Фантастика : Социальная фантастика : 19 : Вильям Александров

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу




19

Лаврецкому отвели большую комнату, прекрасно обставленную современной служебной мебелью. Здесь был огромный полированный стол, мягкие стулья, два шкафа — один застекленный, книжный, другой — вделанный в стену — для чертежей и всякой документации. Был тут железный сейф, дневное освещение, всякие плафоны на стенах, подсветка у стола, кнопки для вызова и прочие атрибуты руководящего кабинета Судя по всему, предназначался он для главного действующего лица этого учреждения, но Федор велел поместить здесь Лаврецкого. На дверях приделали табличку "Научный руководитель", завхоз вручил Лаврецкому связку ключей, и он вступил во владение своими новыми аппартаментами.

Несколько дней он обживал кабинет, подбирал справочники, расставлял литературу, приводил в порядок документацию.

Он был почти один, никто ему не мешал, никто его не тревожил, и в общем все как будто располагало к спокойной, вдумчивой работе, но в этой тишине и безмятежности была какая-то своя тревога. Он старался отогнать, заглушить ее, и это удавалось, пока он занимался разбором материалов, привыкал к новому помещению.

Но когда все книги были расставлены, все материалы подобраны и разложены, он вдруг ощутил щемящую пустоту. Он был совсем один. Лаборатория, вернее, теперь уже отдел жил какой-то своей, непонятной ему жизнью, существовал вот тут, рядом, в этом коридоре, но сам по себе. Это было нелепо, Просто нелепо. С утра они все разъезжались по предприятиям, потом звонили оттуда, просили прислать осциллограф, или учесть заказ на кабель, или заготовить типовые схемы; Семен Борисович записывал, куда-то бежал, звонил на другую точку, выколачивал кабель или требовал схему, договаривался, чтобы завтра передали группе Кима или Буртасовой.

В конце дня они съезжались — усталые, злые, голодные, опять спорили, выдирали друг у друга материалы, людей, приборы, вмешивался Катаев, все распределял, потом они уходили все вместе, все еще ругаясь

И споря, а он прислушивался к их голосам, и ему начинало казаться, что он здесь не нужен.

Его старались не тревожить, не отвлекать производственными делами, он даже на планерках не обязан был присутствовать — для него единственного было сделано исключение, и он не ходил на планерки. Не потому, что го котел: он просто понял, что Федору это ни к чему. Не случайно тот на каждом шагу провозглашал, что \ них теперь свой мозговой центр, освобожденный от всех производственных дел.

Иногда он заходил к Лаврецкому — шумный, веселый, наэлектризованный, и словно ветер пробегал по кабинету, казалось, даже листы белой бумаги шевелились, заряжаясь его энергией.

— Я вас приветствую, Игорь Владимирович, — кричал он еще от двери, протягивая обе руки, и в два огромных шага оказывался рядом. — Идет мозговая деятельность? Идет, я вижу. Очень рад. — Он удовлетворенно оглядывая кабинет, книги, папки, приборы, щелкал языком. — Здорово здесь у вас! Входишь и чувствуешь, как попадаешь в насыщенное поле мысли! Эх, посидеть бы вот так месяц-другой. Пустите? Шучу. Сейчас никак нельзя — огромные дела затеяли, по всем предприятиям только и слышно: блуждающие токи! Ну, а вы не обращайте внимания, работайте. Нужно что-нибудь?

— Дня на два нашу машину, ну и кого-нибудь еще в помощь, любого Проверить хочу кое-какие вещи.

— К сожалению, пока ни одного выделить не могу, все под завязку. Потерпите немного.

— Тогда дайте Ильяса, пусть поведет фургон. Я сам управлюсь.

— Что вы, Игорь Владимирович! Ильяса-то как раз меньше всего могу, он же мотается между ними, без него зарез Потерпите совсем немного, ну, месяц, полтора, схлынет горячка, тогда — пожалуйста, хоть всех. Ну, всего доброго, побежал.

Он уходил так же быстро, как появлялся, и опятв В кабинете повисала тягучая тишина.

Как-то зашел Гурьев. Они давно не виделись, Вадим Николаевич пропадал на объекте, не появлялся в институте по нескольку дней. А тут он зашел как-то под вечер — понадобились схемы на завтра, увидел свет в окне, приоткрыл дверь. Лаврецкий сидел над расчетами.

Они обнялись, как будто вечность прошла. Постояли так у стола. Потом Лаврецкий отодвинулся. Держа Гурьева за плечи, взглянул со стороны.

— Слушай, а ты ничего. Посвежел, по-моему, даже. Помолодел как-то.

— Посвежеешь тут, — с горечью сказал Гурьев. — С утра до вечера на вольном воздухе. Не работа — курорт. Тут тебе и физическая зарядка, в земле покопаться можешь.

Они сели.

— Курить можно? — спросил Гурьев. И тут же спохватился: — Нет, нет, не буду.

— Кури, — тихо сказал Лаврецкий. — Я и сам в последнее время…

— Ну уж это напрасно. — Гурьев задержал взгляд на лице Лаврецкого. — Что-то воодушевления не вижу. Работа идет?

— Идет понемногу. В общем, кажется, я близок к чему-то настоящему.

— Это прекрасно, — сказал Гурьев. — Просто прекрасно. Знать, что хоть ты делом занимаешься…

Они одновременно подняли глаза и опустили их.

— Ну, ладно, — сказал Гурьев. — Я пойду. Завтра с утра опять на завод. Давать результаты.

— Будь здоров, — кивнул Лаврецкий. — Где вы там сейчас?

— На машиностроительном. Очередную установку пускаем. Большой вклад в науку.

— Да… — сказал Лаврецкий. Он сидел сгорбившись, глядя исподлобья в угол. — Ну, ничего, я думаю, образуется.

Гурьев задержался в дверях, оглянулся и, чуть помедлив, вышел.

* * *

Готовился праздничный вечер, на котором (это было уже известно) отделу должны были вручить переходящее знамя института — отдел вышел вперед по всем показателям. Было также известно, что отдел должен получить крупную денежную премию из фондов предприятий — за внедрение передовой техники защиты от блуждающих токов.

Об этом Семен Борисович по секрету сообщил Жоре, а гот всем остальным. Настроение было приподнятое, к вечеру каждый отдел готовил сюрприз, и они решили, устроить мимическое представление "Погоня за блуждающими", захватывающий детектив в 15 картинах с прологом и эпилогом.

Жора и Ильяс изображали блуждающие токи, Ким должен был играть роль детектива. Хотели подключить к этому делу еще и Гурьева, — Жора — главный режиссер — утверждал, что Гурьев с его мрачно-угрожающим видом — вылитый детектив — этакий готовый Мегрэ, — но Ким утверждал, что он гораздо больше подходит к типу закоренелого преступника, и предлагал использовать его в качестве "главного блуждающего". Однако Вадим Николаевич наотрез отказался от того и от другого. Посетовали, решили играть без него, уже сконструировали великолепные костюмы из раскрашенного ватмана, матерчатых лоскутов и кальки. Но все сорвалось непредвиденным образом.

В конце дня Хатаев пришел на планерку с каменным, серым лицом. На щеках его выступили жесткие бугры — таким его еще никогда не видели.

Он угрюмо сидел за своим столом, ждал, пока все соберутся, затем встал, сказал зло:

— Часа три назад к нам сюда позвонили с машиностроительного и сообщили, что часть цехов стоит — по-видимому, пробило кабель. И кто-то из нас, — он подчеркнул голосом это слово и медленно повел глазами по лицам, — кто-то из нас ответил: "Обращайтесь в аварийную службу — это их дело". Сказал и повесил трубку. Повреждение не устранено до сих пор. Кто здесь был в конце дня?

Выяснилось, что были все. Они собрались получить зарплату, а потом обсуждали подробности предстоящего выступления на вечере.

— Тем хуже, — сказал Хатаев, — мы опозорили себя в глазах руководства. Вы представляете, что это значит сейчас?

— Вадим Николаевич, — грубо сказал Жора, — признавайтесь, чего уж там. Это ведь ваша постоянная присказка, что мы, дескать, не аварийная команда.

Гурьев медленно повернул голову, удивленно и вместе с тем с каким-то интересом стал вглядываться в лицо Жоры.

— Вы сказали, Вадим Николаевич? — Хатаев резко повернулся.

— Я не один раз говорил это, — медленно произнес Гурьев, окая, — могу повторить и сейчас. Я считаю, что мы не своим делом занимаемся. Но об аварии слышу впервые.

— Значит, на телефонный звонок не вы отвечали? — решил уточнить Федор.

— Нет, не я.

— Так… Кто же? Может, вы, Ким Сергеевич?

— Я сказала, — почти крикнула Женя — Я. Понимаете?! Взяла трубку и сказала.

Несколько мгновений они с Хатаевым смотрели в упор друг на друга. Потом он поморщился, вздохнул.

— Понимаю ваш благородный порыв. Но отвечал мужской голос.

Он опять молча стал обводить всех остекленевшими глазами.

— А вам не кажется, что все это унизительно? — Женя встала, она смотрела прямо ему в лицо. — Кто бы ни сказал, мы все одинаково виноваты, если это вина.

— Пожалуй, верно, — проговорил Хатаев. Он побледнел. Отер со лба холодный пот. Сел.

Несколько секунд все молчали.

— Ну, вот что, — сказал он глухо. — Сейчас все поедем. И все будем исправлять. Семен Борисович, спецовки для всех, мне тоже.


… Шел тяжелый, мокрый снег. Он падал быстро, почти как дождь, расчерчивал воздух серыми полосами и исчезал тут же, едва достигнув земли, превращаясь а вязкое глинистое месиво.

Они остановились под каким-то навесом для досок на западной окраине завода. На пожарном ящике расстелили схему кабельных сетей. Питание к заводской подстанции шло воздушное, а от нее по цехам — кабелем, причем на одну из территорий передавалось транзитом по кабелю высокого напряжения. Он шел по какой-то пустоши (так по крайней мере значилось по схеме) и выходил к понижающей подстанции. Вот этот кабель и пробило. Отсюда, из-под навеса, было видно, как работают аварийщики: они отрыли несколько шурфов, прорыли даже две или три канавы, но повреждения, видимо, тан до сих пор не нашли.

— Что они собираются делать? — Женя указала а сторону, где с грузовика снимали подъемником огромную кабельную катушку.

— По-моему, они решили тянуть новый кабель, — сказал Гурьев.

— Но ведь эго километра полтора…

— А что им остается делать? Цеха стоят!

Подошел Хатаев. Вместе с Кимом они ходили узнавать, как дела Федор был мрачен.

— Так вот, ребята, дела неважные. — Он махнул руками, созывая их всех к себе. — Они возятся с утра, ничего найти не могут, решили тянуть новый кабель.

— Ну и пускай тянут, — сплюнул Жора. — Поехали домой.

— Ты умный парень, но иногда дурак, — жестко сказал Федор. Жора вскинул голову, но наткнулся на холодный взгляд Федора и как-то сразу сник.

— Тянуть кабель они будут еще несколько часов, и весь простой будет на нашей шее из-за этого идиотского телефонного разговора. Надо найти повреждение, и как можно скорее, иначе… В общем, плохо будет иначе… Плакали тогда все наши надежды — и твоя диссертация и все остальное. Ясно? Так вот…

И тут откуда-то взялся Далимов. Он остановился возле Федора, поглядел на него в упор, покачал головой:

— Ну что! Показала себя ваша хваленая установка?! Изобретатели!!!

И пошел дальше.

— Наша установка тут не при чем, я докажу, вот увидите… — кричал ему вдогонку Федор. Далимов даже не обернулся Он только махнул рукой и продолжал идти, а Федор остался стоять, пригнув голову. Он стоял так некоторое время, потом встряхнулся.

— Ладно! С чего начнем Ваше мнение, Вадим Николаевич?

— Вообще-то, конечно, прозванивать, потом идти комбинированным способом, с двух сторон…

— Вы, Женя?

— Видимо, так, Но я одного не пойму, — здесь, на схеме, нет прохода под дорогой. А там я вижу асфальтовую дорогу как раз на трассе.

Он оглянулся, взял в руки схему, сориентировал ее.

— Да, похоже на то, что дорогу прокладывали потом.

Эх, будь оно неладно. Чует сердце — с ней это связано… Ладно. Вадим Николаевич, давайте отсюда. Ты, Ким, оттуда, с той стороны. А я попробую обследовать, что там, под дорогой. Кто со мной? Женя, поможете?

Она кивнула. В эту минуту они все уже были захвачены поиском.

— Слушай, — сказал Ким, — а ведь в машине, в том фургоне Лаврецкого есть емкостный прибор, как у аварийщиков. Если с ним пройти — можно определить…

— Умница! — Федор потряс его за плечо. — Только что ж ты раньше не сказал, когда мы собирались?!. Ильяс, мотай в институт, вези сюда фургон. Хотя нет, фургон не нужно, он же не пройдет по трассе. Ким, езжай с ним, с ними прибор, вези его сюда. А мы пошли. Ну, ни пуха пи пера! Быстро!


Ворота институтского двора были заперты. Они остановили машину, а сами обошли здание, прошли через главный вход На втором этаже играла музыка, мелькали в окнах веселые тени — вечер еще не начался, народ только собирался.

— Весь люди как люди, — с завистью сказал Ильяс. — Праздник — веселится. Не праздник — работай У нас — вес наоборот.

— Ладно, старик, не ворчи, — ласково отозвался Ким. — Все сделаем, еще успеешь потанцевать.

— Думаешь, успеем?

— Пошли быстрей.

Они пошли в глубину двора, туда, где под навесом смутно угадывались очертания фургона. Здесь было тихо и сумрачно, не долетали звуки музыки, и почти не попадал свет дальнего фонаря Под ногами плескались дождевые лужи.

— Странно, — сказал Ким, — по-моему, в фургоне что-то светится… Посмотри…

— Да нет, отражает, наверно. Уже сто лет никто не был.

Они обошли машину и увидели, что задняя дверца приоткрыта, и из нее действительно падает полоса слабого света.

— Странно, — опять сказал Ким.

Он открыл дверцу. В машине, привалившись плечом к борту, сидел Лаврецкий.

Он даже не обернулся, когда открылась дверца. Сидел сгорбившись, только голова его чуть дрогнула.

— А-а, Ким Сергеевич, заходите, — сказал он, почти без всякого выражения. Ким стоял в нерешительности.

— Вот уж не ожидал, что увижу вас сейчас, — сказал Ким растерянно и влез на ступеньку.

Лаврецкий молчал, будто не слышал. Потом сказал:

— Захожу сюда иногда. Думаю.

Ким вошел внутрь, притворил дверцу. А Ильяс по привычке стал обследовать фургон снаружи, это было слышно по толчкам и постукиваниям.

— Как живете, Ким Сергеевич, давно мы не виделись, — все так же, без всякого выражения спросил Лаврецкий. Глаза его были устремлены на доску приборов.

— Да, верно, странная жизнь пошла. Работаем под одной крышей, а видимся, можно сказать, по праздникам..

— Разве что под одной крышей…

Ким нервничал. Он не знал, как завести разговор о приборе, а время идет. Время идет — там ждут.

— Это хорошо, что я вас сейчас встретил, — сказал он. — Очень хорошо. Как вы думаете, приборы здесь, в этой сырости, не теряют класса точности?

Лаврецкий впервые проявил заинтересованность. Он задвигался, перевел взгляд на Кима, и тот увидел давнюю горечь в его глазах.

— Класса точности? — переспросил он и невесело усмехнулся. — Я думаю, они скоро вообще выйдут из строя.

— Да, сыро здесь очень, — Ким поежился, — нельзя, видимо, держать лабораторию на открытом воздухе. Я поговорю с Катаевым… Кстати, Игорь Владимирович, не разрешите ли вы снять на пару часов емкостный прибор, крайне нужно, и тут же — на место. Катаев очень просил.

— Вы что — серьезно? — Лаврецкий поднял на Кима тяжелый взгляд и смотрел, не отрываясь, так долго, что Киму стало не по себе. — Неужели вы могли подумать, Ким Сергеевич, что я разрешу взять отсюда хотя бы винт, хотя бы одну гайку!

— Понимаете, Игорь Владимирович, авария. На машиностроительном. Ничего не могут сделать.

— Для этого есть аварийщики, вы это знаете не хуже меня.

— Понимаете, они возятся уже несколько часов, решили тянуть новый кабель…

— Ну и пусть тянут на здоровье. Вероятно, это давно уже пора было сделать.

— Возможно, — сказал Ким, — но то, что случилось, это в какой-то степени бросает тень на нас, понимаете…

— В таком большом городе, как наш, Ким Сергеевич, что-то где-то случается ежедневно. Мы и так превратились в аварийную команду. Но растащить уникальную лабораторию! Послушайте, ну он мог это придумать, допускаю, но вы-то, вы ведь прекрасна знаете, как все это создавалось!..

— Я знаю, — сказал Ким, — но тут такая ситуация… Скажите, Игорь Владимирович, не вы отвечали на телефонный звонок, звонили насчет аварии?

— Да… Был такой разговор. Я направил их в аварийную.

— Ясно. Ну что ж, извините, я поеду. Они там ждут.

— Может, нужно мое присутствие, — сказал Лаврецкий, — пожалуйста, я готов. Давайте попробуем вывести фургон, хотя сомневаюсь…

Ильяс сел за руль, включил зажигание. Стартер надрывался, но машина не проявляла никаких признаков жизни

— Думаю, это безнадежно, — сказал Ким. — И вам ехать не стоит. Народу там полно. До свиданья.

Запись в тетради

Это был странный день и странный вечер.

Началось с планерки, на которой он почти допрашивал нас, и это было так унизительно, что я взорвалась.

А потом, когда мы лазили по размокшей земле, искали повреждение, и стало уже темнеть, а дождь разошелся совсем, под ногами хлюпало жидкое месиво, а мы все ходили и ходили со своими жалкими омметрами и ничего не могли определить, и директор завода подошел, посмотрел, махнул безнадежно рукой и пошел прочь, а Федор остался стоять, пригнув голову, с потемневшим осунувшимся лицом, — я впервые почувствовала к нему что-то вроде сочувствия. Или сострадания — не знаю. Я увидела его пригнутые плечи, и на какое-то мгновение, мне показалось, ощутила тяжесть, которую он сам, добровольно, взвалил на себя. Зачем он ее взвалил, я не знала и, пожалуй, не понимала, но то, что он мог жить спокойно, как мы все жили до сих пор, и сам, добровольно взвалил на себя эту ношу к ответственность за все, что делается у нас, и за всех нас, я почувствовала очень ясно в тот миг.

Потом приехал Ким. Федор бросился к нему, но Ким вышел мрачный, развел руками — фургон не заводится, а прибор Лаврецкий не разрешил снять. И на телефонный звонок отвечал, оказывается, тоже Лаврецкий.

Федор стоял, смотрел на Кима и словно не понимал, что он говорит. Потом ладонью провел по лицу, и на щеке остался грязный след.

— Всему есть предел, — сказал он. — Я ждал… Я ведь терпеливо ждал… Думал, он поймет, увидит…

Я понимала, о чем он говорит, и, странно, вместо обычного озлобления на него, я вдруг почувствовала раздражение на Лаврецкого. Впервые за все время.

— Посветите мне, — сказал Федор, — я попробую пролезть в туннель под дорогой.

Мы прошли к тому месту, где кабель входил в туннель. Здесь было давно разрыто, мы влезли на насыпь и почувствовали, как грузнут ноги в размякшей глине.

— Женя, может, уйдешь отсюда, — сказал Ким, — ты и так вся вымокла, посиди в машине…

А Федор даже не обернулся. Он спрыгнул в яму, я подняла повыше большой шахтерский фонарь так, чтобы свет падал туда, вниз.

— Идиоты, — сказал Федор. Он рассматривал вход. — Кто же делает такие вещи!

Действительно, все было сделано в нарушение правил, не говоря уже о том, что следовало вообще перенести линию, если уж очень нужно было вести здесь дорогу.

Вход обвалился. Не было здесь даже трубы и воронки, просто оставили в кирпиче канал и слегка зацементировали с краю. Все обвалилось. Федор стал разбирать руками кирпич и щебень, Ким спустился к нему, стал помогать.

Они расчистили вход, Федор взял у меня фонарь, посветил туда.

— Дальше как будто ничего, — сказал он и стал ощупывать свободной рукой кабель. — Есть у кого-нибудь карманный фонарь, я попробую залезть.

Ильяс дал ему фонарик, и он стал пробираться внутрь. Канал был узкий, и он с трудом протиснул плечи.

— Постой, — сказал Ким, — погоди. Ты понимаешь, что может получиться? Тебя завалит там, и ты не выберешься ни вперед ни назад.

— Ну и дьявол с ним, — послышалось из ствола, — по крайней мере позора нашего не увижу.

— Ты брось шутить, — крикнул Ким, — я серьезно говорю. Понимаешь, чем это пахнет?!

— Не волнуйся, — донеслось оттуда, — я осторожно. На всякий случай веревку дайте.

Принесли веревку. Он привязался к ней.

— Если дерну три раза — тащите. Не буду дергать — значит, все в порядке.

Он полез.

Мы стояли и смотрели, как медленно ползет веревка. Вот она остановилась, некоторое время лежала, как мертвая, потом опять поползла дальше. Все вокруг стояли и молчали, я держала фонарь, хлюпал дождь, скатывались комья земли с насыпи, а там, внизу, в глинистой луже лежала извитая петлями пеньковая веревка, медленно шевелилась, ползла в с гену.

Ким наклонился, крикнул в ствол:

— Ну как там? Есть что-нибудь?

Но все было тихо. Ни звука не долетело оттуда. Потом веревка остановилась надолго. Мы уже стали беспокоиться, но она опять поползла. Очень медленно, какими-то мельчайшими толчками. По нашим расчетам он должен был находиться ближе к противоположному концу ствола.

— Ильяс, давай на ту сторону, расчищайте выход! — скомандовал Ким. Но веревка остановилась совсем. Она лежала невыносимо долго, и Ким стал кричать в ствол. Потом он попытался дергать веревку и даже тащить. Но ничего не получалось. Она не поддавалась. И не шевелилась. Стало страшно.

— Ильяс, — крикнул Ким, — посвети с той стороны.

Там ничего не видно?

— Не-е-ет… Совсем ничего… — донесся до нас голос Ильяса. — Что делать, Ким Сергеевич? Что теперь делать будем?

И вдруг веревка дернулась. Очень слабо, но все заметили. Раз… Другой… Третий…

— Он подает сигнал. Ильяс, Женя, давайте все сюда, попробуем вместе.

Мы взялись, попробовали тащить. Веревка пружинила, впечатление было такое, что раздирается там что-то.

У меня свело горло.

— Не могу, ребята. Мы его искалечим. Я попробую пролезть с той стороны. Я ведь все-таки поуже вас.

— Никуда ты не полезешь. Ну-ка взяли еще… Только вместе… Р-раз…

Мне показалось, что из ствола послышался стон. Я бросила их и побежала в ту сторону, полезла в каменный коридор. Я уж не помню, как я пробиралась, сейчас мне кажется, что это было довольно легко, помню только — я все время задевала головой, и что-то сыпалось на лоб и шею.

Потом мои руки наткнулись на что-то теплое, и я поняла, что это его лицо, оно было липкое…

А вокруг все было засыпано осколками кирпича — видимо, вывалились сверху. Я стала разгребать руками, освобождая его голову и плечи.

— Федор! — позвала я. — Федор!

Он не отвечал. Помню, я совсем испугалась, пальцами разгребала все вокруг и кричала что-то, сама уже не помню что. Потом мне показалось, что я освободила его, и крикнула им, чтобы тащили. Они не слышали. Я нащупала веревку и потянула ее — раз, другой, третий.

…Ким говорит, что, когда Федора выволокли, он был весь в крови — лицо, плечи, руки. На него плеснули водой, он вобрал в себя воздух, и сказал:

— Там пробой… Я видел…


Наши все остались, а мне велели везти Федора. Как только стало известно, что мы обнаружили место повреждения, все сразу изменилось, настроение у всех поднялось, директор на глазах подобрел, тут же подогнал свою "Волгу", сказал шоферу, что он поступает в мое распоряжение.

Федора уложили на заднее сиденье, мне дали скамеечку, и я села возле него.

— В неотложную, быстро! — сказал директор шоферу. — Там подождешь и поедешь с ними, куда надо будет. Давай!

Мы поехали. Федор зашевелился. Поднял руку к голове.

— Фу, ч-черт… Голова… Задал же я вам работу!

— Лежите. Не надо разговаривать.

— Когда же разговаривать? Мы ведь только ругаемся.

— Молчите!

— Ладно!

Мы приехали быстро, санитары унесли ею, а я сидела внизу довольно долго, отвечала на вопросы дежурного. Потом ходила. Потом вышла к шоферу.

— Ну, что там? — спросил он.

— Не знаю. Ничего не говорят. Подождем еще немного.

Потом вышла сестра, и санитары вынесли Федора, всего перебинтованного.

— Ваш больной? — спросила сестра.

— Наш.

— Ушибы головы, плеча и рук, повреждение кожных покровов. Раз в день перевязки, обработка марганцовкой, затем мазь — здесь написано. Хотели оставить, но он такой крик поднял! Домой, что ли, повезете?

— Домой… — неуверенно сказала я.

— Муж? — осведомилась она доверительно.

— Нет, — так же доверительно сообщила я.

— Несите в машину, — скомандовала она санитарам и почему-то недовольно посмотрела на меня, ей, по-видимому, хотелось, чтоб он был моим мужем.

Его опять уложили на заднее сиденье, я снова села в ногах на скамеечку.

— Теперь куда? — спросил шофер.

— Домой, — сказал Федор. — Только домой. Улицу Леваневского знаешь? Угол Спортивной. — Лишь теперь я узнала, что живет он недалеко от меня.

Мы ехали, молчали, а я думала, как поступить. Выйти раньше? Могу ли я его оставить? Имею ли право?

— Как вы себя чувствуете? — спросила я.

— Ничего. Теперь, кажется, лучше.

— Вы можете говорить?

— Вполне. Просто боюсь — вы же запретили.

— Что произошло там, в тоннеле?

— Не знаю. Как видно, обвал небольшой получился. Как в шахте. Помню, стало совсем темно, выступ какой-то мешал, я его решил убрать. Выбить-то выбил, но что-то шарахнуло по голове — больше ничего не помню.

— Могло быть хуже, вы знаете?

— Знаю. Можете считать меня героем-шахтером, а себя героем-спасателем. Вы ведь меня спасали?

Он положил свою забинтованную ладонь на мою руку, и я не решилась отнять ее.

— Зачем все эго надо было?

— Как это зачем! — Он стал приподниматься, и мне пришлось его удерживать. — Мы обнаружили первые. Понимаете, — не они, а мы!

— И для этого надо было рисковать?

— Конечно. Быть первым — дорого стоит. Но — стоит,

— Всегда?

— По-моему, всегда.

— Чего бы ни стоило?

— Да. По-моему, так. Иначе неинтересно. Разумеется, в деле, — не в должности.

— Должность не интересует?

— Косвенно. Иногда она нужна просто для дела. — В голосе его мне послышалась усмешка. Я пыталась разглядеть его лицо, но в неровном, мелькающем сумраке ничего не могла разобрать.

— Кажется, приехали, — сказал шофер. — Здесь, что ли?

Федор попросил меня открыть дверцу.

— Да, — сказал он, — точно прибыли. Спасибо, братцы.

Я помогла ему выйти из машины. Потом он попытался сделать несколько шагов сам, но его шатало. Двое прохожих — мужчина и женщина — испуганно шарахнулись в сторону: в тусклом свете фонаря его перебинтованная голова, руки и шея, видимо, производили жуткое впечатление.

— На каком вы этаже? — спросила я.

— На четвертом.

— Может, позвать кого-нибудь?

— Звать некого. Я сам доберусь… Отдохну немного и доберусь.

— Я помогу ему подняться, — сказала я шоферу. — Подождите.

— Сколько же я могу ждать? — заворчал он. — Там ждал. Теперь здесь жди! Я ж не такси, у меня рабочий день давно кончился…

— Правильно, — сказала- я ему, — а у меня рабочий день продолжается. Так что езжайте. Я на троллейбусе доеду.

— Да я не к тому, — устыдился он. — Только вы побыстрее.

— Не могу ручаться. — Я подошла к Федору, взяла его под руку.

— Ну, вот, — сказал он, — видите как… Никуда вам сегодня от меня не деться…

Мы медленно пошли по лестнице. Мы были уже на третьем этаже, когда я услышала, как сигналит шофер. Потом сердито заурчал мотор, и все стихло.

— Уехал, — сказал Федор. — Как вы будете добираться?

— Подумаешь! Не в первый раз. Это ваша дверь? — Да.

— Тогда все. Я пошла.

— Нет, погодите, не можете же вы меня бросить вот здесь, на пороге.

— Почему?

— А вдруг я упаду, не дойду до дивана. Кто будет отвечать? Вы.

— Ну, что ж, давайте быстрей доходите до дивана. Мы вошли. Я проводила его до широкой низкой тахты.

Он сел, прислонился к стене, прикрыл глаза.

— Извините, Женя. Я сейчас… Отдохну немного…

— Вам плохо? — спросила я.

— Напротив, — сказал он, не открывая глаз. — Никогда так хорошо не было.

— Тогда я пойду.

— Нет, нет, погодите, — встрепенулся он. — Я ведь все-таки больной, вы не можете вот так меня бросить, я пожалуюсь в местный комитет.

— Что вам еще?

— Откройте, пожалуйста, вон ту дверцу.

Я открыла дверцу какого-то странного низкого шкафчика.

— Возьмите, пожалуйста, вон ту бутылку. Я взяла бутылку с яркой наклейкой.

— Поставьте ее сюда. А теперь возьмите вон там два бокала, и мы с вами выпьем за праздник. Сегодня все-таки праздник. Нет, нет, не вздумайте отказываться, вы не должны меня волновать. Я ведь пострадавший. Мы выпьем, и я вызову по телефону такси. И вы спокойно уедете. Хорошо?

Я решила выпить рюмку и уйти. Это был чудесный коньяк — ароматный, очень легкий. Его даже закусывать не хотелось. Я поставила рюмку, посмотрела на него и вдруг почувствовала, что не смогу вот так просто уйти сейчас. Может быть, мне показалось, но его глаза, обычно голубовато-холодные, наполнились каким-то теплом и светом, они были сейчас темные, почти синие и совсем другие. И весь он был совсем другой, такой, каким я ею никогда не видела. Мне показалось, что я увидела в нем какую-то робость, мне даже интересно стало.

— Ну, — спросила я, — теперь можно уходить?

— Нет, погодите. Еще немного. — Он улыбнулся, и это была не ослепительная улыбка, которая всегда раздражала меня.

— О чем мы будем говорить? — спросила я.

— О чем хотите, — сказал он. — Мне кажется, за все время мы с вами вообще не разговаривали.

— Пожалуй, — согласилась я.

Я смотрела на него, видимо, слишком пристально, он почувствовал, опустил глаза. И мне от этого стало еще забавней. Я, кажется, ощутила какую-то власть над ним и решила насладиться этой властью

— Послушайте, Хатаев, — сказала я, — объясните, пожалуйста, чю в вас сидит такое?

— То есть? — Он поднял глаза.

— Ну, понимаете, нельзя же сказать, что вы умнее всех нас, верно?

— Конечно, — великодушно согласился он.

— Нельзя сказать, что вы образованнее Лаврецкого. По знаниям вам ведь еще далеко до него — не так ли?

— Пожалуй.

— Тогда объясните, почему вам удалось все переворотить, переиначить по-своему, и мы все ворчим, но все-таки идем за вами?

Он улыбнулся, помолчал. Потом посмотрел мне прямо в глаза.

— Хотите, скажу?

— Хочу.

— Только надо еще выпить.

— Пейте.

— А вы?

— Я чуть-чуть.

— Он налил два бокала с краями. Я отпила немного, а он — залпом, все до дна.

— Ну, — торопила я его.

Тогда он встал, подошел ко мне и вдруг с силой притянул к себе забинтованными руками.

— Вот и все, — сказал он хрипло. — Вот и все.


Содержание:
 0  Блуждающие токи : Вильям Александров  1  1 : Вильям Александров
 2  2 : Вильям Александров  3  3 : Вильям Александров
 4  4 : Вильям Александров  5  5 : Вильям Александров
 6  6 : Вильям Александров  7  7 : Вильям Александров
 8  8 : Вильям Александров  9  9 : Вильям Александров
 10  10 : Вильям Александров  11  11 : Вильям Александров
 12  12 : Вильям Александров  13  13 : Вильям Александров
 14  14 : Вильям Александров  15  15 : Вильям Александров
 16  16 : Вильям Александров  17  17 : Вильям Александров
 18  18 : Вильям Александров  19  вы читаете: 19 : Вильям Александров
 20  20 : Вильям Александров  21  21 : Вильям Александров



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.