Фантастика : Юмористическая фантастика : Глава 5 : Илья Новак

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37

вы читаете книгу




Глава 5

На полу «Горячителя Утробы» в колоритных позах лежали слабо шевелящиеся тела посетителей. Слегка растрепанная и взъерошенная Деби спрыгнула на пол следом за де Феем. Оба уставились на толстого, как рулон обоев, сиреневого змея с панковским гребнем на плоской голове и рыжей кисточкой на хвосте. Змей, чей облик неуловимо напоминал и крокодила и паука, пребывал в состоянии тихой прострации.

К счастью, он оказался не слишком тяжелым, и Белу удалось взвалить его на плечо. Придерживая скользкое тело одной рукой, а второй волоча за собой Дебору, де Фей выскочил из трактира. Он пересек улицу, свернул, преодолел два квартала и лишь на краю круглой площади с неработающим фонтаном остановился.

Змей на его плече стал извиваться, пытаясь сползти на землю. Он шлепнулся на мостовую, как длинный валик из теста, и для пробы несколько раз махнул хвостом.

– Ни фига себе! – прошипел он. – Типа ящера – токмо без рук, без ног. Как же я теперь?

Бел присел рядом с ним на корточки.

– Ну ты и выдал, – заметил он. – В первый раз тоже было круто, но сейчас мне показалось, что я внутри работающего паровозного двигателя. Говоришь, чем дальше, тем приступы сильнее?

– Еще два раза, – подтвердил Гунь Ситцен.

– А в третий раз какой визг ты издашь, представляешь? Чувствую, будут разрушения… Постарайся заранее предупредить.

– Да, – поддержала Дебора. – Я думала, у меня голова лопнет.

– Ха! А мне-то, мне каково? – возмутился хамелеон. – Голова у ей лопнет! Только о себе и думаете. Меня ваще в какую-то макаронину свертывает, а кишки через ухи вылазят! Откуда я заранее могу знать, когда оно прихватит? Надо стараться не думать об этом деле. Потому что как токмо представлю себе косячок или наперсток с шариком жероина – так и опупеваю! – Он, извиваясь, попробовал переместиться по булыжникам и выругался.

Молодая парочка, в обнимку любовавшаяся безводным фонтаном, поспешно удалилась.

– Извини, что я бросил тебя там, в лавке, – сказал Белаван, поворачиваясь к Деби. – Я хотел вернуться за тобой, но тут же потерялся…

Дебора возразила:

– И хорошо, что не вернулся. Они бы тебя поймали, а меня там все равно уже не было.

– Как так?

– Я закатилась под зеркальное трюмо, которое стояло возле стены. А когда они выломали дверь и забежали в комнату, где ты спрятался, схватила с пола твою шпагу, выпрыгнула в окно и убежала. Потом вспомнила, как он, – девушка указала на Ситцена, который свернулся в кольцо и усиленно сосал свой хвост, – говорил про «Горячитель», и подумала, что ты можешь прийти туда. Но я сама долго бродила, пока нашла трактир…

– Понятно. А с тобой, Гунь, что произошло? Я думал, ты рад, что встретил своих.

– Тошняк… – Змей вытащил из пасти кисточку и облизнулся коротким раздвоенным языком. – Точняк, так и было. Но они, когда увидели нас троих вместе, решили, что я предатель, переметнувшийся на сторону врага. Ну, и пока вели меня к командиру, все бухтели, какие, мол, жуткие вещи он со мной сотворит. Я и прикинул, что будет лучше смотаться, пока Матхун с Хахмуркой не взялись за меня, чтобы не оставить ни рог, ни ног. Матхун-то еще ладно, он хоть и грозный, но отходчивый, а вот она… Ух, злобная грымза! Куснул я, значит, одного за… В общем, куснул я его, болезного, второму хвостом дал под коленки – и деру. Бегу и думаю, ежели вы, к примеру, тоже смотались, то как мне, значицца, вас найти? Потому как единый мой шанс таперича – это тетка Шангуха, а двигать к ней надо либо по лестницам вдоль Водопада, что очень долго, либо по Пути Фуна. А енто сподручнее делать в компании. Ну, и побрел я к «Горячителю», ведь ты, паря, других местов в городе не знаешь.

– Итак, Матхун со своими хамелеонами в Недотычках, – сделал вывод Белаван.

– Точняк. И ищут они – я енто в разговоре конвоиров услыхал – Вессантру и какую-то Сава.. Сави…

– Ах я глупая! – воскликнула Дебора. – Как же я сразу не вспомнила! Ведь Савимур как-то говорила, что у нее в Недотычках живет, кажется, двоюродный дядя. Если они где-то и спрятались, чтобы переждать оставшееся до утра время, то именно у него. Но он содержит… но у него… – Деби умолкла.

– Чего – у него? – спросил Ситцен.

– Он… в общем, я знаю, где могут прятаться Ее Высочество и Сави, – заключила Дебора. – Идем туда.

Она укоряла себя за то, что не вспомнила раньше, одновременно пытаясь мысленно представить себе карту Недотычек, которую когда-то видела, и сообразить, где находится нужный квартал… А не секрет, что мысли такого уровня интенсивности, тем более рожденные в головах людей бесхитростных и открытых, имеют свойство незримыми концентрическими кругами распространяться в эфире, покачивая на своем пути буйки-сознания других людей, настроенных на поиски решения сходной проблемы…

И потому нет ничего удивительного в том, что на другом конце города в трактире «Бражник» Гладия Хахмурка вдруг выпрямилась на стуле.

Какое-то смутное воспоминание забрезжило в голове Хахмурки. Если бы Матхун не буйствовал, она бы точно вспомнила, но Зигрия ревел, как старый гризли, у которого молодой, зеленый еще медведишко упер из-под носа весь мед.

Отряд хамелеонов, из которых лишь двое сохранили человеческий облик, трепетал кожистыми крыльями, дрожал волосатыми коленками и в страхе кривил жуткие хари. «Парад монстров» – так про себя называла их Гладия. До недавнего времени подручных, которые остались людьми, было трое, но один, упустивший Гуня Ситцена, из страха перед гневом Матхуна предпочел не возвращаться и растворился в городе.

Не совсем ясно, что больше приводит в трепет хамелеонов: вид разъяренного босса, мощь его криков или те выражения, которые он использовал. Когда Матхун пребывал во гневе, цитаты из бардовской антологии так и сыпались. А барды Междулужья славились своим вольнодумством и, мягко выражаясь, нестандартностью некоторых поэтических образов… В смысле – некоторые называли их просто бездарными злобными язвами.

Происходило это в основном потому, что издательства Междулужья отличались здоровым коммерческим подходом к печатной продукции и гонораров поэтам не платили. Более того, поэты сами доплачивали, чтобы напечататься, причем после этого весь тираж издатели спихивали им же. Авторам приходилось с высунутыми, посиневшими от чернил языками бегать по букинистическим лавкам и предлагать свои творения по бросовым ценам, а то и бесплатно всучивать их шарахающимся библиофилам. Их гордый поэтический дух страдал. Несмотря на все усилия, многие из страдальцев зачастую были вынуждены проводить длинные холодные ночи на вершине холма из книг, накрывшись вместо одеяла теми же книгами и подложив под голову опять же книги, и изливать лишь равнодушным небесам свою горечь и обиды.

Это не способствовало здоровому пищеварению, добрым взаимоотношениям с редакторами и вообще со всем окружающим миром. Наоборот. Потому, собственно, именно в Междулужье родился поэтический жанр, названный впоследствии «хулительной поэмой» или, согласно другой критической школе, «матерным бурлеском».

– Чтоб вы сдохли! – орал Зигрия Матхун, брызгая медовой слюной. – Вы – ленивое… ух!… отродье, не ведавшее слога дивный ритм»! Вонючие… – а, дьявол!..– «…поставщики бульварных безделушек, где гений отродясь не ночевал»!

Вообще-то, Зигрия хотел назвать их «ленивым стадом» и «вонючими неумехами», но цитаты сами собой соскакивали с его языка, не давая проходу обычной нормативной ругани.

Гладия, стараясь отвлечься от криков, мучительно соображала, что за воспоминание прикрытой темным плащом тенью недавно вышло на берег ее сознания. Тут Матхун перенес свой гнев на помощницу.

– Ты тоже хороша… ну, ё-моё!.. – Он хотел сказать «глупая гусыня», но, отпихнув тощим плечиком это хоть и банальное, но добротное выражение, из его рта выскочило вдруг какое-то невероятное: – «…Прожженного деляги от искусства срамная секретарша-буквоедка, поэта не впустившая за двери!»

Призрак-воспоминание завернулось в плащ и, голосом тени покойного отца Матхуна пробормотав: «Прощай! Прощай! И помни обо мне!» – степенно удалилось в океан ее подсознания. Хахмурка нахмурилась и холодно произнесла:

– Значит, ты – деляга от искусства?

– Что? – не понял Зигрия, который мало разумел в поэзии и не вникал в суть произносимых им цитат.

Гладия принялась пояснять монотонным, нудным голосом:

– Ты назвал меня секретаршей… Очень хорошо, я действительно в некотором роде секретарша. Буквоедкой… ладно, если подразумевать под этим склонность к порядку, то я – буквоедка. Но я твоя секретарша-буквоедка, а тогда ты – деляга, по твоему собственному утверждению, от искусства. Что абсолютно, в корне неверно. Деляга… ну, это еще так-сяк, но к искусству ты имеешь такое же отношение, как я… – она всего на секунду замешкалась и разродилась сравнением, на которое любой отравленный желчью бард Междулужья не колеблясь обменял бы лютню своей персональной музы: – …как я – к синхронному плаванию в голом виде, зимой, посреди океана при полной луне.

Воцарилась озадаченная тишина. Хамелеоны, развесив уши разных оттенков, форм и размеров, затаив дыхание, слушали. Зигрия Матхун открыл рот, схватил кружку, осушил ее одним глотком, после чего разразился ухающим надрывным хохотом.

– Видимо, что-то в моих словах, – отметила Хахмурка голосом, которым можно было бы разрезать тончайшую шелковую нить на две ниточки потоньше, – показалось тебе немного забавным.

– Гладия!..– давясь смехом и выпучив глаза, прохныкал Зигрия. – Ну, что бы я без тебя делал? Я без тебя – как… а, бля!.. «…как без пера, чернил и вдохновенья»! Что такое луна? Не важно… Просто я вдруг представил тебя голой, плавающей ночью, по… посреди океана… си… си… синхрон-ха-ХА-ХА!!! – Корчась и мучительно содрогаясь, он откинулся на стуле.

Со стороны хамелеонов донесся приглушенный смешок, и Хахмурка, поджав губы, метнула туда пронзительный взгляд. У нее имелся опыт в таких делах, и по напряженно застывшим уголкам рта она определила, что усмехался Каплун Лхасса. Ох, как много таких вот тихих насмешников приходилось ей вычислять и изничтожать во время своей предыдущей неблагодарной работы! – и Гладия сделала зарубку в памяти, последнюю пока зарубку в очень длинном ряду ей подобных.

– Но согласись, Глади, – продолжал Матхун, вытирая брагу с бороды. – Ты взяла на себя проведение этой операции. Сказала старине Зигрии – сиди тут, я все устрою. А что в результате? Куча этих тупых болванов упустила всего-навсего троих… а они, возможно, знали, где моя сестрица с помощницей. И руководила этим упущением ты.

– Да, – подтвердила Хахмурка. – Но позволь напомнить, что с самого начала я была против того, чтобы нанимать этих… – она чуть сморщила нос, – тупых болванов. Они твои люди, Зигрия. Твои… – ее голос засочился брезгливостью, – твои мужчины.

– Ну-ну! – Матхун поднял руки в примиряющем жесте. – Я знаю эту твою нелюбовь к слабому полу. Что ж, теперь говорить не о чем, они упущены и… ну, чтоб я сдох!.. «…Имеешь то, что ты имеешь, – пустой с утра желудок и пять тысяч непроданных томов прекрасных слов». Что будем делать дальше? Отправимся к Стене?

– Условия Посвященной Шанго четкие: претенденты на трон Арры должны преодолеть Путь Безумного Фуна, – возразила Гладия. – Кроме того, даже если мы двинемся по Длинным Лестницам вдоль Водопада, это займет слишком много времени. Можем не успеть. Думаю, что и Оторва Малина, и Свонна, и Лепесток Саакэ, которые не обязаны в этот раз преодолевать Путь, выступили уже сегодня утром. Ну а Путь откроется лишь завтра на рассвете. До него недалеко, и пока имеет смысл оставаться в городе. Но не здесь… – Она обвела взглядом трактир. – Я предлагаю выйти на улицу и прогуляться, Зигрия. У меня… – Гладия досадливо щелкнула пальцами, – была какая-то мысль, но…

– У тебя была мысль – и ты ее думала! – Казалось, лишь неимоверная сила воли помогла Зигрии Матхуну не расхохотаться над этим образчиком изящного юмора. – Что ж – «…покинем затхлые редакции чертоги! На волю, где простор и солнце светит!»

Дом был двухэтажный, зеленый с белым, построенный в ерническом псевдонародном стиле, с коньками на крыше и резными наличниками.

Несмотря на то что солнце еще только подбиралось к вершине Круглой Стены, над дверью горел розовый фонарь. Собственно, над дверями почти всех домов этого окраинного квартала горели такие фонари, и Белаван безуспешно гадал, куда это они попали. Деби в ответ на его вопросы лишь хмурилась и смущенно отводила глаза, а Гунь Ситцен, скабрезно шипя, называл его «счастливчиком», призывал «не робеть» и добавлял, что, в случае чего, он, Гунь, знает «хорошего лекаря».

Над дверями висела вывеска: ТРЕПАЛЯ.

Дебора постучала. Через некоторое время в приоткрывшуюся дверь, примерно на высоте пупка Деби, высунулась голова с запавшим носом и бессильно отвисшей нижней губой.

– Хотите поразвлечься, девочки?.. – Взгляд ярко-голубых глаз перекочевал с лица Деби на лицо де Фея, и гном несколько неуверенно добавил: – Мальчики?.. – Взгляд опустился к земле. – Гады ползучие?

– Сам ты!.. – возмутился Гунь. – Недомерок!

– Мы, конечно, приветствуем всяческие эксперименты. – Гном отодвинулся вглубь дома. – Наш девиз «Удовлетворение, удовлетворение и еще три раза удовлетворение», но… зеленый червяк…

– Так, блин! – Ситцен решительно зазмеился в дверь. – Каждый доходяга-сутенер будет тут строить из себя противника извращений и… апш-ш-ш!

Распахнув дверь, Бел ввалился в «Трепаля».

Сбоку, под стеной, стояла Савимур, и заточенное до бритвенной остроты лезвие ее короткого меча прижималось к шее Ситцена.

– Проклятый хамелеон! – рявкнула Сави.

Бел бросился на воительницу и сбил с ног. Его шпага и ее меч отлетели в сторону. Сжав друг друга в крепких объятиях, де Фей и Савимур покатились по паркету. Это закончилось тем, что Бел оказался лежащим спиной на полу, а воительница – грудью на Беле, обхватив его руками и ногами.

– Во как действует на молодежь первые же минуты в «Трепалях», – отметил гном с грустью. – Жаль, я уже стар для такой страсти.

Савимур дернулась и разжала руки. Очень осторожно воительница слезла с Белавана и встала на колени. Теперь Белу стала видна Дебора, уткнувшая в затылок Савимур конец меча. Рядом, шипя и ругаясь, извивался Ситцен.

– Ты! – сквозь зубы процедила Сави. – Амазон-предатель! Ты – проклятый хамелеон! А ты – двуличная ренегатка!

Белаван, поднимаясь на ноги, рассудительно произнес:

– Слушай, ты ошибаешься. Мы не предатели. Там, в замке, мы подняли тревогу и дрались, но нас обоих летун сбросил вниз, и мы потеряли сознание. Ты можешь мне не верить, но я всегда щепетильно относился к взятым на себя обязательствам. Наследная Вессантра, – Бел наклонился и поднял шпагу, – наняла меня и пока что не увольняла, так что мы отправились в Недотычки…

– Прихватив с собой хамелеона? – в ярости перебила Савимур.

– Да, прихватив. Но он покинул свой отряд, и когда здесь, в городе, на нас напали подручные этого Матхуна, он тоже убежал от них, понимаешь?

Савимур встала и осторожно оглянулась. Деби держала меч в вытянутых руках, змей приподнял над полом плоскую голову и ритмично покачивал ею, выпростав раздвоенный язык.

– С ней я справлюсь и левой рукой, – пренебрежительно сказала воительница. – Но я не знаю, ядовит ли этот гад, да и ты, амазон, слишком сильный для мужчины. Но Вессантры здесь нет!

Именно этот момент гном выбрал, чтобы прошамкать:

– Сави, детка, твоя высокородная подруга просила еще льда для синяков. Что, мне нести его или как?

– Дядя! – воскликнула Савимур, блеснув глазами на гнома. – Что вы говорите?!

– А что я… – начал хозяин, но его перебил Бел:

– Послушай, Сави. Упрямый фанатизм – самое паршивое состояние души. Если бы мы были предателями, то Дебора уже убила бы тебя и мы привели бы других хамелеонов.

– Эта… скромница, – слово было произнесено как грязное пренебрежительное ругательство, – не способна убить даже досаждающего ей комара.

– И по-твоему, это недостаток? Мне кажется, что это большое достоинство. Вы тут, кажется, возвели умение накостылять ближнему своему в ранг искусства, хотя на самом деле это просто мордобой, и ничего больше. Не важно… Она бы стукнула тебя по голове, мы бы тебя связали – и враги были бы уже здесь. Давай, Сави, отведи нас к Ее Высочеству. Нам надо обсудить положение дел.

– Пусть она отдаст мне меч!

Бел посмотрел на Деби, губы которой дрожали.

– Ты не станешь опять драться? – уточнил он.

– Не стану.

– Клянешься?

– Клянусь. Давай меч!

Де Фей осторожно вытащил из судорожно сжатых пальцев Деби рукоять меча и отдал оружие воительнице. Сунув его в ножны, Сави развернулась на каблуках и решительно затопала к лестнице, видневшейся в глубине зала Лестница, устланная ярко-красным ковром, вела к узкому коридору, прилепившемуся у стены под рядом дверей на высоте второго этажа. Уже на ступенях Савимур обернулась и приказала гному:

– Дядя, запритесь и никого сюда не впускайте!

– Родная двоюродная племяшка командует мною, – посетовал хозяин «Трепалей» и зашаркал к двери.

Только сейчас Бел заметил гигантскую хрустальную люстру под высоким потолком, зеленые стены, расписанные сельскими пейзажами с большим количеством козьих стад и полуобнаженных пастушков, играющих на свирелях. Возле двери стояло чучело медведя с подносом в вытянутых лапах. В помещении пахло духами, табаком, пудрой, борным мылом и мастикой, которой был натерт пол.

С лестницы раздались голоса, и несколько девиц в опушенных мехами светлых брючных костюмчиках, с хихиканьем обойдя поднимавшуюся Савимур, сошли в зал.

Нет, не девиц.

Приглядевшись к ним, Белаван де Фей медленно провел ладонью от лба до подбородка, коснувшись пальцами губ и издав при этом приглушенный звук вроде «би-ри-ди-би-ри-ди».

Потом возвел очи к потолку, а вернее, к люстре, похожей на перевернутую, состоящую из отдельных висюлек пирамиду.

Обычно Антон Левенгук заранее тщательно готовился к путешествиям, но сейчас обстоятельства к этому не располагали. Порыскав по станции, он не нашел никакого оружия и решил, что, черт возьми, чересчур осторожен. Он уже неоднократно путешествовал – хотя в последний раз аж год назад – и всегда попадал туда, куда надо. В конце концов, это всего лишь вопрос соответствующего ментального настроя. А вот куда могло занести смотрителя, который не знал, на какую точку настраиваться? Поразмыслив над этим, фокусник пришел к выводу, что, скорее всего, того должно было прошвырнуть вдоль оси деформации в геометрический центр Дна. Он не знал точно, но предполагал, что это где-то посреди леса Харпулко…

Единственная проблема заключалась в том, что на время его отсутствия шляпу надо было оставить в надежном месте. Раньше фокусник запирал ее в своем личном переносном сейфе, в который мог влезть и сам, а вот теперь… Левенгук заколотил выбитое окошко фанерой, запер дверь, нашел в глубине домика темную кладовку, поставил там табурет, сверху водрузил шляпу и заперся. Стало темно, но от шляпы немедленно распространилось тусклое серебристое свечение. Опустившись на колени перед табуретом и сжав руками поля, Антон Левенгук склонился над цилиндром и заглянул в него. Необъятное пространство завращалось, будто в гигантскую воронку сотнями галлонов вливались черные густые чернила…

…В кладовой раздалось шуршание, из покрытой паутиной дыры в углу блеснули красные глаза. Большой серый крыс с порванным левым ухом взобрался по ножке на табурет и встал на задние лапы, упершись передними в тулью. И заглянул в цилиндр.

– Я рада, что помимо Савимур, у меня еще остались преданные люди, – произнесла маленькая черноволосая женщина, откидываясь в кресле. – Садитесь.

В комнате стояла просторная кровать под балдахином, с розовыми фонарями по углам, а на мягком ковре вдоль стены выстроились атласные пуфики. Все, кроме Гуня, уселись на них.

– Но я беспокоюсь о других членах отряда, а кроме того, о мужчинах и детях, – добавила Ее Высочество. – Что стало с ними?

– Мы не видели трупы, – заверил Бел и, подумав, добавил: – Госпожа.

– Возможно, это указывает на то, что все они живы…

– Точняк, мэм, – вставил змей, обвивший ножку круглого мраморного столика. – Я слыхал, говорили, что всех отправили обратно в Арру под конвоем. Так шо…

– Но могу ли я доверять тебе? Помолчав, Ситцен признался:

– Нет, мэм, я не присягал вам на верность. Но они подтвердят – я смылся, тогда как мог и остаться. Матхун… а скорее, Хахмурка решила, что я предатель. Назад мне дорога заказана, но… – Змей почесал темя хвостом. – Ктой-то ведь должон снять мое заклятие. Значицца, нам в Стопу по пути, и, ежели позволите, мэм, я помогу вам, а вы – мне.

Вессантра перевела взгляд на Савимур. Воительница нахмурилась и ожесточенно замотала головой. Ее Высочество недолго подумала и наконец решила:

– Извини, Сави… Хорошо, хамелеон, оставайся с нами, и, надеюсь, моя вера в людей не подведет меня на этот раз, – вызвав этими словами одобрительный кивок Бела и неодобрительный блеск в глазах Сави, Вессантра взяла из чашки на столике кусочек льда и приложила его к слегка распухшему запястью. – Имеет смысл выступать под утро. Пока в этом… заведении тихо, но к вечеру появятся… гостьи. Я думаю, Сави не удастся уговорить родственника, чтобы он не открывался в этот вечер и дал отдохнуть своим… подопечным. Тем более у нас нет денег, чтобы оплатить ему издержки. Раз Матхун в городе, значит, нельзя, чтобы нас видели. Сави, договорись, пожалуйста, чтобы нам выделили еще пару комнат. Вы все отдохните пока…

Солнце исправно отрабатывало ежедневную программу и уже подбиралось к краю Круглой Стены.

Оно равнодушно взирало, как в глубине леса Харпулко дерзкий кроль Баган Скунс собрал-таки небольшую часть своих трусоватых сородичей и теперь посреди круглой полянки, которая заменяла им площадь, взобравшись на пенек-трибуну, толкал речь о мужестве и стремлении положить уши свои ради освобождения из-под гнета Посвященной Шанго.

Через окна светило заглядывало в комнату на втором этаже «Трепалей», где Белу де Фею и Деборе Анчи никак не удавалось остаться наедине и заняться… откровенным разговором, а в соседнем помещении нервно металась из угла в угол Савимур и наследная Вес старалась успокоить ее. А Гунь Ситцен уже покинул отведенную ему комнату, потому что его снова трясло, и змеился по ступеням крутой лестницы вниз, надеясь раздобыть какой-нибудь дурман, который можно будет, к собственному удовольствию, запузырить себе в хвост. А по улицам Недо-тычек шатались хамелеоны, которым все это уже до смерти надоело, и пугали мужчин и детей своими корявыми унылыми физиями.

А совсем в другой, но сопредельной реальности – и этого солнце Цилиндра, естественно, не видело, – находясь на бесконечном удалении от Белавана де Фея и в то же время ближе к Белу, чем воздух в его легких, знакомый ему большой серый крыс сунул усатую морду внутрь стоящей на табурете шляпы, и серебристое сияние уже окутало его тело…

Ну а в центре Недотычек Гладия Хахмурка, сумевшая на долгих пять минут избавиться от ворчания Зигрии Матхуна (ровно столько времени понадобилось ему, чтобы в общественном туалете избавиться от отягощающих последствий пяти кружек медовой браги) вдруг резко остановилась и поджала губы.

Ведь Гладия Хахмурка наконец кое-что вспомнила.

С самого начала конспирация, к которой призывала Вессантра, пошла коту под хвост.

Во-первых, про Вес и Сави все население «Трепалей» уже знало. Во-вторых, снизу вскоре приволокли Ситцена. Не найдя ничего лучшего, он вылакал на кухне почти полное ведро концентрированной мыльной эссенции, приготовленной для мытья пола. Теперь змей пускал пастью радужные пузыри, невнятно хихикал и пытался откусить свою хвостовую кисточку, постоянно промахиваясь. В-третьих, комнату, где находились Бел и Деби, вначале посетил высокий полный шатен, с тремя подбородками и землистым лицом (как выяснилось позже, эконом Эльмуду), что-то достал из ящика туалетного столика и удалился. Потом забежал юноша, при виде которого Деби засмущалась, а у Белавана свело челюсти, чрезвычайно стройный, гладковыбритый блондин с подрумяненными полными щечками, в свободной рубахе с вышивкой, обтягивающих округлый зад лосинах и белых полусапожках. Он приторным голосом извинился, бесцельно поворошил тяжелые шелковые занавеси на окнах, еще раз извинился и скрылся за дверью, из-за которой раздались хихиканье и перешептывание. После этого заглянула еще одна сладкая, как цукаты, парочка ясноглазых красавцев. А затем нанес визит вежливости хозяин, которого звали Ан-Марк, чтобы осведомиться, не беспокоят ли их, и, услышав в ответ, что нет, не беспокоят, сообщить о скором появлении первых «гостий».

– Этот Ан-Марк, – сказал Бел, закрывая дверь и приставляя к ней стул, – он ведь гном?

– Гном? – удивилась Деби. – А что, в вашем мире вправду живут гномы?

– В нашем – нет. Но, услышав про дракона, я подумал, что, может быть, у вас есть всякие мифические существа…

– А-а… Нет, у нас ничего такого нет.

– А хозяин? Он же маленький…

– Ну и что? Просто карлик. Лилипут, понимаешь? И драконы у нас, вообще-то, тоже не водятся. Стрекозный Дракон появился вместе с Посвященной Шанго и живет где-то в Санчи.

– Угу… – Бел почувствовал неясное разочарование.

Потянув за витой шнур, он включил один из розовых фонарей под балдахином и сел на кровать у противоположного от Деборы конца.

– Деби…

– Бел… – одновременно начали они и замолчали.

– Ты хотела что-то спросить? – наконец осторожно осведомился Белаван.

– Да, но ты тоже хотел что-то спросить.

– В моем мире женщин принято пропускать вперед.

– Но мы-то в моем мире, а здесь все наоборот. Спрашивай.

– Хорошо, но… – Бел замолчал, мучительно соображая, как подступиться к теме. – В общем, я надеюсь, ты не обидишься… Я не мог не заметить, что ты… Ну, несколько отличаешься от других… гм… женщин Кабуки. И это…

Деби подождала продолжения, но оно так и не последовало. Тогда она сняла ботинки, села, обхватив колени, и сказала с горечью:

– И это лейтмотив всей моей жизни!

– Ты все-таки не обижайся. Просто вначале, на башне, ты пыталась вести себя по-другому, и это выглядело… не очень естественно. А потом стала похожа на… на нормальную девушку.

– Нормальную девушку?! – Дебора повернула голову, и Бел увидел, что ее глаза блестят в розовом свете. – Как парень! Я выгляжу как парень! И это ненормально! Мои родители умерли, когда я была совсем маленькой, – быстро заговорила она, – и я их не помню. Воспитывал меня одинокий дед, служащий при дворе Арры. Он всю жизнь мечтал иметь внука – мальчика, понимаешь, мальчика! И он наряжал меня, подолгу не водил к цирюльнику, чтобы мои волосы отрастали, заплетал их в косички с бантами… Моими… моими подружками были только мальчики, а игрушками – куклы и детская посуда. Я научилась шить раньше, чем стрелять из лука, а готовить – раньше, чем драться… То есть драться я так толком и не научилась. Наверное, что-то во мне предрасположено к этому, что-то мужчинистое… но оно не получило бы развития, если бы я росла как все нормальные девчонки, а так воспитание только способствовало… Потом меня отдали в пансион, но я уже ничего не могла поделать. Меня тянуло, постоянно тянуло к клавесину, а не на стрельбище, к мужским романам про какого-нибудь бедного Синдареллу, у которого рано умер батюшка и которого злой отчим со своими разбалованными сыновьями заставляет делать всякую трудную домашнюю работу, пока смелая принцесса не спасает его… Все, все смеялись надо мной! А Савимур больше всех!

Она замолчала, уставившись в стену неподвижным взглядом. Услышав шелест, Бел встал и, отвернув край занавеса, выглянул в окно.

Почти стемнело, розовые пятна фонарей светились сквозь сумрак. По стеклу расплывались капли, мелкий скучный дождик тихо барабанил по карнизу. Возле «Трепалей» стояли две кареты и как раз подъехала третья. Кучериха – а как еще ее назвать? – распахнула дверцу, наружу вылезла дородная грудастая дама. Одновременно дверь «Трепалей» открылась, раздались приглушенный смех и звон, мокрую мостовую озарил яркий свет.

На крыше противоположного дома, где не светилось ни одно окно, судя по всему необитаемого, Бел заприметил какое-то неясное мельтешение. Тут из-за двери донеслось: «Крыса! Эльмуду, крыса!» – и де Фей отпрянул от окна.

И потому не разглядел, как снаружи, в прохладном сыром сумраке, спешно созванные со всего города хамелеоны Зигрии Матхуна окружают «Трепаля».

– Дави ее, дави! – визжал парень в короткой ночной сорочке, стоящий у стены с поджатой ногой.

На кровати под балдахином лежала блондинка, с суровым аскетичным лицом, и раздраженно наблюдала за происходящим. Эконом Эльмуду стоял на четвереньках, оттопырив зад, и коротким веником пытался дотянуться до кого-то под столом. В дверях комнаты толпились юноши и несколько женщин.

– Простите… извините… позвольте…

Бел протолкнулся сквозь толпу и присел рядом с Эльмуду на корточки. Эконом наугад ткнул веником и, выпрямившись, погрозил парню в сорочке:

– Васт, хватит визжать!

Парень умолк и запрыгнул с ногами на кресло. Стараясь даже краем глаз не касаться того жуткого зрелища, которое представлял собою здоровый половозрелый двадцатилетний юноша в ночнушке с кружавчиками, Белаван сунулся под стол, откуда на него глянули красные глаза-маслины.

– Он просто появился здесь! – истерично выкрикнул парень из кресла. – Я видел – его не было, а потом возник посреди…

– Заткнись! – рявкнул эконом. – Не то завтра накажу!

Из-под стола раздалось сопение, и глаза-маслины приблизились. Эльмуду спросил:

– Ты вроде как не боишься?

– А? Нет, конечно нет… – Белаван сложил пальцы щепоткой и попытался вспомнить, каким звуком принято подманивать мелких грызунов. – Цып-цып… э-э… кис-кис… нет, это точно не то…

Крыс неожиданно вспрыгнул на ладонь Бела. Точно, тот самый, с порванным левым ухом… Блондинка под одеялом зевнула и заявила:

– Так, мне надоел этот дурдом! За что платила, а? Завтра рано утром мне на собрание церковного комитета Непорочного… гм! В общем, вы все – выметайтесь отсюда, а ты, Васт, – бегом в постель!

Через минуту Белаван вернулся в комнату, где его поджидала Дебора.

– Понимаешь, я его знаю, – пояснил он.

Крыс по рукаву перебрался на плечо Белавана и уселся там.

– Твой… друг? – уточнила Деби, с любопытством рассматривая грызуна.

– Нет. Но я видел его в своем, родном мире.

– А ты уверен, что это он? Может, просто похож… Де Фей покосился на крыса.

– Да нет же. Точно он.

– Но как он попал сюда?

– Цилиндр-то остался на кухне… Я думаю, он, наверное, сунулся внутрь из любопытства, и его, как и меня, втянуло. Только одно странно – почему я очутился в лесу возле замка, а он – в комнате этих самых трип… «Трепалей»?

– Да, – согласилась Деби. – Странно.

Ночь вступила в свои права, и постепенно город Недотычки затих. Но это не касалось Ямок – так на местном жаргоне именовался окраинный квартал. Привратницы подкручивали фитили в фонарях, и они ярким розовым светом озаряли мокрую мостовую, по которой то и дело проезжали экипажи, проходили компании и парочки. Из окон борделей лился свет многочисленных ламп, свечей и ночников, слышался пьяный смех, ахи и вздохи. Два проктора неторопливо прошагали по улице и скрылись за поворотом.

На плоской крыше противоположного от «Трепа-лей» дома, во влажной промозглой тьме корячились диковинные фигуры и раздавались приглушенные голоса. Это в старом, полуразвалившемся пентхаузе Зигрия Матхун устроил военный совет с Гладией Хахмуркой, а три хамелеона стояли на стрёме. Вернее, стояли только двое, паук и какой-то полупес-полуслон (то есть небольшой и волосатый, но с хоботом и столбообразными ногами). Третий охранник, летучий мыш, прощупывая ушами-локаторами улицу, грустно мотался туда-сюда в пяти метрах над крышей, как облезлый летучий змей под порывами ветра.

Матхун, который за день успел основательно нагрузиться и теперь еще добавлял, то и дело прикладываясь к плоской фляге, восседал верхом на колченогом стуле, а Гладия пристроилась на табурете у стены. Она говорила:

– Нет, я точно помню, что слышала этот разговор между твоим покойным папашей и Вес. Старый Матхун говорил, что у Савимур в Недотычках есть дальний родственник, владелец заведения под названием «Трепаля», про которого Сави стесняется рассказывать при дворе, потому что он занят неподобающим делом.

– Ладно, ладно, – согласился Матхун, пытаясь уклониться от падающих с потолка капель и скрипя стулом. – Но почему же тогда мы не можем обнаружить никаких признаков их присутствия, а… э-э… «сладкая смоковница»?

Хахмурка отрезала:

– Зигрия, я терплю твои цитаты, но когда ты называешь меня подобным образом, меня это раздражает! – Она решительно кивнула сама себе и замолчала.

В темноте – п-пак! п-пак! – падали капли и скрипел стул. Снаружи тихо переругивались хамелеоны. «Уммнт! Уммнт!» – забулькала поднесенная к губам фляжка.

– А ведь это был как бы комплимент! – укоризненно заметил Матхун. – Он означал, что ты как бы очень сексуальная…

– Я знаю, что он означал! – строго перебила Гладия. – Я специально смотрела критику к хрестоматии «только для взрослых». Такими словами поэты Междулужья обращались к тем секретаршам «деляг от искусства», которые пропускали их без очереди в кабинет шефа, а иногда одалживали монету на пирожок или талон для проезда в общественном дилижансе. Он означает, что ты уже целый год…

– Хорошо, хорошо! – поспешно согласился Матхун. – Ведь они выскакивают из меня сами собой!

– …уже целый год, – неумолимо продолжала Хахмурка, – занимаешься сексуальными домогательствами. Что ты пытаешься воспользоваться…

Матхун яростно дернул себя за бороду и взревел:

– Ух ты, фу-ты ну-ты, все, все, довольно, Глади!

– И никогда у тебя это не получится! – закончила она.

Гладия Хахмурка могла иногда позволить себе говорить подобные вещи. Оба они знали, что Матхун нуждается в ней как в ответственной помощнице, посвященной во все его планы, но не претендующей из-за отсутствия высокородных предков на владычество в Арре.

– Иногда ты режешь меня без кинжала, – плаксиво пробасил Матхун. – Что такого я сказал? И все же не понимаю, почему ты так уверена?! – повысил он голос.

Хахмурка заговорила менторским тоном:

– Мы проверили все гостиницы, постоялые дворы, трактиры и ночлежки, – в конце концов, их тут не так уж и много. Ни Вессантры, ни Савимур, ни тех троих, которых твои тупые болваны упустили, там нет. Начальница пограничного гарнизона заверила нас, что никто из компании город не покидал, а если бы это произошло, ей бы сообщили. Так как она получила вполне приличную сумму и знает, что получит еще, если их обнаружат, то лгать ей нет смысла. Даже если Вессантра попытается подкупить ее – что вряд ли, – начальница, взяв у нее деньги, все равно даст нам знать, чтобы взять их еще и у нас.

– Ну, значит, они пока там! – заключил Матхун. – Так почему мы не атакуем? Разнести этот… а, чтоб мне пусто было!.. «вертеп разврата, полный оргий шумных» вдрабадан – это ж самое милое дело!

– Начальница помогает нам, но это не значит, что она сможет закрыть глаза на шум, который поднимется здесь, если мы сейчас, в разгар их рабочей ночи, нападем. Эти трип… – Хахмурка запнулась, ибо название борделя порождало у нее какие-то двусмысленные ассоциации. – Я хочу сказать, эти «Трепаля» – из дорогих заведений, судя по фасаду и каретам, значит, туда ходят солидные клиентки, члены муниципалитета, может быть, приближенные девочки Оторвы Малины… Половина городских прокторов кормится с этого квартала. Нет, нам надо выжидать.

– Но сколько можно выжидать, Глади? Сидишь тут под дождем, пока они там… Мне надоело ждать!

– Ждать, – твердо повторила Хахмурка. – Как минимум до трех-четырех утра, пока не уйдет или не заснет последняя клиентка… А потом напасть… – Особенности названия заведения и вообще всего квартала, где они находились, все еще воздействовали на нее. – Очень… э-э… тихо, медленно и печально… аккуратно!

Ночь продолжалась. Дождик прекратился, да и ветер стих, но уютнее на улице не стало. Горели розовые фонари. Во тьме вокруг борделя залегли хамелеоны. В пентхаузе Зигрия Матхун скрипел стулом и периодически прикладывался к фляге. Иногда доносился треск пожарной лестницы – это кто-то из отряда взбирался на крышу, чтобы сообщить о том, что все спокойно и «птички», кажется, пока в «клетке».

Опять прошли двое прокторов, пьяных компаний стало меньше. На первом этаже «Трепалей», где помимо юношей насчитывалось уже полтора десятка посетительниц, полным ходом шла разухабистая пьяная гулянка. Парни кокетливо повизгивали и смеялись неестественно высокими голосами, женщины кричали и оглашали зал с паркетом и пирамидальной люстрой хриплым хохотом. Хозяин Ан-Марк сидел у входной двери с газетой в руках. Большая часть комнат второго этажа была уже занята.

Наступила полночь, и наследная Вессантра легла спать на кровать с балдахином. Савимур, пригасив фонарик, уселась в кресло с твердым намерением не засыпать ни в коем случае, но очень быстро заснула. Гунь Ситцен, одуревший от мыльной эссенции, залез в комнату к Деби с Белом и улегся под кроватью. Крыс перебрался с плеча де Фея на мраморный столик и поблескивал оттуда красными глазами.

Сидя в изголовье кровати, Белаван привалился спиной к подушке и прикрыл глаза. Он судорожно припоминал свои познания по части ухаживания за женщинами, почерпнутые в основном из книг о Гремучем Жорже, и нервничал, гадая, стоит или не стоит попытаться хотя бы поцеловать Дебору, – де Фей не совсем ясно представлял себе, что она скажет ему на это. Чуткие мужчины, то и дело обдумывающие реакцию женщины на любой их поступок, обычно как раз ничего и не добиваются, в то время как тупоголовые малочувствительные бараны, без лишних разговоров хватающие представительниц прекрасного пола в охапку, брякающие мимоходом что-то вроде: «Я торчу от тебя, крошка!» – и локтем, не глядя, нажимающие на выключатель, чаще всего получают, что хотят.

Со своей стороны, не обладавшая вообще никаким опытом Дебора мучилась бессильным смущением.

Они делали вид, что дремлют на противоположных концах большой кровати, и воздух между ними потрескивал от резонирующих волн взаимной робости. Гунь Ситцен, отличавшийся такой же чувствительностью к чужим переживаниям, какой, наверное, отличается бойлерная подстанция, иногда начинал елозить под кроватью, и тогда доносились громкие чмокающие звуки – это хамелеон посасывал свой хвост, потворствуя курительно-дурманному рефлексу.

Прошел еще час, и Белаван с Деборой заснули. Дождь монотонно стучал по карнизу. Шум с нижнего этажа постепенно стихал. На улице привратницы затушили фонари, по опыту зная, что в такое время новые клиентки уже не появляются. Гунь Ситцен, бедный организм которого вовсю праздновал Ночь Зависимости, наконец успокоился под кроватью, впав в тяжелый полусон дурманщика со стажем.

Мерным стуком каблуков в последний раз обошедших квартал прокторов завершился еще один час, и шум на первом этаже стих окончательно. Цокая колесами по камням, уехало несколько карет. Два экипажа и легкая двуколка остались. Гостьи, занятые и не занятые на ночь юноши разбрелись по комнатам.

Тишина заползла во все незакрытые форточки, просочилась под дверями и сквозь щели в окнах. Она наполнила дом тысячами беззвучно покачивающихся в застывшем воздухе невидимых пуховых перышек и, звеня себе под нос одинокой цикадой, занялась любимым делом – молчанием.

В одной из комнат второго этажа у крупного серого крыса дернулось правое ухо. Из-за прикрытого окна и плотных занавесей до него донесся какой-то очень-очень тихий звук, а следом – далекое восклицание.

Это в пентхаузе на крыше противоположного дома задремавший было Зигрия Матхун кувырнулся со стула, влип затылком в деревянный пол, выругался и решительно заявил:

– Ну все, Глади, это уже полный… то есть «писак бездарных торжество и слава»! Пусть у них там хоть… поотваливаются с испугу, а мы начинаем – немедленно!


Содержание:
 0  Запретный мир : Илья Новак  1  ЧАСТЬ 1 ДНО: ИЗ ЦЕНТРА КРУГА : Илья Новак
 2  Глава 1 : Илья Новак  3  Глава 2 : Илья Новак
 4  Глава 3 : Илья Новак  5  Глава 4 : Илья Новак
 6  вы читаете: Глава 5 : Илья Новак  7  Глава 6 : Илья Новак
 8  Глава 7 : Илья Новак  9  продолжение 9
 10  Глава 1 : Илья Новак  11  Глава 2 : Илья Новак
 12  Глава 3 : Илья Новак  13  Глава 4 : Илья Новак
 14  Глава 5 : Илья Новак  15  Глава 6 : Илья Новак
 16  Глава 7 : Илья Новак  17  ЧАСТЬ 2 СТЕНА: ПО ВЕРТИКАЛИ – ВВЕРХ : Илья Новак
 18  Глава 8 : Илья Новак  19  Глава 9 : Илья Новак
 20  Глава 10 : Илья Новак  21  продолжение 21
 22  Глава 8 : Илья Новак  23  Глава 9 : Илья Новак
 24  Глава 10 : Илья Новак  25  Глава 11 : Илья Новак
 26  Глава 12 : Илья Новак  27  Глава 13 : Илья Новак
 28  Глава 11 : Илья Новак  29  Глава 12 : Илья Новак
 30  Глава 13 : Илья Новак  31  Глава 14 : Илья Новак
 32  Глава 15 : Илья Новак  33  Глава 16, последняя : Илья Новак
 34  Глава 14 : Илья Новак  35  Глава 15 : Илья Новак
 36  Глава 16, последняя : Илья Новак  37  ЭПИЛОГ : Илья Новак



 




sitemap