Фантастика : Юмористическая фантастика : Бес специального назначения : Антон Мякшин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28

вы читаете книгу




Бес всегда рядом с человеком: искушает, обольщает, увлекает. Так уж устроен мир. А бес Адольф помогает — уродился человеколюбивым на свою голову. В командировке по вызову клиента Степана Федоровича это качество делает беса незаменимым для окружающих. Он свой среди своих: в тринадцатом веке, в двадцатом, в двадцать первом... в битве на Чудском озере, в Берлине конца Второй мировой войны, в Огненных горах скандинавского эпоса, в партере драмтеатра на репетиции, в однокомнатной квартире пятиэтажки. Адольф азартен, весел, находчив, схватывает ситуацию на лету. Адольф спасает, выручает, ведет клиента не во тьму сомнений и непонимания, а к свету и радости — путем простых решений и активных действий. Весьма выдающийся бес, не похожий на беса. Потому и интересен.

Часть первая

МАШИНА СМЕРТИ

ГЛАВА 1


Пентаграмма под моими копытами, вспыхнув последний раз, рассыпалась снопом желтых искр.

— Вызывали? — вежливо осведомился я, разгоняя ладошкой облако серного дыма. — Здравствуйте, вас приветствует преисподняя в лице беса оперативного сотрудника Адольфа! Позвольте… тьфу, дыма-то… Позвольте поблагодарить вас за то, что вы решили воспользоваться услугами именно нашей организации, и выразить…

Я даже договорить не успел, оглушенный истошными воплями, разорвавшими серное облако в тонкие нити:

— Спасите! Погибаю! Караул! На помо-ощь!!! Вот всегда так: прибудешь на место назначения, а потенциальный клиент, вместо того чтобы радушно усадить за стол и, угощая чаем, спокойно обсудить нюансы предлагаемого задания, начинает нервничать, рвать на себе волосы во всех мыслимых местах, хватать за грудки — мол, начинай немедленно действовать и нечего тут рассусоливать. Я, конечно, бес, но и меня человеческие отношения между работодателем и исполнителем радуют. Да только когда я их видел-то, человеческие отношения?.. Вот вам, пожалуйста, — о каком чае может идти речь, когда клиент прыгает по усыпанной разнокалиберными осколками, обломками и ошметками кухне, брызжет слюной и визжит, как застрявшая под забором свиноматка?

— Без паники, — проговорил я, вытащив из-за ремня и нацепив на голову бейсболку. — Уточните для начала: кого спасать, от кого спасать и что вообще происходит?

— Меня спасать!!! Меня! Скорее!

Призывая себя к спокойствию, я трижды мысленно повторил формулу: «Клиент всегда прав». Почему мне последнее время так с клиентами не везет, а? Я еще после предыдущей командировки не очухался. Гамбургский алхимик, представьте себе, вознамерился обойти в профессиональном плане конкурентов по ремеслу и обратился за помощью в нашу контору. Работа есть работа. Я явился по вызову, ни сном ни духом не предполагая, что этот дурак умудрится начертить огненную пентаграмму посреди собственной лаборатории. Нормально? Эффект моего появления в лаборатории можно было сравнить со взрывом петарды на складе горюче-смазочных материалов. В общем, никакого диалога у нас не получилось. Бестолковый алхимик, излечившись от множественных химических ожогов и тяжелейшего нервного потрясения, прикрыл лавочку и подался в монастырь, а я получил от начальства жуткий нагоняй вкупе с тремя годами гауптвахты за разбазаривание кадров. Строго у нас. Знаете, что такое гауптвахта в преисподней? Три года — это еще что. Мой коллега и непосредственный начальник бес Филимон схлопотал целых десять, причем усиленного режима, да одиночки. А за что — непонятно. В Канцелярии молчат, у нас в отделе и подавно. Тайна.

А теперь этот тип… На вид вроде бы — нормальный интеллигентный человек. Седоватый, лысоватый, полноватый. Был бы даже похож на заслуженного шко-льного учителя, если бы не бился головой о газовую плиту, не топал босыми ногами и не орал так мерзко: — Больше не могу! Не могу так больше! Спасите меня! Помогите!

— Подпишите договор сначала, — предложил я, щелчком пальцев заставив выпорхнуть из моего кармана и зависнуть в воздухе бумажный лист договора (фокус абсолютно ненужный и даже глупый, но по инструкции полагается — как элемент пиара в предварительной беседе с клиентом). — Подпишите договор, а уж потом начнем по порядку…

— На помощь!!! — не обращая внимания на договор, вопил тип. — Скорее!

Нет, он совсем какой-то невменяемый. И чего так орать? Я огляделся. Разгром, конечно, жуткий, но ни под столом, ни в шкафчиках никто не прячется. На водопроводном кране сидит, правда, упитанный таракан и заинтересованно пошевеливает усиками, да ведь не из-за таракана же клиент обратился в нашу контору?

— Помогите! Спасите!

— От кого?

— От… от… — Округлив глаза, тип тыкал дрожащим пальцем в таракана на никелированной дуге крана. — На помощь!

Водопроводный кран чихнул, извергнув струю мутно-коричневой жидкости. В раковине, мгновенно наполнившейся, что-то булькнуло. Кран захрипел и затрясся, как в припадке, выплевывая грязную жижу, в раковине забурлил миниатюрный водоворот. Насекомое поспешно ретировалось, а клиент рухнул ничком, распластав по грязному линолеуму полы халата, словно подбитая птица — крылья.

— Раковина… раковина… — забормотал он.

— Что раковина?

— Раковина… Спаси!

— Хорошо живете, гражданин! — возмутился я. — Раковина у него засорилась, так сразу в преисподнюю обращаться? Неужели в ЖЭК дозвониться труднее? Я — бес оперативный сотрудник, мне такими пустяками, как неисправная сантехника, не по рангу заниматься…

— Умоляю… — под утробный водопроводный рев простонал тип. — Скорее… Сделайте же хоть что-нибудь!

— Должен предупредить, — вздохнул я, засучивая рукава, — что по правилам нашей организации за исполнение желания клиент передает в собственность вышеозначенной организации свою душу. Исполнение заветных желаний для всех и для каждого под девизом: «Работа наша — душа ваша»… Ну и вонь… Блин, и чем только не приходится заниматься! Где тут у вас какие-нибудь завалящие инструменты? Ван-туз, например…

Приподняв голову, клиент указал под стол. Никакого вантуза под столом не было, а был здоровенный плотницкий топор. Тяжелый, между прочим… Что за шуточки?

— Договор о передаче прав на душу сейчас будем подписывать или как? — сурово осведомился я.

— Потом! Потом! Спасите! Скорее!

Ну, ладно, господин шутник. Шуточки ваши вам дорого обойдутся. Считайте, что я разозлился. Вот люди, а?! Душу собственную ни во что не ставят. А уж об уважении к преисподней и говорить нечего. Скоро бесов вызывать будут для того, чтобы картошку почистить или, допустим, в носу поковырять…

Раковина бурлила, как кастрюля на огне. Воняло оттуда ужасно — казалось, будто воздух в квартире стал маслянистым и липким от этой вони. Тип скулил на полу. Ему-то хорошо, а мне сейчас в этой отвратительной гадости ковыряться… Пусть только попробует потом договор не подписать, чистоплюй!

Стараясь дышать ртом, я осторожно запустил руку в бурлящую жижу, нащупал дно раковины, ткнул пальцем в отверстие слива. Ну, так и есть — засор. Да еще какой… Шланг, что ли, резиновый он умудрился туда засунуть?.. А откуда тогда булькает? Ладно, неважно, сейчас подцепим этот самый шланг… или что там, поднатужимся…

Топор я невнимательно опустил куда-то вниз, обе руки погрузил в раковину и только успел гаркнуть самому себе: «Раз-два, взяли! » — как шланг в моих пальцах ожил, мощной пружиной взвился вверх и с грохотом врезался в потолок.


Удар получился такой силы, что меня отшвырнуло к противоположной стене, и не просто так, а перевернув предварительно вверх тормашками. На пол я осыпался вместе с осколками кафеля и цементной крошкой.

— Спасите! — верещал клиент, успевший спрятаться под стол, но мне было не до клиента.

Из раковины фонтаном хлестала жижа, изменившая цвет с коричневой на ослепляюще-багровую. А под потолком переливалась бесчисленными изгибами чудовищная змея. Зубастая пасть ее жутко ухмылялась, единственный глаз светил ярко, как автомобильная фара. Тварь двигалась то мгновенными рывками, то надолго зависала в нечистом воздухе.

«Вот тебе и прочистил водопровод, — ошалело подумал я, чувствуя, как под джинсовой тканью дрожит кончик моего хвоста, — сейчас мне самому что-нибудь прочистят… »

Клиент, обнимая ножку стола, белыми губами торопливо бормотал что-то нечленораздельное. Молится?

— Отставить взывать к конкурирующей организации! — прохрипел я, с трудом поднимаясь на ноги.

— По… помогите… Ра… раковина…

— К сантехникам обращаться поздно, это точно, — проговорил я, глазами ища топор, — но я попробую… исправить ситуацию… Марш под стол!!!

Змея молниеносно развернулась и рванула на крик. Кувыркнувшись под раковину, я подхватил топор и, почти не целясь, рубанул гибкое тулово. Промахнулся, конечно. Широкое лезвие до половины погрузилось в стену, топорище с хрустом обломилось, а я из положения «упор сидя» едва успел сигануть на середину кухни. Оглянулся — змеиные кольца извивались там, где секунду назад находилось мое тело. Акульи челюсти скрежетали вхолостую. Чудовищный глаз пылал. От раковины остались только фаянсовые обломки и обрубки труб, из которых, как кровь, толчками выплескивалась багровая жидкость.

Оружия никакого. Прямо передо мной извивается, готовясь к очередному прыжку, тварь, чья сила и скорость реакции превосходят мои собственные в десятки раз. Положеньице, что и говорить… Меня же сейчас сожрут к!.. В общем, сожрут. Хвост Люцифера!! Настроение у меня резко ухудшилось. Доносящиеся из-под стола поскуливания клиента особого энтузиазма не прибавляли.

Змея поднялась повыше, медленно обвила электрическую лампочку под потолком… чуть подалась в мою сторону. Не спеша, потому что явно понимала, гадина такая, что деваться мне некуда.

Я оттолкнулся ногами от пола — еще раз и еще — пока, отползая, не уперся затылком в зеркальную панель газовой плиты.

В тот момент, когда тварь снова кинулась ко мне, вряд ли я отдавал себе отчет в том, что делаю. Не поручусь, что, увидев страшную пасть и сверкнувший в непосредственной близости от моего носа огромный глаз, я не крикнул постыдно: «Мамочки! »

Не герой я, а даже, наверное, наоборот. Обыкновенный рядовой сотрудник. По роду службы мне и не в такие кучи приходилось вляпываться, и если я и выкручивался, то чаще всего не из-за исключительных своих бойцовских качеств, а в силу везения. И еще потому, что хорошо бегаю…

Правда, сейчас мои спринтерские навыки меня бы точно не спасли. В общем, чисто инстинктивно ухнул я на пол, потащив за собой ручку дверцы духового шкафа. Должно быть, я рассчитывал прикрыться дверцей, как ребенок, спасаясь от ночных страхов, с головой накрывается одеялом… Длинное тело гибельной саблей свистнуло между моих рогов. В следующее мгновение дверца захлопнулась. Навалившись на нее, я лихорадочно защелкал переключателями — на панели пунцово вспыхнула отметка максимального режима нагревания духовки. Взревев совсем не по-змеиному, тварь заколотилась внутри духовки. Зеркальная дверца сейчас же покрылась паутиной трещин и задрожала. Тут я, кажется, снова крикнул: «Мамочки! » Потом все стихло.

Тяжелый запах горелого мяса выплыл из духовки и тюфяком повис над моей головой. На панели духового шкафа выскочила надпись: «Приятного аппетита! »

— Готово, — констатировал я. Клиент осторожно высунул голову. — А?

— Кушать подано, говорю!

Я поднялся на ноги и ощупал себя сверху донизу — с кончиков рогов до самых копыт, спрятанных в высокие армейские ботинки. Подобрал и вернул на законное место слетевшую бейсболку. Кажется, обошлось без особых повреждений, и это не могло не радовать.

— Уже всё? — продребезжал из-под стола клиент.

— Всё.

Он выполз на открытое пространство, несмело отряхнулся, пригладил редкие седеющие волосенки:

— Нас… как это называется — пронесло?

— Не знаю, как вас, а меня — да. Почти, — признался я. — Когда эта орясина кинулась в последний раз… — Меня аж передернуло. — Ну, теперь-то, когда все кончилось, можно услышать о том, что здесь происходит? Кстати, и договорчик неплохо было бы подписать.

— Какой договорчик? А вы, простите, кто? Вы из милиции, да?

— Из милиции? — в свою очередь изумился я. — При чем здесь милиция?

— Простите, простите! Вы правы — при чем здесь милиция? У меня просто голова кружится… ФСБ, да? Отдел по борьбе с потусторонними явлениями?

— Я бес! — заорал я, чувствуя, как у меня самого начинает кружиться голова. — Я сам потустороннее явление! Вы меня вызывали или нет?

Клиент минуту, ошалело моргая, смотрел на мои рожки. — Не вызывал… — пролепетал он. — То есть… постойте! Не уходите! Останьтесь, спаситель мой! Вызывал! Вызывал! Только помогите мне! Что вам — душу? Тело? Квартиру? Хотите квартиру? У меня и дача есть с домиком и погребом, но без воды и электричества… Все что угодно! Только помогите!

Он протянул ко мне сжатые замком руки.

Истерика. Это понятно. Мысли путаются, соображалка отказывает. Не вызывал меня, говорит. Дурачок. Как это — не вызывал? Каким же тогда образом я сюда переместился? Конечно, вызывал! Тем более в двадцать первом веке вызвать беса — легче легкого. Главное — найти колдуна, который подскажет, как это правильно сделать. Мы в преисподней таких колдунов называем «операторы-консультанты», они, конечно, с населением работают. Чего проще — открываешь любую газетку, а там этих колдунов!.. И все за умеренную плату охотно предлагают любые услуги. В том числе и помощь в вызове беса…

— Вызывал-вызывал-вызывал! — сумасшедшей скороговоркой заладил клиент. — Останьтесь! Спасите!

— Не орите так, все уже нормально, — проворчал я. — Спас я вас, спас. Работа есть работа. Договор вот еще подпишем…

— Я вам все расскажу! Я расскажу!

— Перестаньте трястись! Рассказывайте, если вам приспичило…

— Я вам все расскажу! — истово пообещал он. — Все, до самой мельчайшей детали. И если даже вы мне не сможете помочь, честное слово — залезу вслед за монстром в духовку и попрошу вас о последней услуге — включить газ…

— Ну, не надо так мрачно смотреть на вещи… — Испуг и волнение схлынули с меня, как и потоки багровой жидкости иссякли в обрубленных трубах. — Подумаешь, какой-то одноглазый червяк-убийца с полуметровыми зубами сбежал из городского террариума.

— Вы не понимаете… не из какого террариума этот… это… не сбегало…

— Двадцать первый век, — закивал я, — дрянная экология, отходы в водоемах, мутанты… Тоже ничего особо ужасного. Да, впрочем, чего там?.. Все ведь закончилось, можно без волнений и колебаний приступать к самому главному — к подписанию договора и отправке меня на историческую родину в преисподнюю. Кстати, если хотите, начирикайте мне благодарность. Может, похвальную грамоту от начальства получу…

За стенкой что-то подозрительно булькнуло, и я осекся. Клиент схватился за голову и медленно осел на пол.

— Вы не понимаете… — прошептал он снова побелевшими губами. — Ничего еще не закончилось, а — я боюсь — все только начинается.

— Там что? — ткнул я пальцем туда, откуда донеслось бульканье.

— Туалет…

— У вас и в унитазе кто-нибудь поселился? — насторожился я. — Надо же, как запустили квартиру.

— Помогите! Помогите!

Опять булькнуло. Глубоко вдохнув, я осторожно пошел к туалету, хотя больше всего на свете мне бы хотелось двинуться в противоположную сторону и как можно дольше не останавливаться. Но, ребята, дело есть дело…

В недрах замызганного унитаза что-то утробно клокотало. Неприятного вида зеленые пузыри всплывали на поверхность и звонко лопались. Я наклонился… и чуть не вышиб спиной дверь, шарахнувшись назад — из темной дыры высунулась кривая чешуйчатая лапа, мазнула когтями в воздухе… Заорав от неожиданности, я с размаху врезал ладонью по рычажку смыва. Унитаз, взбурлив, поглотил лапу.

Огненные вихри преисподней! Минут пять я нервно покуривал, прислонившись к стене, стараясь унять дрожь в коленях. Ничего не происходило. Унитаз вел себя как и подобает всякому приличному унитазу, то есть молчал, совсем нестрашно и почти неслышно побулькивал бачком, никаких лап, зубов, хвостов и харь мне больше не показывал.

— Порядок, — доложил я, вернувшись на кухню. — Чрезвычайная ситуация предупреждена, тем самым ликвидирована в зародыше. Да вылезайте же из-под стола! Уже, наверное, можно. Пройдем в комнату и поговорим спокойно… Если получится, конечно…

Клиент выполз на середину кухни и поднялся на ноги. Выглянул в коридор.

— Вы не поверите, — утирая пот со лба, проговорил он. — Первый раз за двое суток осмеливаюсь из-под стола вылезти. Вам, наверное, смешно?

Я промолчал. Чего тут смешного? Вот фиг его знает, как бы вел себя я на его месте.

— Ладно, — сказал я, когда мы оказались в комнате, — вот у меня блокнотик, вот карандашик… А вот и договор. Выкладывайте, что случилось. Да, кстати, как вас зовут? А то целых полчаса уже как-то недосуг познакомиться.

— Зовут меня — Степан Федорович, — начал свой рассказ клиент.


У этого Степана Федоровича всегда так: сперва хорошо-хорошо, а потом плохо; а потом получше, и снова плохо. К примеру, сломал Степан Федорович ногу в прошлом году, выпав случайно в окно второго этажа, но не расстроился, зная о том, что нога рано или поздно заживет. И правда, нога через каких-нибудь три месяца была как новенькая. Даже еще лучше — потому что в больнице вместо кости вставили железный стержень. С тех пор Степан Федорович бегать не мог и при ходьбе слегка прихрамывал, зато ему теперь хоть с девятого этажа падай — и ничего ноге не сделалось бы, — так врачи говорили.

Почувствовав, что полностью выздоровел, Степан Федорович обрадовался и женился на женщине Любе.

Это было, конечно, хорошо, но через некоторое время стало похуже. Однокомнатная квартира Степана Федоровича, в которой и вдвоем-то не особенно развернешься, наполнилась вдруг невообразимым количеством совершенно незнакомых ему людей. У женщины Любы оказалось столько дружественно настроенных родственников, что Степан Федорович не запомнил в лицо даже и половины. Мама Любы, Зинаида Михайловна, сказав, что давно мечтала нянчить внуков, перегородила единственную комнату ширмой и стала там, за ширмой, жить, хотя относительно этих внуков Степан Федорович с Любой даже не заговаривал, не то чтобы еще чего-то. На кухне поселился деверь Сережка. Он постоянно слушал тягучую, как смола, музыку, от которой у Степана Федоровича неприятно ныло сердце, ел какие-то особенные грибы и утверждал, что каждую ночь к нему приходит дух Ткаши-Мапа. В честь этого Ткаши-Мапа Сережка на кухонном подоконнике воздвиг алтарь из картонной коробки, украшенной голубиными перьями; и однажды пытался принести в жертву управдома, зашедшего осведомиться насчет прописки новых жильцов и последующего увеличения квартплаты.

Все это было не очень хорошо, но потом стало лучше. Зинаида Михайловна получила, наконец, возможность нянчить внуков. Правда, Степан Федорович тут был ни при чем, чего нельзя было сказать о Любином школьном друге дальнобойщике Курагине, у которого Люба ночевала пару раз, ссылаясь на то, что дома проходной двор и нормально выспаться невозможно. Степан Федорович с облегчением развелся, стал работать в две смены, в связи с чем и получать стал вдвое больше. К тому же неожиданно свалилась на него премия, а адвокат Аникеев удачно пресек поползновения бывшей жены Любы по поводу алиментов; да и вообще — наступило лето, на редкость зеленое и солнечное, как в детстве.

Но Степан Федорович не расслаблялся. Он помнил о том, что хороший период когда-нибудь закончится, и ожидания его вполне закономерно оправдались.

Общеобразовательная школа, где он преподавал математику в младших классах, перешла на так называемую коммерческую основу и стала называться гимназией. Учительский состав сменился почти полностью, Степана Федоровича деликатно выпроводили с занимаемой должности, вручив в бухгалтерии желтый конверт с документами и выходным пособием. Степан Федорович с трудом смог устроиться на должность уборщика в местном театре драмы. Затем скончался тихий пенсионер Терентьев из квартиры сверху, а освободившуюся жилплощадь молниеносно занял его внук Гарик, двадцатипятилетний меломан, несмотря на довольно юный возраст страдавший тугоухостью и поэтому вынужденный прослушивать любимую музыку на предельной громкости. Степан Федорович, большую часть суток проводивший теперь на балконе, застудил зубной нерв и, мучимый ужасными болями, дошел до того, что начал обдумывать способ наиболее легкого самоубийства. Перебрав все известные ему из литературы и телепередач случаи добровольного ухода из жизни, он так и не пришел к окончательному решению. Однако проголодался. Выбравшись из дома, Степан Федорович направился к ближайшему магазину — вдоль завода железобетонных конструкций, по пыльной тропинке. Примерно на половине пути к нему подошел очень решительного вида человек в спортивных штанах и гимнастерке с погонами железнодорожного работника, но без рукавов.

Человек в железнодорожной гимнастерке, хоть и не был знаком со Степаном Федоровичем, приятельски хлопнул того по плечу и попросил денег на пиво. Степан Федорович, несмотря на пульсирующую зубную боль, начал длинную речь, в которой обращал внимание незнакомца на правила цивилизованного общения. Степан Федорович был, что называется, человеком слова, а незнакомец — человеком дела. Перво-наперво он самостоятельно обшарил карманы Степана Федоровича и, не удовлетворившись результатами обыска, рассердился; а рассердившись, несколько раз поднял и опустил кулак.

После встречи с незнакомцем Степан Федорович возвращался домой окрыленным. Ужасная, ни с чем не сравнимая зубная боль исчезла вместе с зубом, а заодно пропали мысли о самоубийстве и бумажник. Неожиданная встреча — догадался он — знаменовала окончание плохого периода. В подъезде Степана Федоровича встретил Гарик с магнитофоном в руках.

— Дедуля говорил, вы с техникой на «ты», — сказал Гарик. — Посмотрите, чего это с моей балалайкой случилось?

Улыбаясь, Степан Федорович согласился, а оказавшись в собственной квартире, вооружился отверткой и с наслаждением разобрал магнитофон до винтика. Составные части он разложил по целлофановым пакетам, как торжествующий убийца раскладывает части расчлененного трупа жертвы, а пакеты спрятал: на антресолях, на балконе под грудой прошлогодних газет, в унитазном бачке и за большим шкафом, где хранил постельное белье. Причем, заглянув за шкаф, Степан Федорович обнаружил давно пропавшую курительную трубку, доставшуюся ему от прадеда Спи-ридона, рязанского купца. Трубка исчезла как раз в то время, когда в квартире обживалась Зинаида Михайловна. Рассмеявшись, Степан Федорович зажмурил глаза, вызвал в памяти образ бывшей тещи, мысленно щелкнул ее по носу трубкой, после чего присел на подоконник и закурил, глядя в спелое, налитое звездной темнотой небо летней ночи. Ему теперь было окончательно ясно: плохой период закончился, начинается хороший. С этими приятными мыслями Степан Федорович лег спать.

Утром он, как водится, проснулся, но не от привычного музыкального грохота с потолка, не от зубной боли и тоскливых мыслей, а сам по себе. В дверь позвонили, Степан Федорович легко спрыгнул с кровати и пошел открывать, на ходу прихватив со стула и накинув на себя домашний халат. Старик с крашеной ассирийской бородой и в клетчатом шерстяном костюме стоял на пороге.

— Степан Федорович? — спросил старик. Степан Федорович утвердительно кивнул, завязывая поясок халата.

— Трофимов? — уточнил старик и, получив в ответ еще один кивок, продолжал: — Мой батюшка с вашим дедушкой в Рязани общее дело имели-с. Батюшка фамилии вашей задолжал, но после семнадцатого года не с руки заплатить было. Извольте получить, Степан Федорович…

И старик, опершись плечом о дверной косяк, бороду уложив на клетчатую грудь, написал на плотной банковской бумаге несколько слов и бумагу протянул Степану Федоровичу. Закрыв за стариком дверь, Степан Федорович заглянул в бумагу, отыскал графу, содержащую обозначение только что приобретенной суммы, пересчитал нули и глупо засмеялся. Через пол-часа, переодевшись и умывшись, он вышел на улицу — просто так, прогуляться.

Впрочем, прогуляться Степан Федорович не успел. Белый автомобиль, приземистый и стремительный, как королевская акула, притормозил рядом с ним. Стекло со стороны водительского сиденья опустилось, и Степан Федорович, вдохнув аромат дорогих духов и чужой прекрасной жизни, увидел даму среднего возраста не то чтобы неописуемой красоты, но вполне миловидную. Степан Федорович ахнул, узнав в даме одноклассницу Машку Привалову, ту самую, которую тридцать два года тому назад терпеливо и безнадежно обожал и один раз даже написал стихи, начинавшиеся строчкой: «Пойми мое измученное сердце, в груди кровавый бьется молоток… »

— Я так страдала… Я долго думала, — плача, проговорила Машка, — я согласна…

Степан Федорович не стал задавать глупых вопросов: почему Машка страдала, о чем она долго думала и на что именно согласна; он сел в ее машину, и они поехали за город, где располагался Машкин пятиэтажный особняк.

Жизнь Степана Федоровича в течение последующих двух недель напоминала одиночную игру в шахматы, когда каждый проводимый ход заведомо выигрышен, а воображаемый противник, не думая сопротивляться, сам подставляет свои фигуры под удар. Такого удачного периода в жизни Степана Федоровича еще не было. Разве что три года назад, когда у него прихватило живот, а в больнице, проверив анализы, сказали: «рак желудка», но через неделю позвонили, извинились и сообщили, что перепутали результаты анализов, и никакой вовсе не рак, а всего-навсего язва. Степан Федорович и не думал никогда, что в неприятном словосочетании «желудочная язва» может содержаться такая бездна самого искреннего счастья.

Распорядок дня новой жизни Степана Федоровича теперь был таков: утром он просыпался на широкой кровати рядом с Машкой Приваловой, потом завтракал диковинными продуктами, правильных названий которых и не знал. После завтрака Привалова, прищурившись, осведомлялась:

— Ну, где?.. В спальне, в джакузи, в лоджии или в пентхаузе? — А Степан Федорович выбирал наугад, одновременно освобождая себя и Машку от одежды.

Обедали в каком-нибудь ресторане, а затем ехали делать покупки. Продавцы в магазинах улыбались, прохожие на улице при виде выходящего из белого автомобиля Степана Федоровича не шипели завистливо, а тоже улыбались, гаишники улыбались, проверяя документы; а один седоусый капитан, заглянув раз в салон и увидев там Степана Федоровича, и вовсе не стал ничего проверять, только вытянулся в струнку и козырнул, будто Степан Федорович был какой-нибудь известный киноактер.

Вечера Степан Федорович с Машкой проводили в особняке за романтическим ужином, потому что приличных театров в городе не было, в ночных клубах Степан Федорович чувствовал себя неловко, а в казино, куда они заехали однажды, было неинтересно. Степан Федорович в карты играть не умел, не говоря уже о бильярде, и о рулетке имел представление самое расплывчатое, что, впрочем, не помешало ему выиграть несколько раз на красном и на черном и дважды на зеро. Денег у него теперь было столько, что они его не интересовали. Как-то, выйдя из машины за сигаретами, он нашел потерянные кем-то бумажник, золотое кольцо, сережку с переливающимся зеленым камнем; в табачном киоске хотел было приобрести лотерейный билет, чтобы еще раз проверить исключительную свою везучесть, но отчего-то устыдился, билета покупать не стал, а ценные находки сдал постовому.

По телевизору то и дело говорили о бесконечных террористических актах, всплесках невиданных заболеваний, начиная с китайской атипичной пневмонии и заканчивая вовсе загадочным птичьим гриппом. Но Степана Федоровича это не касалось, тем более что телевизор он не смотрел. Застарелая язва никак о себе не напоминала, собственное тело подчинялось Степану Федоровичу, как безотказно работающий механизм, будто ему было не сорок семь лет вовсе, а, скажем, тридцать пять, а то и двадцать. Приборы, об использовании которых он не имел ни малейшего понятия, как то: микроволновая печь, радиоуправляемый гриль и прочее, — слушались его, словно дрессированные животные. Невесть откуда бравшиеся представители непонятно чего то и дело звонили с уведомлениями: в том, что первая книга стихов Степана Федоровича «Пойми мое измученное сердце» разошлась молниеносно и миллионными тиражами, поздравляли с досрочным и торжественным вступлением в Союз писателей, уверенно заговаривали о переписке с Нобелевским комитетом. А Машка Привалова каждый раз после ежеутренних упражнений плакала счастливыми слезами и признавалась Степану Федоровичу в том, что он «наконец-то заставил ее почувствовать себя женщиной», и не смела ревновать, когда на ее адрес, но с пометкой «Степану Федоровичу», приходили корзины с цветами и душещипательными записками от девушек сказочно прекрасных, но совершенно незнакомых — из разных уголков страны и даже из-за рубежа…

В конце концов Машка предложила Степану Федоровичу самое себя вместе с банковским счетом, белым автомобилем, особняком и шарикоподшипниковым заводом в Самаре. Это означало — пойти в загс и расписаться. Степан Федорович посчитал неудобным отказаться. Так как предложение поступило поздним вечером, в загс решено было идти как только наступит время рабочего дня…


На этом месте Степан Федорович не выдержал и разрыдался.

— А дальше? — спросил я, похлопывая карандашиком по исписанному блокнотному листу.

— А дальше было совсем плохо, — всхлипывая, сказал Степан Федорович. — Начался новый период, настолько ужасный, насколько прекрасный был предыдущий. Знаете, как в дурацких анекдотах? Утром вер-нулся муж и прямо с порога пообещал мне порвать… м-м… и что-то еще про какой-то флаг добавил. Я по трассе побежал в город, а на половине дороги меня подобрала машина…

— Ну, вот, — сказал я. — Это разве совсем уж плохо?

— … машина скорой помощи, — договорил, утирая слезы Степан Федорович, — сразу после того, как меня автобус переехал. В больнице перепутали истории болезни и два дня усиленно лечили от воспаления почек, в результате чего обострилась моя язва. Потом меня по ошибке повезли на операцию по пересадке сердца, но, к счастью, уронили с каталки в лестничный пролет, и я отделался только сотрясением мозга. Домой я добирался целый день, потому что на улице меня арестовали по подозрению в убийстве с изнасилованием и два часа допрашивали с пристрастием…

Губы Степана Федоровича снова задрожали.

— Банк мой разорился. Квартиру я нашел ограбленной. У Гарика наверху — празднование по поводу приобретения новой макси-магнитолы с пятитысячеваттным сабвуфером. Кое-как заснул, а когда проснулся, началось… вот это… Сперва появились безобидные красные подтеки на обоях, потом из-под пола выскочила белая крыса и обругала меня матом, потом вдруг среди дня по окнам забили молнии, потом ожила старая раскладушка и пыталась меня защипать до смерти, а после этого… ну, все остальное вы уже видели… Я двое суток под столом просидел!

— Жизнь — полоса черная, полоса белая, — сказал я, потому что Степан Федорович, прервавшись, посмотрел на меня вопросительно.

— Да! — закричал он. — Да! Раньше как было? Хорошие периоды чередовались с плохими. То пусто, то густо. Если везло, то не шибко. Но и никаких экстраординарных гадостей не случалось. Как у всех людей, верно ведь? А сейчас что-то того… зашкалило. Курительная трубка, старик с банковским чеком, у Гарика магнитофон сломался, опять же — Машка и неизвестные поклонницы. Нобелевский комитет. Куда ни плюнь, всюду одна удача. А теперь — что же? За все это расплачиваться? И какой валютой? Помогите мне, господин бес Адольф, пожалуйста. Сохраните мою жизнь, пока длится эта проклятая черная полоса — вот мое самое заветное желание. Спасите меня! Вы ведь готовы помочь мне?

— Зашкалило… — подумав, повторил я.

— Спасете, да?

— Вообще-то подобные случае в литературе описаны… — уклонился я от прямого ответа.

— Правда? — живо заинтересовался Степан Федорович. — В какой именно?

— В методической. Брошюрка называется… как ее там?.. Ага, «Частные практические случаи проявления закона Вселенского Равновесия». Нам на профсоюзном собрании раздавали в целях повышения уровня самообразования.

— На профсоюзном собрании? И что — там про мой случай тоже говорилось?

— Нечто подобное припоминаю…

— Вот бы мне почитать! — загорелся Степан Федорович. — А где у вас собрания проводятся?

— В преисподней, где же еще…

— Ах да…

— Да вы не суетитесь! Память у меня хорошая, сейчас я немного поднапрягусь и сам все вспомню.

— Конечно, конечно…

Я поднапрягся. А когда первые фразы из прочитанной недавно брошюрки одна за другой медленно всплыли на поверхность моего сознания, вытащил еще одну сигарету, повертел ее в пальцах… Это что же у нас получается? Я еще раз просмотрел записанный в блокнот рассказ Степана Федоровича, прикинул и сопоставил… И блокнот вывалился у меня из рук.

— Извините, — тихонько позвал клиент. — Вы вместо сигареты карандаш в рот положили.

— Что? А… Да, действительно…

— Извините… Вы сигарету того… фильтром наоборот вставили.

Бездумно перевернув сигарету, я похлопал себя по карманам. Зажигалка куда-то делась…

— Может быть, пришла пора договор подписать? — спросил Степан Федорович, услужливо поднося мне зажженную спичку. — Я готов.

Сам собою включился телевизор. Мы оба вздрогнули.

— Продолжаем передачу «Удивительное рядом», — вкрадчиво проговорил с экрана ведущий. — Недавно американские исследователи обнаружили в Южной Африке древний храм, на камнях которого выбито, изображение летательного аппарата и существа в скафандре. Напомним телезрителям, что подобные рисунки ранее находили и в ацтекских храмах, и в египетских пирамидах. Ходят слухи, что на дне одного из озер близ Пскова до сих пор лежит проржавевшая конструкция, напоминающая настоящую летающую тарелку. Да, дорогие телезрители, много безобразий творилось в древние времена и творится по сей день, а виноват в этом мировой злодей Степан Федорович Трофимов… — Диктор наклонился и втащил в кадр здоровенный пулемет. — Давайте за это его немедленно расстреляем!

Я поспешно протянул руку и выключил телевизор.

— Опять! — простонал Степан Федорович. — Это ужасно! Ужасно! Где ваш договор, я его сейчас быстренько подпишу, и вы меня спасете!

— Договор?.. — затянувшись, я закашлялся. А потом продолжал, глядя мимо Степана Федоровича в треснувшее и кое-как заклеенное синей изолентой окно: — Вам сколько лет?

— Сорок семь.

— Сорок семь! — воскликнул я, потянув договор на себя. — Ого! Солидно! Большую жизнь прожили, Степан Федорович. Сорок семь лет! Другой бы кто позавидовал! Сорок семь — подумать только! Пушкина в ваши годы давно не было, не говоря уж о Лермонтове. А Маяковский? Есенин? Высоцкий?

— Я не понимаю, вы о чем? — удерживая договор, спросил Степан Федорович.

— Эдгар По! Гете!.. Нет, это не надо, это не считается… Андерсен! Тоже не подходит… Шиллер! Вот — Шиллер! Шиллер и… И так далее! Все умерли молодыми. Заметьте, какая закономерность — чем меньше человек пожил, тем ярче память о нем! А вы? Сорок семь лет! И не стыдно? Вот что я вам скажу, Степан Федорович, бессовестно зажились вы на этом свете!

— Не понимаю… Отпустите договор, вы его сейчас порвете.

— Не отпущу, сами отпустите!

— Я его подписывать сейчас буду!

— Не надо его подписывать!

— То есть как это — не надо? — от удивления Степан Федорович даже разжал пальцы.

— А вот так, не надо, — закончил я, убирая договор в карман. — Не имеет смысла.

— Как это — не имеет смысла?..

Ужасно тяжело работать с людьми. Ну как мне объяснять этому заплаканному дяде, что ничем я ему помочь не смогу? А если попытаюсь, сам сложу свою бедовую рогатую голову ни за грош. Каждое явление обязано быть уравновешено другим явлением — вот вам краткое изложение закона Вселенского Равновесия. За белой полосой следует черная полоса, за черной, соответственно, белая — вот вам подтверждение закона жизненным опытом. И никаких исключений! Период невероятного везения неотвратимо влечет за собой период сверхъестественного невезения…

— … проще говоря, — закончил я свои путаные объяснения, — вы, мой дорогой, теперь притягиваете к себе неприятности не только из реальной действительности, но и из других сфер. В расплату за нереальные блага, которыми незаслуженно пользовались накануне. Вас не то что охранять, с вами в одном городе опасно находиться! Космическая Кара — вещь серьезная. Вы, Степан Федорович, теперь не простой уборщик, вы — настоящая машина смерти!

Ковер в центре комнаты взбугрился и зарычал. Степан Федорович, ойкнув, взлетел на спинку дивана, как перепуганная курица. Трехногий столик в углу вдруг встал на дыбы, стряхнув с себя телевизор. Я едва успел огреть столик подвернувшимся под руки стулом — оба предмета разлетелись в щепки. Я судорожно сглотнул.

— Вот видите?

Степана Федоровича била крупная дрожь.

— Но я же не виноват! — закричал он, сползая со спинки дивана. — Эти блага сами собой на меня валились со страшной силой! Как же мне было сопротивляться? Господин Адольф! Я не Пушкин и не Лермонтов, я простой человек! Я звезд с неба никогда не хватал и хватать не собираюсь! Я всю жизнь в школе учителем проработал, теперь вот театральным уборщиком тружусь. Я два раза женат был… У меня язва, гипертония, невроз и стальной штырь в ноге вместо кости! Мне ничего не надо — только бы спокойно выйти на пенсию и остаток жизни прожить без всяких Нобелевских комитетов, белых крыс, летучих одноглазых змей, пятиэтажных особняков и прочей гадости! Помогите мне! Я вам не то что душу… Я наизнанку вывернусь и все потроха вам на блюдечке принесу! Я так не могу больше! Мне страшно!

Он рухнул с дивана на пол и зарыдал. Минуту я стоял над ним и просто смотрел, сжимая-разжимая кулаки, то и дело вытирая рукавом вспотевший лоб.

Вот мой коллега и непосредственный начальник бес Филимон тысячу раз мне говорил, что излишнее человеколюбие когда-нибудь меня погубит.

Погубит. И не когда-нибудь, а прямо сейчас. Стоит мне только открыть рот и сказать:

— Ладно уж. Подписывайте договор… Нет, карандашиком не полагается. Забыли? Вот у меня и иголка есть. Да не бойтесь, она стерильная…

— А что теперь делать? — спросил Степан Федорович, замотав указательный палец платком.

— А что хотите. Прогуляться, например, можно.

— А на работу можно сходить? Тут недалеко…

Обои на противоположной стене зашуршали и медленно начали обугливаться. Узоры на них дрогнули, поплыли и сплелись вдруг в такую устрашающую харю, что я тут же пожалел о своем скоропалительном решении. Вот уж ввязался…

— Я моментально одеваюсь! — вскочил Степан Федорович. — Одна секунда — и я готов! Куда вы?! Куда?!!

Зашипев, перестали обугливаться обои, которые я окатил водой из тазика.

— Моментально одеваюсь… — бормотал мой клиент, засовывая в брючину негнущуюся ногу, — одну секундочку…

— Да уж, поспешите, — озираясь, попросил я.

ГЛАВА 2


— Дошли наконец-то… Нам сюда, вот в эти ворота… Ой!

— Что опять такое?

— Ми… милицейская машина. Это, наверное, за мной. Неужели я опять кого-нибудь убил и изнасиловал? Задержат ведь!

«И немудрено», — подумал я, посмотрев на своего клиента. Степан Федорович, невзирая на душный летний вечер, из дома вышел в толстом ватном пальто, а на голову нацепил зимний косматый малахай. Впрочем, как выяснилось, не зря. По дороге на него с чистого неба дважды падал кирпич, но, как мячик, отскакивал от толстого малахая. Провалиться в открытый канализационный люк у Степана Федоровича тоже не получилось — в своем ватном пальто он в люке просто застрял. Да и мне по дороге скучать не пришлось, отгоняя от клиента уличных собак, взбесившихся кошек и пикирующих с крыш голубей. В общем, короткая прогулка от дома Степана Федоровича до здания театра драмы получилась на редкость захватывающей и до крайности полной впечатлений.

— Постойте здесь, я на разведку схожу, — предложил я.

— Л-ладно…

По правде говоря, ничего интересного возле ворот не было — как я разглядел, подойдя поближе. Ну, милицейский газик стоял. Какой-то мужик в драной телогрейке и классическом треухе — должно быть, сторож — горячо доказывал что-то двум унылым ментам патрульно-постовой службы и тусклолицему капитану (судя по всему, местному участковому).

— Это Валера Кузьмин… — услышал я шепот позади себя. — Наш сторож… А это участковый — Решетов его фамилия.

— Я же вам сказал: ждать за углом!

— Там страшно. Я лучше поближе спрячусь на всякий случай. Вон за тем мусорным баком.

— Как вам будет угодно.

Я подошел еще ближе, остановился рядом с газиком, скрестил на груди руки и склонил голову — короче говоря, принял позу стороннего наблюдателя. Сторож Валера Кузьмин одной рукой держался за облупленную стену, а другой активно жестикулировал, выкрикивая несвязные фразы:

— Милиция должна охранять население и государственную собственность! Экономика должна быть экономной! Сам все видел своими глазами! Я буду жаловаться! Кто по телевизору пел песню: «Сейчас бы просто по сто грамм и не шататься по дворам, но рановато расслабляться операм? » Вы мне за все ответите!

Прокричав последнее слово, сторож взмахнул обеими руками и едва не упал.

— Кузьмин, — заговорил участковый Решетов. — Ты толком объяснить можешь, зачем наряд вызвал?

— Я по «ноль-два» звонил! — подтвердил сторож, обретя равновесие у стенки.

— Мы его сейчас самого заберем, — сказал один патрульный другому, — за провокацию в пьяном виде. Зачем ты наряд вызвал, гад?

Сторож Кузьмин тряхнул головой и храпнул лошадиным храпом.

— Полчаса им толкую, а они все не понимают, — сказал он. — Я ж сторож — как меня с моего поста можно забрать? Смешно. Я вас вызвал потому что… потому что… — Он нахмурился, видимо собираясь с мыслями, потом сформулировал: — Мой долг — охранять вверенное мне помещение. И когда тут всякие субчики лазиют рядом, создается обстановка опасности. Я, значит, час назад пошел делать обход в ближайшую подворотню. Только штаны расстегнул, вижу: прямо из воздуха появляется паренек — сначала ноги, потом туловище, потом все остальное…

— Как это — Из воздуха? — нахмурился один патрульный.

— Особые приметы нарушителя? — поинтересовался второй.

— Значит, молоденький, — начал перечислять сторож Валера, — ростом мне по пояс, примерно… Особых примет нет. Нос как нос. Большой. Рта нет. А во лбу глаз горит. И весь в простыню завернутый.

Патрульные переглянулись и синхронно посмотрели на участкового. Тот побагровел.

— Забавный, значит, паренек, — пояснил еще раз сторож. — И спрашивает меня носом: отец, это какой город? Я и ответил. Растерялся, конечно. А он как глазом своим сверкнул и говорит: спасибо, отец. Ну, я, конечно, опомнился и закричал: руки вверх! А он подпрыгнул прямо метров на пять, через стену перескочил… Пока я за берданкой сбегал, пока ворота открывал, он уже скрылся. Я же не могу за ним — я на посту. Вот я по «ноль-два» и позвонил.

— Так, — определился первый патрульный. — Лично мне все понятно. Кроме одного: почему у капитана Решетова на участке психически больной человек сторожем работает?

— Я не психический! — обиделся Кузьмин. — Я сторож! А тот тип — вор! Понимаешь логику? Он воровать лез. А может, чего-то украл уже и — сматывался… Только, начальник, прикинь: из воздуха появился. Было пустое место, а потом… ме-эдленно так, постепенно. Линия за линией. Как будто его кто-то нарисовал фломастером… Я ему и кричу… руки вверх!

Сторож Кузьмин, такой возбужденный и многоречивый в начале разговора, стал сникать и угасать. Покрасневшие его глаза моргали часто-часто, и жестикулировать он уже не жестикулировал, так как для того, чтобы сохранять равновесие, ему теперь требовалось опираться на стену обеими руками.

— А чего тут воровать-то? — спросил второй патрульный первого. — Это ж не магазин. Подумаешь, театр какой-то…

— Др-раматический… — добавил Кузьмин, сползая по стенке.

— Драматический! — передразнил патрульный. — Да что этого алкоголика слушать? Допился до белой горячки, вот ему и мерещатся всякие… с глазами во лбу… Поехали отсюда!

— Насчет белой горячки — это вряд ли, — подал голос участковый. — Я Кузьмина давно знаю. Он на моем участке проживает и работает. У него белая горячка в конце месяца только бывает. С двадцатого по первое включительно. Двадцатого у него зарплата. Да он вообще тихий. Пьет, правда…

В горле Кузьмина что-то булькнуло. С трудом приподняв голову, он мутно глянул в глаза капитана и проговорил:

— А ты мне наливал? Клевещешь тут… Пьет корова. А я — бухаю.

Очевидно, это высказывание лишило сторожа последних сил. Издав звук, не поддающийся никакому определению, он снова уронил голову на грудь и захрапел.

— Поехали! — снова призвал первый патрульный, поворачиваясь к машине. — Ложный вызов.

— Ложный, — подтвердил второй патрульный уже из кабины.

Газик, взревев мотором, двинулся с места и свернул на ближайшем повороте. Участковый, злобно сплюнув, схватил сторожа за шиворот и вздернул на ноги. Кузьмин всхрапнул, икнул, но не проснулся.

— Я тебя, сволочь, на пятнадцать суток посажу, если еще раз такую штуку выкинешь! — прошипел Решетов. — Почему дрыхнешь на рабочем посту? Почему ворота нараспашку?

— Вот и закрой их, — невнятно посоветовал сторож, выскальзывая из цепких милиционерских рук и шлепаясь на землю, — а то мне по ногам дует.

— Тьфу, дурак!

Еще раз сплюнув, участковый удалился.

— Степан Федорович! — позвал я. — Выходите. Ложная тревога!

Мусорный бак с грохотом опрокинулся набок. Из-под него выкатился мой клиент, облепленный, словно пиявками, пустыми консервными банками.

— Еще немного, и я бы выдал себя криком о помощи! — пропыхтел Степан Федорович. — Они меня чуть не загрызли, проклятые!

— Кыш! — рявкнул я.

Банки, скрежеща ржавыми зазубринами, осыпались. Степан Федорович, не медля больше, побежал за ворота. Я устремился следом, а опомнившиеся банки, погнавшись было за нами, притормозили у бесчувственного тела сторожа Кузьмина. Оглянувшись, я увидел, как одна, самая большая, с надписью «Сельдь атлантическая» на боку, нерешительно цапнула сторожа за ногу.

— Караул! — мгновенно проснувшийся Кузьмин заорал так, что банки испуганно бросились врассыпную. — Милиция! Инопланетные захватчики атакуют! Милиция! Где здесь телефон?..

Честное слово, мне очень хотелось посмотреть, как события будут развиваться дальше, что скажут Кузьмину, вернувшись, милицейский наряд и участковый Решетов, но времени на праздные наблюдения не было. Клиента ни на минуту одного оставлять нельзя.

— Вот сюда! — поманил меня стоявший в проеме двери Степан Федорович.


Оказавшись в родных стенах, мой клиент несколько приободрился. Быстро переоделся, вооружился ведром и шваброй и вместе со мной вышел в фойе.

— Здесь меня никакая Космическая Кара не настигнет, — говорил Степан Федорович, с удовольствием и полной грудью вдыхая пыльный запах театральных коридоров. — Чуете, Адольф, здесь все так и пропитано культурой!

— Ага, — поддакнул я.

В помещении театра было действительно спокойно. Может, действительно тут атмосфера какая-то особенная? Никаких змеюк, сбесившихся унитазов, злобных консервных банок и раскладушек-убийц. Правда, я один раз нешуточно напрягся, когда нам встретился бригаденфюрер СС в парадной форме с кортиком и Железным крестом на груди, но Степан Федорович быстро объяснил мне:

— Это репетиция идет. Ставим пьесу «Будни рейхстага»…

— Безобразие! — откликнулся бригаденфюрер, блеснув массивным моноклем. — Времени — девятый час, а малый зал еще не мыт!

— Извините…

— Кстати, позвольте осведомиться, господин уборщик, почему это вы на рабочем месте две недели не появлялись?

Степан Федорович замялся под грозным взором бравого гитлеровца, но тут из-за угла вывернул бородатый ратник в кольчуге и остроконечном шлеме. В левой руке воин держал бутафорскую секиру, в правой — бутерброд с сыром, а на груди у него болтался автомат.

— Хайль, Вася! — приветствовал он бригаденфюрера. — Михалыч злой как собака! Шапкин, представляешь, снова запил!

— Генеральная ведь на носу! — ахнул гитлеровец, сразу забыв про Степана Федоровича. — Дождется этот Шапкин — вылетит из театра как пробка. Забулдыга. Не посмотрят на то, что народный артист. Будет на детских утренниках Петрушку представлять… Ну, а ты как, Петя?

— Жизнь хороша, если есть ППШ! — расхохотался ратник, похлопав кольчужной рукавицей по прикладу автомата.

Степан Федорович под шумок утащил меня дальше — в малый зал, где полным ходом шла репетиция этих самых «Будней… » Шустро ухромав за кулисы, он вернулся с полным ведром воды, нацепил на швабру тряпку и принялся отрабатывать жалованье. А я уселся в заднем ряду, рассеянно поглядывая на сцену.

По сцене туда-сюда деловито прохаживались автоматчики со свастиками на рукавах. Вокруг стола, едва видимого из-за груды громадных, как скатерти, карт, копошился, толкаясь фуражками, командный состав.

— Поехали! — крикнул с переднего ряда неопрятный какой-то, всклокоченный мужичок в растянутом до колен свитере и мятых брюках. — Паулюс, перестаньте почесываться! Геббельс, выньте руки из карманов, вам начинать!

— Положение дел под Сталинградом требует неусыпного контроля и мобилизации всех наших сил! — энергично выступил вперед розовощекий Геббельс — Следует задать вопрос уважаемому Герингу… — Тут Геббельс запнулся, а всклокоченный хлопнул сиденьем кресла, взмахнул руками и подпрыгнул:

— Где этот чертов Геринг? Где Геринг, я спрашиваю?! Опять опаздывает? — Он вытащил из-за безразмерной пазухи скомканную бумажку и заорал, тыча в нее пальцем: — В сценарии русским языком написано: «Входит Геринг»!!!

Через сцену, бесцеремонно растолкав автоматчиков, пробежал маленький толстяк, на ходу нахлобучивая фуражку.

— Что вы делаете? — застонал всклокоченный. — Что вы делаете? Вы в рейхстаге или на стадионе? И потом… Что за походка? Откуда эти ужимки? Где историческая достоверность? Хромайте, Геринг, хромайте, черт побери, или я вас с роли сниму, в конце концов! Вышел и вошел снова!!!

— Виноват, Михалыч… — пробубнил запыхавшийся Геринг и ускакал за кулисы.

Степан Федорович добросовестно тер тряпкой полы в партере, режиссер Михалыч, размахивая сценарием, орал на неуклюжих статистов, поваливших декорации, из суфлерской будки раздавалось громкое шлепанье и крики: «Бубны козыри! » и «Крой, задрыга, не спи! », толстый Геринг старательно хромал к столу — в общем, все шло мирным своим чередом, но мне было как-то… нехорошо. Слишком уж все спокойно. И это после феерического пролога с летучими змеями и чешуйчатыми лапами, рвущимися из унитаза, после пробега по вечерним улицам под кирпичным обстрелом? Словно Космический Мститель решил не размениваться по мелочам, а, поднакопив силы, целит вдарить разок уже наверняка…

Бесы ведь, как кошки, сверхъестественную, невидную для людей опасность чуют нутром. Вот и я чувствовал, как под высоким потолком зала сгущается темная энергия, как электрически потрескивает пыльный воздух… Огненные вихри преисподней! Ворсинки на обшивке кресел встали дыбом и трепетали… Тихонько зазвякали хрустальные висюльки на люстре…

Нет, ребята, если сейчас что-нибудь и случится, то врасплох нас со Степаном Федоровичем не застать! На минуту я прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться. Потом прочитал заклинание Убойного Толчка и вытянул перед собой ладонь. Когда я открыл глаза, на пальцах лежал толстый слой сероватой пыли. Я принялся пыль эту медленно скатывать в шарик, время от времени отвлекаясь для того, чтобы взглянуть на сцену.

— Трусы! — вскрикивал на сцене, тряся косой челкой, вступивший в игру Гитлер. — Ублюдки, недостойные называться истинными арийцами! Ну, на кого мне положиться?! Где тот единственный преданный мне соратник?! Кто подставит мне крепкое плечо в трудную минуту?!

— Неплохо! — верещал Михалыч. — Только больше экспрессии! Умоляю — больше экспрессии! Зычнее голос! Шире жест!

Фюрер, покраснев от натуги, диким ревом проревел фразу про крепкое плечо и смолк, озираясь. Повисла зловещая тишина.

— Вы что, меня в гроб вогнать хотите? — спросил Михалыч, положив обе ладони на левую сторону груди. — Смерти моей желаете? У меня в сценарии русским языком написано: «Входит Штирлиц». Где? Где Штирлиц, я вас спрашиваю? Где этот недоделанный народный артист?

— Михалыч… — несмело проговорил Геббельс — Шапкин снова того…

— Чего — того?

— Геринг… тьфу, Вовка в выходные именины справлял, — нервно поправив челку, пояснил Гитлер, — ну, собрались — святое дело все-таки. И Штирлиц… то есть Шапкин приперся. Главное, никто ведь не приглашал…

— Ну и?..

— Загудел он, — сокрушенно поник головой Паулюс, — как трансформаторная будка. Третьи сутки квасит.

— У меня сто баксов занял, — наябедничал Гитлер.

— Домой звонить! — взвизгнул Михалыч.

— Его теперь по пивным надо искать, — сказал Паулюс, — дома он — самое малое — в конце недели объявится.

— Я его уволю, — снова схватившись за сердце, слабым голосом проговорил режиссер, — нет, я его застрелю… Это что же такое, а?..

Пыль с моих пальцев утрамбовалась в небольшой плотный шарик. Я сжал шарик в ладони. Голубая искра пробежала по моим венам, а тем временем враждебная энергия в зале сгустилась до консистенции киселя. Странное это было ощущение. Я чувствовал, как дрожит в напряжении каждое волоконце в древесине кресел, паркета и дощатого настила сцены. Ни актеры, ни режиссер, ни сам Степан Федорович, конечно, ничего не замечали, а мне даже дышать стало трудно; и тревожно сжалась грудь.

«Дурак я все-таки, — мысленно сказал я себе, стараясь успокоиться, — обязался с честью справиться с заданием. Договор дал подписать… Айвенго, блин… »

А прямо под сценой Михалыч отбирал у Степана Федоровича швабру. Степан Федорович робко сопротивлялся.

— Вы кто? — кричал режиссер. — Новый уборщик? Отлично! Звать как? Степан? Прекрасно! Федорович? Великолепно! Ничего не бойтесь, слушайтесь меня, и все будет отлично! Грим наложим прямо здесь и сейчас! По фактуре вы подходите, так что опасаться нечего. У нас генеральная репетиция через неделю, а главный герой по пивным ночует! Сценарий пропадает, и какой сценарий! Конфетка, а не сценарий! Я его сам написал…

Набежавшие откуда-то гримеры ловко стащили с моего клиента застиранную робу и облачили его в мундир штандартенфюрера. Степан Федорович смущенно топтался на месте, гремя подкованными сапо-гами. Михалыч с воплем: «Стойте здесь и никуда не уходите! Я принесу вам парабеллум! » — выбежал из зала.

Дверь захлопнулась за режиссером, и тут же раздался тяжкий удар и глухой стук упавшего тела. Дверь мгновенно распахнулась снова. В зал влетел крепенький паренек неестественно маленького роста, одетый в какую-то оранжевую тогу. Голова паренька была совершенно голой: нос, занимавший добрую половину круглого лица, дерзко торчал вперед и вверх. Ротового отверстия не было. Зато во лбу красным светом горел единственный глаз — огромный и яркий, как запрещающий сигнал светофора.

Я только привстать успел — слишком уж быстро все произошло. Шарик в моей ладони запульсировал.

— Всем оставаться на своих местах! — истошно затрубил носом коротышка. — Не двигаться! — грозно добавил он, хотя все и так застыли с открытыми ртами.

Он запустил руку под тогу и вытащил жуткого вида кинжал с искривленным лезвием. Одним прыжком подскочил к обомлевшему Степану Федоровичу и, поднимая кинжал, заголосил:

— Именем Вселенского Порядка!

— Стой!

Коротышка вздрогнул. Рискуя сломать себе шею, я полетел по спинкам кресел вниз.

— Стой, кому говорят! Назад! Степан Федорович, пригнитесь!

Степан Федорович, не сводя наполненных ужасом глаз с коротышки, попятился. А тот, перехватив кинжал обеими руками, повернулся ко мне:

— Ты… не такой, как они… Ты… Исчадие преисподней!

— На себя посмотри! — предложил я, отводя руку с шариком для броска. — Тоже мне Ален Делон… Отойди от моего клиента!

— Не отойду! Сам отойди!

— А вот это видел? — Я подбросил на ладони шарик, изрядно распухший и покрывшийся сетью красных прожилок.

Коротышка настороженно задергал носом:

— Ты не понимаешь! Этот человек смертельно опасен! Он несет в себе гибель всему человечеству! Чтобы предупредить глобальную катастрофу, необходимо немедленно зарезать его! Он не должен оставаться в живых!

Степан Федорович, оседая на пол, часто-часто заморгал.

— Это он-то опасен? — удивился я. — Более безобидного существа я в жизни не видел. Если здесь кто-то и опасный, так это ты! Положи ножик! Кстати, хотелось бы узнать — с кем имею честь?..

— Нет времени на церемонии! Неужели ты не чувствуешь, бес?..

— Позвольте! — рявкнул со сцены Гитлер. — Что здесь происходит? Гражданин, что вы себе позволяете? Врывается посреди репетиции, ломает всю работу… Кто вы такой?

— Он, наверное, из кукольного театра, — предположил Геббельс, — только грим какой-то странный…

— Я не из какого не из театра! — завизжал и затопал коротышка. — Не сбивайте меня с толку! Я представитель древней и могущественной расы циклопов! Испокон веков циклопы охраняли человечество от нарушителей Вселенского Равновесия, за что и получили почетное звание Хранителей!

— Стоп-стоп-стоп! Какое человечество? Какие нарушители? Да Степана Федоровича самого нужно ох-ранять от каждой консервной банки! Чем я, собственно, и занимаюсь по роду службы. И потом — насколько я помню, циклопы, они такие здоровенные великаны, а ты…

— Ну, я в детстве упал и ударился копчиком… — кашлянув, пояснил коротышка.

— Адольф! — позвал Степан Федорович. — А сторож был-таки прав… Что мне делать? Можно, я от греха подальше лишусь чувств?

— Валяй, — разрешил я, — падай на пол и не маячь в поле прицела. Сейчас я этому выродку прямо в носяру залеплю!

— Ты не понимаешь, бес! — схватился за голову коротышка. — Он грубо нарушил закон Вселенского Равновесия! За короткий период он стянул на себя все духовные и материальные блага, которых хватило бы населению небольшой страны на сто с лишним лет! И теперь…

— Знаю, знаю! Огребет от Космического Баланса по самое «не хочу»…

— И теперь он практически всемогущ! — неожиданно закончил одноглазый коротышка. — Хотя и сам об этом не подозревает! И никак не может управлять собственным могуществом! В нем одном сконцентрировано неслыханное количество отрицательной внеземной энергии, вполне достаточной для слома реальности. Ты представляешь, что это значит — слом реальности?

— Н-ну… Довольно смутно… — признался я, опуская руку.

— Это глобальная катастрофа! Это исковерканные судьбы народов! Это разрушенные города! Затонувшие континенты! Эпидемии! Голод! Войны! Горы трупов и море крови! — Циклоп мотнул носом и трагически заломил руки.

— Во дает! — толкнул Гитлер Геринга локтем. — Какой типаж, а? Какой драматический талант! Вот кому Штирлица играть, а не этому пропойце Шапкину!

— Каждые несколько миллионов лет на Земле появляется человек, которому от роду выпало стать Нарушителем Вселенского Равновесия! От них и только от них все беды человеческие! Это они притягивают из Космоса чудовищные силы, способные уничтожить планету, переломить ход истории…

— Чего ты брешешь? Какие каждые миллионы лет? Человечеству от силы… ну, в общем, гораздо меньше…

— Знаешь, каков был итог деятельности первого Нарушителя Закона? — очень тихо спросил одноглазый и сам ответил: — Космическая Кара явилась в образе гигантского метеорита… От удара его о Землю сместились полюса и начался…

— Ледниковый период, — догадался я.

— Степан Федорович — второй Нарушитель в истории человечества, — заключил циклоп.

— Однако… — пробормотал я. — Всего-навсего два нарушителя. Вы, Хранители, не были особо обременены заботой о человечестве. Раз в миллион лет выходить на смену — просто мечта…

Внезапно я призадумался. Сверхъестественное невезение моего клиента оборачивалось какой-то новой, еще более ужасной стороной. Если предположить, что удары Космоса по бедному Степану Федоровичу будут становиться все сильнее и сильнее, пока не достигнут самого пика… Все эти летучие змеи и оживающие предметы — просто ерунда. Это всего-навсего легкая пристрелка. А ну как на бедного уборщика рухнет атомная бомба в полтонны весом? Тут уж и я ничем не смогу помочь… Да что там бомба! Бомба — слишком приземленно, банально… Что там плел этот недомерок о сломе реальности?

— Бред какой-то, — отогнав страшные мысли, сказал я. — Никогда ни о каких Хранителях я не слышал. Ни в какой методической литературе не читал. Ни на профсоюзных собраниях, ни на курсах повышения квалификации о вас ничего не говорили. Не верю я тебе!

— Естественно! Наша раса действует под покровом тайны! Бес, послушай! Отступись! Во имя жизни на нашей планете — отступись! Дай мне прикончить этого несчастного! Дай восстановить баланс!

— Погоди, погоди! Слушай, как все просто у тебя — ворвался сюда с ножиком, зарезал ни в чем не повинного человека — и готово! Расскажи все толком, может быть, можно решить проблему другим способом?

— Нет времени! — завопил коротышка. — Нет времени! Неужели ты не чувствуешь, бес?! Катастрофа уже близко! Еще минута — и она станет неотвратимой! Хватит разговоров!

Издав варварский боевой клич, он вдруг рванул вперед. Степан Федорович слабо вякнул, закатил глаза и повалился навзничь — кинжал блеснул над его увенчанной форменной фуражкой головой.

— От винта! — заорал я, размахиваясь.

— Бес, опомнись!

Я метнул шарик. Циклоп попытался было увернуться, но не успел. Шарик угодил ему точно в глаз. Заклинание Убойного Толчка сработало на совесть — посреди зала шарахнул оглушительный взрыв. Зазвенели выбитые взрывной волной стекла. Прожекторы и софиты бомбами посыпались на пол. Занавес вспыхнул и сгорел дотла. Кресла затрещали, переворачиваясь вверх тормашками…

На том месте, где секунду назад стоял коротышка-циклоп, образовалась обугленная яма. Самого Хра-нителя вынесло в коридор вместе с дверью и доброй частью стены. Из коридора полыхнуло пламенем в последний раз — и все стихло…

Но только на мгновение! Не успел я перевести дух, как за окнами театрального зала потемнело, потом вспыхнуло, потом снова потемнело. Пол подо мной затрясся. Актеры на сцене повалились, как кегли. Бесчувственный Степан Федорович подпрыгивал на паркете, словно на кровати-вибромассажере. А за окнами то темнело, то вспыхивало, то темнело, то вспыхивало… пол дрожал — будто здание драматического театра превратилось в гигантский поезд, несущийся по невиданному железнодорожному полотну.. .

Что это?

Тряхануло так, что огромная люстра, сорвавшись с крюка, грохнулась вниз и разлетелась хрустальными брызгами.

И опять все стихло. На этот раз — уже окончательно.

ГЛАВА 3


— Уже все? — подняв голову, осведомился Степан Федорович.

— Вроде бы да, — ответил я.

— А что это было?

Что это было? Хороший вопрос. Хотелось бы и мне знать, что это было и как это все понимать.

— Не знаю.. . — промычал я.

— Господа! — донеслось со сцены. — Продолжаем! Генералы поднялись на ноги, отряхнулись и снова склонились над картами. Завидное хладнокровие! Вот что значит — настоящие профессионалы. Театр едва не рухнул, словно песочный замок, а они почистили перышки и как ни в чем не бывало продолжают репетицию.

— Так, что вы мне хотели сообщить, господа? — поинтересовался Гитлер, кокетливо поправляя челку.

— Мой фюрер! — с готовностью отозвался Геббельс — Положение дел под Сталинградом требует неусыпного контроля и мобилизации всех наших сил! Следует задать вопрос уважаемому Герингу.. . Кстати, где он?

К столу подошел толстый Геринг. Хромал он очень натурально.

— А что Геринг? Почему Геринг? Вот всегда так — как что, так сразу Геринг! Я крайний, да? Мой фюрер, позвольте доложить о своем подозрении! Третий рейх разлагается! Некоторые несознательные элементы, вместо того чтобы заниматься борьбой против коммунизма, плетут интриги, тем самым пороча святое дело завоевания мира для высшей арийской нации. И это в то время, когда русские уже бомбардируют Берлин! Вон, поглядите, все стекла повышибали, люстру обрушили.. . Гарью по всему рейхстагу воняет!

«Молодцы, — подумал я, доставая из заднего кармана джинсов сигареты, — импровизируют-то как! Вот бы Михалыч порадовался. А где он, между прочим? »

Гарью действительно воняло мерзостно. Но зато я больше не чувствовал в зале сгущения энергии. Сквозь выбитые окна веяло прохладным ветерком, доносились с улицы звуки бравого марша.

— И вообще, мой фюрер, — отдуваясь, закончил рейхсмаршал, — если так пойдет и дальше, то я боюсь, что…

— Боитесь?! — взревел Гитлер, тряхнув челкой. — Все вы боитесь! Трусливые овцы! Когда у вас еще есть силы бороться, вы начинаете говорить мне о поражении! Мое войско непобедимо! С ним я разрушу свиной хлев мировой истории! Орды недочеловеков сложат оружие у моих ног! А те, кто не сложат оружие, сложат головы! Вот так! И вы еще смеете сомневаться в могуществе германской нации! Овцы! Овцы! Ублюдки, недостойные называться истинными арийцами! Мне уже вот где ваша нерешительность! — Он постучал ребром ладони под выпуклым кадыком. — Всюду предательство и ложь! Проект «Черный легион» бездарно провалился! Проект «Машина смерти», благодаря вашей несознательности, все никак не завершится! Ну на кого мне положиться?! Где тот единственный преданный мне соратник?! Кто подставит мне крепкое плечо в трудную минуту?!

На минуту действо прервалось. «Входит Штирлиц», — вспомнил я зачитанную режиссером ремарку.

— Штирлиц! — зашипел Паулюс — Какого черта вы там валяетесь?

— Штирлиц! — стерев пену с усиков, рявкнул Гитлер. — Вы ранены?

— Никак нет, — пробормотал Степан Федорович, поднимаясь. — То есть да… Немножко.

— Штирлиц ранен! — ахнул фюрер. — Чего вы стоите, овцы?! Приведите его ко мне! Только осторожно. Санитаров! Санитаров! Обергофдоктора ко мне!

Генералы горохом посыпались со сцены. Заботливо поднятый на ноги Степан Федорович смущенно мялся и от недостатка актерского мастерства мучительно краснел. Сквозь пролом в стене вбежали санитары с носилками. Обергофдоктор, сгибающийся под тяжестью аксельбантов и блях, с красным крестом на одном рукаве и свастикой — на другом, поспешно обстукал и обслушал моего клиента.

— Легкая контузия! — объявил он. — Кроме того, язва желудка, гипертония, невроз и стальной штырь в ноге вместо кости.

— О, мой бедный друг, — слезливо сморщился фюрер. — Источен болезнями, но держится! Держится! Беззаветно трудится над гениальным проектом «Машина смерти»! Днями и ночами только и думает о том, чтобы с помощью этого проекта спасти нацию! И не паникует, как некоторые! Да! Вот пример истинного арийца! Вот с кого мы будем лепить людей будущего! Слабый костяной скелет заменим стальной конструкцией! Трусливую копошащуюся кашу в черепе заменим гордым разумом сверхчеловека!

Усмехнувшись, я подошел к окну. Постоял немного, разминая сигарету, глядя на глухую стену, расписанную привычными для среднероссийского города лозунгами с призывами вешать и резать представителей еврейской, армянской, чеченской, азербайджанской и прочих наций. Потом вспомнил о потерянной зажигалке и высунулся в окно к первому попавшемуся прохожему:

— Друг, дай огоньку!

Прохожий, приостановившись, чиркнул спичкой. Я прикурил. И долго смотрел ему вслед. Странный это был какой-то прохожий, неожиданный какой-то. Угрюмый детина в коричневом кителе с закатанными рукавами; на плече нашита свастика, а диагоналевые брюки заправлены в короткие рыжие сапоги. И нож в кожаных ножнах на боку.

«Тоже статист какой-нибудь, — стукнуло у меня в голове, — за пивом, наверное, пошел, пока главреж отсутствует.. . Или скинхеды окончательно оборзели.. . »

— Фридрих! Паулюс! — бесчинствовал на сцене Гитлер — аж у меня в ушах звенело. — Я к вам обращаюсь, генерал-фельдмаршал! Вы меня слушаете или нет? С чем это вы там играетесь? Что это за бирюлька?

— Я не играюсь.. . То есть.. . — ответствовал растерянный голос — Это не бирюлька. Это сувенир. Называется — Орден Подвязки. Мне Штирлиц подарил.

— Дайте-ка посмотреть…

— Пожалуйста, мой фюрер.

— Дурак! Овца! Вор! Лжец! Это не орден! Это и есть подвязка! Да еще какая! Я ее узнал! Теперь понятно, почему у Евы постоянно падает правый чулок! Вор! Вор! Извращенец!

— Да я не.. . Мне Штирлиц…

— Лжец! Лжей! Мое терпение лопнуло! Поедете под Сталинград, Паулюс! Там посмотрим, способны ли вы воевать еще с кем-нибудь, кроме слабых женщин! Овца!

— Мой фюрер, не.. . не.. . не надо под Сталинград! Я нужен своему фюреру здесь…

— Вон с глаз моих!

Затянувшись, я выпустил вверх синюю дымную струю. И тут же закашлялся, выплюнув сигарету: в широком проеме недлинной подворотни напротив виднелась застекленная витрина магазина с изображением жизнерадостной полногрудой мадам в переднике, на котором раскинул символические крылья орел, а над орлом чернела надпись: «Бундесвер». Вывеска гласила: «У фрау Мюллер» Только свежее молоко от настоящих арийских коров! »

— Это уж слишком.. . — пробормотал я и больше ничего пробормотать не успел, потому что за моей спиной что-то грохнуло, стукнуло и завизжало.

Я рывком обернулся. В малом зале царил полный кавардак. Секретные карты парили в воздухе, словно гигантские бабочки. Высший командный состав прятался за перевернутым столом, только Гитлер, без фуражки, бледный, с растрепавшейся челкой, визжал, отмахивая рукой:

— Огонь! Огонь! Солдаты, огонь!

Автоматчики, сбежавшиеся в зал в количестве просто немереном, припав на колено, строчили из автоматов по обугленному пролому в стене, откуда, при-крываясь массивными четырехугольными щитами, надвигался небольшой отряд противника. Пули били в щиты, высекая искры, плющась и рикошетя.

— Вражеская вылазка! — орал фюрер. — Десант на рейхстаг! Опять партизаны! Замучили, сволочи!

Между щитами просунулось узкое жерло дискового пулемета. Гитлер, ахнув, нырнул под стол. Автоматчики засуетились, на время прекратив бесполезную пальбу.

— Друже! — гаркнул из-за стены щитов тот самый, встреченный нами в коридоре бородатый тип в кольчуге и остроконечном шлеме. — Сокрушим злого ворога! Пли!

— Спасайте Штирлица! — завопил фюрер, прячась под стол.

Пулемет оглушительно затрещал. Пули, веером рассыпавшиеся по пространству зала, с хрустом вырывали из стен куски штукатурки, крошили в щепки деревянные панели, рвали портьеры и опрокидывали кресла.

«Вот так постановка.. . — подумал я, инстинктивно пригибаясь. — Какой потрясающий реализм! Фантасмагория, смешения эпох, но — реализм.. . Постойте.. . — вдруг словно искрой меня прошибла чудовищная догадка. — Ай да Михалыч, ай да.. . Сукин сын, что же он наделал? »

— В атаку! — заорал бородатый, как только пулемет стих. — Бей идолище поганое!

«Идолище» явно было адресовано лично Гитлеру, потому что фюрер немедленно обиделся, высунулся из своего укрытия и яростно погрозил кулаком бородатому:

— Сам дурак! Взять его!

— Ура! — завопил бородатый.

— Ура-а-а! — ответил ему многоголосый рев.

— В наступление! — потрясая кулаками, рявкнул фюрер.

Щиты рухнули. Не менее двух десятков тяжеловооруженных воинов, гремя секирами, мечами и булавами, ринулись на автоматчиков. Мгновенно стихли выстрелы (в такой свалке не постреляешь), зал наполнился звоном металла, стонами, свистом, тяжким уханьем — будто сотня соскучившихся по своему ремеслу дровосеков врубилась в лесную чащу. Гитлеровцы отмахивались автоматами, штык-ножами, вывороченными с корнем креслами, но ни о каком наступлении не могло быть и речи. Ратники уверенно теснили солдат в коричневых мундирах к сцене, откуда укрывавшийся под опрокинутым столом фюрер тоскливо взывал:

— Штирлиц! Где ты, верный друг?! Где он? Потеряли его, овцы? Всех перевешаю!

В самом деле — где Штирлиц? Стряхнув с себя оторопь, я отлепился от подоконника. Договор есть договор, я обязался охранять жизнь своего клиента и должен выполнять обязательства, что бы ни случилось. В конце концов, если Степана Федоровича сейчас нашинкуют секирами, кто мне командировочный лист будет подписывать?

Из пролома перло подкрепление — десятка три здоровенных детин с черепами на фуражках и нашивками «СС» на рукавах, размахивая автоматами, как дубинами, стремились переломить ход сражения. И наверняка переломили бы, если б не оставшийся в арьергарде отрок в лаптях и простой домотканой рубахе. Огненно рыжеволосый, высоченный, крепко сбитый, он с деловитостью вовсе не отроческой аккуратными апперкотами укладывал ворога в штабеля, умело прикрывался от ударов, бил руками, ногами, локтями, коленями, не забывая при этом использовать помимо физиче-ского оружия еще и психологическое — устрашающе рычал, скалился, плевался и вопил:

— Попомните, вороги, богатыря Микулу!

В общем, с первого взгляда было понятно — продержится отрок еще долго, и на подкрепление фюреру в ближайшее время рассчитывать нечего. Видимо, и сам Гитлер это понимал — поминутно поправляя челку, он стегал стеком генералов и оглушительно верещал:

— Жрите карты, болваны! Стратегические сведения не должны попасть в руки противника! Старайтесь, идиоты!

Идиоты старались. А на том месте, где недавно стоял окруженный врачами Степан Федорович, кипел настоящий водоворот. Нападающие с диким азартом рвали последние рубежи на пути к укрытию высшего командного состава, автоматчики яростно сопротивлялись. Вцепившиеся друг в друга противники, спрессовавшись в плотный ком, напоминали многоголовую, многорукую, многоногую гидру, бьющуюся в эпилептическом припадке. Клочья одежды парили над бойней, как черные вороны. Долго раздумывать было некогда, и я нырнул в людскую кашу как в омут.

Адовы глубины! Будто оказался в кузове бетономешалки. Меня мгновенно втянуло на самое дно; кто-то пробежался по моей спине подкованными сапогами, кто-то рванул за волосы, кто-то впился зубами в лодыжку. Приклад автомата уперся в мои ребра с левой стороны, булава впечаталась в тело — с правой. Я отчаянно заорал, лягаясь, стряхивая с себя мощные челюсти, наугад двинул кулаком и радостно выдохнул, услышав вопль:

— Жуб выбили, окаянные!

Однако тут же мне наступили на голову лаптем, и радость моя несколько утихла.

Зато взметнулась злость. Ух, я разозлился! Да что же это такое?! Почему другим бесам достаются нормальные клиенты, заказывающие всякую ерунду вроде вечной молодости или несметного богатства, а мне приходится сопротивляться Космической Каре? За что?! Если бы какая-то сволочь в следующую секунду не прервала мои горестные мысли тем, что зарядила в ухо древком от секиры, возможно, я бы и удовлетворился парой тумаков, спокойно вытащил бы из свалки потрепанного Степана Федоровича и с достоинством удалился, но…

Короче говоря, я разозлился. А злить беса, даже рядового оперативного сотрудника, не рекомендуется никому. В первую очередь я перевернулся на спину, задрал копыта и выбил ими дробь на груди первого попавшегося автоматчика. Потом отобрал булаву у слишком ретивого ратника, почему-то вознамерившегося во что бы то ни стало проломить мне голову, самого ратника вышвырнул в окно, а булаву пустил в дело. Вот тут-то людишкам и сообразить бы, что не между собой им надо драться, а для начала всем гуртом обезвредить беса в джинсах и рубашке без знаков отличия, но никому из присутствующих в зале соображать было явно некогда. Как, впрочем, и мне.

Покончив с бесцеремонным расшвыриванием в разные стороны драчунов, я подобрал с пола изрядно потоптанного Степана Федоровича и понесся к пролому, удачно миновав увлеченно крушившего подкрепление рыжего отрока.

— Что происходит? — замычал, медленно приходя в себя, мой клиент. — Они что — все с ума посходили? Эти.. . которые с секирами, должны в большом зале репетировать. Пьеску «Гей, славяне! » Что они, не могут поделить зал для репетиций? Я и не думал, что в самом культурном городском заведении такие нравы.. .

— Где здесь выход?!

— Выход?.. Я что-то.. . не узнаю помещение.. . какие-то.. . коридоры стали другие.. .

Коридоры стали другие.. . Хвост Люцифера!

— Еще бы! — невольно воскликнул я.

— Что значит — «еще бы»?

Из-за угла вывернул отряд эсэсовцев численностью человек в пятьдесят. Завидев нас, они как-то нехорошо обрадовались и заклацали затворами автоматов. Мне не оставалось ничего другого, как спасаться бегством по лестнице, круто уходящей вверх.

— Сколько статистов! — удивлялся, болтаясь у меня под мышкой, Степан Федорович. — Какая грандиозная будет постановка!

На втором этаже автоматчики поспешно выкатывали из комнаты пулеметы. Резонно рассудив, что мешать людям, занятым столь важным делом, по меньшей мере невежливо, я взлетел на площадку третьего этажа.

Здесь было поспокойнее. Видно пока никого не было, однако звучавшие совсем рядом возбужденные голоса и металлический лязг позволяли судить о том, что суматоха, охватившая здание, очень скоро и в этом месте достигнет степени лихорадочной. Поэтому недолго думая я ткнулся в первую попавшуюся дверь, обитую черной кожей.

— Это, наверное, кабинет директора театра! — благоговейным шепотом предположил усаженный на стул Степан Федорович. — Смотрите, Адольф, сколько пишуших машинок! А какая мебель!..

Я быстро забаррикадировал дверь несгораемым шкафом и двумя диванами и только потом ответил:

— Да, очень красиво… Особенно мне нравится художественное оформление.

— Оформление?.. — переспросил Степан Федорович, изумленно разглядывая громадный портрет Адольфа Гитлера, висящий над длинным столом в том месте, где во всяких уважающих себя государственных учреждениях должен висеть портрет действующего президента.

— Послушайте, — проговорил мой клиент, переводя взгляд с портрета фюрера на укрепленный в углу флаг со свастикой, — вам не приходит в голову, что.. . что-то странное происходит?

— Поразительная проницательность! — проворчал я, подтаскивая тяжеленный стол к двери. — Помогли бы лучше!

— И еще мне показалось, — продолжал рассуждать вслух Степан Федорович, — что там, в зале, актеры дрались вовсе не понарошку. Эти вот древнерусские ратники были очень.. . гм.. . убедительными. Да и фашисты выглядели совсем как настоящие…

— Они и есть настоящие! — заорал я, не в силах больше сдерживаться.

— То есть как?

— Он еще спрашивает!

— Простите, но я не понимаю, — обиженно выговорил Степан Федорович. — И нечего на меня кричать, между прочим. Поясните толком, в чем дело?

Дверь дрогнула под дробью ударов.

— Штирлиц! — раздался встревоженный голос рейхсмаршала Геринга. — Вы здесь? Открывайте, какого черта… Фюрер волнуется! Вы живы? Вас похитил этот странный тип в американских штанах? Штирлиц! Нам всем головы поснимают, если с вами что-нибудь случится! Гром и молния! Не смейте помирать! Слышите или нет, чтоб вы сдохли?

— Чего молчите? — подтолкнул я Степана Федоровича. — Вас зовут, между прочим.

— Меня? Нет уж, я с ними больше не играю! В смысле — в одном спектакле. Варвары какие-то, а не актеры. Я не Штирлиц! — закричал мой клиент. — Да и вы не Геринг! Хватит придуриваться!

— Я придуриваюсь? Гром и молния, Штирлиц, перестаньте валять дурака! Там, внизу такая мясорубка закрутилась! Ой… не могу с вами больше говорить, у меня… кажется, заворот кишок от этих дурацких штабных карт… бумага, понимаете, плотная, краски жирные, на свинце… И к тому же… Гром и молния!

За дверью отшумела короткая свалка. И раздался голос длиннобородого ратника:

— Князь, отворись!

— Это, кажется, снова к вам, — сообщил я. Бледный Степан Федорович трясущимися руками снял фуражку и вытер вспотевший лоб.

— Отворись, князь!

— Ничего не понимаю… Какой князь? Какой Штирлиц? Ни за что не открою!

— Видели мы, задерживает тебя увалень рогатый, князь…

— Сам увалень! — не удержавшись, крикнул я.

— Невежливый и беспартийный…

Псы чистилища! Я представил себе вооруженного булавой ратника в кольчуге, укоряющего меня за беспартийность, и мне стало дурно. Всему же есть предел! Я так скоро с ума сойду. Хорошо Степану Федоровичу, он, кажется, все еще думает, что находится в театре, где все актеры по непонятной причине временно помешались… Так, спокойно, Адольф, спокойно… Главное — передохнуть немного и все обдумать.

В дверь замолотили — кажется, топорами.

— Отворись, князь, времени мало!

— Ни за что! — в один голос крикнули мы со Степаном Федоровичем.

— Навались, друже!

Бах! Дверь таки слетела с петель. Баррикада обрушилась. Клиент мой проворно нырнул мне за спину, а я остался стоять посреди кабинета. Что мне еще оставалось делать? Мне спины для укрытия не нашлось…

Их было трое. Всего трое! Пара вооруженных мощными секирами могучих воинов в полном боевом облачении, включающем островерхие шлемы и громадные четырехугольные щиты, и длиннобородый старикан тоже неслабого телосложения, но в простой кольчуге и с револьвером в правой руке. Увидев меня, длиннобородый, ринувшийся было вперед, притормозил.

— Чего надо? — грозно спросил я. — Ты кто такой?

— Я — воевода Иван Златич! Уйди с дороги, рогатый, — прорычал он. — Отдай нам нашего князя!

Всего трое! Приободрившись, я сунул руки в карманы и нагло отставил ногу:

— И не подумаю. А, кстати, с какого перепуга он ваш?

— Да! — высунулся из-за моей спины Степан Федорович. — Он не подумает! И если вы, граждане артисты, не опомнитесь и не будете вести себя как все цивилизованные люди, я прямо отсюда позвоню в милицию!

— Зачем в милицию? — мотнул я головой. — Я им сейчас сам накостыляю…

Ратники попятились.

— Скоморох! — завопил вдруг длиннобородый, целясь в меня из револьвера. — Ряженый! Никакой он не бес, друже, поскольку партия и правительство всю нечисть запретили как религиозную пропаганду! Тьфу, пропади! Тебя не существует!

— Это вас не существует! — взорвался я. — Подумать только — рейхсканцелярия и древнерусская дружина в одном флаконе… то бишь в одном временно-пространственном периоде! Бред! Наваждение! А ну, Степан Федорович, рявкни на них что-нибудь по-своему, по-княжески!

— Вон! — испуганно тявкнул мой клиент и поспешно добавил: — Пожалуйста…

— Княже! — У длиннобородого вытянулось лицо. — Нас — вон? Нас? Не своими словами ты говоришь, заморочил тебе светлу голову этот… это… Ведь не серьезно ты говоришь…

— Серьезно! Уходите!

— Нет! Нет! — схватился за голову воевода Златич. — Не верю я, что князь мой меня обманывал! Неужто все слова твои — ложь? А как же наша машина?..

— Какую вам еще машину? — воскликнул я. — Машину они захотели! Темнота средневековая! Телеги мало?

— Машинку бы нам… Князь, ведь обещал же нам «Машину смерти»! На прошлом партсобрании!

— А-а… — вдруг просветлел лицом Степан Федорович. — Я все понял! Это у вас капустник, да? Розыгрыши! То-то я смотрю, будто свихнулись все… Оригинальный народ вы — артисты!

— Все! — закричал я. — Хватит, надоело! У меня сейчас мозги закипят! Свали отсюда, борода козлиная, а не то…

Длиннобородый зашлепал губами, очевидно пытаясь выговорить ответное оскорбление. Зато быстро нашлись с достойным ответом ратники. Оскалившись и ощетинившись секирами, они, словно десантники в люк вертолета, прыгнули в комнату, едва не сшибив длиннобородого с ног.

В принципе, на подобный итог разговора я и рассчитывал; поэтому и не растерялся. Чтобы Степан Федорович не мешался под ногами, я просто отфутболил его в дальний угол — и тут же пригнулся, ощутив, как свистнула над бейсболкой остро наточенная секира.

Что такое для тренированного беса оперативного сотрудника два тяжеловооруженных ратника? Тьфу… Вначале я немного размялся, чтобы воины, гоняясь за моей нечистой персоной, порубили в щепки столы и кресла. Освободив таким образом помещение, я ускорил темп передвижения — дал ратникам возможность для разгона — и на секунду притормозил у открытого окна. Воин, успевший первым, замахнулся на бегу, получил подножку и, увлекаемый тяжелой секирой, рыбкой нырнул через подоконник, вышибив раму. Товарищ его, раскусив мой маневр, действовал более осмотрительно. Решив поразить цель на расстоянии, он метнул в меня сначала щит, а потом секиру. Однако проницательность прирожденного бойца воину не помогла нисколько. Когда щит с секирой исчезли в заоконной дали, мне никакого труда не стоило отобрать у ратника короткий меч, скрутить и водрузить нападавшего на подоконник. Последний пинок — и дело сделано.

Степан Федорович, раскрыв рот, трясся в углу. Наверное, до него все-таки дошло, что происходящее не имеет ничего общего с актерской игрой на сцене.

— Видал? — горделиво осведомился я. — Шик, блеск и театрализованное представление с членовредительством!

— 3-здорово!

Это еще что. Подумаешь, два ратника. Подумаешь, I легкая потасовка в зале! Вот мой коллега Филимон как-то разогнал в одиночку целую орду гуннов — и все потому, что был ранен стрелой в ягодицу. Такая уж у нас, у бесов, особенность организма. Получив в бою тяжелое увечье, исчадие преисподней моментально включает дремлющий глубоко в подсознании режим уничтожения всего, что под руку попадется. Что-то вроде инстинкта самосохранения. Крутая вещь, надо сказать! Можно полгорода по кирпичику разнести в одну минуту. Правда, для этого надо обязательно получить какую-нибудь мало-мальски серьезную рану, и обязательно в филейную часть. Ранение в грудь, живот, спину, голову или конечность, кроме боли, никакого эффекта не дает. Только в область пониже поясницы, повыше ног! Это удивительное свойство бесовской задницы учеными преисподней еще мало изучено и давно ждет своего исследователя. А пока в преисподней на далеком Седьмом Кругу лично Люцифером создается подразделение бесов-берсерков, которые учатся вгонять себя в ярость с помощью длинных зазубренных игл, в нужный момент втыкаемых… ну, сами понимаете куда. Подразделение пока крайне малочисленно, потому что добровольцев в берсеркы на всех Семи Кругах найти трудно…

Длиннобородый забыл про свой револьвер. Он, изумленно моргая, дергал себя за бороду. Ловко с его ратниками я расправился! Впрочем, когда я к нему двинулся, он моментально очнулся, забормотав:

— Я сам! Я сам! Не извольте, батюшка, беспокоиться! — Затем вскарабкался на подоконник и поглядел вниз. — Высоко ведь!..

— А в лоб для скорости?

Зажмурившись, он разжал руки и рухнул в бездну.

— Бежим! — воскликнул я, отследив звучный .. «бум! » за окном.

— К… куда? — пролепетал Степан Федорович.

— Для начала выползайте из-под кресла. Скорее, скорее… И не шатайтесь. На крышу бежать, вот куда! Ничего больше не остается. Внизу, как вам только что донес господин рейхсмаршал, — мясорубка. И здесь оставаться тоже не хочется. Сдается мне, вы пользуетесь в здешних местах бешеной популярностью. Все как один — от фюрера до воеводы Ивана — почему-то хотят вас заполучить. Какие-то договоры, какие-то обещания… Непонятные машины смерти…

— На крышу… — бездумно повторил Степан Федорович, глядя не на меня, а в сторону окна.

Я обернулся и даже не особенно удивился, заметив в проеме окна губастую негритянскую физиономию, украшенную массивным носовым кольцом и радужными перьями в курчавых волосах. Я вообще уже ничему не мог удивиться.

— Белый вождь с железным сердцем здесь? — осведомилась физиономия.

— Этот? — кивнул я на обомлевшего Степана Федоровича.

— Этот! — обрадовалась физиономия. — О, вождь, наконец мы нашли тебя! Мое племя послало меня спросить: выполнил ли ты свое обещание? Самое время сейчас применить твою машину смерти…

— Сгинь!

Я поднял над головой покореженный диван, размахнулся… Когда диван вместе с физиономией ухнул за окно, повернулся к клиенту.

— Охотники за головами… — пробормотал Степан Федорович.

— Что?

— «Охотники за головами»… Пьеса так называется. Которую в среднем зале репетировали…

— Прекрасно. Больше никакие пьесы в этом сезоне не идут?

— Кажется… нет. Всего три премьеры. Хотя… специально для подшефной школы готовится познавательная постановка «Легенды и мифы Древней Германии».

— Этого еще не хватало. И без того голова кругом идет.

Я выглянул в окно, чтобы убедиться, что оттуда не влетит какая-нибудь валькирия. Хвала Владыке, никого за окном не было.

— На крышу! — распорядился я.

Мы выскочили из комнаты, едва не споткнувшись о бесчувственное тело герра Геринга. Рейхсмаршал был жив, но объемная фиолетовая гуля на его лбу ясно говорила о том, что очнется он не скоро.

До лестничного пролета мы не добежали — с верхних ступенек скатился небольшой отряд штурмовиков, вооруженных короткими винтовками с примкнутыми штыками, а на нижних ступенях неожиданно воздвиглась монументальная фигура давешнего богатыря Микулы.

— Ага! — гаркнул рыжеволосый отрок, одним движением выламывая порядочный кусок перил. — Позабавимся, поганые?

На площадке закипела драка. Мы здесь были явно лишними, поэтому прорываться я не рискнул, а толкнул Степана Федоровича вдоль по коридору.

— Куда?

— Какая разница? Подальше отсюда! «Подальше» не получилось. Коридор оказался очень коротким и скоро закончился стальной дверью без каких-либо признаков дверной ручки с устраша-ющей надписью: «Не входить. Смертельно опасно». Посреди двери темнело углубление в виде человеческой пятерни.

— Что это? — спросил Степан Федорович. Пожав плечами, я толкнул дверь, затем навалился на нее всем телом, потом пнул ногой, но добился лишь того, что ушиб себе копыто. Стальная громадина даже не шелохнулась.

— Заперто… — прокомментировал мой клиент. Грохот позади заставил меня обернуться, а Степана Федоровича — подпрыгнуть на месте.

Отрока Микулу оттеснили с лестничной площадки. Он еще отмахивался импровизированной своей дубиной, но шансов пробиться к выходу у него не было никаких — компания штурмовиков, подкрепленная партией автоматчиков из охраны, лавиной накатывала на рыжеволосого партизана. Микула вращал кулачищами со скоростью вентилятора, но только слегка притормаживал наступление. Я увидел, как отрока вдали в разгромленный кабинет, услышал его крик: «Русские не сдаются! », а потом дружный разочарованный вопль гитлеровцев — очевидно, Микула последовал путем своего длиннобородого командира, а именно: сиганул с подоконника через выбитое окно.

— Она открылась! — удивленно проговорил Степан Федорович.

— Что?

— Я рукой пощупал… там, где углубление… она и открылась, — повторил он, заглядывая в образовавшийся проем между дверным косяком и стальной дверью.

Гитлеровцы, потерявшие объект преследования, наконец-то обратили на нас внимание. Особенный интерес у них вызвало сочетание физиономии Степана Федоровича в обрамлении эсэсовской фуражки, фор-менного воротничка и погон — и моих джинсов с ременной пряжкой в виде американского флага.

Не тратя времени на слова, я толкнул клиента так, что он перелетел через порог чудесно открывшейся комнаты, прыгнул за ним сам и навалился изнутри на дверь. Она неторопливо затворилась, щелкнул автоматический замок.

И тотчас мир звуков исчез для нас — мы очутились в полнейшей тишине.


— Вот это да-а… — протянул Степан Федорович.

Этот кабинет выглядел внушительнее того, который мы покинули. Одна дверь чего стоила! Адовы глубины, ни одно банковское хранилище не могло похвастаться такой дверью. Толщиною в полметра (толщину я отметил, когда закрывал дверь за собою), снабженная изнутри дополнительными запорами и засовами, она была практически нерушима. Я мгновенно почувствовал себя в полной безопасности. Снаружи никаких замков, которые можно было бы взломать. Только устройство, идентифицирующее открывающего по отпечаткам пальцев. Подвластное разве что хозяину…

Додумать эту мысль до конца я не успел. Шагнул по ворсистому ковру с узбекским узором к стене, на которой, словно на витрине антикварного магазина, развешано было оружие самых различных эпох. Мечи, кинжалы, ножи, винтовки, автоматы… Честное слово, тут не знаешь, на что и смотреть.

Мое внимание привлек короткий ассагай с начищенным до зеркального блеска широким лезвием. По украшенному перьями древку тянулись слова: «Дорогому Штирлицу от восхищенного племени уна-уму. Да не коснется никогда твоего горла рука Ука-Шлаки». Ассагай соседствовал с 7, 6-миллиметровым ручным пулеметом образца тысяча девятьсот двадцать седьмого года. На прикладе пулемета имелась выцарапанная чем-то острым надпись: «Братишка! Бей фрицев беспощадно! » А вот кортик со свастикой на рукоятке. На лезвии красовалась изящная гравировка: «Друг! Спасибо тебе, что ты есть! Твой Адольф».

— Оригинально… — пробормотал я, переходя к большому черному сейфу с приметной табличкой: «Проект „Машина смерти“.

Несмотря на страшную надпись, сейф был беззаботно распахнут. Внутри, правда, было немного: бутылка шнапса, едва початая, еще одна бутылка, пустая и лежащая на боку; огрызок яблока и свернутый вдвое бумажный листок. Листок я, конечно, тут же развернул, но не увидел там ничего интересного, кроме карандашного рисунка, изображающего что-то вроде лупоглазого робота-трансформера с двумя спаренными пулеметами вместо передних конечностей. Голову робота кто-то разукрасил красными чернилами: пририсовал остроконечную бородку, усики и рожки — скорее всего, это сам автор развлекался от скуки.

— Посмотрите, Степан Федорович! — позвал я. — Эй, вы где?

— Здесь, — отозвался клиент каким-то странным голосом.

— Вы куда это уставились?

Степан Федорович не ответил. Уставился он в зеркало, прекрасное старинное ртутное зеркало в золотой тяжелой раме, висящее на стене рядом с другим таким же зеркалом… Нет, не зеркалом. Кажется, это была картина. Точнее, портрет… Или… В общем, все дело в том, что изображения на портрете и в зеркале были практически идентичны. Ну, разве что разнились незначительные детали. , а конкретно: в зеркале отражался Степан Федорович растерянный и бледный, с изумленно отвисшей нижней губой и дрожащими белесыми бровями, а с портрета глядел орлом Степан Федорович надменный и решительный, с плотно сжатым ртом и вздернутым подбородком.

— Это что же?.. — бормотал мой клиент. — Это как же?.. Никто никогда моих портретов не рисовал… Кто же это сподобился?..

— Судя по подписи в углу, — подошел я, — это Сальвадор Дали сподобился. Поздравляю, Степан Федорович, не каждому уборщику выпадает такая честь.

— Не может быть! Откуда здесь мой портрет? Я вздохнул:

— Где же ему еще висеть, как не в вашем личном кабинете?

— В моем кабинете?

— Ну да, герр Штирлиц.

— Я не Штирлиц! — взвился Степан Федорович.

— Прекрасно. На портрете, значит, не вы. И именное оружие подарено не вам. И стальную дверь, снабженную системой идентификации отпечатков пальцев, не вы только что открыли.

— Я руку сунул случайно, и она сама…

— Хватит! — закричал я. — Хватит дурака валять! Заварили кашу, а теперь на попятный?!

— Да ничего я не заваривал! — взмолился Степан Федорович. — Я сам не понимаю, почему так получилось. Пришел спокойно на работу, а тут вдруг такое началось!.. Разве я виноват в том, что все актеры поголовно ударились в коллективный психоз? А театр подвергся нападению загримированных террористов? Где тут телефон? Сейчас вызову милицию и скорую психиатрическую помощь, все и разъяснится. Где телефон? А, вот на столе… Странный какой-то телефон. Где у него кнопки? И диска нет. Только какая-то ручка, как у швейной машинки. Ее крутить? А куда говорить? А откуда слушать? А…

— Рейхстаг на проводе! Дежурный вахтер рейхсканцелярии капрал Келлер слушает! — отчетливо донеслось из трубки.

Степан Федорович отшвырнул телефон, словно ядовитую змею. Его снова начало трясти.

— Еще один псих… Мы в театре, а не в рейхстаге!

— Выгляните на улицу, — посоветовал я.

Мой клиент послушно подошел к забранному толстыми прутьями окну, за которым догромыхивал бой. Рыжеволосый Микула, прихрамывая, тащил за собой покореженный пулемет. Красные партизаны, отстреливаясь из луков поверх щитов, поспешно отступали вдоль по улице. Если верить табличке на углу, улица называлась: Лихтенштрассе. Гитлеровцы, оглашая окрестности победными криками, поливали отступающих огнем из автоматов и пулеметов. То тут, то там с дикими воплями сновали чернокожие ребята в набедренных повязках, путались под ногами у сражающихся, то и дело пытаясь отрезать кому-нибудь голову. Их отгоняли прикладами и пинками. Нарастал тяжкий рев двигателей — по улице ползли танки, преграждая партизанам путь к отступлению. Где-то за крышами домов, украшенных нацистскими флагами и плакатами, полыхало зарево.

— Как это?.. — отваливаясь от подоконника, слабым голосом спросил Степан Федорович. — Что случилось? Куда мы попали? Что это за мистификация?

— Правильнее, наверное, было бы сказать, — задумчиво произнес я, — в куда мы попали…

— Не понял…

— И я мало что понимаю! Ясно для меня только одно — действительность и вправду изменена. Об этом-то я почти сразу догадался. Как только мне на голову лаптем наступили, все как-то сразу резко прояснилось. Только все поверить не мог… Все, что про-исходит с нами, происходит на самом деле. И никакой здесь нет мистификации… Помните того… с одним глазом и кривым кинжальчиком?

— Я его до самой смерти не забуду, — содрогнулся Степан Федорович.

— Помните, что он говорил? О законе Вселенского Равновесия, о концентрации в вашей персоне небывалого количества отрицательной космической энергии, способной изменить время и пространство… О глобальной катастрофе… О переломе хода истории…

Я закашлялся, снова открыл рот, чтобы продолжить пояснения, и тут меня как океанской волной накрыло. Мгновенно я стал мокрым… облизнул губы, ощутив на них горькую соль. О том, что на самом деле произошло, я начал догадываться, когда еще рассматривал вывеску молочного магазина, а уж после неожиданного нападения партизан-ратников укрепился в своей догадке окончательно. Только в пылу драки все как-то недосуг было в полной мере осмыслить события. И вот теперь я точно в черный колодец заглянул… Говорил же мне этот несуразный циклоп все то, о чем я теперь толкую Степану Федоровичу, — о возможности глобальной катастрофы, о переломе хода истории, о… А я несчастному циклопу Убойным Толчком в глаз залепил! С другой стороны, промедли я секунду, и снес бы Хранитель моему клиенту башку. Хотя… может быть, оно было бы и к лучшему?

— Не может быть… Этого не может быть… — лепетал Степан Федорович. — Это же невозможно…

— А летучая змея в водопроводном кране — это возможно? А говорящая белая крыса? Крысы, между прочим, с трудом поддаются дрессировке. А уж о том, что можно выучить крысу ругаться матом, я вообще никогда не слышал! Невозможно! Постыдились бы, Степан Федорович! Разрушили мировую цивилизацию, меня втянули в это грязное дело, а теперь овечкой прикидываетесь! О, зачем я подписал договор! Ведь понимал же, что нельзя этого делать! Проклятое мое человеколюбие!

— Ничего я не разрушал!

— Ну, почти разрушили. Самая малость осталась…

— Нет, нет… Нереально! Допустим… что-то там весьма необычное случилось, и актеры до такой степени вошли в роль, что превратились в совершенно реальных лиц. И окружающую действительность изменила в стиле постановки «Будни рейхстага» эта самая… сконцентрированная отрицательная космическая энергия. Но откуда здесь древние русичи? Воевода Иван… как его?.. Златич?

— Из пьесы «Гей, славяне! » — напомнил я. — А кровожадные зулусы из «Охотников за головами». Чего не ясно-то?

— Ничего не ясно! Бред… Бред… Ага, я понял! Это всего-навсего параллельный мир! Я где-то читал о подобном. В этой… ну, как там… в фантастике, вот!

— Параллельный мир! — разозлился я (главным образом из-за напоминания о глупом решении взяться за это задание). — Размечтались! Вы что — совсем того?.. Каждый мир имеет собственную вселенную! А каждая вселенная имеет собственные законы! Нашкодили в своем мире, здесь же придется и отвечать, понятно?

— То есть вы хотите сказать… — распахнул рот Степан Федорович.

— Ага, точно. Вы на планете Земля. Точно в том мире, где родились и прожили сорок семь лет. Только малость сместились в пространстве и времени… И в реальности…

Проговорив это, я опять вытер пот со лба. Псы чистилища! Вот и все. Вот теперь все. Просто, да? Но как страшно! Что теперь будет с этой несчастной планетой?! И почему, елки-палки, хвост Люцифера, именно я оказался замешанным в этом? Откуда такое сверхъестественное невезение? От клиента своего заразился? Что мне теперь делать? Кто подскажет? Филимон бы подсказал, да где он теперь? Мотает срок…

— Не верю! Не верю! Не верю! — трижды повторил Степан Федорович. — Русская дружина… Охотники за головами… Третий рейх… Это нелогично! Мир изменился только потому, что в нашем драматическом театре ставили именно эти пьесы?

— Театральные постановки далекого будущего — это всего лишь субъективные объяснения происходящего… Скажите спасибо, что еще «Легенды и мифы Древней Германии» никак себя не проявляют.

— Спасибо… То есть… а объективные причины?

— Подождите — будут, — твердо пообещал я. — Уверен, что здешние персонажи вполне логично объяснят присутствие в Берлине и древнерусских партизан, и охотников за головами…

Степан Федорович еще какое-то время стоял, колеблясь, словно осинушка под ураганным ветром, но через секунду, зарыдав, уронил голову на подоконник.

Признаться, меня очень тянуло последовать его примеру. Вот влип я, вот влип! Мой друг и коллега Филимон за какое-то прегрешение схлопотал десять лет одиночки. Представить себе не могу, каким образом мог проштрафиться Филимон — опытнейший сотрудник и глава нашего отдела. Наверняка, какое-то очень важное задание провалил. Десять лет! Мне за паршивого средневекового дурака-алхимика врезали три года гауптвахты. А за это дело мне что будет? Публичное четвертование с демонстрацией по столицам мира? Адовы глубины! Огненные вихри преисподней! Хвост Люцифера! Мамочка! Что делать? Кто виноват? Бес Адольф, конечно, виноват. Не свалишь же всю вину на неразумного человечишку? Я же сам должен был обо всем догадаться — как только прилетел по вызову! А догадавшись, обязан был тут же утопить опасного типа Степана Федоровича в унитазе вместе с чешуйчатыми лапами и прочим…

Не-ет, мы еще поборемся! Мы еще всем кузькину мать и едрену бабушку покажем! Я ведь кто? Я ношу гордое звание беса оперативного сотрудника! У меня профессиональный стаж две тысячи лет! Я три почетных грамоты имею и Орден Хвостовой Кисточки за особые заслуги перед преисподней! Я тут всех распушу и приведу к единому знаменателю! Я этот вонючий мировой кризис в два счета ликвидирую! Я…

Нет, не помогает. Попытка сеанса самовнушения бесславно провалилась. Чтобы хоть немного отвлечься, я подошел к столу. Н-да… забавный тип этот Штирлиц… То есть Степан Федорович. Или мне его теперь так и называть — Штирлиц? А, ладно… Вот записочка лежит, надушенный кусочек бумаги с отпечатком губной помады: «Милый Штирли-мырли. Что за мальчишество? Зачем вы стащили мою подвязку? Верните немедленно, а то правый чулок постоянно спадает. Перед фюрером неудобно. Все равно люблю и целую. Ваша Ева… »

А вот коллективная фотография. Деревца, травка, речушка, шашлык, шнапс в литровых бутылках. Первый справа в верхнем ряду — собственной персоной Штирлиц. Гитлер в центре. Геринг, Геббельс… вся, короче говоря, шайка. Второй слева в нижнем ряду — Паулюс. Я сразу узнал его лошадиную физиономию, уныло вытянутую. Будто предчувствовал свою дальнейшую безрадостную судьбу. Несладко ему придется под Сталинградом — это точно. Кстати, на фотографии генерал-фельдмаршал обведен чернильным кружочком, словно пораженная мишень. И еще один представитель рейха помечен точно так же: какой-то хмурый тип, низенький и чернявый. Ушки оттопырены крыльями летучей мыши, передние зубы выступают вперед, как у кролика, но взгляд из-за стекол круглых очков истинно волчий. Кто это? Ага, должно быть, шеф имперской тайной полиции Генрих Гиммлер. Узнал я тебя, мрачный баварец! Известный оккультист и практикующий черный маг. В преисподней такие товарищи на особом счету, специальный отдел отслеживает их бесчеловечную деятельность против человечества и некоторых вербует для тесного сотрудничества. Ну, например, для того, чтобы они, в обмен на магическую силу, поставляли нам клиентуру. Своего рода операторы-консультанты. Захочет человек вызвать беса, к кому ему обращаться? Не в справочную же! К колдуну, конечно. К черному магу. Ребята из того отдела говорили как-то, что Гиммлер не кто иной, как реинкарнированный Мерлин, так что ему и своей магической силы хватает, в сотрудничестве с преисподней он не заинтересован, хотя со счетов снимать его никто не собирается. На всякий случай — вдруг пригодится…

А что-то я не видел среди свиты Гитлера герра Генриха Гиммлера. Куда подевался ближайший соратник фюрера? Да-а… Интересно, каким образом Штирлиц сумел самого Гиммлера опорочить, нейтрализовать и погубить? Тут уж фокус с подвязкой не удался бы. Да-а-а, хитер и пронырлив майор Исаев. Знает свое дело. Как-то бедному Степану Федоровичу придется в его шкуре? Сможет ли соответствовать? Ужас! Положительный момент только один — Степан Федорович, кажется, больше не страдает хроническим невезением, не притягивает к себе неприятности из всех мыслимых и немыслимых сфер. Чудовищная неп-риятность, свалившаяся на нас, перевесила все остальные. Закон Вселенского Равновесия работает!

Полнозвучный медный «бамс! » прервал мои мысли. Степан Федорович, завязший в корзине для бумаг, со смущенным стоном стаскивал с головы свалившийся на него с полочки здоровенный шлем:

— Я нечаянно…

Да, хроническое невезение — штука прилипчивая. Рано еще радоваться.

— Да о чем я тут толкую! — воскликнул я так громко, что Степан Федорович вздрогнул и рывком освободил голову. — Действовать надо!

— Надо, — подтвердил мой клиент, потирая ушиб на макушке. — А как?

— Перво-наперво, выбраться отсюда!

— Отлично! — оживился Степан Федорович. — Я и сам так считаю. Мне — как настоящему русскому человеку — претит братание с Гитлером и нахождение в ставке фашистов. Если уж так все получилось, я готов вступить в ряды Красной Армии и кровью искупить свою вину перед человечеством!

— В человеке крови — всего литров пять. Или шесть. Не больше, — припомнил я. — А вам, чтобы полноценно искупить, надо, по меньшей мере, наполнить жидкостью из своих вен Цимлянское водохранилище!

Степан Федорович снова поник.

— Герой в тылу врага, — заметил я, — принесет больше пользы, чем какой-то новобранец. Штирлиц — советский шпион, то есть разведчик… Забыли?

— И Гитлер, и воевода-партизан, и охотники за головами — все от меня что-то хотят. Всем я что-то наобещал, со всеми у меня отличные отношения. И всякие интриги, в которые я не по собственной воле оказался втянут…

— Ваши интриги!

— Мой предшественник был, наверное, асом шпионажа…

— Да нет никакого предшественника! — закричал я. — Посмотрите на портрет! Что там написано? Штирлиц! Посмотрите в зеркало! Кого вы там видите? Запомните: Штирлиц — это вы. А вы — это Штирлиц, Понятно? Это факт! Извольте теперь привыкать к нему. Вы перекроили историю, как старые брюки! Никакого Степана Федоровича Трофимова больше нет, не было и — скорее всего — не будет. Есть Штирлиц — такой, каким он изображен в пьесе «Будни рейхстага». Кстати, этот ваш режиссер-сценарист Михалыч, он человек компетентный? Я надеюсь, он не слишком отступал от исторической правды? Надеюсь, «Будни… » заканчиваются тем, чем и должны закончиться, — дружным распитием цианистого калия в подземном бункере?

— Михалыч считается прогрессивным автором, — замялся Степан Федорович, — он называет себя авангардистом. Так что правду в его постановках найти трудно. Я имею в виду — историческую. Он в прошлом году ставил «Муху-цокотуху», так у него в финале Паук объявляет себя Мессией Катарсиса и пожирает всех остальных персонажей. Постановка имела бурный успех, между прочим! Михалыч ставил потом «Цоко-туху-2», «Цокотуху-3» и «Паук возвращается»… А в «Буднях рейхстага», насколько я помню, Штирлиц втирается в доверие к Гитлеру, который, как каждый великий исторический деятель, чудовищно одинок, а сам Штирлиц обладает природным дарованием завоевывать человеческие сердца.

— Так, втереться в доверие к фюреру Штирлицу, то есть к вам, Степан Федорович, уже вполне удалось. Гитлер в нем, то есть в вас, Степан Федорович, души не чает!

— … И, пользуясь безграничным доверием фюрера, путем интриг безнаказанно губит всю рейхсканцелярию, — продолжил мой клиент, — потому что оказывается инопланетным наймитом. Что было дальше, я, к сожалению, не помню. Помню только, что последний акт называется «С бластером наголо». Какая-то кровавая разборка, наверное, в финале. Михалыч славится именно такими поворотами сюжета. Он просто обожает беспросветно-мрачные концовки. А от хэппи-энда у маэстро, по его собственному признанию, возникает депрессия, диарея и мигрень…

— Какой маразм!

— Напротив — авангард! Прогрессивная трактовка банального сюжета!

На столе зазвонил телефон. Одновременно со звонком забарабанили в дверь. Штирлиц — Степан Федорович заметался.

— Сюда идут! Открывать? Не открывать? Отвечать на звонок? Не отвечать? Как мне себя вести с этими фашистами? Что мне вообще делать? Что нам делать?

— Рассуждая здраво, единственно верное решение — драпать из этого временно-пространственного периода. Но вот незадача — машины времени у нас нет. А раз уж мы тут застряли надолго, придется жить по здешним законам…

— Какие тут законы! Тут же все… перевернуто! Здесь все ненастоящее!

— О чем я и говорю! Историю нельзя переиначивать! Существенные изменения ведут к Временному Катаклизму и, следовательно, к полному апокалипсису! Очень скоро этот мир разлетится на части, как поезд, сошедший с рельсов!

— А мы? А что нам делать?..

— Сохранить человеческую историю в ее первозданном виде, — сформулировал я. — То есть расхле-бать то, что вы невольно наворотили. Единственный способ ликвидировать глобальную катастрофу — это… ликвидировать ее как можно скорее. Конечно, никаких инопланетян с бластерами. Штирлиц — есть Штирлиц. Вы «Семнадцать мгновений… » смотрели? Вот вам и инструкция к действию. Разогнать к едрене фене партизан с секирами. Чего они тут напартизанят? Еще угробят фюрера раньше срока, и история пойдет по другому пути. И не будет тогда никакой мировой цивилизации, то есть будет, но совсем другая, где нет места для Степана Федоровича в частности и для всех его современников в общем. Так, что еще? Зулусы? Зулусов — в шею! Тут и без них, извергов, охотников за головами хватает. Паулюс по вашей милости поехал сложить свою голову под Сталинград? Ну, это, пожалуй, оставим, это — исторически достоверно. Но Гиммлера вы, Степан Федорович, рано выключили из игры. Это вы погорячились. Кто будет главнокомандовать «вервольфом», «фольксштурмом» и «Вислой»? Кто будет интриговать с заокеанскими империалистами?

— Штирлиц! Что с вами, Штирлиц?! — Я узнал тенорок своего тезки фюрера. — Вы живы? Вы здесь? Я беспокоюсь!

— Я не могу с ним разговаривать! — зашипел Степан Федорович. — Что, если он уличит меня в некомпетентности? Что-нибудь заподозрит и велит запытать насмерть в гестапо? Мне нужно хоть немного войти в курс дела! Не могу же я… импровизировать. Я же не шпион какой-нибудь. И даже не актер. Я бывший учитель и уборщик!

— Штирлиц! Отвечайте!.. Да замолчите вы, Геринг, вас не спрашивают! Что-о? Это мой-то Штирлиц спрятался в своем кабинете от опасности! Это он-то — паршивый трус?! Думайте головой, о чем говорите, а то велю ее срубить! И не посмотрю на то, что она недавно травмирована… Штирлиц!

— Может, все-таки стоит открыть дверь? — предложил я. — Хотя бы для того, чтобы меня представить рейху. А то ведь что получается: вас каждая собака знает, а меня то рогатым назовут, то уродом, то нечистью, а то — подозрительным типом в американских штанах. Давайте я буду вашим, к примеру, телохранителем, Степан Федорович? Степан Федорович?!

Степан Федорович исчез. Только что стоял посреди кабинета — и нет его. Лишь подрагивает дверца высокого шкафа, расположенного рядом со столом.

— Штирлиц!

— Степан Федорович!

Что такое? Ни под столом, ни за креслом, ни даже за занавесками его нет.

— Степан Федорович!

Взывая к клиенту, я шагнул в шкаф, намереваясь вытащить оттуда злостно уклоняющегося от своих обязанностей шпиона за шиворот. А дальше… Я даже не понял, что произошло. Копыто провалилось в пустоту, вслед за копытом провалились все прочие мои части в комплекте с собственно телом. Сырой сквозняк засвистел у меня в ушах. Пролетев несколько метров в тесной темноте, я грохнулся на что-то мягкое, дергающееся и пыхтящее.

ГЛАВА 4


— Больно же! Слезьте с меня немедленно!

— Извините. Нечего было постыдно капитулировать. Геринг, конечно, грубиян, но в вашем случае он оказался прав. Трус — вот вы кто.

— Да, я смалодушничал, — радостно заявил нимало не смутившийся Степан Федорович, — зато мы успешно сбежали!

— Ага. Куда? — Что?

— Куда, говорю, сбежали?

Степан Федорович помедлил с ответом, оглядываясь по сторонам. Да, здесь было на что посмотреть. Судя по всему, мы попали в секретную лабораторию прославленного разведчика. С низкого потолка светили забранные в металлический намордник электрические лампочки. Подвальные стены сочились плесенью, под ногами звенел камень. А вокруг на беспорядочно расставленных столах громоздились колбы, колбочки, колбищи, пробирки, штативы, уродливые и неуклюжие перегонные устройства и какие-то вовсе несуразные приборы, опутанные проводами, громоздкие и непонятные. Это было бы похоже на школьный кабинет химии, если бы не понуро свесившие черепа скелеты, то тут, то там прикованные ржавыми цепями к каменным стенам.

— Это, наверное, старинное подземелье, — почему-то шепотом проговорил Степан Федорович, — а Штир… то есть я — его когда-то случайно обнаружил и устроил в нем небольшую лабораторию для личных целей.

— У настоящего шпиона не бывает личных целей, — заметил я, — только общественные. Подземелье? Это что же — мы пролетели три этажа? А то и все четыре… Хорошо, что я бес — хоть с небоскреба падай, не расшибешься.

— Вот и я то же самое, — вставил Степан Федорович. — Врачи так и говорили: штырь в ноге из хирургической стали. Нога больше ни за что не сломается, прыгайте откуда хотите и сколько хотите. А это что?

Я отодвинул ближайший стол — обнаружился пролом в стене, явно недавнего происхождения. Надо же — какой клиент востроглазый! Наверное, сказывается общение со мной. Да и вообще, кажется, он входит во вкус. Все меньше и меньше бьется в ознобе и припадках, совсем прекратил истерики, а уж в наблюдательности обошел меня самого. Отличный шпион из него получится, надо сказать!

— Ага, — глубокомысленно проговорил Степан Федорович. — Пролом. Надо думать, я решил исследовать подземелье дальше и, должно быть, добился в этом деле каких-то результатов…

В подтверждение его слов в проломе что-то зашуршало. Степан Федорович на всякий случай отпрыгнул в сторону и зашарил по карманам в поисках какого-нибудь завалящего вальтера или парабеллума. Я сорвал бейсболку и обнажил рожки, другого оружия у меня при себе не было. Шуршание нарастало.

— Крысы? — тихонько предположил Степан Федорович. — Фу, гадость. Я и раньше-то их не любил, а в свете последних событий вообще не перевариваю. Вдруг они здесь тоже матом ругаются?

Я хотел высказаться в том смысле, что лучше иметь дело с крысами-матерщинницами, чем с… С кем? Гадать нам пришлось недолго. Из пролома, двигаясь на четвереньках, выбрался какой-то оборванный товарищ, внимательно осмотрелся и поднялся на ноги.

— Спокойно… — проговорил я, поддерживая под локоток Степана Федоровича, который снова готов был грохнуться в обморок. — Кто бы это ни был, если он будет выпендриваться, я ему таких навешаю, враз ласты склеит.

— Да, но…

— Сам вижу! — присмотревшись, буркнул я.

Товарищ уверенно двинулся в нашу сторону. Теперь я сильно сомневался в том, что он склеит ласты, даже если на него воздействовать таким весомым аргументом, как, допустим, пятитонный самосвал. Хотя бы потому, что товарищ был уже вполне мертв. Зеленоватого цвета личико с провалившимися глазницами, в глубине которых мерцал пунцовый огонек, оскаленные гнилые зубы, которым уже никакой «Дирол» не поможет, плоть, свисающая лохмотьями с крепких желтых костей. Мертвец! Зомби!

Мы со Степаном Федоровичем прижались к стене недалеко от лестницы, ведущей к дыре в потолке. Не успеем вскарабкаться… Да и чего, спрашивается, такого страшного? Подумаешь, зомби! Мало я их, что ли, на своем веку повидал? Он один, вот если бы десяток-другой, тогда действительно положение можно было бы считать серьезным, а так…

Зомби, сделав пару шагов, угрожающе зарычал, оскалился, протягивая к нам полусгнившие клешни…

— Но-но! — предостерег я. — Спокойнее, нежить! Видал рога? Один удар — две дырки. Два удара — соответственно, четыре. Вентиляции захотел? Стой! Стой, говорю! На месте — раз-два!

— Слушается… — выдохнул Степан Федорович. Зомби действительно остановился. И принялся подозрительно принюхиваться, пощелкивая зубами…

— Что-то ему не нравится, — доложил Степан Федорович. — Нюхает…

— Вы ничего такого не делали?

— Что? Чего не делал? Обижаете, Адольф. У меня язва желудка, а не метеоризм.

— Напра-аво… кругом! — решил я


Содержание:
 0  вы читаете: Бес специального назначения : Антон Мякшин  1  ГЛАВА 1 : Антон Мякшин
 2  ГЛАВА 2 : Антон Мякшин  3  ГЛАВА 3 : Антон Мякшин
 4  ГЛАВА 4 : Антон Мякшин  5  Часть вторая ЦИВИЛЬНЫЙ ЦИРЮЛЬНИК : Антон Мякшин
 6  ГЛАВА 2 : Антон Мякшин  7  ГЛАВА 3 : Антон Мякшин
 8  ГЛАВА 4 : Антон Мякшин  9  ГЛАВА 5 : Антон Мякшин
 10  ГЛАВА 1 : Антон Мякшин  11  ГЛАВА 2 : Антон Мякшин
 12  ГЛАВА 3 : Антон Мякшин  13  ГЛАВА 4 : Антон Мякшин
 14  ГЛАВА 5 : Антон Мякшин  15  Часть третья ХРРЧПОК НАСТУПАЕТ : Антон Мякшин
 16  ГЛАВА 2 : Антон Мякшин  17  ГЛАВА 3 : Антон Мякшин
 18  ГЛАВА 4 : Антон Мякшин  19  ГЛАВА 5 : Антон Мякшин
 20  ГЛАВА 6 : Антон Мякшин  21  ГЛАВА 7 : Антон Мякшин
 22  ГЛАВА 1 : Антон Мякшин  23  ГЛАВА 2 : Антон Мякшин
 24  ГЛАВА 3 : Антон Мякшин  25  ГЛАВА 4 : Антон Мякшин
 26  ГЛАВА 5 : Антон Мякшин  27  ГЛАВА 6 : Антон Мякшин
 28  ГЛАВА 7 : Антон Мякшин    



 




sitemap