Фантастика : Социальная фантастика : 10 : Вильям Александров

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу




10

Впервые Анна Ильинична увидела Женю на улице. Санитарная "Волга" ехала на срочный вызов, Анна Ильинична, как обычно, сидела рядом с шофером, машина проходила оживленный перекресток возле кинотеатра, но скорости почти не сбавляла — заслышав сирену, все уступали ей дорогу, тревожно оборачивались. И вот тут-то она увидела их. Они стояли на углу, стояли очень близко друг к другу, и, хотя вокруг было полно народу, с первого взгляда было ясно, что они никого не видят и никто им не нужен. Они оба рассматривали что-то, возможно, билет в кино. Потом одновременно обернулись, услышав колеблющийся вой сирены. Ким узнал мать, помахал ей рукой, сказал что-то Жене, и на какой-то миг они встретились глазами — Анна Ильинична, поравнявшаяся в тот момент е ними, и Женя, разглядевшая ее в машине.

Женя, конечно, понять ничего не сумела. Она только увидела седую женщину в белом, с усталым, изможденным лицом, женщину, которая внимательно смотрела на нее — это она успела заметить: не на Кима, а именно на нее.

Но Анна Ильинична сразу все поняла. Это был только один миг, но его оказалось достаточно, чтобы черная тень всколыхнулась со дна и затмила все вокруг. "Вот оно!" — сказало ей сердце. И хотя она давно ждала этого, понимала, что рано или поздно это должно произойти, хотя она ничего не знала о Жене и понимала, что в общем-то такая встреча еще ни о чем не говорит, она почувствовала, как сжалось все внутри, и уже знала — вот оно, пришло, и никуда теперь от этого не уйти.

Дома она ни о чем не спросила Кима, даже не напомнила об этой встрече. Она так старательно обходила в разговоре все, что могло навести на эту тему, что он понял: она боится, как бы он сам не начал этот разговор.

Он не начал. Он понял, что с ней происходит, и старался не растравлять эту боль.

Внешне между ними ничего не изменилось. Она была все так же сдержанно ласкова, так же ненавязчиво внимательна, но молчаливый и мучительный вопрос он все время читал в ее глазах. Она вглядывалась в него, словно пытаясь что-то понять. Она встречала его, как обычно, усаживала за стол, кормила ужином или обедом, говорила какие-то ничего не значащие слова, а сама в это время над чем-то мучительно думала, изредка взглядывала на него исподтишка. Потом уходила к себе, перебирала какие-то бумаги, а однажды он увидел, что она всматривается в его детскую фотографию. Это было любительское фото, сделанное во втором или в третьем классе, когда их принимали в пионеры. Маленький мальчик в только что повязанном пионерском галстуке стоит, отдавая салют, и глаза его, широко распахнутые, сияют таким восторгом, и весь он так устремлен куда-то вперед и ввысь, что кажется, вот сейчас он оторвется от земли и полетит навстречу солнечным лучам, которые врываются в открытые окна школьного зала…

Эту фотографию хранила она все эти годы разлуки, смотрела на нее все это время, чуть не молилась на нее, и хотя с момента возвращения прошло уже несколько лет, она, видимо, никак не могла связать эти два облика — тот, который был на фотокарточке, и тот, который был в жизни, — ведь между ними зиял провал, и она никак не могла этот провал заполнить.

Ким это понял тогда. Он постарался жить так, как если бы ничего не изменилось. Он даже постарался приходить раньше, больше бывал дома и вообще всем своим видом показывал: все по-прежнему, все нормально, не нужно ей волноваться и переживать.

Она это почувствовала, и тоже старалась жить так, как будто ничего не произошло. И все же — молчаливое и невысказанное — что-то стояло теперь между ними…


Они пришли под вечер — шумные, возбужденные, и отчетливей всего выделялся зычный голос Хатаева; Анна Ильинична из своей комнаты слышала каждое слово, которое он произносил, и поняла, что он чем-то вроде бы удивлен и обрадован.

— Нет, ты пойми то-о-олько, — говорил он напористо, как-то необычно растягивая слова, — ты пойми-и-и… Ведь вот так, запросто, между прочим, кинул тогда эту идею… Щипцами помешивает себе угли и говорит: попробуйте, говорит, комбинацию двух или трех методов. Я, говорит, вчера об этом думал, по-моему, говорит, может что-то любопытное получиться, помнишь?

— Я тогда спать зверски хотел, — послышался голос Жоры Кудлая, — вздремнул потом на тахте, пока вы там дискуссию развели…

— Дискуссию! — возмущенно передразнил Хатаев. — Вот представь себе, я бы тоже вздремнул! И привет! Он бы пошевелил своими щипцами и забыл, — ему-то что, так просто, мелькнуло…

— Не беспокойся, — тихо сказал Ким. У него был мягкий, глуховатый голос, но Анна Ильинична всегда различала каждое его слово, как бы тихо он ни говорил. -

Не беспокойся. Лаврецкий всегда все помнит. Особенно такие вещи.

— Ты думаешь?

— Можешь не сомневаться. И если бы даже мы все уснули, и если бы щипцов у него не оказалось в тот момент, не беспокойся, — то, что однажды пришло ему в голову, пропасть уже не может.

— Это уж точно, — сказал Жора, — ну, разве только в ущелье мы бы все вместе тогда ухнули!

У Анны Ильиничны было неважно с сердцем, она лежала, а от этих слов, хотя они были сказаны в шутку, ей стало не по себе.

— Ладно, — послышался опять глуховатый голос Кима, — так что у тебя получается?

— Вот! Смотрите! — торжествующе воскликнул Хатаев, и вслед за тем зашелестели рулоны ватмана.

— Вот, глядите, — продолжал Хатаев, — глядите, ну, казалось бы, ерунда, ничего принципиально нового, просто совместил два метода, и вот, глядите, что дают предварительные расчеты.

— Да-а-а… — сказал Жора и присвистнул даже. — Если только это верно…

— Вот и я думаю: может, ошибся?

— Посчитать надо, — сказал Ким, — а вообще-то, слушай, ты молодец! Ведь если верно — как интересно получается…

— Так если!

— Погодите… Сейчас… Ну-ка раскинем. — Ким стал выдвигать ящики стола, потом сказал, добродушно досадуя: — Опять линейки нет! И вечно Алька затолкает куда-то! Я сейчас…

Он вышел в коридор, открыл дверь в соседнюю комнату и увидел Анну Ильиничну, лежавшую в полутьме, при слабом свете настольного "грибка".

— Мама? Ты что?! — Он сразу понял: неладно — ведь она никогда не ложилась в такое время.

— Нет, нет, Кимушка, просто так… Могу же я полежать просто так…

Но он смотрел на нее недоверчиво, потом подошел, притронулся к руке, посидел рядом. В глазах его она увидела беспокойство и, чтобы успокоить его, стала приподниматься, но он еще больше нахмурился.

— Ну, что ты так! — Она попыталась улыбнуться. — Просто утомилась немного.

— Врача не вызывала, конечно?

— Господи, ну зачем мне-то врач!

Она была опытной медсестрой с фельдшерским образованием, все время ездила на вызовы и не допускала мысли, что к ней могут "вызвать врача".

— Я все знаю, — сказал он, — знаю, что слышать об этом не хочешь. Но, к твоему сведению, врачи сами себя никогда не лечат. И родных своих тоже.

— Не нужен мне врач, — повторила она уже другим голосом и отвернулась к стене. — Не поможет в этом никакой врач… — Она сказала это быстро, глухо и тут же пожалела о том, что сказала, добавила торопливо: — Просто на душе у меня неважно, понимаешь?

— Я вижу, замечаю, — отозвался он тихо. — А вот понять не могу.

— Что ж тут понимать, сынуля… Уйдешь от меня ты скоро, и тут уж никакие врачи не помогут.

Он нахмурился еще больше, сидел, пригнув голову, сжав губы, над переносицей собрались складки — таким он бывал в детстве, когда ему делали выговор за какую-то провинность, вот так стоял он перед отцом, не говоря ни слова, не шевелясь, нахмурившись, точно взрослый. Ей даже жаль его стало, она почувствовала, что не должна была этого говорить, но, видимо, так давно копилось все это в душе, что должно было вырваться.

А он все сидел и молчал. Она со страхом взглянула на него, и вдруг он улыбнулся своей тихой, детской улыбкой и сказал:

— С чего это ты взяла, что я уйду? Совсем наоборот… Еще к тебе кое-кого приведу…

Она хотела сказать, что это ничего не меняет, что это все равно, что он так или иначе уходит от нее — будет он здесь, под этой крышей, или нет, но она только тихонько вздохнула, постаралась улыбнуться и сказала:

— Ладно, иди… Ждут тебя…


Они еще долго сидели рассчитывали. Анна Ильинична слышала, как они договаривались считать отдельно друг от друга, потом сверяли результат и опять считали. Потом у них получилось, видно, что-то разное — они стали спорить.

— Вот здесь мы путаемся, вот здесь, в этом месте, — кричал Жора, — нельзя тут суммировать токи!

— Ну почему? Почему? — охрипшим голосом вопрошал Федор.

— Потому что максимальное значение будет всегда меньше, чем арифметическая сумма…

— Как же считать?

— Как-то иначе… Тут сообразить надо.

— Он прав, пожалуй, — сказал Ким, — я тоже печенкой чую, вот здесь что-то не так… А если поехать прямо сейчас к Лаврецкому?

— Нельзя, — сказал Федор, — у Старика вчера приступ был…

— Да что ты! Откуда знаешь?

— Ездил вчера и попал в переполох. Сам врача привозил.

— Так, может… А сейчас как?

— Сейчас ничего, отпустило… Но тревожить его…

— Чего объясняешь! А что, если к Гурьеву? — сказал

Жора.

— Это мысль, — поддержал Ким, — поехали к Вадиму Николаевичу прямо сейчас. Надо выяснить, пока свежо. Мне все равно в центр надо.

Они быстро собрались, и Ким открыл дверь в комнату Анны Ильиничны.

— Я скоро вернусь, мама, — сказал он быстро и как-то виновато, — мы ненадолго к Гурьеву… Очень нужно.

Он замолчал, ожидая, что она скажет, но она сделала вид, что спит, ей не хотелось сейчас говорить ничего, не хотелось смотреть ему в глаза и видеть в них то, что она и так знала: дело не в Гурьеве, ему просто надо уехать из дома.

Запись в тетради

Он пришел около десяти часов вечера, когда я уже перестала ждать его. Мы договаривались встретиться часов в семь, хотели пойти на концерт немецкого органиста, но Ким не пришел, не было его ни в семь, ни в восемь. Я решила — не придет, завелась с уборкой, потом решили мы с мамой печь пироги, тесто поставили.

И вдруг — стук в дверь. Мама открыла, а это он, стоит с виноватой улыбкой, просит позвать меня. Еле мама его затащила в комнату, усадила за стол, а у меня так на кухне все из рук валится, как раз в это время в духовку ставила. Хотела побыстрей, ну и, как обычно в таких случаях… Потом я руки наспех помыла, скинула передник, вышла к нему, а щеки, чувствую, пылают — то ли от духовки, то ли от смущения. И главное — никогда со мною такого не было, злюсь на себя и чувствую, что краснею еще больше.

Он же, видимо, понял это совсем по-другому, решил, что я на него злюсь, стоит передо мной, виновато улыбается своей детской улыбкой, теребит какой-то листок.

— Извини, пожалуйста, — сказал он совсем тихо своим глуховатым голосом, — понимаешь, так неожиданно все получилось…

И стал рассказывать, что Хатаев попросил его и Жору проверить расчеты, у него получалось что-то слишком уж эффектное.

— Ну, сама понимаешь, — продолжал он, все так же виновато улыбаясь, — не мог же я отказать. Поехали ко мне втроем, считали, считали почти весь день, получился разнобой, потом к Гурьеву отправились, вот только сейчас от него.

— Что же получилось?

— О, — получилось удивительно! Шеф кинул ему идею, он ее правильно понял, рассчитал, и вот, пожалуйста, Виктор Николаевич считает, что выкладки в принципе правильные, сочетание нескольких методов защиты показывает очень хороший результат, но все сходятся на том, что только ты можешь сказать последнее слово по расчетам. Может, посмотришь, любопытно очень.

Теперь в глазах его уже не было виноватого выражения. Он весь загорелся и под конец, увлекшись, стал протягивать мне листок, показывать, что у них там получилось.

А я стояла, смотрела на него, слушала, и странное чувство охватывало меня. Мне хотелось приласкать его, и в то же время я чувствовала, что во мне накипает злость: ну почему я должна все время слышать про этого Хатаева, радоваться за него, проверять его расчеты? Они там все возились с ним, когда я сидела тут, ждала, вместо того, чтобы пойти на концерт.

Но дело не в концерте, конечно. Кто-то сказал о Киме, кажется, Гурьев, что он влюблен во всех людей на свете. И я, как видно, только частица этой всеобщей его любви. Он посидел немного и стал собираться, сказал, что мать заболела. Я не стала его задерживать, даже сама поторопила, проводила до троллейбуса.

А когда он уехал, ощутила вдруг такую пустоту, так тоскливо сделалось на душе. И почему-то обидно стало, уж сама не знаю почему. Сама уговаривала его быстрей возвращаться домой, а когда он уехал, вдруг обидно стало, что он не подождал следующего троллейбуса, не остался еще, не позвал с собой… А я бы, пожалуй, поехала. Хоть и поздно было, поехала бы с ним до кольца и вернулась бы этой же машиной.

Я шла по пустынным улицам, шла, куда глаза глядят — домой не хотелось. Шла и думала: а если бы он позвал меня к себе? Вот сказал бы: поедем ко мне, мать больна, поможешь…

Вот сказал бы так, и я поехала бы… Только он не скажет… Или скажет, когда будет уже слишком поздно, я знаю.

Но тут уж ничего не исправишь, ничего не изменишь, не прикажешь себе: иди другой дорогой.


Черт знает, что такое! Ким и Жора помогают ему внедрять экспериментальную установку на экскаваторном заводе, Лаврецкий каждый день справляется: "Как дела у Федора Михайловича?", Гурьев консультирует монтаж, а я проверила все-таки расчеты, нашла ошибку, после чего он пересмотрел схему, и теперь монтажные работы идут на заводе полным ходом.

Поразительно!

У каждого из нас свои дела, своя тема, свои заботы, то почему-то вся лаборатория живет сейчас экспериментальной установкой Хатаева, хотя все мы прекрасно знаем, что ничего принципиально нового она не внесет — просто позволит улучшить защиту в каких-то конкретных условиях.

Тем не менее только и слышно — Хатаев, Хатаев… К нашей лаборатории вдруг стал проявлять интерес начальник энергосети, даже предложил людей и материалы, и вообще все мы незаметно для себя сделались участниками этого эксперимента.

В чем тут дело? В том, что мы слишком долго и углубленно занимались теорией, и. какая-то, пусть самая поверхностная, односторонняя, но все-таки возможность проверки в эксперименте вдруг оживила всех? Может быть…

Но есть, мне кажется, что-то еще… Это, пожалуй, его способность зажечь людей, расшевелить их, задеть в каждом какую-то струну… Ведь, казалось бы, ну что он Жоре или Гурьеву, а тем не менее… А вот ведь… Как наваждение! Злюсь на себя, а прихожу домой и начинаю считать его установку… Черт знает, что такое!


Содержание:
 0  Блуждающие токи : Вильям Александров  1  1 : Вильям Александров
 2  2 : Вильям Александров  3  3 : Вильям Александров
 4  4 : Вильям Александров  5  5 : Вильям Александров
 6  6 : Вильям Александров  7  7 : Вильям Александров
 8  8 : Вильям Александров  9  9 : Вильям Александров
 10  вы читаете: 10 : Вильям Александров  11  11 : Вильям Александров
 12  12 : Вильям Александров  13  13 : Вильям Александров
 14  14 : Вильям Александров  15  15 : Вильям Александров
 16  16 : Вильям Александров  17  17 : Вильям Александров
 18  18 : Вильям Александров  19  19 : Вильям Александров
 20  20 : Вильям Александров  21  21 : Вильям Александров



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.