платного туалета, еще закрытого, но уже распространяющего вокруг свой специфический запах. Я же, как обычный среднестатистический россиянин неопределенных лет, в эту липкую гадость лезть не хотел, да и не мог.

А вот это уже было следствием второй причины, не менее веской, кстати, чем первая,— кроссовки! Сегодня я напялил как раз те самые, на одной из которых немилосердно отставала подошва. Причем делала она это исключительно подло. Когда я шел, к примеру, по асфальту, по чистому тротуару, по лестнице в доме, подошва крепко и уверенно держалась на ноге, как' бы говоря: «Ну вот, а ты сомневался во мне. Да как ты мог?! Это же я, твоя верная левая подошва!» Но стоило мне ненароком попасть в лужу или на тонкий лед — все, пиши пропало. Подошва с омерзительным чваканьем подворачивалась, и моя пятка оказывалась в невыразимо ледяных условиях. Мало этого, до самого конца пути мне приходилось терпеть на себе любопытные взгляды прохожих, которым не часто доводится встречать человека, издающего при ходьбе забавные чмокающие звуки и шаркающего полуоторванной подошвой.

Вспомнить о том, что кроссовки с дефектом, я вспомнил, уже пройдя десяток-другой метров, но назад в квартиру возвращаться не захотелось — форменная лень, да и лифт не работал уже которую неделю. Вот и пришлось добираться до скамейки вприпрыжку. Однако избежать попадания внутрь воды мне не удалось, и потому ноги начали потихоньку замерзать, а на пальцах, тут я готов был поклясться, уже появились первые лиловые пупырышки...

Тут как раз к скамейке причалил Сева, гордый, как пароход «Титаник» перед отплытием. Отдуваясь и дрыгая ногами, словно промокший кот, он уселся рядом со мной. Одет Сева был, как и всегда, в свой любимый свитер непонятного окраса, поверх двух теплых рубашек, джинсы, которые спускались едва ли не ниже резиновых сапог, а на голове красовалась вязаная шапочка трех цветов — белого, синего и красного. «Петух» сполз ему на глаза, оголяя оттопыренные розовые уши. Не хватало только перчаток, ибо вчера Сева их порвал. На моих глазах, кстати. И с моей же непосредственной помощью.

О Севе вообще стоит поговорить более подробно. Он любит фантастику. До безумия. До одури. Почти так же безумно, как Мусорщик — тот вообще живет в мире сказок,— и уж точно гораздо сильнее, чем я. Интересно, где бы был Сева сейчас, если бы не это его увлечение? Возможно, выдающимся юристом в Питере, голова все-таки варит неплохо (да и университет закончил в свое время). А так простой торговец книгами. Вы не подумайте, что я не уважаю профессию книготорговца. Сам как-никак в ларьке продавцом уже пятый год кантуюсь. Просто с Севиной жаждой чтения выручка с его торговли никакая.

В первый же день работы он притащил домой две связки реализаторских книг. Чего там только не было — и «Миры Роберта Шекли», и Стругацкие, включая «Энциклопедию», и Лукья- ненко, и даже трилогия Захаровых о рыцарях Круглого стола (хотя Сева с недоверием относился к жанру фэнтези, от такой книги грех было отказываться).

Взял, в общем, Сева почитать домой книжечки, да так все у себя и оставил — жаль было расставаться. Пришлось расплачиваться с фирмой из собственного кармана, так что убытков вышло больше, чем прибыли. Но Сева, к слову сказать, не особо расстраивался и читал новые томики запоем. Поэтому неудивительно, что его даже жена из дому выгнала. Бедняга пришел ко мне с двумя сумками книг, долго плакал в воротник моей пижамы и сморкался в кулак и в итоге прожил у меня неделю. Благо я буквально назавтра улетел в Москву по делам, а то бы точно свихнулся от постоянных разговоров Севы о голованах, абсолютном оружии, звездных десантниках и безымянных мечах.

А вообще Сева был мужик что надо, правда, от него постоянно несло луком, да еще заикался он сильно, если волноваться начнет, но это пустяки.

— 3-здоров, Витек,— простучал мне зубами Сева, пытаясь стянуть несуществующую перчатку, чтобы пожать мне лапу. Потом он вспомнил, что перчаток при нем сегодня нет и вряд ли они скоро появятся. Поэтому сунул мне заледенелую ладонь.

— Как жизнь?

Сева закивал, что да, мол, жизнь отлична и прекрасна, и стащил шапку, открыв миру полностью свое вспотевшее и раскрасневшееся от борьбы со снегом лицо.

Я затянулся найденной в кармане сигаретой неизвестной марки. Вкус у стреляной, неизвестно чем набитой сигареты был примерно как у жеваного хвоста замороженного мамонта, но на пачку «Примы» решительно не хватало семидесяти копеек. Надо было восстановить справедливость, и я уж было собрался стянуть мелочь с Севы, как тот заговорил:

— Витек, слушай! — Лицо моего друга озарилось.— Я вчера «Малыша» дочитал. Будешь?

Данный шедевр Стругацких я читал уже два раза. Перечитывать что-то не очень хотелось, но отказаться было трудно — потом не отмоешься от упреков, что, мол, считаю Стругацких худшими писателями планеты, а эта точка зрения идет вразрез с мнением моего самого лучшего друга, да еще и...

— Знаешь что,— осенило меня,— конечно, крутая книжка, но ты мне лучше Бредбери дай. Знаешь, что-нибудь типа «Осенних рассказов».

— Хоррор,— поморщился Сева. Чистый, незамутненный взгляд его ясно показал — тот, кто читает триллеры с кровавыми подробностями, стоит на более низкой ступени развития, нежели сам Сева.— Т-ты у меня еще Кинга попроси. Или этого... Махаона?

— Маккамона,— поправил я.— Не попрошу, не волнуйся. Но ты же сам говорил, что у тебя два новых тома...

— Это не триллеры,— молвил мудрый фан- тастовед,— это научная фантастика. И вообще их сейчас Мария читает. Об-бождешь!

— Обожду,— неуверенно согласился я.— Тогда давай «Малыша».

— Эт-т всегда пожалуйста.— Сева с готовностью извлек из-под свитера книжку. Я взял ее и для вида пролистал. Лучшей книгой братьев я считал «Понедельник...», но, собственно, на ночь и «Малыш» сгодится. Это я в переносном смысле...

—Как думаешь, чего Мусору опять в тыкву пришло?

— А кто его знает,— пожал плечами Сева. Его шапка едва не плюхнулась в грязный снег под скамейкой, но он вовремя ее подхватил.— Мусор, он и есть Мусор, что от него можно ожидать хорошего?

Действительно, что ни говори, но от Карла Давидовича Мусорщика мы с Севой натерпелись, как от шкодливого кота — никогда не знаешь, где ему приспичит сходить по нужде в следующий раз.

Началось все на третьем курсе юрфака, где мы втроем учились, и довольно успешно, до некоторого времени.

Весной, как раз перед сессией, Мусорщику пришла в голову гениальнейшая, на его взгляд, Идея. Идея включала в себя девушек с соседнего факультета, много выпивки, половецких плясок и мою однокомнатную квартиру на ночь. Мусору не пришло в голову только одно — известить о своей Идее меня.

Представьте себе мое удивление, когда я, ближе к утру, в одних трусах, с растрепанными волосами и взглядом объевшегося коноплей суслика бреду на настырный и продолжительный звонок (и, как назло, никаких тапочек), открываю дверь и вижу за ней неприятное во всех отношениях зрелище — моего упитанного друга, трех девиц неопределенно-вульгарного типа, нескольких парней с нашего курса и лилового от выпивки негра, лепечущего что-то на своем, только ему одному понятном языке.

Ясное дело, никого пускать я не собирался, просто захлопнул дверь и убрел досыпать. Утром же обнаружил всю компанию, премило храпящую у меня в коридоре. Сквозь крепкий предутренний сон я не расслышал, как эти вандалы взломали дверь, надругались над моей обувни- цей и вешалкой, а потом уснули безо всяких угрызений совести. Не спал один негр. Он сидел на грязной половой тряпке в некотором отдалении от остальных и слабым голосом на ломаном русском просил в пространство чашку чая и два рубля на проезд в трамвае до улицы им. Карла Маркса.

К концу пятого курса Мусор, к тому времени окончательно съехавший на фантастике, притащил к Севе домой нечто черное, омерзительного вида и омерзительно же пахнущее. К тому же «это» нахально выбрасывало в воздух снопы искр и щедро раздавало прикасающимся разряды тока. Из невнятных Мусорщиковых объяснений Сева понял одно — «это» его друг подобрал на свалке и якобы штуковина есть разбившийся межпланетный корабль. Вероятно, с Сириуса. Или Альдебарана. Причем проглядывавшаяся на боку штуковины печатка «...аде щ 1арап» ничуть его не смущала. Мало ли подо что могли замаскировать корабль злобные пришельцы?!

На вопрос Севы — и что же Мусор хочет от него,— приятель бодро сообщил, что собирается оставить этот корабль у Севы на недельку-дру- гую, пока он, то есть Мусор, не найдет на той же свалке какого-нибудь разбившегося насмерть пилота-инопланетянина. Лучше даже двух. В конце концов, чем черт не шутит?

На просьбу Мусорщика ответила Севина жена Марья. Она сказала, что, чем шутит черт, она, Мария, не имеет ни малейшего понятия, а вот чем шутит сама Мария, Мусор поганый сейчас узнает.

Она выгнала обоих искателей правды за дверь вместе с искрящейся штуковиной и бросила вдогонку, что Сева может вернуться только один и без всяких жителей планеты Железяка. После долгого и серьезного разговора у мусоропровода Карл Давидович согласился убраться куда подальше вместе со своим поганым кораблем и поискать для него более удобную камеру хранения, нежели его, Севина, квартира. И действительно ушел. Что он сделал со штуковиной, нашел ли инопланетянина — этого Мусорщик никогда и никому не рассказывал.

Последний ощутимый удар Мусор нанес примерно полгода назад, когда своими собственными пухлыми ручонками изобрел какую-то опасную взрывчатку и додумался притащить ее ко мне. Воспользовавшись тем, что меня дома не было, а место хранения ключа от близких друзей я не скрывал, Мусор пробрался в квартиру и заныкал взрывчатку под диван, после чего с чувством выполненного долга удалился. Не учел он одного — соседи, встревоженные едким запахом, распространяемым взрывчаткой на километры вокруг, вызвали милицию, и меня, пришедшего с рыбалки, накрыли вместе с уловом, резиновыми сапогами и двумя удочками.

Я просидел в КПЗ около суток, а во всем сознавшийся Мусор (пришел, кстати, как только узнал, что меня посадили по его вине) — неделю, после чего идеи в его светлую голову не забредали довольно долго.

И вот сейчас, похоже, одна совсем маленькая и совершенно безумная идейка все же нашла крысиную нору в мозгах Карла Давидовича. Что она принесла с собой — мы еще не знали, но по милости Мусора вот уже полчаса сидели на мокрой лавочке и покорно ждали его прихода.

2

Мусорщик появился спустя двадцать минут.

В отличие от худого и длинного Севы, как это ни банально звучит, Карл был маленьким и толстым. Вернее — пухлым, чтобы никого ненароком не обидеть. Видом своим он напоминал колобка или отрубленную голову с неправильной формой черепа. Лицом же походил на известного киноактера Денни Де Вито, если бы не исконно еврейский мощный нос, пухлые губы и глубоко посаженные глаза, хитро глядящие из-под густых бровей. Совсем не шла Мусорщику козлиная бородка, которую он упорно не желал сбривать и называл по-благородному эспаньолкой.

Карл шел сквозь сугробы совсем не так, как Сева. Словно маленький бульдозер «Беларусь», он протаранивал снег и еще издалека орал нам:

— Господа, вот он я! — видимо решив, что мы его не заметили. Мусор всегда называл нас с Севой либо «господа», либо, забывшись, «товарищи». Смысл от этого не менялся.

— Как это приятно,— сказал я.

Мусор отправил в небытие последний сугроб и причалил к скамейке.

— Заждались, хлопчики? — Мусор пожал нам руки, не снимая перчаток.— Ничего, ничего. Зато какую новость я вам принес! Никто не болеет, кстати?

Я посмотрел вниз, на отсыревшие кроссовки, и ответил, что пока нет, но, возможно, уже скоро заболеет.

— Это хорошо,— почему-то одобрительно кивнул Мусор.

Сева, полуоткрыв рот, преданно посмотрел в Карловы умные глаза, явно чего-то ожидая. Фантаст фантаста, как говорится...

Мусорщик медленно покачивался на месте из стороны в сторону, всем своим видом показывая, что ему очень хочется начать говорить, но он не может, пока его об этом не попросят.

— Ладно, Мусор,— не выдержал я,— что там у тебя за новости? Опять приходил инопланетянин и просил продать вчерашнюю «Комсомолку» с зашифрованными между ее строк тайными знаками?

— Приходил,— подмигнул Мусорщик,— но ничего не просил. Как вы думаете, господа хорошие, сколько денег можно выручить за настоящего, живого... кого?

— Крокодила? — спросил я.— Нисколько. Кому он нужен в Новоозерске?

— Пришельца! — выдал Карл, сияя козлиной бородкой на солнце.

Я дико закашлялся, стараясь скрыть смех, а Сева неуверенно хлопнул в ладоши, наверное, для того, чтобы показать всю комичность ситуации.

— Между прочим, я серьезно,— проворчал немного сконфуженный нашей реакцией Карл.

— Да мы разве против? — откашлявшись, отозвался я.— Мы верим. Ты наверняка подобрал его, когда он валялся на дороге, сбитый сумасшедшим охотником! Или он пришел к тебе по почте? А! Знаю! Ты опять нашел его на помойке?! «Инопланетяне из контейнера!» — громко огласил я заголовок будущей статьи в местной газете.— «Зеленый человечек найден в колбасных обрезках! Таинственное значение похабного слова на боку мусорного бака!» Нет, вот вообще сенсация — «Межпланетный сионистский заговор!».

— Как-кой?

— Дурак ты,— нахохлился Мусорщик, обращаясь, естественно, ко мне.

— Нет, п-правда,— тихо сказал Сева,— что такое «сионистский» и где ты собрался д-достать своего пришельца?

— Я на вас надеялся,— Мусор патетически воздел руки к небесам,— думал, что только вы способны понять одинокого гения. Но и вам, как вижу, не особо нужны мои новые открытия! И кому я тогда нужен? — Козлиная бородка потускнела.

— Действительно, кому? — шутливо удивился я.— Последний инопланетянин, с которым я пил кофе, склеил ласты неделю назад!

— Поздравляю тебя, Шарик,— ты балбес! — с сарказмом процитировал Мусорщик.— Кто же ходит за медом с воздушным шаром? Я, между прочим, думал об инопланетянах с самого лета! Рассчитывал, вычислял, прочел кучу полезной литературы! И вот она явилась предо мной...

— Кто она? — вновь вопросил разморенный солнцем Сева. Кажется, нить нашего разговора он давно уже потерял.

— Муза! — Мусор вытянул указательный палец и почесал бородку.— Я сделал Открытий. Великое И Научное! В общих чертах тут можно сказать так... в общем, многие из живущих людей... мн-ээ... совсем не те, за кого себя... мм... выдают... а за это мне ведь могут и Нобеля дать! Или еще чего!

— Стой, Мусор, не торопись,— взмахнул руками Сева,— я н-ничего не понимаю!

— А чего тут понимать? — воскликнул Карл и захлебнулся в эмоциях. Несмотря на холод, лицо его мгновенно окрасилось в красный цвет, а на голом лбу проступили капельки пота.

— Давай все по порядку и не забегай вперед,— предложил я,— ты ж не паровоз какой, в самом деле.

— Не торопись? Тогда я начну, пожалуй, издалека. Всякая наука основана на фактах. Она собирает факты, сопоставляет их и делает выводы — устанавливает законы той области действительности, которую изучает. Способы получения этих фактов в психологии называются методами научного (психологического) исследования. Основными методами психологического исследования являются...

— Что он несет? — осторожно спросил я, опасаясь за здоровье своего друга. Сева пожал плечами.

— Ты о чем?

— Я о том, что методом наблюдения и эксперимента можно добиться многого! — важно изрек Мусорщик, делая попытку скрестить пухлые руки на груди. Мешало пальто, и он, после некоторой безрезультатной борьбы с рукавами, засунул руки в карманы.— Понимаете меня?

— Нет,— признался я.— Перейди на простой русский язык, только без мата, и все подробно расскажи. Начни, наверное, с тех, кто там что-то не за того выдает или как дальше... тебе виднее, в общем.

Мусор вздохнул и начал излагать. Излагал он долго и с выражением. Тело его слабо покачивалось взад и вперед, словно ожидая приказа куда-нибудь резво побежать, руки то вылетали из карманов и начинали бешено порхать перед нашими лицами, то снова погружались в них. А лицо выражало одновременно столько эмоций, что, казалось, по Карловым щекам, носу и двум подбородкам топчется кто-то большой, все время подпрыгивая.

Я успел одолжить у проходившего мимо гражданина в шляпе сигаретку и согревал легкие куревом, стараясь не обращать внимания на все больше замерзающие ноги. Пошевелив пальцами, я определил, что мокрые носки превратились в замерзшие носки и немного похрустывали.

А Сева молча внимал. На его лице, как в зеркале, отражались все Мусорщиковы эмоции, и даже губы шевелились в такт словам, которые вылетали изо рта Карла подобно искрам из-под напильника.

А рассказал Мусор вот что.

Карл Давидович Мусорщик, в отличие от доброй половины нормальных людей России, справлял Новый год не где-нибудь, а у своих друзей.

Друзья каждый год были разными, и выбор их зависел преимущественно от того, где больше нальют, где есть икра черная (не менее двух полулитровых баночек на человека) и, самое главное, де можно хорошо потанцевать, не боясь зацепить руками новогоднюю елку. В этом плане как мне, так и Севе повезло. В моей квартире строго-настрого запрещалось танцевать, поскольку была она малогабаритной и с картонными стенами, а Сева никогда не покупал черную икру, денег у него столько не наблюдалось...

По всем пунктам на этот год Мусорщику подходила мало кому известная семья Перлов- цевых. Да и гости подобрались знатные: Леонид Теодорович Шнапс, ученый человек и душа компании, Николай Афанасьевич Вухоплюев, знающий тысячу и один анекдот и рецепт быстрого приготовления рыбы под шубой, а под конец пришел даже Александр Панкратов, известный в городе пьяница и балагур. Его вежливо попросили удалиться и не мешать веселью. Александр (не менее вежливо и вдобавок шаркнув ножкой) указал, в какое именно место семья Перловцевых может засунуть елку, икру и

Мусорщика лично, так как был с ним знаком и не единожды им бит ногами по почкам. После всего этого Панкратов плюнул на коврик перед входной дверью и с гоготом убежал.

Начавшегося веселья он, однако, не испортил. К тому моменту, как глубокоуважаемый президент всея Руси пожелал гражданам счастливой жизни в новом году, а часы на Красной площади начали свой оглушительный отсчет, гости в квартире Перловцевых уже давно расползлись кто куда.

Некоторые сидели на кухне, курили, потягивали холодное пиво и хриплыми голосами обсуждали свои планы на ближайшие пять-шесть дней.

Женская половина закрылась в спальне госпожи Перловцевой и обсуждала не менее насущные проблемы, а именно:

— где Перловцева купила шубку с воротником из кроличьего меха и лиловыми пуговицами из чистой слоновой кости;

— почему некая Хрюмина С. С. не пришла, а явился только ее муж, окосевший после третьего бокала шампанского и теперь мирно дремавший где-то в области елки.

И другие не менее важные вопросы.

Под столом обитала третья группа празднующих во главе с Вухоплюевым и от души там веселилась, потому что Вухоплюев придумал новый способ рассказа анекдотов, из-за чего уже ровно шесть раз стукался макушкой о крышку стола, уронил стул и едва не опрокинул на пол еще практически полную бутылку шампанского.

Так как Карл Мусорщик не курил, анекдоты не уважал из принципа, а к женской половине никак не относился, то оставалось ему только одно — танцевать. Что он успешно и делал порядка полутора часов.

Выходившие было из кухни подкрепиться икоркой и огурчиками созерцали удивительное зрелище: стол, отодвинутый к стене около дивана, елка, небрежно уложенная на табуретки, а посреди комнаты весело скачет маленький плотный человечек, размахивая пухлыми руками. Рубашка у него расстегнута на пузе, выбилась из брюк и торчит колом, тело лоснится, блестит и переливается различными огнями, отражая свет гирлянды, а лицо настолько красное, что не дай господь еще ночью такое приснится. Ошеломленные искатели продовольствия сглатывали и ни с чем возвращались обратно на кухню, чтобы поделиться впечатлениями с остальными.

И вдруг Мусорщик застыл. Как танцевал, так и замер — одна рука над головой, левая нога согнута в колене, а глаза уставились в одну точку.

Из-под стола, плавно раскачиваясь, медленно вытягивалась голова Вухоплюева. Рыжая его борода встопорщилась, очки сползли на кончик носа, лицо же выражало неописуемую радость.

— Гарсон, водки! — воскликнул Вухоплюев, щелкнув пальцами, и плюхнулся лицом в тарелку, стоящую рядом на полу.

Но не это высказывание так поразило Карла и даже не рыжая борода, о которой сам Мусорщик мечтал уже много лет, а поразило его совсем другое. Ясная мысль, неизвестно какими путями забредшая в мутную голову, прорезала Мусорщика насквозь и скрылась этажом ниже. А Мусорщик вдруг понял: почти все люди— это инопланетяне! Лишь малая часть населения является коренными землянами. Остальные же— вероломные захватчики, пробравшиеся на нашу родимую матушку-планету с целью ее прямого порабощения.

И еще, понял Мусорщик, вглядываясь в то поднимающуюся, то опускающуюся спину Вухоплюева, определить, кто настоящий человек, очень и очень просто. Всего-то и нужно — посмотреть на шею. Если она слишком тонкая или, наоборот, чересчур толстая (в общем, не подходящая к телу), то будьте уверены — перед вами иноземец...

— Я не знаю, откудова явилось столь ясное понимание дела,— заливался Мусор, сверкая возбужденно глазами,— но зато мне совершенно понятно, почему господин Алексеев ведет себя так странно. Теперь вам все ясно, товарищи?

— Ясно, что ты чокнулся,— изрек я убежденно.— Я иду домой.

— А м-мы здесь при чем? — Сева потянулся, хрустнув суставами.— Уж не хочешь ли ты сказать, что мы с В-витьком... того?

— При твоем телосложении трудно сказать,— пробормотал Мусорщик,— но я не об этом. Глядите,— он порылся в карманах пальто и вынул фотокарточку,— вот мое доказательство!

— Если там будет овчарка с лампочкой на голове, то я уйду,— сказал я,— это начинает раздражать.

Мусорщик открыл было рот, напоминающий более всего бездонный колодец, чтобы, наверное, сказать какую-нибудь длинную и нудную речь о моем скверном характере и нежелании сотрудничать (а еще друг называется), как вдруг над нашими головами что-то сильно громыхнуло. Я поднял голову. Оказалось, пока мы слушали Карла, на небо успели набежать тучи, оставив лишь вдалеке уголок синевы. Тут не заставил себя ждать и дождь. Первые тугие капли ударились о землю, распугивая прохожих, не имеющих зонтов.

Подумав, Карл решил не заострять внимание на обсуждении моих вредных качеств и, буркнув: «Пошли ко мне», направился к дороге.

Мы последовали за ним и вскоре оказались в платном туалете, который моему другу, собственно, и принадлежал. Как раз вовремя, потому что на улице хлынул такой чудовищный ливень, словно туча всосала в себя весь Тихий океан и теперь решила вернуть его обратно.

Внутри было тепло и, как это ни странно, когда речь идет о платном туалете, уютно. Помимо комнаты, где из широких кабинок сияли своим великолепием и чистотой унитазы, здесь находилась еще и своеобразная пристройка, предназначенная для самого Мусорщика. Карл называл ее «рабочим кабинетом» и говорил, что это единственное место, где он может отдохнуть от земных проблем и расслабиться. Насколько я знал, в кабинете у него стоял стол, несколько табуреток, компьютер (старенький, но с кряхтением работающий, на нем Мусор тренировал свое творческое эго) и куча книг. Стоит ли говорить, что, кроме фантастики, Мусор ничего не держал.

— Располагайтесь поудобнее.— Мусор обвел комнатку рукой. Я уселся прямо на подоконник, прислонив насквозь промокшие ноги к батарее. Батарея грела не то чтобы слабо, но все же могла бы и лучше. Сева сел на одну из табуреток, заботливо переложив с нее стопку книг, и снова уставился на Карла преданным взглядом верного пса. Карл этот взгляд оценил и некоторое время молчал. Видимо, хотел усилить эффект. Мне к тому времени стало уже почти все равно- как только тепло коснулось мокрых носков, захотелось лечь и поспать пару часиков.

— Вот! — Мусор ткнул фотографией прямо мне в нос.— Смотри! Эксклюзивный показ всего на несколько минут! Редкая фотография, такую вообще не часто увидишь!

— Ну? — буркнул я, фокусируя взгляд. Из-за близкого расстояния некоторое время все расплывалось перед моими глазами, складываясь в непонятные иероглифы и рисунки. Потом я различил изображение. Правда, для этого пришлось немного отклонить голову назад.

Первым, кто бросался в глаза на фотоснимке, был я. Я стоял у Мусорщикова туалета с таким глупым выражением лица, что всем прохожим было совершенно ясно, для чего я там стою. Чуть дальше меня и чуть ближе к фотоаппарату стоял какой-то мужчина. Как я ни силился, но ничего необычного в нем не обнаружил. Добродушное лицо, светлые редкие волосы, спадающие на глаза. Пальто вроде земное, корейское. Рогов нет, кожа не зеленая. Что там Мусорщик говорил про шею? Шея как шея, разве что немного тоньше, и впечатление такое, словно передо мной фотомонтаж. Тело одного присоединили к голове другого.

— И что это такое? — осторожно спросил Сева, который, оказывается, уже сидел слева от меня и тоже изучал фотографию.— Кружок любителей платных т-туалетов?

— Посмотрите на шею! — воскликнул Мусор.

— Ну, монтаж какой-то. Зачем только меня надо было туда совать? Мог бы найти лицо поумнее,— ответил я,— да и сработано фигово. Халтура! Фальшивка!

— В том-то все и дело, что эта фотография самая настоящая. Я позавчера сфотографировал, а вчера утром из ателье забрал.

— Не ври, пожалуйста. Когда это я позавчера у твоего туалета стоял?

— А вот и стоял! Что, не помнишь? Как раз после работы вечером забегал. Постоял немно-" го, подождал и ушел. А? — Мусорщик хитро сощурился. На это мне крыть было нечем — действительно ведь стоял, вспомнил. Еще уши себе отморозил...

Наверное, из всей нашей троицы я был самым глупым, хоть и успевал в университете лучше них, потому что первым додумался Сева. Он вдруг охнул, как в трубу свою — саксофон — дунул, несколько раз по-рыбьи открыл и закрыл рот и, наконец, слабо выдохнул:

— Так... з-з-значит, это и е-есть ин-но... агх...

Мусор довольно кивнул. Тут дошло и до

меня. Я поперхнулся и спросил, обращаясь к ним обоим:

— Вы что, и вправду думаете, что мужик этот с фотографии пришелец?

— Вполне может быть,— совершенно серьезно ответил Карл.— Тут смотри какая штука. Если шея у него прикреплена к голове и туловищу, значит, или там, или там сидит инопланетянин, который и контролирует всего человека изнутри. А вторая половина, вероятно, его космический корабль или рация, чтобы связываться со своими!

— Ты рехнулся, Мусор. Это, может быть, всего лишь дефект пленки!

— Я видел этого человека. И не раз,— мягко возразил Карл голосом врача психиатрической лечебницы.— Я, если хочешь знать, веду за ним наблюдение уже месяц. Сегодня вот решил, чтобы и вы вошли в долю!

Я перевел взгляд с пухлого лица Мусорщика на тощего Севу. Они, может, и различались телосложением, но оба были чокнутыми — это неоспоримый факт. Сейчас и у того, и у другого в глазах горел безумный огонек, и было это не просто отражение лампы, а что-то совсем другое...

Мусорщик тем временем с ловкостью фокусника Габолы, извлекающего из шляпы голову зайца, вынул из внутреннего кармана пальто две бутылки водки. Внутри одной плавал одинокий стручок красного перца. Вслед за бутылками на столе чудным образом появились мокрый пакет с солеными огурцами, полбуханки черного хлеба и три граненых стакана. Мусор, как всегда, все предусмотрел заранее.

Алчные Севины руки тотчас обхватили одну бутыль, открутили крышечку, и он осторожно поднес горлышко к своему острому носу:

— Спирт?

— Почти чистый! — гордо ответил Мусорщик.— Искал по всему городу, специально для такого случая! Пробил в клинике! — Забрав у Севы бутылку, он мгновенно налил в стаканы чуть меньше половины и протянул один мне,— Отказа не принимаю! Тяпни, чтоб легче думалось!

Я не отказался, а после солененького огурчика действительно оказалось, что думать гораздо легче.

— Ты нас решил, значит, втянуть.— Оторвав мякиш от корки, я снова забрался на подоконник. За окном по стеклу вовсю барабанил усиливающийся дождь.

— Решил.— После первой стопки лицо Мусорщика перестало потеть, а вот раскраснелось еще больше. В голосе послышались немного горделивые нотки.

— То есть, как я понял, если этот мужик на фотке инопланетянин, то ты его поймаешь и получишь деньги?

— Мгм!

— А деньги эти поделишь с нами?

— Ага!

— А зачем?

На мой вопрос Мусорщик ответил вторичным наполнением стакана. Когда горячительная жидкость снова исчезла у меня внутри, оставив в горле огненную тропинку, Карл прокашлялся и ответил:

— Штука вот в чем. Инопланетянин он — точно...

— Допустим,— кивнул я.

— Но в одиночку мне его просто не одолеть. Тем более обезвредить. У инопланетян ведь наверняка есть и инопланетное оружие. А еще нужно заставить пришельца принять свой истинный облик. Если я притащу его в милицию человеком, то мне никто не поверит.

— И?

— И поэтому, чтобы инопланетянин из тела вылез, нужно что-то сделать!

— Т-то есть ч-то-то такое, что в-вытащит его от-туда! — закончил Сева. После выпивки он всегда заикался больше обычного, зато запах лука выветривался подчистую, что было, несомненно, большим достижением.

— Но как его вытащить? Шприцем?

Мы с Севой выжидающе затихли. Что же сейчас скажет этот еврейский авантюрист?

Мусор выдержал театральную паузу, а потом хищным шепотом произнес:

— Мы отрубим ему голову!

3

Что-то подобное я как раз и ожидал услышать. Более эксцентричного и сумасшедшего человека, чем Мусорщик, в нашем городе не было и быть не могло. Будь я менее пьян (хотя с двух стаканов меня только-только начинает мутить. Видно, Мусор и здесь постарался), то, наверное, пришел бы в тихий ужас от такого предложения.

Отрубить человеку голову?! Просто так, предположив лишь, что он инопланетянин, а это само по себе еще безумнее и совершенно неправдоподобно! Но в головушке моей, державшейся на обычной шее с небольшим шрамом на загривке, клубились сейчас сизые пары алкоголя вперемешку с куревом. А это, сами знаете, сильно замедляет процесс ясного мышления. Вместо того чтобы просто встать и молча удалиться, показав таким образом, что я не желаю участвовать в подобных вещах, я глупо хихикнул и спросил:

— Ну-ка повтори, что ты сейчас сказал?

Мусорщик охотно повторил:

— Мы отрубили Павлу Павловичу Чуварову голову! — После чего последовала еще одна неторопливая процедура разливания, заглатывания и закусывания (а в случае с Мусором — занюхивания рукавом пальто). Сева стал лиловым. Я же почувствовал, что ноги совсем не мерзнут. Разве что пятки чуть-чуть.

— Что значит «мы»? — поинтересовался я, похрумывая огурчиком,— Ты думаешь, мы с Се- вой согласимся пойти на такую авантюру?

Мусорщик утвердительно кивнул.

— Ты действительно так думаешь?

— Думаю. Давай еще по рюмашке? — Он потянулся за моим стаканом, опрокинул его, громко, с выдохом произнес «звиняйте», потом все- таки разлил первую бутылку до конца, и мы дружно выпили.

— А ч-что? Вполне приличное предложение. Подумаешь, рубануть по шее.— Лиловый Сева икнул и полез руками в пакет с огурцами.

— И что? Рубанешь ты, а дальше?

— А дальше все просто, как даже не бывает! Голова, которую рубили, летит в одну сторону, тело в другую. Из чего-то одного вылезает инопланетянин, мы его хватаем, вяжем, тащим.

Куда? В милицию. Там нам платят деньги, и мы живем богато и счастливо до конца дней.

— Так много тебе и заплатят, жди.

— Дык за живого пришельца! — Мусор выпучил глаза, ставшие красными и большими.— Пущай только попробуют не заплатить! — Взмахом тяжелой руки Мусор опрокинул на пол стопку книг и чуть не уронил задремавшего было Севу. Сева стукнулся головой о стенку, хрюкнул и относительно ровно сел.

— Ч-что? Вполне... вполне, я бы сказал, приличное предложение,— прошамкал он и снова закрыл глаза. Пить Севе определенно нельзя. А впереди в тусклом свете ламп нас ожидала еще одна непочатая бутылка.

— Хорошо. Допустим,— сказал я,— А почему именно рубить? Нельзя его попросить? Может, он сам вылезет?

— Пень ты, Витя,— добродушно проговорил Мусорщик и икнул.— Пнем был, пнем и остался! Так он тебе и вылезет сам. Может, даже вообще смоется, когда мы к нему подойдем. А потом, ты только представь себе, наведет на нас группу злобно настроенных инопланетных киллеров, чтобы нас убрали! Поэтому и нужно нападать неожиданно и бить только на поражение, пока Пал Палыч наш ни о чем не догадывается! Ясно вам, господа?

— Мне в-все уже... м-мм... да, давно...— пробормотал Сева, своей тощей лапой потянувшись к стакану. Мусорщик тонкий намек понял и, быстро отковыряв вилкой крышку второй бутылки, разлил водку по стаканам.

Выпили.

После четвертого стакана мысли мои полетели совсем уж в непонятном направлении, а скорее всего, куда-то в сторону затылка. Лишь очень и очень чудовищным усилием воли я выдавил:

— Чем рубить-то будешь?

— Щас! Один момент! — Мусорщик с кряхтением нагнулся и полез под стол. До моих ушей донеслось невнятное бормотание, что-то насчет Севиной прабабушки, чиханье, гулким эхом отразившееся от стенок туалета, и, наконец, он вылез, сжимая в руках топор.

Штука эта действительно имела угрожающий вид. Особенно в руках Карла. Широкая ручка светло-коричневого цвета заканчивалась блестящим плоским лезвием, грозно возвышавшимся над Мусорщиковой макушкой. На секунду мне показалось, что топор сейчас выскользнет из его рук и придавит Карла всем своим весом. В том, что топор довольно тяжелый, сомневаться не приходилось.

Но ничего не произошло. Мусорщик со звоном положил топор на стол, едва вновь не опрокинув стаканы, и повернул ко мне свой толстый нос:

— Вот это штука! Правда, товарищи? Таким топором не только шеи рубить можно! Гусеницы у тракторов без труда берет.

Я не стал интересоваться, зачем перерубать гусеницы тракторам.

— Ты и вправду собираешься рубить этим?

— Предлагаешь что-нибудь лучше?

— Зачем вообще рубить? Можно обойтись, ну... запугиванием, скажем.

— Запугаешь их, как же,— хмыкнул Мусорщик и разлил на два стакана.

— А тост? — Я принял стакан, приятно холодивший пальцы.

— Тост? Тост будет! — Мусорщик шумно вздохнул, от чего покрылся весь белыми пятнышками величиной с копейку нового образца и объявил: — Пьем, значит, за инопланетян, ко- * торые своим присутствием на Земле делают некоторых людей богатыми и... знаменитыми в некотором роде тоже! Господа, а ведь мы есть первооткрыватели пришельцев! Нам за это должны Нобелевскую премию вручить! Всем троим! Пьем за дедушку Нобеля, товарищи!

Я выпил и потребовал выпить тогда уж и за Гиннесса, чтобы ему обидно не было. Мусор согласился. Выпили и за Гиннесса. Далее последовали тосты за Оскара, Тефи, Немизиду,

Зевса, за Васю Божевольного и Вадю «Боцмана» Кожевникова, нашего старого приятеля. После хотели еще выпить за неких Евгения и Светлану Захаровых, имена которых сквозь сон выкрикнул Сева, но тут на беду кончилась водка.

— В конце концов, надо немного протрезветь,— заключил Мусорщик, выбрасывая бутылки в урну.— Посмотри, что там с дождем.

Я посмотрел и сообщил, что дождя осталось совсем мало. Почти нету.

— Тогда пора открываться.— Карл заковылял к двери, позвякивая ключами, и сразу же появились первые клиенты. Два парня рысью пересекли пространство от входной двери до кабинок и скрылись с поля моего зрения.

— Та-ак! — протянул появившийся в дверях Мусор.— Теперь пора готовиться!

— К чему? — удивился я, дожевывая крошки хлеба.

— К Пал Палычу,— Мусор постучал пухлым пальцем по не менее пухлому виску.— Я разве не говорил, что он обычно приходит в час?

— Честное слово, не говорил!

— Возможно.— Поерзав пальцами по столу, Мусор сел.— Зато теперь знаешь. Сегодня мы его и... того.

— Постой,— я так сильно удивился, что даже немного привстал (а это" стоило немалых усилий),— ты его убьешь сегодня?

— Мы его убьем! — сильно выделил слово «мы» Карл.— Вернее, не убьем, а откроем миру его истинное лицо.

— Сегодня?!

— В час!

Я посмотрел на часы. Было без пятнадцати двенадцать.

Сева всхрапнул и четко сказал сквозь сон: «Оболочка есть понятие относительное». Двое парней походкой, в которой чувствовалось вселенское облегчение, прошли к выходу, благодарно кивнув Мусору. А ведь он с них деньги содрал за это!

Мусор растянул пухлые губы в пьяной улыбке.

Я вздохнул, тщетно пытаясь собрать воедино разбегающиеся в разные стороны мысли, и задал вопрос:

— Как мы все это провернем?

Глава вторая

1

В полпервого проснулся Сева. Обведя пристройку мутным взглядом из-под ниспадающих на глаза волос, он заплетающимся языком осведомился, что происходит, какого черта он здесь делает и при чем тут Федор Иванович Крузенштерн? Мусор принялся с жаром объяснять. Через пару минут в Севиных глазах что- то прояснилось, он все вспомнил, и оказалось, что Сева вовсе не дрых, а разрабатывал в уме гениальнейший по своей простоте и ловкости план.

План был таков:

— Я с Мусорщиком, дабы увеличить возможность внезапного нападения, уйду на улицу и буду ждать там. У скамейки, к примеру. Ты, Витек, ос-станешься здесь, чтобы пр-роследить за Пал Палычем и в случае чего произвести необходимые меры.

— За чем это, интересно, проследить? Как он в туалет ходит?

— За тем, чтобы он не ушел до того момента, как появ-вимся мы.

— А если вы не успеете появиться?

— Тогда ты и отрубишь ему голову,— подсказал Мусорщик, хитро подмигнув,— а? Господа? Да ведь это идея!

— Нет. Голову рубить — это уж как-нибудь без меня.— Я замахал руками.— Пришельца вынимать — ладно, но чтоб рубить... Да вы вообще в своем ли уме? Как можно отрубить человеку голову?

— Ну, как знаешь,— таинственно прошептал Мусор.— Пошли, Сева. Клиент уже почти созрел. Я чувствую, как он рысьей походкой направляется к моему туалету, дабы совершить самое благое дело на свете, ну, кроме... ты меня, Севочка, понимаешь...— Они встали и направились к выходу.

Последнее, что я услышал, было:

— ...Слушай, Сева, вчера я такой смешной анекдот услышал. Медвежата, значит, в пещере просят у своего батьки-медведя: «Папенс, а, па- пенс, расскажи сказку, мы, мол, уснуть не мо- гем!» Папа-медведь ломался минут десять, потом грит: «Ну ладно. Слухайте, детишки». Взял с полки два человеческих черепа в обе лапы и грит: «Слушай, Петрович, а в этом лесу медведи водятся?» — «Нет, Кузьмич, откудова здесь медведи? Одни белки!»

Затем фигуры плотного Карла и преданно семенящего за ним Севы показались в окне. Оба они, резво перескакивая через заледенелые лужи и тараня обувью сугробы, подошли к скамейке, на которой недавно курил я, и уселись. Мусорщик вновь принялся о чем-то оживленно глагольствовать, размахивая руками по сторонам и ничуть не беспокоясь о здоровье проходивших мимо граждан, которых он своими могучими руками едва не задевал. Граждане вынуждены были лезть в мокрую слякоть и лужи, лишь бы не получить от рассказчика по голове.

Я снова залез на подоконник. Потом, подумав, стянул кеды, вслед за ними носки и засунул все это между батарей. Ноги поставил сверху. В конце концов, не сидеть же без всякой пользы!

Как только ноги хорошенько прогрелись, я свесил их и стал осматривать комнатку, в которой был, кстати, только второй раз в жизни. Ничего существенно нового мною обнаружено не было. Вторая комната, где располагались кабинки с унитазами и два умывальника, почему-то напомнила мне коридор больницы. Скорее всего, столь мрачная ассоциация была вызвана неважным освещением — тускло светила одна лампа под самым потолком — и кафельным полом. Кафель был серого цвета, как и в больничных коридорах.

Я посмотрел на часы — без пятнадцати. Если верить Мусорщику, то ожидаемый нами Пал Палыч Чуваров, пришелец, скоро должен объявиться. Интересно, что задумал Мусор? Не будет же он рубить в самом деле?.. Я прошлепал босыми пятками к столу и попытался найти себе что-нибудь почитать. Безрезультатно — все книги, что нашли свое пристанище на Мусор- щиковом столе, я читал уже сотню раз. Это только ему не надоедает зачитывать книгу до дыр в самом прямом смысле этого слова.

Я вернулся к подоконнику, посмотрел немного в окно (снова стал накрапывать мелкий

дождь, и Мусорщик уже ничего не излагал, а сидел, закутавшись в пальто, как сова в перья) и неожиданно понял, что хочу спать. Вернее, ничего неожиданного в этом не было. Я даже, наоборот, отлично знал, чем эта сонливость была вызвана.

Прежде всего болтающимся у меня в животе и в крови алкоголем (1. То же, что спирт (спец.). 2. Вообще вино, спиртные напитки. Словарь (толковый) С. И. Ожегова). Затем следовали менее важные причины: проснулся сегодня утром рано, не спал полночи — один злобный комар крутился около уха, да и умаялся я вообще.

В общем, веки мои, несмотря на сопротивление, стали медленно закрываться. Не настолько медленно, чтобы я заснул с открытыми глазами, но и не настолько быстро, чтобы я не успел заметить вошедшего в туалет человека с фотографии.

Пал Палыч Чуваров! Собственной персоной! Почти на десять минут раньше, чем клятвенно обещал Мусорщик!

Мой левый глаз, успевший закрыться, мигом приоткрылся, разбуженный сознанием. Я выпрямился и посмотрел в окно. Сева с Мусором стояли под проливным дождем на той стороне и пережидали, казалось, бесконечный поток автомобилей. Я повернулся назад, настолько резко, что звонко хрустнули шейные позвонки.

Пал Палыч смотрел на меня в упор из-под светлых мокрых волос, свисавших на глаза. Надо было что-то срочно предпринять!

— Э-э-э,— выдавил я, лихорадочно соображая, что же делать,— что вам угодно? То есть, я хотел сказать, проходите... э-э-э... туда! Вы ведь за... этим пришли?

— А где этот, маленький? — настороженно спросил Пал Палыч. Я увидел, что его шея и вправду не соответствует всему остальному. Если бы не видел на фотографии, то сильно удивился бы.

— Какой маленький? — спросил я, не сводя глаз с шеи.— Если вы о маленьком и плотном, то он придет минут через десять. Вы же о еврее говорите?

— Мда,— неуверенно пробормотал Пал Палыч, качнув головой. Тонкая шея изогнулась, почему-то напомнив мне шею верблюда из ка- кого-то мультфильма. Я напрягся, ожидая, что она сейчас с треском переломится и голова упадет на пол. Боги! Это, без сомнений, был пришелец! Мусорщик прав, чертяка эдакий! Заметить различие между шеей и туловищем, а также слишком большой головой было очень и очень трудно, но уж если ты заметил, то различие это становилось настолько очевидными, что оставалось только удивляться, как не замечал этого раньше.

Мысли пронеслись в моей затуманенной алкогольными парами голове за долю секунды, но, 'задумавшись, я не сразу сообразил, что Пал Палыч делает. Потом понял. Он порылся в карманах, потом вынул из нагрудного кармана мятую десятку и протянул ее мне. Я и понятия не имел, сколько Мусор берет за вход, но деньги взял. Помял бумажку немного в руке, подыскивая подходящие слова, и сказал:

— Эм... да... у меня мелочи нет. Сейчас Мусор придет, он разменяет. Вы пока идите... по делам.

Пал Палыч внял и, гулко топая башмаками по кафелю, скрылся в кабинке. Я шумно выдохнул и прислонился к прохладному стеклу.

Внутрь влетели насквозь мокрые Мусорщик и Сева. Сева сопел носом и икал.

— Есть контакт! — страшным шепотом произнес Мусор, резво хватая топор.

— Сдача нужна.— Я показал десятку.

— Оставь себе. За счет заведения. Пал Па- лычу она все равно больше не понадобится. Да и мне тоже. Через пару дней мы все станет сказочно богатыми! Ха!

Пока богатыми мы не стали, против червонца я возражать не стал. Мусор прошел в помещение, где стояли закрытые кабинки. Толкнув меня в бок локтем, одними маленькими глазами спросил: «Где?»

Я пожал плечами:

— Не видел. Я же у окна сидел.

— Хрен ты крокодилячий,— шепотом выругался Мусор,— На, держи,— Он сунул мне в руки топор. Затем снял насквозь отсыревшее пальто,— Будешь рубить ты!

У меня едва не подкосились ноги от такого предложения.

— Как это я?! Ты все это затеял, ты и руби!

— Не дрова ведь, чего возникаешь? Пару ударов и почти никакой физической нагрузки. Ты на меня посмотри и на Чуварова. Я ему максимум до плеча достану, а еще и бить сильно надо.

Критически осмотрев плотненькую Мусор- щикову фигуру, я был вынужден признать, что он и вправду слишком мал.

— Тогда, может, Сева?

Мусор хмыкнул, и мне сразу стало ясно, что Сева сейчас в таком состоянии, что, дай ему топор, он им, скорее всего, себе чего-нибудь отрубит.

— Ты, и только ты! Я верю в тебя, Гамлет!— провел жирную черту под всем вышесказанным Мусор,— На тебя, Витек, вся наша надежда.

— Тогда сорок процентов мои,— вставил я, подумав.

— Чего?!

— Ну, от тех денег, что мы получим.

— А вот это хотел? — В мой нос ткнулись два розовых и мокрых кукиша. Я отодвинулся назад и добавил:

— Сам руби, если хочешь!

И тут произошло еще кое-что. Дверь крайней к окнам кабинки отворилась, и вышедший из нее Пал Палыч уставился на нас. В полной тишине, последовавшей вслед за этим, громко и четко икнул Сева.

Мы молчали. Я же вдобавок сжимал в руках зловещего вида топор.

— Так вот, Витя,— вдруг заговорил Мусор, заставив меня вздрогнуть,— передашь Маньке, что топор возвращаю в целости и сохранности. Как брал. Разве что — вот.— Он ткнул пальцем куда-то в ручку топора, и я глупо на нее уставился. Пал Палыч вздохнул и подошел к умывальнику.

Мусор подтолкнул меня вперед, прошептав:

— Тридцать тебе, от сердца отрываю.

Ноги мои мгновенно стали ватными. Я сделал

два шага, заходя Пал Палычу за спину, и вдруг сообразил, что совершенно не знаю, как рубить. Наверное, если бы я рубил чью-нибудь шею до того, как Мусор извлек из кармана две бутылки водки, то еще подумал бы над тем, что я вообще делаю и если делаю, то как нужно сделать это правильно. Но сейчас я не стал думать ни о чем. Или водка так будоражила сознание, или я совсем свихнулся в обществе ТЙКИЛ др^^п, как Мусор и Сева...

Примерившись, я приподнял топор над головой и с силой опустил его на широкую спину Павла Павловича Чуварова.

2

Хруст ломающихся костей оглушил! Как и громкий, пронзительный, режущий уши крик Пал Палыча! «Так инопланетяне не кричат! — глупо подумал я.— Так вопят только люди, которым ужасно больно!!»

А еще Мусор:

— По шее руби, идиот! По шее!!

Я попытался (что делать-то? ЧТО?!!). Оказалось, что вытащить топор из спины нелегко. Вдобавок Пал Палыч неожиданно резко подался назад. Я попятился вслед за ним, чтобы не упасть, и ручка топора выскользнула из рук. Пал Палыч издал какой-то пронзительный по- лукрик-полурев и обернулся в нашу сторону. Лицо его было перекошено от боли, белые волосы растрепаны, а тело изогнуто так, словно он хотел подобным движением вытолкнуть топор из себя, не в силах до него дотянуться.

— Г-господи! — голосом человека, которого сейчас стошнит, прошептал Сева.

Только Мусор не зевал.

— Мать вашу, господа! Ни хрена вы, оказывается, не умеете,— процедил он сквозь зубы. Затем сделал шаг в сторону Пал Палыча и с размаху ударил его мокрым кулаком по челюсти. Пал Палыч охнул, заваливаясь назад, как-то неестественно выгнулся, развернулся и со всей силой ударился лицом об умывальник. Что-то треснуло у Пал Палыча в шее. Дернувшись, он безвольно упал на кафельный пол, раскинув руки. Мусор подошел, поставил одну ногу на спину упавшему и выдернул топор. Мгновенно из широченной раны хлынула кровь, превращая светло-серый пиджак в подобие грязной половой тряпки. Тут мне стало по-настоящему плохо, и я уж было подумал последовать Севиному примеру и хорошенько проблеваться в туалете.

— Смотрите, господа, и учитесь, как это надо делать! — Мусор выпрямился. Как-то смешно это выглядело со стороны — маленький толстый человечек в мокром пальто стоит на другом, длинном и мощном, словно Давид над Голиафом. С той лишь разницей, что Давиду никто не доверил топора и он понятия не имел, кто такие инопланетяне. Он вообще был добрым мальчуганом.

А вот за Мусором в детстве недоглядели. Он замахнулся и одним сильнейшим ударом отрубил Пал Палычу голову... Хрусть!..

...И сразу наступила тишина.

Голова никуда не покатилась, а просто упала на бок. Тело обмякло. Из обрубка мощной струей вырвалась мутная кровь и растеклась по кафелю, смешиваясь с той, что текла из спины.

Но главное-то, главное было то, что никакой инопланетной твари ни из тела, ни из головы не вылезло!

Вообще!

Только кровь медленно растекалась по кафельным плиткам...

Видимо, то же дошло и до Мусорщика. Он положил топор и присел на корточки, будто заправский патологоанатом, разглядывая то место, где теперь торчал лишь небольшой обрубок шеи. Потом безо всякой брезгливости воткнул в спутанные вены, артерии и еще какие-то трубки палец. Выдернул и, чуть сменив позу, так же тщательно осмотрел голову.

Ничего не шевелилось, никакие перепуганные насмерть пришельцы со слезами на глазах не вылезали, прося пощады, а деньги, судя по всему, уплывали в неизведанные дали.

— Черт побери!! — Выпрямившись, Мусорщик со злостью пнул тело в бок.— А ведь должно было сработать! Сто процентов из ста, что это был инопланетянин!! Наверное, мы просто чего- то не учли...

Эта его речь окончательно меня отрезвила, а вот на Севу, похоже, подействовала негативно.

Глаза его вдруг помутнели еще больше, он изогнулся, насколько это было возможно при его телосложении, и, пробормотав: «Я достаю из широких штанин...»,— поскальзываясь, скрылся в одной из кабинок туалета. Буквально тут же раздались характерные для такой ситуации звуки. Проще говоря, Севу рвало.

Я снова посмотрел на Мусора. Тот уже немного успокоился. Белые пятна с его щек исчезли, да и красноты поубавилось.

— Ты почему босой? — спросил он, глубоко дыша.

Действительно — почему? Прошлепав в комнату, я вытащил из батареи носки и надел их.

— Заодно и пакет прихвати. Там в столе лежит,— донеслось вслед.

Обувшись, я взял несколько темных пакетов из стола и снова вышел к месту преступления.

Сева уже стоял, прислонившись к стене, и шевелил бледными губами, что-то объясняя Мусорщику. Я расслышал только то, что у Севы жена, работа, дети скоро будут и что он еще слишком молод, чтобы вот так сразу прямиком в тюрьму.

— Успокойся, в тюрьму никто не собирается. По крайней мере пока.— Мусорщик товарищески похлопал Севу по костлявому плечу. Сева немного осел.

— А тело куда же? — Мне и вправду стало интересно, как теперь Карл сможет выпутаться. Голову-то рубить была его идея, да и туалет тоже его...

— Тело? — Мусор подхватил голову за волосы и запихнул ее в пакет, замотал на узел и засунул в другой, побольше,— С телом, конечно, сложнее. А? Сева? Как думаешь, куда его девать?

— У м-меня жена, М-марья! — выдавил Сева, растирая мокрым рукавом лиловый нос.

— Я думаю, что смогу управиться. Только давайте оттащим его в пристройку, а тут все хорошенько приберем. У меня ведь тоже клиенты есть. Держи.— Он протянул мне пакет.

Я взял (тяжелая все-таки штука — голова) и прошел в комнату-пристройку.

— Пал Палыча тащите сами..

— С Севой тащить, что ли?

— Пускай поработает. Ему полезно. Освежится, может.

Через минуту вслед за кряхтениями, доносившимися оттуда, и возгласами Севы насчет его жены Марьи («Да хоть Марфы Андреевны Суворовой!» — в сердцах хрипел ему в ответ Мусор) оба они появились в комнатке. Каждый держал Пал Палыча за ногу, и, так как силы у них распределялись довольно неравномерно, тело то и дело нелепо выгибалось то в одну, то в другую сторону. Мусорщик с Севой протащили его к столу, затолкав плечи и часть спины под него, а ноги Карл прикрыл какой-то тряпкой. Но они все равно выглядывали. Мусор, присев на корточки, стал затыкать рваную дыру в спине Чуварова туалетной бумагой, валявшейся у него повсюду.

— Вот поганец,— пробормотал он, мотая головой.— Ну, задница! А еще инопланетянин — так себя с честными людьми вести. Взял, падла, и копыта отбросил. Ну не засранец, господа? А?

Я сидел на подоконнике, наблюдая, а потом спросил:

— Слушай, Мусор, а если он, ну, пришелец то есть, был этой... гуманоидной расы? Человекообразный, в общем.

— В любом случае он уже труп и ничего больше,— ответил Карл,— этим все сказано.— Окровавленные руки он согнул в локтях, от чего стал похож на хирурга после операции или на какого-нибудь маньяка из фильмов ужасов.— Надо бы руки вымыть, как считаешь?

— С телом-то что будем делать? — уныло спросил я.

Мусор молча ушел в комнату с унитазами. Раздался звук льющейся воды, и только потом раздался его голос:

— Делов здесь на час максимум. Вечерком, как стемнеет, заверну его в клеенку да оттащу на кладбище. Голову кину тоже где-нибудь рядом. Чтобы не искали потом. Главное — здесь убрать, кровь и все такое...

— Лучше на мусорку. Ближе.

— Можно и на мусорку.— Мусор вошел, вытирая руки полотенцем.— Но там бомжей много. Давай-ка его к Севе отнесем. А что, хорошая идея. Квартира большая, гостей заходит мало. Засунем куда-нибудь под кровать, и дело с концом.

— У м-меня жена...— выдавил Сева, распространяя вокруг запах лука. Значит, начал трезветь. Лицо его по-прежнему оставалось белым. Острый нос, наоборот, светился лиловым.

— Знаем, знаем, Марфа твоя! — Мусор перешел на процедуру вытирания тем же полотенцем мокрой своей головы.— Вот ведь гад! Не вылезает! У тебя там в пакете ничего не шевелится?

Я ответил, что ничего. Нагнувшись над телом, Мусор стал затыкать полотенце в окровавленные клочки бумаги. Кровь из раны уже не шла, но все равно по полу расплылась небольшая лужица. Мне она напоминала томатный сок, и тут же пришла еще одна мыслишка — пора бы опохмелиться. Жалко только, что нечем. Плюс еще, бросив взгляд на Севино бледное лицо, цветом и видом напоминавшее испачканную простыню — эффект лилового носа,— я понял, что сейчас никакая жидкость ко мне в рот не полезет.

Мусор снова выпрямился во весь свой сто- пятидесятидевятисантиметровый рост и радостно сообщил:

— Смотри, как ловко заткнул! Почему это я на врача не пошел учиться? Глупый был, наверное, в молодости.

— Ага, фантастикой увлекался. Сигареты нет?

Мусор бодро замотал головой. Похоже, несмотря на то что под его ногами лежал обезглавленный труп с дыркой в спине, к Мусору вновь вернулось его обычное приподнято-без- мятежное настроение. Я уверен, что, наступи сейчас конец света, Мусор спокойненько уселся бы в какой-нибудь кипящий котел и начал бы рассказывать кучке рогатых чертей с трезубцами свежие и ужасно пошлые анекдоты.

— Кстати, господа! У меня к вам есть еще одно деловое предложение. На этот раз по поводу... кто не закрыл входную дверь? — Внезапно голос его сорвался до шепота. Пухлая физиономия побелела еще больше, чем Севина. И точно — я услышал, как входная дверь со скрипом отворяется.

— У т-тебя же там к-кровь на полу! — с трудом выдавил Сева и так побелел, что оставалось удивляться, как он не стал прозрачным или не растворился в воздухе совсем.

Я ничего говорить не стал. Просто развернулся и пакетом, в котором лежала голова Пал Палыча, высадил стекло. Встав на подоконник, спрыгнул в мокрый снег и побежал через дорогу, наперерез машинам, сквозь сугробы, к парку. А затем дальше — домой!!

Паника — вредная штука, но что поделать, когда в руке отрубленная голова, а на топоре могут быть отпечатки твоих рук?!

Поскальзываясь и чувствуя, что носки вновь становятся мокрыми и липкими, я заметил, что сзади меня семенит Сева. Вскоре он догнал меня, и мы перешли на шаг.

Парк кончился, а за ним последовала улица имени Максима Горького.

Некоторое время шли молча. Затем я спросил:

— А Мусор где?

— Мусор тоже смылся. Только, наверное, к себе домой,— хриплым от отдышки голосом ответил Сева.

— А ты почему не к себе?

— Не сообразил.— Сева виновато улыбнулся и снова дыхнул луком,— Знаешь, я пока к тебе заскочу. На минутку. А затем домой. У м-меня ведь жена...

Я примирительно поднял руки:

— Не надо больше о своей Марфе. Пошли.

— Марье...— щепетильно поправил Сева.

— Марфе! Как хочу, так и называю. Я ей не муж, и это моя личная свобода слова! — Пакет с головой несильно стукнулся о колено, но я не обратил на это внимания.

Мерзли ноги.

3

В квартире моей еще с доисторических времен мебели немного — диван, кровать, шкаф, несколько стульев и тумбочек, телевизор и две полки с книгами (последние две вещи не относились к предмету мебели, но я считал их именно таковыми). Еще на стене висел красивый ковер, доставшийся мне от бабушки. На кухне, помимо стола, холодильника и законных плиты с умывальником, стояли четыре табуретки. Вот, собственно, и все мое богатство. Сами понимаете, приличному вору позариться в моей квартире особо не на что.

На кухню-то мы с Севой и прошли. Сева тотчас включил в кране горячую воду, отрегулировал и засунул свою лохматую голову под кран. Тут же начал противно фыркать, как морж.

Я тем временем поставил на огонь чайник и сковородку, дабы Поджарить яичницу. В холодильнике обнаружилась кастрюлька с супом, но мне не хотелось показывать ее Севе, зная его вечно голодную натуру.

Однажды мы ходили на свадьбу к одному нашему общему знакомому (то ли к Савве Ивановичу Крахоборову, то ли к Папаниколаю Аркадию Тысуповичу), и там было на редкость много разнообразной пищи. От хлеба с черной и красной икрой до торта с кремовыми розочками. И Сева на том празднике сделался страшным. После трех выпитых «з-за здровье» рюмочек крепчайшего коньяка он налетел на стол, едва не забравшись на него с ногами, и стал с ужасающей скоростью поедать все, до чего могли дотянуться его тощие руки. Дотягивались они до многого, и со стола в Севин желудок вскоре в определенном порядке перекочевали:

— шесть бутербродов с маслом и черной икрой (красную Сева не уважал и презирал);

— несметное количество пирожных всевозможных видов и размеров;

— тарелка холодца, затем половина еще одной. Вторую половину в неравном бою у Севы отобрали здоровяк Капица и сам виновник торжества, то есть жених;

— тарелка жареной картошки;

— тарелка салата «оливье», пошедшая в Се- вин желудок как гарнир к вышеупомянутой картошке;

— три соленых огурца.

На четвертом Сева заснул, а так бы мог приключиться еще один рекорд Гиннесса...

Сева вылез из-под крана раскрасневшийся, с блеском вернувшейся трезвости в глазах. Нос его поблек, вместо лилового став неопределенно-фиолетовым.

— Голова трещит,— пожаловался он, почесывая макушку,— чего-нибудь выпить есть?

— Компот,— ответил я, роясь в холодильнике. Вернее, делая вид, что роюсь. Рыться было особенно не в чем, потому что помимо кастрюльки и бутылки с компотом внутри железного морозильника, носящего грозное прозвище «Титан-375», была только тарелка с засохшим жиром и кожицей от давно поглощенного мною помидора.

— С яблоками? — оживился Сева, заглядывая в недра «Титана» через мое плечо.— А в к-кастрюле что?

— С грушами,— отрезал я, захлопывая дверцу. Потом снова открыл и вынул четыре последних яйца, прикидывая в уме, сколько придется выудить из домашнего бюджета завтра утром, чтобы основательно затариться едой хотя бы недели на две.

Погруженный в эти размышления, я стал готовить яичницу. Сева сел на табуретку, положив костлявые локти на стол, и, в помощь мне, принялся усердно шмыгать носом.

По мере того как яичница успешно поджаривалась, ноги мои, одетые в шерстяные носки, согревались, а с Севиного лица сошла-таки краснота. Еще немного пошмыгав носом, он полез за тарелками, на правах лучшего друга порылся в столе, разыскивая вилки, и мы уселись поглощать обжигающую рот яичницу вкупе с кетчупом, горчицей, перцем и кусочками черного хлеба. Вдобавок Сева безо всякого предупреждения прорвался к холодильнику и выудил бутылку с компотом. Ее тоже распили на двоих.

Ели молча, разглядывая друг друга, и, только после того как я убрал посуду в раковину, Сева осторожно спросил:

— С головой-то чт-то собираешься делать?

— Я уже подумал,— ответил я, поднимая пакет, заботливо прислоненный к батарее.— Положу ее пока в ванну, а там выкину, наверное, на свалку.

— А бомжи?

— В пакете и выкину, как будто мусор.— После чего я пошел в ванную.

Вынимать голову из пакета как-то не очень хотелось, но, наверное, все же надо было. Почему-то мне казалось, что в пакете она через пару часов начнет вонять. Оторвать ее от целлофана оказалось не так-то просто, а когда я все же вынул голову за волосы на свет, оказалось, что в пакете остались какие-то обрывки, прилипшие к краям волосы и немного крови. Подумав, я вылил кровь в ванну, а остальное свернул в пакет и бросил в мусорное ведро. Потом отправлю на свалку с головой заодно, чтоб не оставлять следов. Представляете, господа присяжные заседатели, да я сейчас занимаюсь не чем иным, как заметаю следы преступления! Я представил, как меня будут показывать в «Дежурных новостях» с распухшим лицом и заплаканными глазами, и мне стало немного плохо. Даже вид зажатой в руке головы не вызвал у меня отвращения. Я долго думал о том, что будет, если нас поймают.

А голова Пал Палыча выглядела мертвой на все сто. Щеки обвисли, нижняя губа оттопырилась, обнажив зубы, глаза мертвым взглядом смотрели куда-то за мое плечо, и выражения у них не было совсем. Мертвое выражение невидящих глаз, да и только.

— Ок-казывается, Чуваров не в обмороке был, когда Мусор его...— прошептал Сева из-за моего плеча. Я вздрогнул. Что за дурная привычка — подкрадываться сзади и неожиданно начинать разговор! — Если бы он был в об-бмо- роке, у него глаза бы были закрыты, верно?

— Конечно. Включи холодную воду.— Я держал голову на вытянутой руке. Не такая уж и тяжелая, но мне казалось, что если ее долго держать за волосы, то они не выдержат и порвутся. Пальцем я закрыл Пал Палычу веки и положил голову на дно ванны. Лицом вниз. Сильный напор холодной воды тотчас сбил ее и перевернул на бок.

— А вода зачем? — поинтересовался Сева, когда мы вновь вернулись на кухню.

— Чтобы голова не... мм... не протухла. Знаешь, когда холодильник размораживают...

— П-понятно,— кивнул Сева, присаживаясь за стол и разливая по стаканам остатки компота.— Тогда надо вып-пить за здравие... в-вернее, за упокой усопшего.

Компот пошел хорошо, но огорчало отсутствие в нем самих груш. Я-то надеялся, что они окажутся на самом дне, совершенно забыв о том, что сам же их вчера и съел, валяясь на кровати и читая какую-то книжку. Ведь всем давно известно, что именно за чтением поглощается наибольшее количество еды в сутки.

Сева после выпитого компота ожил совсем и даже попытался завести разговор на тему приготовления киселя без крахмала, но ближе к середине не очень увлекательного, с моей точки зрения, рассказа запутался, не смог объяснить смысл слова «гипертрофированный», увял и молча дожевал остатки хлеба.

— А что же, интересно, будет делать Мусор?— спросил он, в задумчивости почесывая нос.

— Это его проблемы. Главное что? Главное, чтобы нас никто не заметил, когда мы убегали!

— К-как же нас могли не заметить? Там народу кругом было жуть сколько. Обед же!

— Обед — это хорошо. Но я имел в виду того, кто вошел в туалет. Может, там была какая-ни- будь глухая старушенция?

— И слепая, будем надеяться... И что она, интересно, делала бы в мужском туалете? — хохотнул Сева и мгновенно подавился хлебом. В порыве неудержимого кашля он вскочил, опрокинув ни в чем не виноватую табуретку, и не замедлил зацепить своими костяшками кружку и бутылку. Все это с грохотом покатилось по столу, выливая последние капли компота на скатерть, а бутылка вдобавок свалилась на пол, обрызгав мои штаны. Кашляющий Сева, пытаясь сгладить свою вину, склонился над столом, запнулся за табуретку и растянулся на полу, стащив следом скатерть вместе со сковородкой и блюдцами...

В общем, закончилось все тем, что Сева, откашлявшись и вновь умывшись над раковиной, неожиданно быстро засобирался домой.

— Пошли со мной? — безо всякой надежды спросил он уже в коридоре, с кряхтением напяливая резиновые свои сапоги,— Ну... почитать чего-нибудь возьмешь.

Я подумал и решил, что все-таки Сева прав. Чтобы немного освободиться от сковавшего меня напряжения, нужно было именно прогуляться на свежем воздухе. И не сидеть же, в конце концов, один на один с отрубленной головой Пал Палыча Чуварова!!

4

Мы вышли на улицу и, ловко и не очень огибая лужи, направились прямиком к трамвайной остановке. На этот раз я надел шерстяные носки из собачьей шерсти (слышал, они здорово помогают при болезни костей) и сапоги, а посему откровенно наслаждался прогулкой.

— Надо будет Мусору позвонить,— буркнул Сева, снова натянувший шапочку на самый нос. Уши свои он не прикрыл, и они весело торчали, ярко контрастируя своей младенческой розова- тостью с трехцветной шапкой.— 3-знаю я его. Ему не позвонить, сам ни за что не откликнется!

— И про голову спросить надо,— напомнил я,— может, она ему еще понадобится.

— Зачем? — Мы вошли в полупустой трамвай и сели на задние сиденья. Моя задница тут же запротестовала против такого холода, но я не обратил на ее протесты абсолютно никакого внимания, а стал объяснять:

— Вот, к примеру, есть такой праздник Хэл- лоуин. У них там в Америке принято на Хэл- лоуин вырезать голову, ставить внутрь свечку и...

— Стоп, стоп! Из чего вырезать? Как? — Сева заинтересованно посмотрел мне в глаза. После короткого описания непростой процедуры я продолжил:

— Ставишь, значит, внутрь свечку, зажигаешь и голову тыквенную выставляешь на улицу. Желательно ночью. И все, кто проходит мимо, жутко пугаются!

— И в чем смысл? — Для чересчур маленькой Севиной головы было очень сложно сообразить сразу. Пришлось популярно объяснять вновь.

— А еще вот какая штука на Западе есть,— встрял сидевший сбоку сухонькой старичок без бороды.— Конгресс называется! Это такой парламент, а сидят в нем конгрессмены!

— Засунь себе своих конгрессменов...— подключилась к разговору бабуля, сидевшая неподалеку,— фашист недобитый! Тут самим есть нечего, а он все про Запад!

— Сама коммунистка! — буркнул старичок, обращая к старушке пламенный патриотический взор.— Запоганила Россию своими семечками, а еще бесплатно, наверное, в государственном трамвае ездит!

— Ну, во-первых, это коммерческий трамвай,— вставил молодой контролер,— здесь платят все!

— Граждане! — воскликнула бабуля, ногой засовывая корзину с семечками под сиденье.— Посмотрите на эту толстую морду! Ишь как отъел, на коммерческих-то трамваях разъезжать!

Ни у кого из присутствующих (даже, как это ни странно, у контролера) морда толстой не была, и я отнес эти слова на счет плотненького мужичка, стоявшего на ступеньках около дверей. Старичок же, видимо, решил, что оскорбляют именно его, привстал на цыпочки и попытался тюкнуть бабусю костылем, но, к сожалению, не дотянулся. Тут еще трамвай вдруг резко затормозил, и костыль, описав в воздухе широкую дугу, вонзился в живот молодому контролеру. Тот выругался, ничуть не смущаясь тем, что вокруг могут находиться дети, и, пошатываясь, на полусогнутых ногах поспешил удалиться в другой конец трамвая.

Тут и бабуська, обозвав дедушку обидным «кабыздох», выскочила на остановке и, тараня граждан необъятным торсом и корзиной с семечками, скрылась в неизвестном направлении. Трамвай набился до отказа, потому что остановкой был вещевой рынок.

Меня вплотную прижало к старичку, а Сева не менее плотно прижался ко мне и часто задышал в затылок.

— Вот так мы и живем! — выглядывая отку- да-то из-за моего плеча, проскрипел старичок.— Меня вчера вот так же жена обругала. Она у меня за Выбримордина, а я нет. Я за этого... мм... Владиленович который.

— А мы сегодня хорошему человеку голову отрубили,— ни с того ни с сего сказал Сева. Я вздрогнул. Старичок улыбнулся:

— Да ну? Правда хорошему?

— Сволочью был, если отрубили,— многозначительно произнес мужчина, стоявший чуть позади старичка. На лице его, в морщинах и мутном взоре читалась многодневная и беспробудная пьянка.

— Нет, хороший он был. Я з-знаю! — ответил Сева, которого, видимо, кто-то розовый с рогами и хвостом тянул сейчас за язык. И усердно так тянул! — Он инопланетянином был.

— Все инопланетяне сволочи! Ни разу не встречал порядочного пришельца! — Мужчина вновь очень многозначительно икнул. Похоже, сейчас он пребывал в том самом состоянии алкогольного опьянения, при котором хоть и соображается, но с очень большим трудом.

— Пришелец, говорите? — Старичок улыбнулся, он, конечно, не верил ни единому Се- виному слову,— И какой же он? Восемь лап? Или три головы?

Я толкнул Севу локтем под ребра. Он не почувствовал.

— Одна голова,— пробормотал он задумчиво.— Он человеком б-был, я же говорю. 06- бычным таким. С белыми волосами.

— О-о! — с сарказмом сказал я и попытался использовать торможение трамвая в свою пользу: толкнуть Севу плечом, чтоб прекратил гла- гольствовать.

— А еще мы думали, ч-что из него что-нибудь вылезет, ан нет!

— Мгм...— Старичок потер морщинистый лоб,— Знаете, молодой человек, со мной тоже иногда странные вещи происходят. Просыпаюсь, бывало, постель мокрая...

— Дык разве ж нет, при твоих-то годках! — Пьяный мужик часто-часто заикал. Видимо, смеялся.

— Вот в этом-то вся и странность,— бурно отреагировал старичок.— Постель мокрая, а трусы сухие! И пижама сухая!

— А жена ваша как?

— Тоже сухая! Она вообще в другой комнате спит! И у нее тоже все там странное! То духи по комнате летают, то помадой на зеркале кто-то писать начнет. Вчера вот Маяковского написал: «Послушайте! Ведь если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?» А потом еще снизу приписано: «Колбаса воронежская: 0,5 кг — 18 руб., пучок редиски: 3 руб.^ банка майонеза: 18 руб., огурцы: 1 кг — 3 руб. Целую. Твоя Оля!» Вот оно как!

— Скоты они все, однозначно! — выдавил пьяный мужик и вытек вместе со всеми на остановке.

Мы с Севой и старичком поехали дальше, на конечную остановку, после которой трамвай уходил на круг.

— И как отрубили? Ровно? — после некоторого молчания поинтересовался дедушка. Я снова вздрогнул. Видимо, теперь это моя судьба — вздрагивать.

— Я не видел,— честно признался Сева.

— А что это ваш друг все время молчит?

— У него шок! Он же сам как раз и рубил!

— Не рубил,— не выдержал я,— только пытался! Это Мусорщик все сделал!

Тут, похоже, до старичка дошло, что дело нечисто. Пробормотав какие-то несущественные извинения, он прошел на переднюю площадку, да там и застыл перед дверцами, не решаясь повернуть голову в нашу сторону. Я набросился на Севу:

— Ты в своем уме? А если он сейчас в милицию сообщит? Видел, мол, двоих в трамвае.

Все об отрубленных головах рассказывали! Нас же вмиг!..

Сева сжался в неприметный комочек, втянул голову в плечи и прошептал:

— Я и сам не знаю, что произошло. Наверное, это от чрезмерной эм-моциональности!

— У меня тоже, между прочим, чрезмерная эмоциональность! Аж через край хлещет! Но я же не болтаю на каждом углу, что у меня в ванне голова лежит! Вот врезать бы тебе, чтоб до конца жизни только шепотом и разговаривал!

— Меня нельзя бить! У меня почки больные.

Это было для меня сюрпризом.

— Что, кровью писаешь?

— Не в этом дело. Сплю когда, то ноги на стопку книг кладу или на спинку кровати, чтобы левая почка на место вставала. Она у меня в том месяце вылетела, а теперь вот надо, чтобы встала.

— Вот заливун! А пьешь тогда зачем, как боров?

— Это делу не мешает! — с ноткой гордости в голосе сказал Сева.

— Мешает, мешает. Проживешь еще лет тридцать, узнаешь, как мешает! — Я похлопал Севу по плечу.— Ладно, потопали.

Трамвай остановился, и мы снова сошли в слякоть тающего снега.

Дом, в котором жил Сева, находился совсем недалеко от остановки, за детским садом, и мы не торопясь пошли по тротуару, обсуждая, чего бы мне взять у Севы почитать. Сева с присущим ему маньячным энтузиазмом расхваливал какого-то неизвестного мне автора. Я же новых, а уж тем более современных писателей-фантастов особо не жаловал и просил перечислить книги из классики. Севе, кроме «Старика и моря» Хемингуэя, ничего в голову не приходило, и он снова возвращался к обсуждению очередного творения неких Скаландисов, Лазарчуков, Бобровых, Свистоплясовых и прочих и прочих... Тут я вспомнил, что забыл Севиного «Малыша» у Мусора в туалете. Сева погоревал немного, но после моего клятвенного обещания купить ему новую книгу из той же серии посветлел.

Мы подошли к подъезду, зашли и стали подниматься наверх.

Этаже на пятом Сева остановил меня и заговорщицки прошептал:

— Жди здесь. Я все вынесу! Зная о том, что Марфа терпеть не может ни меня, ни тем более Его Высочество Карла Мусорщика, я кивнул и, прислонившись плечом к счетчику, прикурил. Сева потопал к себе на седьмой.

Дверь около меня отворилась (совсем чуть- чуть), и из мрака квартиры кто-то, явно женщина, строго спросил:

— Чего делаешь?

— Стою,— ответил я, затягиваясь.

— Счетчик небось скручивать решил? Ты у меня смотри, я сейчас милицию позову, они тебе покажут, как счетчики скручивать.

— Милиция не умеет их скручивать. Тут опыт нужен,— ответил я, потому что женщина мне совсем не понравилась.

— Вот и иди на улицу, шпана малолетняя. А то позвоню ведь!

Я хотел было ее поправить — мне как-никак было уже тридцать семь,— но дверь захлопнулась. Правда, ощущение, что за тобой наблюдают через глазок, осталось, и я все-таки преодолел еще один лестничный пролет.

Дверь этажом выше отворилась через несколько секунд. И тотчас донесся шумный голос Севиной жены Марьи:

— ... ведь знала, что опять налакаешься как свинья!

— Но, Марья, я же... совсем же... чуть-чуть... ну? — вяло лепетал Сева. Он никогда не умел спорить с женщинами, и Марья это знала.

— Заплетается язык-то! Слова нормального сказать не можешь, а еще с больной почкой!

— Это не имеет значения,— Севин голос таял на глазах,—Да и не пил я сегодня... много.

— Не пил, значит? А запах от тебя идет, думаешь, мятный? Поверь мне, Сева, пахнет от тебя далеко не свежестью мятных листьев!

— А... м...я же ш... што? — Сева скис совсем.

— Вот тебе мой совет,— наставительно сказала Марья, почувствовавшая, что победа уже не за горами.— Как протрезвеешь — приходи. А если вздумаешь еще нажираться, ночуй где- нибудь в другом месте.

— Где? — сумел выдавить Сева, хотя мне казалось, что он уже на это неспособен.

— Я бы сказала где, да неприлично звучать будет,— подавила оставшиеся очаги сопротивления Марья.— Иди вон к своему Мусорщику в туалет, там и спи!

Думаю, не стоит говорить, что Сева, услышав последнюю фразу, побелел как мел.

— В туалет нельзя! — донеслось до меня. Неужели опять проговорится? — Там... там Витек ночует!

— У этого алкаша вроде квартира была!

— Ремонт там у него. Соседняя квартира загорелась, пламя и на него перекинулось. Коридор выгорел начисто, еще полкухни, и чуть было до комнаты не дошло. Благо пожарные вовремя п-подоспели.

— У нас еще и пожарные есть? — фыркнула Марья.— Вечно они не вовремя приезжают! Сгорело бы у него все на фиг, пользы бы больше было, да и мне головных болей меньше! Ладно, Сева, дорогой мой, сегодня ночуй где хочешь, чтоб в следующий раз знал, в каком состоянии домой возвращаться. А завтра обратно! И чтоб к шести дома был, трезвый как стеклышко, я котлеты пожарю.

Дверь захлопнулась, и по ступенькам гулко затопал спускающийся Сева.

— Видал? — кивнул он, надевая шапочку, на этот раз завернув под нее свои начинающие уже оттаивать уши.— Придется сегодня ночевать в парке, на скамейке... ил-ли еще куда подамся...

И он так на меня посмотрел, что сразу стало понятно, что он, Сева, ни в каком парке спать не хочет (холодно там, и все такое), а слабо надеется, что его лучший во всех отношениях друг Витя пригласит его, Севу, к себе домой. Всего-то на одну ночку. Там они выпьют чайку, посмотрят видак, и, так уж и быть, Сева ляжет в ванне. Можно даже без подушки, к чему такие удобства?

— Ночуй, гад,— добродушно сказал я. Ведь знаю же, что не отвяжется. Сева расцвел, порозовел и даже перестал сутулиться, что с ним случалось крайне редко.— Книгу взял?

— А то як же ш? — малопонятно ответил он и похлопал себя по пузу, где из-под куртки действительно что-то выпирало острым углом,— Ну, мы идем?

На пятом этаже та самая дверь с говорящей темнотой вновь была приоткрыта, и из мрака на нас явно смотрели.

До трамвая шли молча, каждый думал о своем, о наболевшем. Сева, скорее всего, размышлял о том, как бы больше с Марфой своей не ругаться, да еще, наверное, о вреде алкоголя, поскольку зимой спать в парке опасно для здоровья в целом и для почек в частности. А я думал о голове, лежащей у меня дома в ванной, и о том, что сегодня ночью придется выскакивать на мороз и топать через три дома до уличных мусорных баков. Надо будет взять с собой и Севу, чтоб не так страшно и скучно было идти.

В трамвае Сева принялся рассказывать забавную историю из жизни, когда он вышел на балкон-лоджию, да нечаянно там заперся (вот ведь фокусник!). Сидел до вечера, пока жена не пришла. Она и открыла. Оказалось еще, что у него в то время суп на плите стоял, выкипел он полностью, кастрюля почернела вся, включая крышку. Как квартира не сгорела к чертям собачьим — непонятно.

Народу в трамвае ехало мало. Время уже перевалило за три часа дня, обеды закончились, и люд честно отрабатывал свои деньги. К тому же на улице заметно похолодало. Но и между теми, кто ехал с нами, завязался разговор о вреде и пользе балконов и нужно ли вообще ставить на них замки. На рынке трамвай вновь потяжелел, на этот раз людьми, уезжающими с него...

Подойдя к дому, я вспомнил, что весь хлеб у меня съеден. Пришлось возвращаться к придорожным ларькам. Заодно на сложенные вместе Севины и мои деньги была приобретена бутылка пива, а на закуску — две пачки дешевеньких чипсов.

(«Может, три?» — спросил Сева, известный своей огромной любовью к чипсам и шоколадке «Виспа». Оказалось, что на третью пачку не хватает целого рубля, и мой тощий друг смирился.)

Стрельнув напоследок три сигаретки у прохожих, я и Сева направились к подъезду.

В квартире было заметно теплее, чем на улице, и я позволил себе облачиться в трико и футболку, не снимая, естественно, носков. Сева как был в джинсах, так и остался. Только стянул свой чудовищный свитер и теплую рубашку, оставшись в легкой рубашке с короткими для его гулливерских суставов рукавами.

Я поставил на плиту кастрюльку с супом. Сева сел на табуретку и стал не слишком аккуратно нарезать хлеб едва ли не прозрачными ломтиками. Лицо его при этом выражало такую сосредоточенность, что я не выдержал и громко рассмеялся.

— Смейся, смейся, лопух проклятый,— проворчал мой тощий друг.— Вот сгорит у тебя квартира, тогда я громко буду с-смеятся!!

— И с чего бы это она у меня сгореть должна? — удивился я.

— А просто т-так. Должно же у тебя хоть когда-нибудь что-нибудь сгореть?

— Тоже мне, нашел, что болтать. Ответь мне лучше, друг любезный, почему твоя жена меня алкашом назвала? Я вроде с ней всего-то пару раз виделся. Да и трезвый был как стеклышко.

— Понимаешь, Витя, т-тут дело так-кое...— замялся Сева, потупив острый нос в доску для резки хлеба.— Я же когда пьяный... ну... врать не м-могу совсем. Хочу, значит, н-но не могу. Это физическое что-то. Вот и получается, что прих-хожу я домой, Марья спрашивает: «С кем пил?» Ну а с кем я всегда пью? Или с тобой, или с Мусором. Вот и выходит, что вы с ним... того... алкоголики.

— Оторву я тебе когда-нибудь уши.— Я потряс половником.

Сева неопределенно хмыкнул и вновь склонился над хлебом.

— 3-зараза!!

Я резко обернулся и обнаружил Севу, резво посасывающего большой палец левой руки.

— Порэзасся! — прошамкал он,— Не люблю резасся. Гадк-кое ощущение. У тебя пластырь есть? А то обмыть и продезинфицировать на- добн-но...

— Только не в раковине,— отрезал я,— Марш в ванную!

Сева покорно поплелся в ванную комнату. Я вернулся к супу и, обжигая пальцы, перенес кастрюлю на стол.

— Если полотенце мне замараешь — кадык вырву! — крикнул я. С Севы станется. Он еще и высморкаться может, если его заранее не предупредить.

В ответ раздался еще один вопль Севы, раза в два сильнее предыдущего, а за ним — звук падающего тела.

«Там же голова!» — мгновенно вспомнил я.

Забыл, балбес, что она там лежит, глядь в ванну и перепугался насмерть!!

Я пересек коридор и вошел в ванную. Сева лежал на полу, головой под раковиной, лицом вниз. Вроде дышал и что-то бормотал невнятно, пытаясь пошевелиться. Сознание он не потерял, но вот треснулся, судя по всему, нехило.

Горячая вода шумной струей лилась в ванну. К потолку поднимались густые облака пара. Я заглянул в ванну и почувствовал, как к горлу подступает горький комок... Вот тебе, бабушка, и Юрьев день...

Головы не было.

Крови тоже, потому что ее смыло водой...

— Ну-ка, господин хороший, повернись, чтобы я смог толком разглядеть лицо того, кто всадил мне в спину топор! — раздалось за моей спиной, с того места, где стояла стиральная машина.

Стоит ли говорить, что мой визг был немногим слабее Севиного? А еще у меня едва не подкосились ноги, и только вид раковины, об которую я непременно больно стукнулся бы, если б упал, удержал меня от этого шага.

Я медленно повернулся, на всякий случай поднимая руки вверх, чтобы меня ненароком не спалили лазерным лучом или еще чем, и увидел голову.

Да, это был он — Пал Палыч Чуваров. Лежал себе в куче грязного белья, и его кривая ухмылка не предвещала ничего хорошего.

— Орать вы горазды! — сказал он,— Жить хочешь?

Глава третья

1

— Отрубить бы вам кой-чего, чтоб насовсем! И у Мусорщика вашего тоже! — Голова Пал Па- лыча хищно въелась в жирный кусок мяса, лежавший перед ней. Меня откровенно передернуло. Хотя я человек и не очень эмоциональный, но такое зрелище способен выдержать (а вернее будет сказано — высмотреть) разве что мой бывший начальник Теодор Федорович Шнапс. Он был судмедэкспертом в одной местной больнице и уж так издевался над трупами, что вид вывернутых наизнанку мышц и раздробленных костей вызывал у него лишь слабую ухмылку.

Сева сидел около меня, обмотав черепушку мокрым полотенцем. Смотреть на него было едва ли не вдвое страшнее, чем на Пал Палыча: глаза Севины потускнели, челюсть (нижняя, конечно) отвисла так, что казалось, сейчас наружу вывалится его розовый язык, под глазами же темнели фиолетовые круги. Я, наверное, сам выглядел не лучшим образом. По крайней мере, голова просто раскалывалась и желала пойти спать.

Другая голова, та самая, что сейчас с ужасающей скоростью поглощала сырое мясо, закусывая хлебцем, выглядела, наоборот, на редкость жизнерадостно и хорошо. С тех пор как я вынес ее из ванны и положил в пластмассовый тазик (другой подходящей тары в квартире не нашлось), прошло уже минут пятнадцать, но Пал Палыч ничего путного не сказал, только потребовал купить ему мяса, да время от времени выдавал колкие шутки на тему нашей с Мусорщиком изобретательности.

Когда мясо исчезло внутри головы, непонятно только куда провалившись, Пал Палыч бодро отрыгнул и спросил:

— Ну, чего же вы ждете? Я не понимаю! Задавайте свои поганенькие вопросики, а я, так уж и быть, соизволю на них ответить. Только чтоб никаких «Как же вы с женщинами?» или «А куда подевалось мясо, у вас же желудка нет?!». Куда девалось, туда и девалось! Ясно всем?!

— Мгм,— ответил Сева, посасывая порезанный палец.

— Да,— ответил я.— Вы кто?

— Вот до чего же вы, люди, необразованные! Разве так плохо видно, что я Павел Павлович Чуваров? Ну, вернее, часть Павла Павловича, причем одна из самых лучших его частей! Еще занятная была левая нога без одного пальца — уж куда подевался, неизвестно,— а еще этот, как его?., мгм... да ну вы поняли, о чем я, верно? Далее спрашивайте! И учтите, балбесы, что это я, только пока сыт, так хорошо отношусь к людям, а вот когда голоден, тогда — о-го-го! Я знаете, как зол бываю?! Сейчас бы мне тело, стукнул бы башмаком по столу, а то и не по столу, а по чьему-нибудь наглому рыжему лицу! Вот так прям!

— Попрошу не оскорблять! — прошептал Сева.

— Это я так, фигурально выражаюсь!

— Тогда у меня такой вопрос — кто вы есть на самом деле?

— Я есть Сарь,— голова важно надула щеки,— по паспорту Сарь Сысоевич Кроффе! Во как!

— Сарь, простите, кто? — переспросил Сева, потянувшись было за голубым карандашом, одиноко торчавшим в солонке.

— Сысоевич! И никаких записей чтоб!

Рука Севы дрогнула, и он быстро спрятал ее

под стол.

— С детства не люблю репортеров,— пожаловался Сарь,— вечно что-то конспектируют, пишут, заметочки всякие на полях и колбасных вырезках... Был такой один. Шестиногий, дай бог памяти, Глюг. Сам немой, а мычал-то как!! И все записывал вечно. Я ему: «Привет!» — он мне на листке выводит: «Привет». Я ему: «Как жизнь, синепузый?» — а он мне в ответ то же самое... Осерчал я, в общем, тогда малость...порвал ему перепонки на пальцах... мда... Так о чем вы?

— Мы вот о чем,— сказал я,— Хотелось бы узнать, откуда вы взялись?

Сарь громко отрыгнул, пробормотал какие- то несущественные извинения.

— Что значит — откуда? Прилетел, откуда же еще? Фантастику, что ли, никогда не читали? Ну, вы, право, совсем неграмотные люди! Это только Коцик-И-Моцик здесь родился, да и то случайно, а остальные все как есть прилетели. Я, к примеру, почти тридцать лет назад. Из родного Палюпа прямиком в квартиру, в тапочки и халат домашний... С тех пор и проживаю здесь, опыта набираюсь, свой распространяю. В общем, чем богаты...

— А шпионство? — ввернул Сева, коварно сверкнув глазом.

Сарь стойко перенес долгое и молчаливое смотрение глаза в глаза, а затем столь же невинно, как овечка, щиплющая в чужом огороде листья капусты, спросил:

— Какое шпионство?

— То самое! — сказал Сева,— Я в книгах читал! Прилетаете, знач-чит, к нам. Смотрите, какое у нас самое слабое место, или какой секретный объект сфотографируете, а затем — бац — и бомбу на него сбросите. Знаю я все эти штучки!

— Ну, положим, я и так знаю, какое самое слабое у тебя место,— ответила голова,— а насчет секретных объектов лучше бы ты честных инопланетян не смешил, право. Ну какие, скажи, у вас в городе секретные объекты? Так, баловство одно. Заводик был, помню, по производству спирта, еще в горбачевские времена, так его и без нас прикрыли. Водка жутко этилом воняла, на том и прогорели.

— И ты хочешь сказать, что прилетел на Землю просто так? Пожить?

— Честно? — донеслось из тазика.

— Честно,— сказал я.

— Тогда я буду называть вас марципанами.

— Какими это еще марципанами? — удивился Сева.

— Обычными,— ответил Сарь.— Я мог бы назвать вас, ну, скажем, балбесы... или, лучше, карабистрофы, но мне кажется, что вам это понравится меньше, чем марципаны. Они все же съедобные. А карабистроф что? Так, одни кожа да кости, а вместо крови у него желудочный сок течет, а вместо мозгов...

— Врезать бы тебе половником.— Я сел за стол и принялся разливать по кружкам уже давно закипевший чай.

— Так вы оба ничего не узнаете, марципаны! — Сысоич потянул носом.— У тебя там в чайнике чай или ослиная моча с излишками сахара?

— Сам и пробуй,— буркнул я. Заварку я заварил два дня назад. Цвет у чая действительно походил на что угодно, но не на первоначальный свой цвет.

Не так я представлял себе инопланетян.

— Хорошо, марципаны.— Сарь бодро двинул бровью.— После мяса мне уже не так обидно за потерянное тело, посему рассказываю все как есть. В одной далекой-далекой галактике...— Сарь сделал таинственную паузу, выпучив один глаза и выпятив нижнюю губу.— Страшно?

— Нет,— сказал Сева, шумно опустошая кружку и закусывая чипсами.

— Ну так и вот, значит,— продолжил Сарь,— Планета моя находится отсюда почти в месяце полета на стандартном космическом разведботе класса «Медуза». Чтобы добраться до Земли, нужно миновать шестнадцать постов таможни, сделать две пересадки и провести ночь на А-ботайском материке. Там, кстати, у меня нагло украли все восемнадцать пар трусов с резинками.

— С чем? — ахнул Сева и покрылся весь от смущения лиловыми пятнами.

— С резинками. От трусов. Чего так удивляться? Моя раса так устроена, что мы вынуждены ходить в трусах, а резинками опоясывать эти... как они у вас называются?

— Уши? — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— Уши — это другое,— поморщился Сарь,— в уши мы иногда вату вставляем. В особенности когда едим. А резинками мы бедра — вот что — обвязываем, чтобы кожа не шелушилась и трусы не спадали!

— Здесь, между прочим, кое-кто ест! — сказал Сева, поперхнувшись чипсами.

— Да? И кто же? — подивился Сарь.— Пить ослиную мочу и жевать прозрачные дольки пережаренного картофеля вовсе не значит есть! Тем более для вас, марципаны!

— Можно, я ему глаз выдавлю? — обратился скорее к своей чашке, чем ко мне, Сева.— Надоел силь-льно. Я хоть и не знаю значение слова «марципаны», но нюхом чую, что что-то обидное.

— А я вот нюхом чую, что вы оба чересчур болтливые и ничего не хотите слушать. Еще слово — и я замолчу навсегда... ну, на час точно!

— Продолжай,— махнул я кружкой с чаем.

— Осторожней! Прольешь и ошпаришь, а у меня кожа девственная! И не красней, я про кожу!

Сева действительно стал ярко-алым, смутился вновь и, потупив взор, стал что-то выковыривать ногтем из столешницы. Сысоич молча дождался, пока Сева вдоволь наковыряется, кратко кашлянул и продолжил.

Оказалось, что Сарь Сысоевич родом с да- лекой-далекой планеты, на которой живут не кто иные, как инопланетяне. Видом своим они ничуть не напоминают отрубленные головы некоторых граждан Земли, а похожи скорее на маленьких котят, только без шерсти, с гладкой, туго обтягивающей косточки кожей. И не"надо так сразу бледнеть. Они, инопланетяне, очень милые и симпатичные. А показываться они не хотят потому, что одеваться в одежды на Земле строжайшим образом запрещено. Почему? А кто ж его знает? А не показываться же на людях голым? Засмеют!

Далекая планета так называемых котят много тысячелетий назад опередила в развитии маленькую убогую планетку в Солнечной системе. Она даже крутится вокруг орбиты своего солнца в четыре раза быстрее. Землю вообще, оказывается, считают самой отсталой планетой в Галактике и из принципа не приглашают участвовать в Лиге Чемпионов по космическому футболу. Но не это самое важное.

Он, Сарь Сысоевич, не просто турист, а специальный агент с очень узкой и засекреченной специальностью — внедрять в умы землян понятие, что они не одни во Вселенной. Стоит, бывало, Сысоич в магазине «Виктория» в длиннющей очереди и вдруг словно нечаянно обронит: «А слышали, граждане, что во Франции инопланетянина живого нашли! А он сказал якобы, что скоро к нам все его семейство прилетит, чтобы слить наши культуры воедино! Вот оно как!» Или же в бане похлопает какого-нибудь распаренного толстячка по голой, распаренной же спине, да и скажет: «Читал я, что через полгода в Москву с самого Марса послы прилетят!» И далее в том же духе. Может, конечно, никаких пришельцев во Франции и не было сроду, да и газет Сарь Сысоевич почти никогда не читает, но не в этом суть. Люди-то не особенно прислушиваются, но там, в голове, на подсознательном уровне, все отлично запоминают. Вот когда свыкнутся все земляне с мыслью, что к ним инопланетяне летят, тогда те и нагрянут, для слияния, так сказать, культур, ну и всего остального заодно.

А так Сарь Сысоевич нигде, в общем, не работает. Получает в конце каждого месяца по почте деньги на личные расходы от своих засекреченных коллег и живет обычной человеческой жизнью... Точнее будет выразиться — жил, поскольку недавно кое-кто кое-чего ему взял и отрубил!

И, кстати, о теле. Оно — секретная разработка лучших умов родной планеты Саря Сы- соевича. Тело включает в себя стандартный набор исследовательского защитного костюма плюс встроенный модулятор «сырой» энергии, позволяющей подпитывать тело автономно, независимо от пилота, и несколько видов деак- тивированных вооружений. Тело способно существовать независимо от рубки управления в течение нескольких дней, впитывая нужные ей вещества прямо из воздуха.

— А чем впит-тывает, если не секрет? — поинтересовался Сева.

— Секрет! — ответил Сарь Сысоевич.— Да и не поймешь ты такие технические тонкости.

— И все-таки!

— Любопытному Севе, сам знаешь, что оторвали. И не склоняйся над тазиком, марципан, свет загораживаешь!

— Сарь Сысоевич, ты со своим марципаном начинаешь раз-здражать!

— Неужели? Я бы посоветовал подать на меня в суд, но, хе-хе, даже мне интересно посмотреть, как это у тебя получится! Граждане! — воскликнул Сарь.— На скамье подсудимых у нас сегодня— ГОЛОВА!! Неплохо звучит, между прочим...

— Глаз выдавлю! — неожиданно зловеще прошипел Сева.— И вырву язык!

— На, вырывай. Он все равно силиконовый, а внутри тоненькие и очень острые проволочки!

— А ты т-тогда не сможешь разговаривать!

— Тогда я буду Мычать! — сказал Сарь.— Пожалуй, мычащая голова подействует на вас лучше. На, отрывай, Иуда!

Тут настал мой черед вмешаться. Сева уже дошел до той кондиции, когда ему было наплевать на последствия. Обычно в такие моменты Сева начинал шипеть, краснеть, лягаться и глубоко дышать.

— Сева, успокойся! — весомо сказал я, на правах лучшего друга обнимая его за плечи.— Мы имеем дело с иным разумом. Не стоит портить отношения с другой цивилизацией!

Мой спокойный, рассудительный голос почему-то произвел на Севу совершенно обратный эффект. Он извернулся из-под моих крепких объятий и толкнул локтем тазик. Тот с грохотом свалился на пол, перевернулся и накрыл голову сверху.

— Доигрались, марципаны! — мрачно сказал Сарь Сысоевич глухим басом,— Живо поднимайте, а то вот возьму и заляпаю вам кровью весь линолеум.

— А вот и не подниму, инопланетное отродье!— зловеще воскликнул Сева.— Сейчас вот наступлю на тебя и раздавлю, а после сдам в лабораторию для изучения!

— Первый раз я предупредил,—донеслось из-под тазика.— А ты как считаешь, Витя?

Я предпочел подумать, а потом спросил, сколько раз вообще Сарь Сысоевич собирается предупреждать.

— Не больше двух! — ответили глухо из-под тазика.— Здесь темно, и это действует мне на нервы! Больше двух мне просто не выдержать!

— А если я тоже не захочу тебя вынимать?— осторожно поинтересовался я.

В ответ произошло следующее.

Сева вдруг плавно и совершенно беззвучно, подобно гордой птице соколу, взмыл под потолок, кувыркнулся и прилип к отштукатуренному потолку руками и ногами.

А я неожиданно понял, что виляю пушистым хвостом, сижу на задних лапах и усердно выедаю из рыжей шерсти блох.

«Что происходит?» — подумал я, кротко тявкнув. Ломило косточки, а все тело неприятно жгло. Не надо было особенно напрягаться, чтобы сообразить, что меня поедали блохи.

Вдобавок я понял, что все еще клацаю зубами по шерсти около позвоночника, смутился и выпрямился, уставившись на тазик.

— Заели? — с издевкой осведомился Сарь Сысоич.— То-то! Это еще самый слабый вид гипноза, а то запросто превратил бы тебя в рыбу, и ты или задохнулся бы, или наглотался в ванной воды и, наоборот, захлебнулся. Так-то, Витя, марципан несчастный, будешь знать, как издеваться над честными пришельцами.

Я снова гавкнул, хотя хотел сказать много обидных и нецензурных слов. С потолка донесся слабый шелест Севиного голоса:

— Кто-нибудь, сним-мите меня отсюда!

Подняв голову, я увидел, что Сева успел добраться до люстры и сидел, сгорбившись, обхватив ее тощими руками.

— А у него сейчас произойдет прилив крови к голове,— радостно сообщил мне Сарь Сысо- ич,— и он умрет в страшных судорогах.

Севино лицо и правда стало наливаться багрецом. Я забеспокоился, что выразилось в ча- стом-частом вилянии хвоста.

— Итак, марципаны, никто ничего не хочет сказать? — самодовольно спросил Сарь Сысо- ич.

— Снимите,— ответил Сева, похоже, мало понимающий суть происходящего.

— Для начала обсудим несколько условий. Я для вас — господин Сарь или, в крайнем случае, Сарь Сысоевич, но никак не Сысоич или сарделька, сосиска, сыч и так далее. Ясно?

Сева не ответил, а я был занят тем, что чесал себе задней лапой за ухом.

— Ага. Второе — беспрекословно выполнять все мои требования. Даже такие, как, например, покричать петухом под столом или прикурить мне сигарету, но не спрашивать, куда уходит дым, почему я не кашляю и все такое прочее. Ясно? Третье, и самое важное, покупать мне свежее мясо, килограмма два в день. Не меньше! А то у меня может развиться дистрофия. Надеюсь, господа, все понятно?!

— Снимите меня отсюда! — жалостно попросил Сева.

— А что надобно сказать? Ай, ладно, на этот раз обойдемся без лишних церемоний.

Что-то вновь произошло, и я обнаружил, что сижу на холодном линолеуме и отчаянно выдергиваю из-под мышки волосы зубами. Смутившись, я прекратил это занятие. В этот момент на стол с большим шумом упал Сева. Кратко, в прощальном стоне дзинькнули разбитые тарелки и стаканы. Опрокинулась непочатая бутылка пива...

— А теперь, марципаны, поднимите меня! — сказал из-под таза Сарь Сысоич.— И живее, так вас да растак.

2

Сева все еще оставался лиловым, когда мы снова уселись за стол и Сарь Сысоич принялся поглощать очередной кусок мяса.

На полу медленно расплывалась лужа крови, но никто, кроме меня, на нее внимания не обращал. Сарь говорил:

— Значит, так. То, что ваш этот Мусорщик меня как-то рассекретил,— хорошо. Остается только узнать как. Кто-нибудь из вас знает? Вижу, что знаете, потому что по вашим лицам читаю. Рассказуйте.

Я покорно сознался во всем, делая ударение на то, что Мусор прямо-таки всунул мне в руки злосчастный топор. А ударил я и вовсе с закрытыми глазами по велению кого-то плохого, подло шептавшего на ушко.

Сарь Сысоич слушал внимательно, неторопливо пережевывая кусок за куском, двигал нижней челюстью из стороны в сторону, а когда я закончил, сказал:

— Теперь ясно. Я сразу им на базе сказал, что шея не подходит, а они в один голос: «Да ну, что вы! Как это может быть! Мы все рассчитали!» Сами ведь знаете этих докторишек, на три головы больше и цветом зеленые в пятнышках, а соображают как ваши земные.

— Я т-тут вообще ни при чем! — вставил Сева, с некоторой плотоядностью вглядываясь в рот Саря.— Я стоял рядом!

— Соучастников тоже наказывают! Правда, не так сильно,— ответил Сарь Сысоич.— Например, в Трансервисе за воровство отрубают левое крыло, а если такого не имеется, то обе ноги или лапы! — Сева сухо глотнул. Сарь Сысоич, плохо скрывая презрение, оглядел его тощую фигуру и продолжил разговор: — Это все, конечно, как я уже говорил, хорошо, но перед нами, то есть перед вами, марципаны, возникает одна проблема. Я без тела все равно что хрен без хвостика, а телу без меня еще хуже. Отсюда вывод: кое-кто должен сходить и принести его сюда, чтобы я снова смог передвигаться! Догадайтесь с первой попытки, кого я имел в виду?

— Тело! — сказал Сева.

— Нас,— поправил я,— Мы должны найти тело и принести его вам.

— Вы гений, господин марципан! Эх, были бы руки, так зааплодировал бы, представить страшно! Но вы на меня не обижайтесь, это я так, от избытка чувств.

— А я все равно не понял! — обиженно сказал Сева.— Когда перед тобой едят мясо, очень плохо соображается!

— Не едят, а поглощают! А это не одно и то же. Будь я немного некультурней, я бы вам показал, как едят! Месяц занавески от лапши отмывали бы! А как, помнится, мы с самим Мишей Кретотовым курили, вам и не снилось! — Сарь Сысоич вздохнул, закатив глаза так, что зрачки исчезли под веками, и стал красочно описывать, как он и еще несколько друзей из разных измерений побывали на дне рождения И. И. Василькова и что из этого, собственно, вышло. Он так растрогался от нахлынувших воспоминаний, что отдал Севе остатки мяса. Сева был не против и принялся обжаривать куски на сковородке. По кухне разлился сладковатый запах вперемешку с дымом от выкипающего масла. Учуяв его, Сарь Сысоич вернул свои глаза на обычное место и замолк.

— В общем, вам все ясно! Вопросы будут? — спросил он через какое-то время.

— Будут! В чем мы тело потащим?

— А зачем его тащить? — удивился Сарь Сысоич,— Тело, оно, как и любой другой источник искусственной энергии, ходит само по себе, если его, конечно, хорошо попросить.

— Как именно? — Сева снова уселся за стол, поставив перед собой нечто похожее на бифштекс, и всадил в него вилку.

— Хорошо! — отрезал Сарь, но потом смягчился.— Один мой знакомый, а вернее, предок по материнской линии всегда говорил своему телу «пожалуйста». Но тело у него было на редкость привередливым и всегда отвечало: «Пошел к черту, козел!» Однако стоило только поставить его ноги в тазик с холодной или горячей водой, оно соглашалось на все, что угодно.

— Возьму тогда утюг! — сказал я и хотел было встать, но Сарь громко воскликнул:

— Только без жертв!

Я сел.

— А в самом деле, почему нельзя утюг? — 1 невинно поинтересовался Сева. Наевшись, он всегда становился чуточку наглее.— Тело-то небось помялось!

— Я вам сейчас, марципаны несчастные, гвоздь в ухо воткну, тогда узнаете, где у нас мелкие Женовы родственники ночуют. Какой утюг, я вас спрашиваю?

— Мм... электрический. Что, нет? — Сева еле-еле успел увернуться от ярко-голубой молнии, пронзившей воздух в миллиметре от его уха. Молния, пропалив в кухонной двери дырку, скрылась внутри квартиры.

— Хорошо,— сказал я,— мы идем. Только еще одно.

— Что? — нехотя спросила голова.— Только лазерных пушек чур не просить и баб на ночь, - а то был тут один такой! Все ему модель хотелось! ) Ну и попался на пустячке. Зарезала она его ножом для колки льда, да и растворилась в воздухе. Бытовое, так сказать, самоубийство.

— Не, баб нам не надо,— уверенно сказал отошедший от испуга Сева.— Правда?

— Тебе хорошо, у тебя Марья,— сказал я.

— Сообщай быстрей, что еще нужно,— встрял Сарь,— а то сейчас с баб начнете и пьянкой закончите. Жди потом до утра, пока протрезвеете.

— Я вот о чем. Нас около туалета все знают. Ну, сам понимаешь, местные торгаши с ларьков, другие... В общем, появляться нам там нельзя. Если тело обнаружили, то вмиг заберут как свидетелей.

— А то и подозреваемых! — добавил Сева,— Поп-прошу не забывать, что нас, возможно, видели, когда мы убегали... покидали место преступления!

— Что вы предлагаете?

— Ну... Хотелось бы остаться незамеченными,— замялся я, пытаясь подобрать подходящие слова,— как ты...

— Вы! — рявкнул Сарь.— Или господин Сысоевич! Я уже говорил!

— Как недавно меня вы в собаку превратили. Может, и сейчас в кого-нибудь?

— Это можно! В кого?

— В кого...— Я задумался.— Ну, например, меня в старушку...

— А друга твоего в зверушку? — оживился Сысоич.— А ты что же, думаешь, старушка, несущая слоненка, и безголовое тело, шагающее следом, не привлекут к себе внимание?

— А п-при чем тут с-слоненок? — Сева подозрительно сощурился и поджал губы.

Голова Сарь Сысоича, слабо шевельнувшись в тазике, ответила:

— При том, что я все равно не умею в слоников превращать. Даже не превращать, а гипнотизировать. Это только Копия Фильда умеет, когда пьяный, да и то ненадолго.

— А ты что умеешь? — спросил я и тут же заставил себя поправиться, увидев грозный взгляд пришельца из-под заляпанных кровью густых бровей.— То есть я хотел сказать, вы что, умеете гипнотизировать?

— Многое. Я бы сказал — все, кроме обезьян, тигров, лошадей и Васи Божевольного, у него фигура непропорциональная.

Я понимающе кивнул и поспешил встать из- за стола, вспомнив, что хотел позвонить Мусорщику. Сева, пережевывая особо крупный кусок, что-то невнятно промычал и отодвинулся вместе с тарелкой к стене.

— Ты еще отрыгни за столом,— с презрением произнес Сарь Сысоич.

Я вышел в коридор, где на полке возле зеркала разместился телефон. Набирая номер, я мысленно представил реакцию Карла и ухмыльнулся. Он почти наверняка захочет засунуть голову Саря в мешок и отнести в научную лабораторию. За деньги, естественно. Сарь Сысоич этого, конечно, не захочет, и будет довольно приятно наблюдать за похождениями Мусора по потолку или за его превращением в собаку.

Трубка подала первые гудки. Я прислонился к стене и стал ждать.

— И скажи ему, чтобы топор прихватил! — крикнул из кухни Сарь Сысоич. Я не стал его расстраивать, поскольку топор Мусор, скорее всего, забыл в киоске, а продолжал слушать протяжные гудки.

— Давай-ка, марципанчик, обсудим, в кого тебя превратить,— донеслось до меня. Сарь Сысоич явно издевался.— Не в кашалота же, в конце-то концов.

— Может, в собаку? — предложил Сева полным отчаяния голосом.

— Примитивно. И не стоит к тому же повторяться. Давай оригинальнее...

К телефонной трубке на другом конце провода так никто и не подошел. Я ради приличия постоял еще немного, повесил трубку и вернулся на кухню.

— ...рыбки в самый раз! — оживленно твердил Сева.

— В рыбок,— передразнивал Сарь Сысоич, отображая на лице полное отвращение ко всему сущему.— А ты думаешь, тебя так будет удобно нести? В трехлитровой банке-то?

— Нести можно и не в банке,— настаивал Сева, видимо проникнувшийся к рыбкам чрезвычайной любовью.— В пакете, например.

— Ага. Это так — старушка, несущая рыбку в пакете на вытянутой руке! — хохотал Сарь Сысоич.— Репин несчастный. Пикассо! Леонардо, хрен, да Винчи!

Затем он обратил все внимание в мою сторону.

— Ну, а у нас как дела?

— Мусора нет.— Я пожал плечами и сел на табуретку, подальше от тазика. Отсюда мне было видно макушку Сысоича и его левый глаз, который заметно возвышался над правым.— Одно из двух: либо его уже поймали менты, либо он перебрался к кому-нибудь из друзей и боится прийти домой.

— А у нас тоже новость,— мигнул левый глаз Саря.— Мы с Севой посовещались и решили, что ты — это старичок, а он пущай будет кошкой.

Судя по Севиному обескураженному виду, он сам узнал об этом только что.

— А почему не старушкой?

— Потому что у тебя нет женской одежды!— весомо ответил Сарь Сысоич.

— И я буду бежать по снегу лапками? — ужаснулся Сева.

— К чему? Витя понесет,— сверкнул зрачками Сысоич,— А я тут останусь. Мне надо передать кое-какие сообщения своим коллегам по работе. Вопросы будут? Если да, то я на них все равно не отвечу, потому что устал.

Я закрыл рот. Сысоич зевнул:

— Так. Становитесь поближе, сейчас я проведу сеанс гипноза.

Мир вокруг меня дрогнул, я вдруг почувствовал, что начинаю стремительно стареть. Ощущение не из приятных, поверьте мне. Плечи мои опустились вниз, тело согнулось, а на спину словно навалилась каменная плита. Вдруг оказалось, что у меня всего четыре зуба, мигрень, склероз в начальной стадии и целый букет разнообразных болезней, о которых человек в тридцать семь лет не имеет ни малейшего представления. Из моих морщинистых и дрожащих рук с громким мяуканьем вырывался огромный жирный сиамский котяра. Он одним прыжком преодолел расстояние между кухней и комнатой и уселся на тумбочке возле зеркала.

— Неужели я так быстро состарился? — прокряхтел я, делая первый робкий шаг. К моему величайшему удивлению, я не рассыпался в тот же миг на множество песчинок.— Так я буду год до ларька идти.

— Искусство требует жертв,— заметила отрубленная голова.— Тебе еще повезло, погляди на Севу.

В ответ из комнаты донеслось полное боли и тоски мяуканье, и у меня сжалось сердце.

— Хорошо,— сказал Сарь,— добавлю еще шесть зубов, но не больше. Ты и так на старичка не очень похож, а с зубами совсем выглядишь лет на пятьдесят!

— Семь! — вздохнул я, тщетно пытаясь выпрямить спину.

— Шесть! — грубо отрезала голова и добавила зловеще: — Если шесть не захочешь, вообще челюсть выну! Будешь как мой сосед по плазмеру!

Я понуро кивнул дряхлой головой с маленьким пучком белых волос в области ушей.

— Тогда если минус один зуб, то плюс одна просьба.

— Марципанам все, что угодно! — Лицо Сы- соича расплылось в хамской улыбке.

— Надень на Севу намордник! — попросил я.— А то, случись что, не сдержится, кусаться начнет, а мне отвечать. Да и ни к чему внимание привлекать!

— Я так вообще за то, чтобы ты его с собой не брал. Зачем тебе Сева? Так, баловство одно. Но, раз уж ты хочешь, сказано — сделано.— Сарь Сысоич моргнул, и на морде без устали орущего сиамского кота возник намордник.

— Ну как?

— Хорошо,— ответил я.

Сева зловеще заорал и впился когтями в линолеум.

А на улице было все так же слякотно и противно. Вдобавок, как это бывает зимой, быстро темнело.

Засидевшись на кухне за разговорами с головой Пал Палыча Чуварова, мы не заметили, как время быстро-быстро подкатило к шести часам вечера. Пришлось поторопиться — тело наверняка уже давно увезли, но хотя бы можно было постараться выяснить куда.

Я выбивался из последних старческих сил, но все равно максимальная моя скорость не превышала скорости среднестатистического первоклассника, который не очень спешит в школу. Обгоняли меня все, а некоторые склонные к садизму толкали в бок и рычали: «Пост- ронись, старый!» Я сторонился как мог. Из сумки гневно ворчал Сева, тщетно стараясь высунуть голову. Когда я только запихнул его в сумку и вышел на улицу, Сева едва не выпрыгнул, оказавшись на редкость изворотливым, пришлось резко застегнуть молнию, в результате чего защемил ему левое ухо. Ору было! Местами мне казалось, что из сумки доносятся человеческие ругательства, а иногда и не на русском языке. Как бы там ни было, я поспешил прижать вертящуюся сумку к боку и свернуть в парк.

В парке горели фонари и дорогу посыпали песком, но суше от этого не стало. Осталось только хвалить себя за то, что вместо кроссовок надел сапоги. Ну скажите, какие на старике могут быть кроссовки?

Парк прошли в гордом молчании. Точнее, Сева ворчал и все время ворочался — ему явно было не по себе в кошачьей шкуре, но пожалеть его я не мог. У самого трещали все косточки, а те шесть зубов, что торчали, как у кролика, в центре, ныли и требовали скорейшего лечения.

Выйдя из парка, я свернул на улицу Североморскую и пошел к киоскам. Около поворота к скамейкам, где через дорогу находился Мусорщиков туалет, я сбавил свою космическую скорость до предела и, приоткрыв сумку ровно настолько, чтобы сиамская голова с трудом пролезала, сказал:

— А теперь не ворчи и помалкивай. Чем быстрее управимся, тем быстрее станешь человеком. Понял?

Кот жалостливо мяукнул.

— Я знаю, что там темно и неудобно. Я тоже чувствую себя так, словно неделю назад помер.— Я закинул лямки сумки на плечо и неторопливо пошел к скамейкам.

Почти сразу стало ясно, что тело нашли. Вокруг туалета стояла оживленно галдевшая масса, загораживая весь обзор. У обочины нервно тарахтели две машины — милицейская и «скорая». У милицейской машины столпилось человек пять в форме, отчаянно удерживая напор двух журналистов и оператора с гигантской камерой на плече.

— Мгм... и что делать будем? — спросил я у сумки.

Сева коротко мяукнул и дернул в сторону столпотворения ухом.

— Я не понимаю,— признался я.— Ты же не думаешь, что нам придется говорить телу «пожалуйста», а потом вместе с ним убегать? Посмотри на меня!

Судя по Севиному лицу, он думал о чем-то другом. Задумался и я. Но, положа руку на сердце, на ум упорнейшим образом ничего не приходило.

Тем временем масса говорящих и обсуждающих происшествие людей расступилась и показались санитары с носилками. Ловко лавируя между нерасторопных граждан, они мелкой трусцой подбежали к машине «скорой помощи», отворили задние дверцы и засунули внутрь носилки. Своим слабым старческим зрением я разглядел, что на них покоилось. Сарьсысоевское тело, даже не укрытое простыней. Закончив погружение, санитары сели в машину и уехали. Толпа, освещенная фонарями и подгоняемая милиционерами, стала постепенно расходиться.

Я все еще стоял и думал, что бы предпринять, когда рядом возникла милая старушка лет семидесяти.

— Послушайте,— окликнул я ее. Она остановилась, повернувшись в мою сторону, и улыбнулась. Вид сверстника с сумкой и котом, видно, очень ее обрадовал.

— Что здесь произошло? — спросил я, подходя ближе.

— Какой милый котик! — слащаво промурлыкала старушка.— Это ведь сиамская порода?

— Ну... в общем, да! — замялся я.— Так вы не расскажете?

В голове с необычайной ясностью зародился план добычи тела. Я стал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

— Ничего особенного. В платном туалете обнаружили обезглавленного мужчину. Вот голову не нашли. Говорят, что это уже шестое убийство и все похожи как две капли воды! Представляете? Это маньяк, я уверена.— Она нагнулась и сухим пальцем с коричневым ногтем провела по голове Севы. Севу заметно передернуло.

— А что это он у вас в наморднике?

— Кусается сильно,— ответил я, а в голове план назревал, тяжелел и просился, чтобы его немедленно сорвали с ветки.— А куда его теперь? Я тело имею в виду.

— Куда ж еще можно?! В морг, конечно.— Старушка бросила на меня недоуменный взгляд и снова стала созерцать Севу.

— В морг! — как эхо повторил я.

— А зовут его как?

— Э-э... Марц! — нашелся я.

Теперь уже сиамский кот Марц одарил меня недовольным взглядом.

— Спасибо, но нам пора!

— Да не за что! — махнула рукой старушка.— Может, еще когда увидимся, тогда я приведу Жозефину, познакомлю ее с вашим... мм... как вы сказали?

— Марцем.

— Да, Марцем. Из них может выйти блестящая пара с красивыми котятами!

Марца снова передернуло, на этот раз значительно сильнее, и он скрылся в недрах сумки.

— Я спрошу у жены.— Я улыбнулся всем своим арсеналом из шести зубов,— А сейчас я действительно тороплюсь, до свидания.— Развернувшись, я поспешил по дороге в сторону парка.

— До свидания! — донеслось вдогонку.

В сумке с презрением м-м-мяукнули.

Глава четвертая.

1

Людям, сталкивающимся в своей короткой жизни с чем-нибудь необъяснимым, необходимо время, чтобы осознать, что же такое с ними произошло. Например, один мой близкий знакомый по имени Сева однажды укушался пива и, возвращаясь домой, свалился в канализационный люк. Дошло до него, что это уже совсем не улица и далеко не квартира, спустя два с половиной часа, когда в канализацию заглянул сантехник, решивший, что поймал редкой породы (храпящего) медведя.

Вот и я, когда открыл дверь, вошел в квартиру и столкнулся с кем-то совершенно мне незнакомым, в первый момент оторопел. Человек был маленький, плотный и едва доставал макушкой мне до плеча. При всем при том его с такой силой и напором распирало изнутри сознание своей значительности и деловитости, что я сник. Маленькие глазки человечка блестели в свете лампы с яркостью контактных линз. Тонкие волосы странным образом лежали ровно ото лба к затылку и тоже блестели.

Человек смотрел на меня.

И еще одна странность, которая сразу бросилась в глаза,— на нем был фрак поверх белой рубашки и галстук-бабочка, словно мы находились не в однокомнатной квартире заядлого прожигателя жизни, а где-нибудь на балу у иностранной королевы...

Первым дал о себе знать Сева. Показав из сумки сиамскую физиономию, он недоуменно мяукнул. Человек перевел мудрый взгляд на кота, и мне сразу полегчало.

— Вы, извините, что хотели?

— Я? — переспросил человек и вдруг громко крикнул в глубь комнаты: — Сарь Сысоич, он с котом пришел!

— Я знаю, что не с бегемотом, дурья твоя башка,— раздался хорошо знакомый басок.— Я ж говорил, что один из этих марципанов загипнотизированный.

— А он ничего не запомнил, лопух! — добавил еще кто-то из зала.

— За лопуха отвечать будешь! — Человек щелкнул пальцем, пробормотав под нос непонятное стихотворение, и в зале вдруг что-то с треском разорвалось. На нас дыхнуло волной теплого воздуха, принесшего с собой запах горелого.

— Эй-эй! — воскликнул я.— Что вы там делаете? Это моя квартира!

Человек крепко сжал мое плечо костлявыми пальцами:

— Не волнуйтесь, дедушка, мы за все отвечаем перед Ними лично!!!

— Перед кем?

— Перед Ними, и ни перед кем больше! — Человек сделал таинственное лицо и ткнул пальцем в потолок.— Но об этом позже.— Лицо его вмиг расплылось в дружественной улыбке.— Пойдемте в комнату, там все узнаете подробно!

Я выпустил Севу, который тут же, задрав хвост, ринулся на кухню. Я последовал за человеком.

В комнате находилось еще двое (а точнее будет сказать — полтора) — голова Сарь Сысо- ича, которая покоилась на покрытом газетой столе, и еще один неизвестный.

Этот был длинный, но не худой, а словно вытянутый вертикально вверх, и мне показалось, что его макушка трется о потолок комнаты. На лице его не читалось абсолютно ничего, кроме вселенской скуки и желания убраться отсюда как можно быстрее. Он стоял у окна, подмяв под себя занавески, и беспристрастно, нет, скорее нагловато, меня рассматривал.

Я сел на диван, закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и стал ждать продолжения комедии.

— Я понял,— сказал Сысоич, подумав.— Ты хочешь, чтобы я превратил вас обратно.

Сева прибежал из кухни и коротко мяукнул.

— А вот тебя бы ни в коем случае,— заметил Сысоич.— Котом, Сева, ты выглядишь лучше.

Сева требовательно мяукнул и начал царапать палас. Сысоич вздохнул, закатил глаза и щелкнул языком. Воздух вокруг меня задрожал, покрылся рябью, запахло чем-то не очень приятным — и вот он я уже совсем такой, как был раньше. Сева, сидевший на полу в позе лотоса, драл ногтями палас. Увидев, что он уже совсем не кот, Сева прекратил постыдное для человека занятие и облегченно вздохнул:

— Я уж думал — все, т-так и придется до конца дней хвостом полы подметать.

Размяв как следует косточки, я ощутил разливающуюся по мышцам невероятную силу, бурлящую в венах кровь, с наслаждением по- клацал зубами (все, черт возьми, если не считать одного раскрошившегося полгода назад!). Тут я совсем расслабился и поинтересовался, что значит сие появление двух незнакомцев у меня в квартире, да еще без моего согласия. Сева, подсевши ко мне с едва уловимой кошачьей грацией, многозначительно добавил: -Да!

— Ну, марципаны, не все сразу,— засмеялся Сарь. Как-то странно было видеть отрубленную голову, которая говорила, двигала ртом, подбородком, вращала глазами.— Для начала я вас познакомлю. Никто не против?

— Сначала меня! — сказал долговязый.

— А по ушам! — заорал тот, что был во фраке, и стрельнул пальцем сноп белых искр. Искры врезались в вытянутую ладонь долговязого и разлетелись в стороны, с шипением угасая.

— А за это я тебе сейчас, ну, скажем, отгрызу ухо!

— А я тебя в жабу превращу! Она у меня лучше всех получается.

— Лучше чего? Ты кроме как в летучую мышь ни в кого больше и превращать-то не умеешь!

— Я не умею?! — Теперь уже около моего уха пролетела какая-то зубастая тварь и воткнулась в дверь, изрыгая громкие проклятия.

— Ты не умеешь! Позавчера кота соседского в банк


Содержание:
 0  вы читаете: Голова, которую рубили-1 : Александр Матюхин  1  Использовалась литература : Голова, которую рубили-1



 




sitemap