Фантастика : Социальная фантастика : Ветер над яром (сборник) : Песах Амнуэль

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  7  14  21  28  35  42  49  56  63  70  77  84  91  98  105  112  119  126  133  140  147  154  161  168  175  182  189  196  203  210  217  224  227  228

вы читаете книгу




Сборник фантастических повестей, рассказов, очерков молодых писателей-фантастов. Подготовлен по материалам Всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов при ИПО “Молодая гвардия”


СОДЕРЖАНИЕ:

От составителя

Повести

Павел Амнуэль. Бомба замедленного действия

Лев Вершинин. Сага воды и огня

Виталий Забирко. Тени сна

Юрий Иваниченко. Стрелочники

Евгений Дрозд. Скорпион

Рассказы

Геннадий Ануфриев, Владимир Цветков. Неучтенный фактор

Владимир Галкин. Бухтарминская волюшка

Семен Бойко. Наоборот

Наталия Гайдамака. Колыбельная

Евгений Дрозд. Троглодиты Платона

Анна Китаева. Кое-что о домовом

Людмила Козинец. Последняя сказка о “Летучем Голландце”

Людмила Козинец. Ветер над яром

Александр Кочетков. Эффект сто первой обезьяны

Леонид Кудрявцев. Озеро

Михаил Ларин. Кража

Ростислав Мусиенко. Отступник

Игорь Сидоренко. Сила интеллектуального трения

Перекресток мнений

Алина Лихачева. Был такой летчик Лось

Александр Осипов. Прикосновение к чуду

Василий Головачев. Послесловие


Ответственный редактор В. В. Головачев

Составитель И. О. Игнатьева

Когда рассветет, мы уйдем. Ф.Гойя, “Капричос” Офорт № 71

Ветер над яром

Сборник фантастики
Повести, Рассказы
МОСКВА “МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ” 1989

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Мне хотелось начать предисловие так: на недавнем семинаре “Борисфен-88” Всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов (ВТО МПФ) при НПО ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия”, который проходил в Днепропетровске в октябре 1988 года… и так далее. Четко и вполне канонически.

Но оказалось, что каноны придется нарушать, как были нарушены они в стенах “Молодой гвардии” 18 мая 1988 года самим появлением на свет ВТО МПФ, и обо всем, что произошло с тех пор, как и вообще о ВТО, надо говорить — совсем недавно.

Но так недавно образованное объединение, собрав за неполный год под свои знамена более двухсот молодых авторов, работающих в жанрах фантастики и приключений, успело немало.

В июле 1988 года ВТО МПФ в Ташкенте был проведен первый всесоюзный семинар молодых писателей-фантастов. Их знакомство с узбекской фантастикой, творчеством молодежи республики и друг друга оказалось и интересным, и результативным — из отобранных редколлегией рукописей составлены два сборника. Сборники эти едва успели уйти в набор, как спустя всего три месяца, 23 октября, в Днепропетровске на открытии семинара “Борисфен-88” собрались семьдесят девять молодых фантастов и активистов движения клубов любителей фантастики из тридцати пяти городов страны: из Тбилиси и Одессы, Новосибирска и Харькова, Омска и Ташкента, Чернигова и Калининграда, Киева и Волгограда. Приехали они уже не просто “людей посмотреть — себя показать”, но и обсудить многие проблемы фантастики и, конечно, поучиться мастерству.

А учиться было у кого. Опыт руководителей “Борисфена-88” Р.В.Чекрыжовой, Н.К.Гацунаева, В.В.Головачева, Е.Я.Гуляковского, Э.П.Маципуло, Ю.М.Медведева, Л.Н.Панасенко, их профессиональное чутье, умение работать с молодыми авторами сделали семинар исключительно плодотворным.

За десять невероятно насыщенных дней были рассмотрены редколлегией рукописи не только приехавших участников семинара, но и присланные для заочного ознакомления произведения ста двадцати одного молодого автора! А всего за время существования ВТО МПФ редколлегия ознакомилась с творчеством более пятисот молодых писателей.

Еще год назад считалось, что молодой советской фантастики почти не существует: в критических статьях постоянно мелькали одни и те же восемь — десять фамилий. Днепропетровский семинар не просто открыл ряд новых имен, главное открытие “Борисфена” — новое энергичное поколение молодых творцов с собственным философским взглядом на мир, гражданской позицией, оптимизмом, нетривиальными идеями и огромным желанием писать.

Редколлегией рекомендовано поистине фантастическое количество рукописей, достаточное для пяти солидных сборников. И все эти сборники, благодаря профессионализму редколлегии и поддержке издательства “Молодая гвардия”, уже в производстве.

А перед вами, читатель, один из них.

Ирина Игнатьева

СЕМИНАР

ПОВЕСТИ Павел Амнуэль Лев Вершинин Виталий Забирко Юрий Иваниченко Евгений Дрозд РАССКАЗЫ Геннадий Ануфриев Владимир Цветков Владимир Галкин Семен Бойко Наталия Гайдамака Евгений Дрозд Анна Китаева Людмила Козинец Александр Кочетков Леонид Кудрявцев Михаил Ларин Ростислав Мусиенко Игорь Сидоренко

ПОВЕСТИ

Павел Амнуэль

БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

ЧАСТЬ 1. АЛЕКСЕЙ ВОРОНЦОВ

Моросило. Тучи плыли низко, задевая крыши высотных зданий. Воронцов отошел от окна и включил свет. Стол был пуст, телетайп и дисплеи отключены.

Воронцов поднял тяжелый чемоданчик-дипломат, поморщился. Он не любил ходить с тяжестью, а сейчас погрузил в чемоданчик и диктофон, и машинку, и бумаги из самых необходимых. Диктофон и машинку он оставит дома, а бумаги возьмет с собой на противоположную сторону Земли. Каждый раз перед отлетом в Нью-Скоп он начинал воспринимать Землю как целое, как шарик, не очень-то и большой.

Было грустно, и не хотелось никуда ехать. Обычно перед отлетом Воронцова охватывало нетерпение, он был рассеян, мысленно уже формировал план деятельности, прикидывал, куда пойдет в первую очередь, с кем повидается, о чем напишет. А сегодня… Сковывает сознание, давит. Может, потому что морось?

“Нет, — подумал Воронцов, — это, пожалуй, из-за Ленки”.

Через какой-то месяц он станет дедушкой, но внука (или внучку) увидит будущим летом, когда вернется в отпуск. Впрочем, часто ли он сейчас видится с дочерью? За полтора месяца, что он провел дома, много было всяких встреч, а у Ленки он побывал дважды, и она со своим Игорем приезжала четыре раза. Ира — это решено — переселится теперь к молодым, хотя добираться до работы ей будет сложнее. И хорошо, что он улетает — не будет путаться под ногами.

Воронцов оглядел кабинет. Ничего не забыл, можно уходить. На столе тихо щелкнуло в динамике селектора, и Воронцов услышал приглушенный голос:

— Алексей Аристархович, вы еще у себя?

— Да, — сказал Воронцов. — Уже собрался, Виктор Леонидович.

— Загляните ко мне, хорошо?

Они уже попрощались с главным, все нужное сказано. О чем вспомнил неподражаемый Лев? Внешне главный редактор вовсе не походил на царя зверей, но прозвища прилипчивы. Изредка к нему так и обращались — Лев Леонидович. Он не обижался.

Воронцов погасил свет, запер кабинет и пошел к главному, оставив тяжелый дипломат в кресле холла. В редакции была обычная суета — не авральная беготня, как перед сдачей номера.

Лев стоял у стеллажа с подшивками газет за последние десять лет. Воронцов отрапортовал:

— Собкор Воронцов по вашему приказанию прибыл.

— Вольно, сержант, — буркнул Лев, как обычно, и Воронцов отметил, что нынче главный не желает раздавать званий, а не далее как вчера назвал Воронцова штабс-капитаном.

Сели в кресла. Отсюда был хорошо виден дисплей, по которому бежали строки сообщений Изредка слышался зуммер — отмечалась информация повышенной важности.

— Сейчас, — сказал Лев. — это идет по второму разу. Вот, ЮПИ сообщает…

Он ткнул пальцем в клавишу на терминале. Стрекотнул принтер, на стол выпал лист бумаги. Воронцов пробежал взглядом текст, узнал стиль Дэвида Портера, с которым часто сталкивался в Нью-Скопе, и не только по делам.

“12 сентября 2005. Нью-Скоп (Юнайтед Пресс) Физик, лауреат Пулитцеровской премии Уолтер Льюин выступил сегодня перед студентами университета Нью-Скопа с изложением своих взглядов на современную физику. Лекция, как, впрочем, все последние выступления Льюина, касалась скорее не физики, а политики. Льюин привел ряд убедительных, с его точки зрения, фактов, свидетельствующих о том, что для развития мировой науки, в частности физики, необходим скорейший ядерный конфликт между Федерацией и СССР. Только ядерная война способна вернусь Федерации главенствующее положение в мире и дать толчок развитию наук, которые сейчас имеют главным образом прикладной характер из-за вынужденной необходимости “играть в оборону” вместо того, чтобы раз и навсегда разрубить этот гордиев узел противоречий. Лекция неоднократно прерывалась криками протеста. Намеченное на 14 сентября выступление Льюина в Национальной галерее, видимо, будет отменено”.

— Чепуха какая-то, — сказал Воронцов.

Льюина он знал. Лично не встречался, но слышал о нем довольно часто. Физик был одним из активистов общества “Ученые за мир”. Дважды его арестовывали во время демонстраций и выпускали под залог. Занимался он теорией элементарных частиц или чем-то подобным. Выступление физика перед студентами по меньшей мере странно. Даже оголтелые “ястребы” сейчас редко позволяют себе такие высказывания, понимая, что политического капитала этим не наживешь. К тому же, студенты — не та аудитория, перед которой стоило бы пропагандировать идеи ядерной войны. Значит, выступление было рассчитано, скорее всего, на кого-то другого. Если человек сегодня выступает за мир, а завтра призывает к войне, тому должна быть серьезная причина.

Воронцов произнес последнюю фразу вслух, и Лев согласно кивнул:

— Если причины личного характера, то это не так интересно. А если есть какие-то другие факторы? Может быть, мы чего-то не учитываем или не понимаем?

— Вы предлагаете мне поговорить с ним? — спросил Воронцов.

— Было бы неплохо, хотя на интервью я не рассчитываю. Но попытайтесь. Главное — соберите сведения. В общем, вы понимаете, чего я хочу.

— Вполне, — кивнул Воронцов.

— Это не к спеху, но, по-моему, очень любопытно.

Любопытно. Как это часто бывает, слово прилипло, и Воронцов повторял его, спускаясь в лифте и перебегая под дождем к машине, а потом выезжая на шоссе Энтузиастов, он еще раз повторил это слово. Действительно, любопытно. Человек призывает уничтожить все живое, включая, естественно, и себя. Он хороший физик, писал в свое время о ядерной зиме, значит, хорошо представляет последствия конфликта.

* * *

“Прежде чем снять скафандр, проверьте — можно ли дышать воздухом этой планеты!” — такую надпись Воронцов увидел как-то в Централ-парке на иллюзионе “Космические приключения”. Он не пожалел денег и пошел смотреть. Это действительно оказалось очень интересно — полная имитация иного мира, настоящий скафандр. Приборы показывали: снаружи смесь хлористого водорода с еще какой-то гадостью. Один посетитель не поверил наставлениям, и Воронцов видел потом, как он заходился в кашле, стоя у ограды аттракциона. Если уж делать гадость, то — добросовестно.

Приезжая в Нью-Скоп, Воронцов, будто в Централ-парке, натягивал на себя скафандр — невидимую психологическую броню, которая постепенно таяла.

В квартире его ждала бумага с уведомлением: арендная плата повышалась на пятьдесят процентов. По местным понятиям квартира была более чем скромной — две комнаты и кухня. Но комнаты были уютными, особенно привлекал Воронцова вид с семнадцатого этажа. Переезжать не хотелось. Воронцов послал запрос в Москву и на другой день получил ответ: “Оставайтесь”.

Для того, чтобы отобрать из хаоса информации о деловой и политической жизни материал для первой корреспонденции, Воронцову понадобилось четыре дня. В департаменте прошла волна перемещений В отставку подали сразу пять министров, президент заявил, что не желает дурных разговоров о правительстве и что ему нечего скрывать. Воронцов дал свой анализ ситуации, написал материал и надеялся, что Лев будет доволен. Материал пошел сразу, и спустя неделю после приезда Воронцов позволил себе, наконец, расслабиться.

Вечер он решил провести в пресс-клубе — здесь заводились знакомства, нащупывались связи, но вести сугубо деловые разговоры считалось дурным тоном. Пошли они вдвоем с Крымовым, корреспондентом АПН. Отправились пешком. Сентябрь в Нью-Скопе выдался довольно прохладным, и воздух был прозрачнее и чище обычного. Разговор вели необязательный, Воронцов больше смотрел по сторонам. Купили в автомате вечерние газеты и постояли, быстро перелистывая страницы. Сенсаций не было. Воронцова привлек материал на шестой полосе — некий Льюин погиб от рук грабителей на перроне подземки. Конечно, это был другой Льюин, но фамилия напомнила о поручении Льва, и Воронцов подумал, что пора уже вплотную заняться физиком.

— Николай Павлович, — спросил он Крымова, — вам знакома фамилия физика Льюина?

— Конечно, — сказал Крымов. — Говорил с ним год назад. Очень приятный человек, но показался немного банальным. Его разговоры не выходили за рамки обычных рассуждений человека, который много смыслит в науке, но полный профан в политике. А я, к сожалению, профан в физике, так что материал тогда не получился.

— Вы читали его последние высказывания?

— Читал и лишний раз убедился, что он недалекий человек. О войне рассуждает так же банально, как и о мире.

— Вы думаете?

— Да, это неинтересно. Льюин не один такой среди ученых. В науке — светлые головы, но в политике путают плюсы и минусы.

— Наверно, не так все просто, — усомнился Воронцов.

— Согласен. Но понимаете, отношение ученых к мировой политике часто определяется не законами политической жизни, а законами тех наук, которыми они занимаются. Льюин, к примеру, убеждал меня, что между государствами одной социальной системы неизбежны силы отталкивания, как между одноименными зарядами. А между государствами с разным строем должны были силы притяжения — заряды-то разноименные. Они, видите ли, притягиваются и уничтожают друг друга. Чтобы этого не произошло, нужны нейтральные частицы-государства, которые и поддержат равновесие. Я спросил его, имеет ли он в виду страны третьего мира. Нет, он имеет в виду нечто другое. Страны третьего мира так или иначе тяготеют либо к капитализму, либо к социализму, то есть тоже заряжены, просто поляризация слабая. А нужны государства вовсе без социальных институтов.

— То есть? — не понял Воронцов.

— Я так и спросил. Объяснить он толком не смог, да и что тут объяснять? Политика сложнее электростатики — вот и все.

— Николай Павлович, — сказал Воронцов, когда они вошли в холл пресс-клуба, — вы уверены, что поняли правильно? Вряд ли он так прост, этот физик. Все же он был активистом движения “Ученые за мир”.

— Иначе понять было трудно К тому же, Алексей Аристархович, мир для такого рода деятелей — понятие немного абстрактное. Как и война. Теоретически он знает, что столько-то ядерных зарядов такой-то суммарной мощности произведут такой-то эффект. А если войны не будет, природа пойдет по такому-то пути. С точки зрения экологии оптимальнее второй вариант. А поскольку высказывать личное мнение — признак смелости, он и высказывает.

— Хотел бы я послушать, как вы это изложите самому Льюину, — усмехнулся Воронцов.

Они прошли в ресторан, заняли столик в глубине за та, и Воронцов огляделся. Портер сидел в дальнем углу с яркой блондинкой лет двадцати пяти. Разговор у них шел серьезный, и Воронцов решил подождать Рассказ Крымова его не удовлетворил. Наверняка речь шла о глубокой перестройке личности, потому что при всей противоречивости мнений ни один уважающий себя ученый или политик не станет бросаться из одного лагеря в другой, если хочет, чтобы его принимали всерьез. А Льюин хотел, чтобы его приняли всерьез. Он будто специально подбирал аудитории потруднее, чтобы отточись аргументы.

Портер встал, пропустив блондинку вперед, направился к выходу. Воронцов разочарованно вздохнул. Однако журналист неожиданно обернулся и остановил взгляд на Воронцове. Тот поднял руку, и Портер кивнул. Теперь можно было подождать — Воронцов знал, то Портер вернется. Он медленно ел, слушая рассказ Крымова о премьере в театре “Улитка”. Режиссер Харрис поставил мюзикл “Буриданов осел”. Шедевр, билет стоит до сотни долларов, попасть невозможно. Говорят, поет настоящий осел. Разевает пасть, и оттуда — да, из пасти! — несутся звуки Говорят, у осла баритон.

Портер вернулся и направился к столику Воронцова.

— Хелло, граф, — сказал он. — Хелло, мистер Крымов.

Крымов пробормотал приветствие, Воронцов поморщился. Он не любил, когда его называли графом, но в местных журналистских кругах это прозвище было популярно. Почему-то фамилия Воронцова четко ассоциировалась с графским титулом. Мало ли было в России других графов? Юсуповых или Шереметевых? Дед Воронцова был рабочим, прапрадед — батраком. Вначале Воронцов пытался объясняться, но это оказалось бесполезно. К тому же, отчество его — Аристархович — действовало безотказно. Аристархом могли звать только графа, но не служащего конторы Госбанка.

— От графа слышу, — буркнул Воронцов по-русски. Портер не понял, но на всякий случай улыбнулся.

— Садитесь, Дэви, — пригласил Воронцов.

— Вы меня прямо таки ели взглядом, — сказал Портер. — Даже Дженни это заметила. Вы не знакомы с Джейн Стоун? Она работает в отделе культурной жизни “Нью-Скоп таймс”. Вы о чем-то хотели спросить, я верно понял, граф?

— Мистер Портер, — Крымов старательно скрывал улыбку, — не называйте Алексея Аристарховича графом, это грозит ему неприятностями.

— Да ну вас, — Портер подозвал официанта и заказал джин и чашечку кофе — Так о чем вы..

— Дэви, — начал Воронцов, — я читал вашу информацию о физике Льюине… Выступление вы слушали сами?

— Алекс, я не пишу с чужих слов.

— Льюин прежде выступал за мир. И вдруг такой выверт. Почему?

Портер на мгновенье задумался.

— Речь его была тщательно продумана, он знал, что говорит. Мне даже показалось, что он способен на большее.

— Больше, чем на выступление?

— Именно. У него наверняка есть не один сценарий войны. Например, он сказал, что провокацию, которая необратимо приведет к началу боевых действий, может осуществить группа экстремистов из нашего департамента без согласования с президентом. Студенты подняли крик, и это было ошибкой. Нужно было задавать вопросы, и он выложил бы сценарий. А крики его сбили.

— Он выступал и в других местах?

— Закрытые заседания в конгрессе и в клубе отставных офицеров.

— Тем более, — сказал Воронцов. — Я думал, что это лишь психологическая загадка…

— Не переоценивайте фактов, Алекс! Кто только не произносит речи о пользе войны! А сценариев сейчас разработано не меньше, чем пьес для столичных театров.

— Вы считаете, что этот случай ничем не отличается?

— Разве тем, что прежде Льюин говорил совершенно иное.

— Это, по-вашему, пустяк?

— Алекс, я могу назвать десяток причин, по которым человек может изменить свое мнение…

— Мнение или убеждение?

— Не играйте словами. Можно изменить и убеждения, если плата хороша.

— Льюину заплатили?

— Понятия не имею… Давайте выпьем. Как это у вас говорят? На троих.

— Замучил вас Алекс вопросами? — сказал Крымов.

— Если это так интересно, — сказал Портер, — почему бы вам самому не встретиться с Льюином? Раньше он охотно сотрудничал с левой прессой.

— Я собираюсь, — согласился Воронцов, — но прежде хотел бы иметь больше информации.

— Я вам пришлю, Алекс? Какой у вас телекс?

Воронцов назвал номер.

— Не подведите, Дэви, — попросил он.

Пора было уходить. Портер решил остаться — ему было с кем и о чем поговорить.

— Алекс, — сказал он, когда Воронцов уже встал, — я забыл. Может, вам пригодится. Несколько месяцев назад у Льюина умерла жена и погиб сын.

* * *

Спать не хотелось, за неделю Воронцов еще не вполне привык к восьмичасовому сдвигу во времени — так же трудно он отвыкал в Москве, обвиняя подступающую старость с ее устойчивыми и инертными биоритмами. Впрочем, до старости еще было далеко. Но и сорок пять — возраст, говорят, опасный.

Шел первый час ночи, шум за окном стихал, мерно вспыхивали огнем рекламы. Воронцов решил выпить кофе. Этот напиток оказывал на него странное действие — от слабого кофе клонило ко сну, крепкий вызывал кратковременную бодрость, а затем жуткую сонливость.

Когда он наливал себе вторую чашечку, застрекотал принтер, побежала лента, и Воронцов увидел фамилию Льюина. В информации Портера было строк двести, наверняка хаос записей. Воронцов оторвал ленту и, положив на стол, отправился на кухню заваривать крепкий чай.

* * *

Биографические данные. Места работы. Изложение основных научных результатов. Воронцов обратил внимание на два обстоятельства. За последние пять лет продуктивность Льюина резко упала: прежде он публиковал пять-шесть статей ежегодно, теперь от силы одну — две. И еще: жена Льюина умерла уже после того, как он произнес свой первый спич с призывом к войне. Сын погиб в автомобильной катастрофе несколько дней спустя. Конечно, причина была в ином, но Портер, очевидно, не захотел искать подробную информацию.

А есть ли аналоги? Нужно просмотреть вырезки и обратиться с запросом к газетным компьютерным банкам. Если аналоги найдутся, материал можно будет построить на сопоставлениях. Но и тогда необходимо встретиться с Льюином и задать кое-какие вопросы.

Воронцов сел перед терминалом и набрал на клавиатуре фамилию и имя ученого, его титулы и места работы. Через несколько секунд на экране дисплея появились адрес и номер видеофона. Льюин жил постоянно в университетском городке, хотя работал в Хэккетовской проблемной лаборатории.

Звонить было, конечно, рано — за окном только начало рассветать. Воронцов почувствовал, наконец, долгожданную сонливость и улегся спать под звуки просыпающегося города.

На вызов отозвался автоответчик. Мелодичным сопрано он сообщил, что “профессор Льюин просит подождать, не отходя от аппарата, или перезвонить между тринадцатью и четырнадцатью часами”.

Воронцов решил ждать: на час дня он назначил встречу профсоюзным деятелям. Экран видеофона осветился лишь минут через пятнадцать, но изображения не было — Льюин ждал, когда Воронцов покажет себя Наконец, возникло и изображение. Физик оказался худощавым, очень высоким, но с лицом круглым, подходящим скорее толстяку. Он и волосы до плеч отрастил, видимо, чтобы скрыть диспропорцию. Глаза смотрели настороженно.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Льюин, — к постарайтесь быть кратким.

— Воронцов, собственный корреспондент газеты “Хроника.”, Советский Союз. Я хотел бы поговорить с вами, профессор, о ваших недавних выступлениях…

— Комментариев не будет, — сухо отрезал Льюин.

— Вы не могли бы сказать, что именно побудило…

— Не мог бы, — сказал Льюин и отключил телекамеру. Но звук еще оставался, и физик добавил:

— Завтра я выступаю в сенатской подкомиссии по вопросам военной помощи. Четырнадцать тридцать. Попробуйте понять.

Короткие гудки.

Ясно. На прямой контакт Льюин не пойдет. Он хочет, чтобы Воронцов понял причину изменения убеждений или причину нежелания разговаривать? Или что-то еще?

С Портером Воронцов встретился у станции подземки.

— Странная у вас, русских, манера назначать встречи. Поужинали бы в клубе и поговорили.

— Там шумно и дорого, — возразил Воронцов, — а разговор пойдет серьезный, если не возражаете, Дэви.

— Но на улице не ведут серьезных разговоров, — продолжал недоумевать Портер.

— Поедем ко мне. Вы ведь у меня никогда не были.

— Ни у кого из ваших, — подтвердил Портер. — Это любопытно, но нелогично. В ресторане вам дорого, хотя я плачу за себя, а так вы будете вынуждены раскошелиться на выпивку и закуску.

— Считайте это причудой русского характера, хорошо?

Дома Воронцов не был с полудня, с принтера за это время сошло довольно много материала, в том числе копия утреннего выпуска “Хроники”. Пока Воронцов смешивал напитки и раскладывал по тарелкам сандвичи. Портер пытался разобрать непонятный для него текст.

— Газеты у вас не меняются, — констатировал он, — рекламы почти нет.

— Я звонил сегодня Льюину, — сказал Воронцов. — Просил о встрече и получил отказ.

— Льюин не желает говорить с прессой.

— Но вы не из-за этого отступились, Дэви? Вы собирали материал, значит, хотели писать.

— Если материал вам не нужен, бросьте в корзину, Алекс.

— Нет, Дэви, я о другом. Вы начали работать, но что-то вас остановило.

— Я сам остановился, — нехотя признался Портер. — Психология, в отличие от вас, меня не интересовала. Это вам со стороны кажется, что здесь тонкие нюансы психики. А я знаю эту кухню. Я был уверен: у Льюина есть слабина, которой воспользовались. Или еще проще: его купили.

— Но вы представляете, что случится, если его призывы…

— Только не надо меня пугать. — вскричал Портер, в показном испуге подняв вверх руки. — Если меня испугать, во рту появляется привкус металла, и я не могу пить — все кажется горьким… Алекс, это ведь несерьезно. Вы сами не верите, что из-за Льюина кто-то бросится нажимать кнопки!

— Нет, конечно, — улыбнулся Воронцов.

Портер все больше ему нравился. Они могли бы сделать неплохой материал, работая вместе. Год назад Портер написал статью о секретных документах Бюро, попавших к нему через третьи руки, через людей, оставшихся неизвестными. Наверняка он потерял не один килограмм веса, когда готовил публикацию Почему же он все-таки отступился от Льюина?

— Вам не кажется, — сказал Воронцов, разливая по стаканчикам водку. — что в истории с Льюином много нелогичного?

— В ней нелогично все. Если его заставили работать на войну, то какой смысл выступать с провокационными заявлениями, раскрывать себя и подставлять под удар?

— А если это только выступления, — подхватил Воронцов, — то был ли смысл тратить на физика столько сил: шантаж, подкуп или еще что-то…

— Я обо всем этом думал, — сказал Портер.

— Любопытно отыскать истинные причины… Дэви, я не могу копать так глубоко, как вы. Я здесь чужой. Потому и занимаюсь психологией, но дальше мне трудно. А вы можете.

— Могу… — протянул Портер. — А потом делюсь с вами, и вы пишете…

— Пишем вместе. Я вам не конкурент, сами понимаете. Почему бы нам не объединить силы?

Портер залпом выпил, откусил от сандвича и принялся жевать, полузакрыв глаза. Казалось, этот процесс вверг его в состояние транса. Воронцов ждал.

— Хорошо, — сказал Портер, вставая. — Я пойду, Алекс. Сообщу вам о своем решении чуть позднее. Если откажусь — не обижайтесь.

— Какие могут быть обиды, — вздохнул Воронцов.

Прощаясь у двери, Портер помедлил.

— Я объясню вам, Алекс, почему бросил материал, — сказал он. — Вижу, вас это интересует не меньше, чем сам Льюин. Тоже ищете психологию, а? И тоже ошибаетесь. Меня вызвал босс, я ведь не свободный художник, работаю на Херринга, и сказал, чтобы я оставил это пустое дело. После скандала с Бюро я хотел пожить спокойно. Так что если я откажусь, Алекс…

* * *

Весь следующий день ушел, с точки зрения Воронцова, зря. Портер не позвонил, домашний его видеофон не отвечал. Вечером, вернувшись из советского представительства, Воронцов затребовал через компьютер сведения о последних научных исследованиях Льюина. На дисплее появились краткие резюме из “Физике абстракте”. За два года Льюин опубликовал три статьи, названия которых ни о чем не говорили. “Динамическое представление постоянной Планка в результате перенормировки кварковых полей”. И все в таком духе Можно послать запрос в “Хронику”, и дома в течение суток получат нужную консультацию ученых. Это идея. Не блеск, но можно попробовать.

Воронцов набрал код редакции и отстучал запрос. Проголодавшись, достал что-то из холодильника и поужинал. Американские консервы, которыми он часто утолял голод, были на удивление однообразны и на редкость питательны. Голод исчезал быстро, но процесс еды не вызывал никакого удовольствия. Как лекарство.

Воронцов решил лечь пораньше — не было еще и одиннадцати, а утром поискать Портера и, может быть, написать письмо Ире. Он долго ворочался и провалился, наконец, в грузный, как тюк с ватой, сон, из которого его выволок зуммер видеофона.

Спросонья Воронцов не сразу понял, с кем говорит. Изображения не было — только звук.

— Алекс, вы свободны сейчас?

Свободен ли человек во сне? Свободен от реальности, в которую его опять хотят окунуть. “Это же Портер”, — понял наконец Воронцов. Веки не поднимались. Сколько сейчас? Господи, половина второго…

— Нужно встретиться, — продолжал Портер.

— Приезжайте, — сказал Воронцов.

— Не хочется… Через сорок минут жду вас там, где мы виделись вчера.

И отключился. Воронцов не успел ничего ответить. “Сумасшедший, — подумал он. — Когда встретимся, он скажет, что за ним следят, а видео просматривается и прослушивается. И не докажешь, что никому это не нужно. А где, собственно, будет ждать Портер? Где это они вчера виделись? Нигде, черт побери! Они весь вечер торчали в этой комнате. Впрочем, встретились они у станции подземки. Нужно еще суметь найти ту станцию в два часа ночи”.

Воронцов наспех оделся и поехал вниз. Машина была припаркована неудачно, и он потерял десять минут, чтобы выбраться со стоянки. На место он прибыл с опозданием. Около станции стояли несколько машин, портеровской среди них не было. Воронцов остановился напротив и вышел. Улица была совершенно пустынной.

Из-за поворота вынырнула приземистая машина, цвет которой в полумраке трудно было разобрать. Поравнявшись с Воронцовым, машина затормозила, распахнулась правая дверца.

— Садитесь, Алекс, — сказал Портер.

Мчались они лихо, и через минуту Воронцов потерял ориентацию.

— Что это значит, Дэви? — изумленно спросил он. — У вас появилась мания преследования?

Портер молча вел машину, то и дело поглядывая в зеркальце. Они въехали в какой-то не то сквер, не то парк, и здесь Портер заглушил двигатель.

— Ну вот, — сказал он. — Можно поговорить.

— Утром напишу статью, — сказал Воронцов. — Советский журналист похищен с целью… С какой целью, Дэви?

— Вы еще не проснулись, Алекс? — раздраженно спросил Портер. — Мне не до шуток.

— Ну тогда я слушаю, — сказал Воронцов, поняв, что гонка, выглядевшая юмористической иллюстрацией к ненаписанному репортажу, для Портера была необходимым предисловием будущего разговора.

— Хотел я вам позвонить, чтобы отказаться, — начал Портер, — а потом решил сначала послушать, что скажет Льюин на заседании сенатской подкомиссии. Полетел в Дармингтон…

— Так вот куда вы исчезли, — пробормотал Воронцов.

— Заседание было любопытным, Алекс. Льюин изложил соображения о последствиях войны. Получилось, что во время войны погибнут около миллиарда человек в течение нескольких месяцев. А если войны не будет, могут погибнуть больше миллиарда человек, но в течение лет этак двадцати — тридцати. Освободительные движения, локальные конфликты, экологические катастрофы, технологические аварии и все такое.

— Все это я читал, — вздохнул Воронцов. — В истории этой, Дэви, интересно не го, что говорит Льюин, а почему он это говорит. Психология, которая вам так не нравится.

— Согласен, речь мне тоже наскучила через десять минут. И я начал искать знакомых. Нашел.

— Кого?

— Неважно. Мне назвали две фамилии, и я начал сопоставлять. Роберт Крафт и Жаклин Коули. Крафт — журналист. Коули — музыковед… Живет в Локвуде. А Крафт… черт возьми, вы должны были слышать о Крафте!

— Вы имеете в виду того Крафта, который…

Это было четыре года назад. Воронцов заведовал тогда отделением международной жизни в “Хронике”. В ночь на 20 октября 2001 года в США закончился неудачей запуск боевой крылатой ракеты с ядерным зарядом. Говорили, что такие случайности исключены, но любая случайность в конце концов происходит, если хорошо подождать Повезло, что взрыв — десять килотонн! — произошел в пустынной области штата Невада. Через две недели после трагедии в “Нью-Йорк таймс” появилась статья этого самого Крафта. Он утверждал, что в момент взрыва находился на расстоянии двадцати миль от эпицентра. И вовсе не случайность это была, а намеренное уничтожение секретного объекта. О том, что произошло на самом деле, он, Крафт, расскажет в серии репортажей.

Заинтриговал. Воронцов несколько дней не сводил глаз с дисплеев. Прошла неделя, потом месяц — ничего. А однажды утром Крафта с женой и семнадцатилетним сыном нашли мертвыми в их нью-йоркской квартире. Писали: отравление газом, случайность. Воронцов, как и все, не поверил, решил — убран свидетель. Что-то действительно произошло в Неваде. Что? Репортаж Крафта остался ненапечатанным, в редакции “Нью-Йорк таймс” утверждали, что никакого репортажа и не было…

— Вспомнили, значит, — буркнул Портер.

— При чем здесь Льюин? Не думаете ли вы, Дэви, что он имел отношение к взрыву?

— К Крафту, — поправил Портер. — Вы думаете, Крафт ничего в жизни не видел, кроме взрыва в Неваде? Это был волк, не мне чета. И не вам, Алекс, извините. Он работал на совесть, карьера его не интересовала. Действительно. И если его имя всплыло рядом с Льюином, то это серьезно. И не психология тут, забудьте вы ее.

— А Коули, музыковед… Она-то при чем?

— Вот это мне как раз удалось узнать быстро. Я ей позвонил и сказал, что восхищен речью Льюина и что хотел бы поговорить с ней о нем. Представьте, никакого удивления. Сказала только, что новых взглядов Льюина не разделяет и впредь не желает его видеть. Я — В общем, мы договорились о встрече. Еду в Локвуд. Говорю об этом только вам, Алекс.

— Все-таки странные у вас тут нравы, — вздохнул Воронцов. — Не скажу я о вашем отъезде — кому мне говорить? Мне вы, кстати, тоже могли не докладывать, если хотите секретности. Только к чему она? У меня такое впечатление, что эту комедию с тайнами вы разыгрываете для меня, Дэви.

Портер повернулся к Воронцову, рассматривая его в темноте, хотя мог видеть лишь силуэт.

— Мы договорились работать вместе, Алекс, — сказал он. — Когда я возвращался из Дармингтона, мне показалось… По дороге из аэропорта я убедился… В общем, удалось уйти. Следили настолько неумело, что, видимо, просто старались показать — не суйся. До той поры я раздумывал- отказаться или нет. Решил взяться. Не ради вас, Алекс. У меня свои понятия о чести журналиста. Вам они могут показаться странными… Как и многие другие, я могу время от времени идти на какую-то сделку — деньги есть деньги. Могу остановиться перед каким-нибудь паршивым Рубиконом и побояться его перейти — страх есть страх. Но если я сделал что-то, пусть даже по незнанию, такое, например, как сегодня, когда начал расспрашивать о Льюине человека, которого не должен был спрашивать… В об тем, если подпрыгнул, то ведь не останешься висеть в воздухе, верно? Нужно сгруппировался и постараться не упасть мордой в грязь. И потом… история с Крафтом. Об этом как-нибудь в другой раз. Но имя Крафта для меня очень много значит… Вы что-нибудь поняли, Алекс?

— Понял, — протянул Воронцов, — что вы, Дэви, не совсем такой, каким мне представлялись.

* * *

Голова оставалась тяжелой, хотя Воронцову удалось часа четыре поспать. Проснувшись в половине одиннадцатого, он принял душ и теперь просматривал газеты, отмечая все, что могло бы пригодиться. В “Дармингтон пост” выступил Браудер — помощник президента по национальной безопасности. Предстоял новый раунд переговоров с Москвой по космическим системам вооружения, и Браудер давал свою оценку ситуации. Недобрым словом помянул президента Ролсона, открывшего гонку, которую до сих пор не удалось остановить. Правда, отдавал должное и русским, которые гонку приняли.

Раскрыв “Локвуд стар”, Воронцов увидел на второй полосе в нижнем углу набранную трапецией знакомую фамилию.

“Жаклин Коули, сотрудница Музыкального общества Локвуда, замешана в торговле наркотиками. Ведется следствие, но уже сейчас ясно, что так называемые деятели культуры насквозь лживы, и их призывы к моральной чистоте не стоит воспринимать всерьез”. Рядом напечатана фотография. Жаклин Коули оказалась молодой женщиной лет двадцати пяти. Привлекательное лицо, открытое, обаятельное… Торговля наркотиками? Чего только не бывает!.. Воронцов одернул себя. Именно так и подумает обыватель, прочитав заметку. И еще о том, что ее “не стоит воспринимать всерьез”.

Взял ли Портер интервью? Или попал в разгар скандала? Что бы она ни сказала о Льюине, использовать бессмысленно. Словам ее больше нет веры. Очень ко времени эта заметка. Слишком ко времени.

Одеваясь, чтобы ехать в советское представительство, Воронцов заметил желтый сигнал на терминале компьютера. Это означало, что в резервированной им группе ячеек общенационального банка данных появилась информация, требующая считывания. Воронцов набрал свой код, и по дисплею побежали буквы:

“Алекс, не ищите меня. В дальнейшем связь только через компьютеры. Запомните мой индекс 452/41-К/54. Запомните индекс, сейчас он будет стерт с памяти. Десять секунд. Запомните и вызовите индекс. Пять секунд. Запомните и вызовите индекс. Ноль”.

Осталась строка: “В вашем блоке оперативной информации нет”.

“Какой там был индекс?” — подумал Воронцов. Вспомнил с трудом, в последних двух цифрах после дроби не был уверен. “Конспиратор чертов. О его музыкантше пишут в газетах, а он по инерции играет в Пинкертона”. Воронцов набрал код, задумавшись перед последними цифрами.

“Алекс, информация будет стерта через три минуты после того, как вы начнете ее читать. Запоминайте, на печать не выдавайте, она блокирована. Сделайте, о чем я прошу. В публичной библиотеке должен быть материал о слушании дела по поводу растраты фондов сената по прогнозированию, связанной с ОТА. Слушание состоялось примерно в мае третьего года. Нужны фамилии лиц, проходивших по делу, и их профессии. Далее выясните: какой фирме принадлежит товарный знак — две скрещенные стрелы со знаком вопроса в центре. Очень срочно. Новая информация для вас будет храниться в этом же блоке с 20.00 до 20.12. Внимание! Через двадцать секунд информация будет стерта. И еще, Алекс, не забудьте о последних работах Льюина”.

И — на пустом дисплее: “В блоке информации нет”.

Обнаружить ячейки с нужной информацией в колоссальном резерве оперативной памяти общенационального банка данных исключительно трудно. Информация хранится ограниченное время и стирается по желанию абонента. И — никаких следов. Воронцов читал, что многие гангстерские синдикаты успешно пользуются таким способом связи. В стране создан огромный единый компьютерный парк, решение множества проблем предельно упростилось — набрал код, прочитал на дисплее, и все дела. Но всякая медаль имеет две стороны, и обратной стороной стало здесь контролируемое использование компьютеров для связи. Портер не зря блокировал печать — распечатка информации переходит в долговременную память на магнитные ленты и дискеты, тут уж государство своего не упускает — наверняка все это кем-то систематически проверяется. Распечатав оперативную информацию, абонент перестает быть ее собственником.

Воронцов уже собирался выйти, когда с легким звоном зажегся еще один сигнал — на этот раз информация шла на телетайп: из Москвы поступил ответ на запрос о работах Льюина. Аппарат выдал длинную ленту текста — около десяти машинописных страниц. Воронцов спрятал ленту в дипломат. “Прочитаю потом”, — подумал он.

“Льюин Уолтер Клиффорд. Родился в 1959 году. Закончил Массачусетский технологический институт в США, в настоящее время работает в Хэккетовской проблемной лаборатории. Сначала в сфере его интересов была единая теория элементарных частиц, затем занимался расчетами эволюционных моделей Вселенной в случае наличия у фотона и нейтрино массы покоя. Работа по этой проблеме стала его докторской диссертацией. В девяностых годах Льюин отошел от этой проблемы, убедившись в ее бесперспективности.

В течение пяти лет — с 1990 по 1994-й — Льюин занимался анализом возможных мысленных изменений постоянной тяготения. Дело в том (внимание, А.А. — это важно!), что в 1990 году увенчались успехом многолетние поиски так называемых гравитационных волн. Эксперименты, начатые еще сорок лег назад в США Вебером и у нас в МГУ Брагинским, долгое время оставались безрезультатными. Первым обнаруженным источником гравитационных волн оказался пульсар в Крабовидной туманности. Но излучал пульсар не так, как предсказывала теория. Интенсивность излучения оказалась меньше, чем ожидалось, но главное не в этом. Главное — интенсивность была переменной. Именно тогда проблемой заинтересовался Льюин. Он показал, что объяснить наблюдения можно одним из двух способов:

а) меняется (периодически!) масса пульсара — нейтронной звезды;

б) так же периодически меняется величина постоянной тяготения. Льюин склонялся, естественно, ко второй гипотезе и приводил расчеты. Нужно сказать, А.А., что обе гипотезы более чем дискуссионны…

…Три года спустя (восемь лет назад) появилась очередная работа Льюина — на этот раз в составе большого коллектива авторов. Работа содержала описание конструкции прибора, на котором были начаты эксперименты по обнаружению возможных изменении постоянной тяготения. В работе содержались идеи, явно принадлежавшие Льюину, а не соавторам — сугубым, так сказать, технарям от физики. Одна из идей — возможность управления постоянной тяготения…

…Примерно тогда же (1997 год) Льюин начал сотрудничать с комитетом “Ученые за мир”. Вам прекрасно известно, А.А., как развивались ракетные и противоракетные системы в девяностых годах. Льюин методично исследовал развитие систем вооружения и показал, что наступит момент, когда эволюция антисистем вооружений выйдет из-под контроля человека В дальнейшем системы будут развиваться самостоятельно, и никакие переговоры и соглашения не смогут этому помешать. Отсюда вывод: либо сейчас договориться о полном разоружении, либо не воображать, что переговоры что-то значат, не нужно обманываться самим и обманывать народы…

…Возможно, А.А., эти выступления Льюина повлекли ответные меры со стороны, например, Агентства по национальной безопасности (АНД), не исключена и возможность шантажа (впрочем, наши эксперты понятия не имеют, чем можно шантажировать Льюина). Как бы то ни было, после 2002 года Льюин ни разу не выступал по проблемам мира…

…Научные публикации Льюина в последние годы связаны с исследованием изменений постоянной тяготения. Видимо, такие изменения — на уровне примерно одной стомиллиардной доли — реально существуют. Впервые в лабораторных условиях они были зафиксированы группой Бутлингера в МТИ. Год спустя — в 2002 году — результат был повторен в МГУ Смешинским, который показал, что постоянная тяготения не только меняется, но имеет характерное время изменения. Именно Льюин в дальнейшем провел тщательный теоретический анализ и доказал, что это время не связано ни с какими земными или космическими процессами негравитационного характера…

…Вероятно, анализируя биографию Льюина, нужно обратить внимание на 2002 год (А.А., внимание’). Именно тогда наметился сдвиг в выступлениях Льюина, Отразилось это и на научной деятельности — последние работы тяготеют к излишнему академизму, граничащему со схоластикой…”

* * *

Половины текста Воронцов не понял. Писали явно два человека. Один давал сугубо научную характеристику деятельности Лысина, и понять его было трудно, а другому принадлежали интерпретации и размышления.

В Публичной библиотеке Воронцов обычно резервировал себе столик в центре общего зала. Он заказал микрофиши с документов слушаний конгресса за 2002 год и обратился к памяти библиотечного банка данных с просьбой разыскать фирму, которой принадлежит данный товарный знак. Знак он изобразил световым карандашом на дисплее и был уверен, что изобразил точно. Получил ответ: “Фирма не зарегистрирована”. Воронцов подумал, что вопрос был поставлен не вполне корректно: фирма могла существовать раньше и быть ликвидированной. Он послал вторичный запрос и занялся микрофишами.

“Почему скомпрометировали Коули? — думал он, сбрасывая очередной микрофиш и заменяя его следующим. — Если не считать, что сделали это намеренно, следует ли, что она знала что-то о Льюине, чего не следует знать другим? Кому — другим? Портеру? Или Воронцову? Что общего между Коули и Льюином? Красивая женщина. Льюин был женат, жена умерла… Господи, все это банально и бездарно”.

Раздумывая, Воронцов едва не пропустил нужную информацию. Дело о растрате слушалось 17–19 мая 2003 года под председательством сенатора Бэрли. Речь шла об одном из отделов Прогностического центра конгресса. Четырнадцать миллионов долларов, предназначенных для исследований будущего слаборазвитых стран, были по неизвестной причине истрачены на субсидирование некоей фирмы, занимавшейся социологическим опросом населения. Фирма была частной и касательства к центру не имела. Деньги были переданы с ведома председателя центра сенатора Крейга, хотя сам Крейг на заседании уверял, что слышит об этой фирме впервые и никаких документов на передачу денег не подписывал.

Дело читалось как детектив. Сенатор денег не давал, но на счет фирмы они поступили и были истрачены. К тому времени, когда растрата обнаружилась — это сделала инспекторская группа конгресса — фирма закончила исследования и была ликвидирована, как и ее счет в банке, на котором не оставалось ни единого цента. Председателя фирмы — некоего Остина Бакстера — вызвать на допрос не смогли, поскольку такого человека не существовало в природе. Конкретные фамилии служащих фирмы или людей, с которыми фирма работала, не упоминались.

Слушание закончилось ничем. Против таинственного Бакстера возбудили уголовное дело, которым занялось Бюро. Обсуждение меры взыскания для сенатора Крейга перенесли на закрытое заседание, и соответствующего микрофиша в стопке, естественно, не было.

Прекрасно понимая уже, что он увидит, Воронцов вызвал ответ на запрос о товарном знаке. Так и оказалось — знак принадлежал частной социологической фирме “Лоусон”, которая была образована в 2001 году и два года спустя прекратила свое существование после того, как были исчерпаны финансовые лимиты и завершено исследование, ради которого фирма создавалась.

Когда Воронцов покинул зал библиотеки, у него болела голова, он понятия не имел, что делать с отдельными звеньями. Может быть, не знал этого и Портер. Возможно, все это не имело отношения к Льюину.

Воронцов зашел в аптеку, попросил таблетку от головной боли. Кто является большим дураком — он или Портер? Скорее всего, он, Воронцов, потому что упустил какую-то важную деталь. Так ему показалось. Голова перестала болеть, но навалилась усталость — он почти не спал ночью. “Домой”, — решил Воронцов и направился к машине, которую приткнул за угол здания библиотеки.

Отъезжая со стоянки, вспомнил, что одной части поручения Портера не выполнил, запутавшись в вопросах и дискуссиях конгрессменов. Список профессий. Какие-то профессии людей, опрошенных фирмой, в ходе слушания упоминались. Воронцов вспомнил, что были среди них инженеры, ученые, политики, музыканты… Вот-вот, музыканты тоже.

Вытащить машину из потока было нелегко — близился конец дня, на улицах начали возникать обычные заторы. Но все же минут через двадцать Воронцов снова пошел в библиотеку и затребовал тот же комплект микрофишей. Он пустил считыватель на перекладывание и быстро добрался до нужной пластинки. То есть — ему показалось, что добрался. Микрофиш содержал слушания о бюджете подкомиссий. Он вернулся к предыдущему — это было юбилейное заседание по поводу пятидесятилетия сенатора Мак-Ки. Позвольте, но… Только сейчас Воронцов обратил внимание на номера пластинок. Нужного номера попросту не было.

* * *

“Музыковед Жаклин Коули участвовала в работе фирмы “Лоусон”. Может быть? Может. Ну и что? Она лично знала Льюина. Как-то все это связано…”

Воронцов стоял у окна, постукивая пальцами по стеклу. Лента Код-ривер была серой, отражала серость неба, покрытого низкими тучами. Сейчас пойдет дождь, наверно, такой же мелкий и нудный, как в Москве. Воронцов подумал, что не высидит целый вечер в квартире один. Прочесть то. что передаст в восемь часов Портер, можно с любого терминала. Например, из компьютерного зала пресс-клуба.

Дождь разразился, когда Воронцов выруливал на стоянку перед клубом. Не дождь — ливень. С неба низвергалась настоящая Ниагара воды. Машина будто погрузилась на дно моря. Вот сейчас перед ветровым стеклом появятся стайки рыб. Выходить из машины смысла не было.

А может ли быть, чтобы за ним кто-то следил? То, что микрофиш был изъят, означало, по крайней мере, что Воронцовым интересуются. Кстати, возможно ли в принципе считывание чужой информации с терминала? Воронцов не был специалистом по компьютерам, но полагал, что если можно перехватить видеофонные разговоры, то почему нельзя делать то же с ЭВМ?

Почему им интересуются? Он не сделал ничего противоречащего федеральным законам. И не сделает. Он журналист и собирает открытую информацию. Прятать ему нечего.

Ливень прекратился так же неожиданно, как и качался, и Воронцову с трудом удалось, минуя глубокие лужи, перебраться на тротуар. Часы в холле показывали без пяти восемь. Пора.

Воронцов прошел в компьютерный зал — журналисты и в клубе не могли обойтись без информации. Ему повезло — не все терминалы были заняты. Он опустил в прорезь монету в пятьдесят центов, вспыхнул дисплей, и Воронцов набрал, стараясь не ошибиться, цифры кода. Текст пошел, едва он нажал на “чтение”.

“Алекс, запоминайте, информация стирается по мере того, как вы ее читаете. Сделайте ксерокопию материала о слушании в конгрессе. Найдите данные о Джеймсе Скроче — генетике, погибшем четыре года назад. Скроч и Льюин знали друг друга, очевидно, вместе работали. Очень срочно. Новую информацию получите завтра в восемь утра по коду (записывайте!) 332/54-2А/37”.

Буквы бежали по дисплею довольно быстро, Воронцов едва успевал запоминать. Текст исчез, остались слова “нет информации”.

* * *

Очень утомительно — думать об одном, а разговаривать о другом, изображая заинтересованность. В кафе к Воронцову подсели Крымов и Зеленков из “Недели”. Оба удивились, что Воронцов до сих пор не слышал о трагедии в Африке, “Где я могу ночью, — думал он, — найти информацию об этом Скроче? Впрочем, это здесь скоро ночь, в Москве наступает утро, Ирине вставать в семь…”

— Днем сообщили сразу два агентства, — говорил Зеленков. — Ты действительно не слышал? Совет безопасности уже собрался, журналистов не пустили, сообщение будет в полночь — вот ждем. Якобы намибийцы напали на южноафриканский город Апингтон и учинили разгром. Сотни убитых. Хортес принял меры — неясно, какие. Представитель из Виндхука утверждает, что это провокация. Наверно, так и было. Зачем Намибии этот конфликт? Но факт есть факт — Иоганнесбург без предупреждения дал ракетный залп по намибийским пограничным областям. Часть ракет несла тактические ядерные заряды.

— Одна, — коротко вставил Крымов.

— Одна, — согласился Зеленков. — Вот эта одна и взорвалась над территорией ЮАР, в двухстах километрах от Апингтона, где-то в районе реки Оранжевой. Хорошо еще, что там пустыня. Но все же немало людей погибло. Ядерный взрыв! Намибия обратилась в Совет безопасности.

— Третий взрыв в атмосфере за пять лет, — хмуро сказал Крымов. — Теоретики в ООН обсуждают, что бы случилось, если бы ракета достигла цели.

— Какой цели? — спросил Воронцов, отвлекаясь от своих мыслей.

— Судя по траектории, это Виндхук.

— Была бы война, — Зеленков тоже помрачнел. — Алексей, ты будешь давать Льву информацию?

— Конечно, — сказал Воронцов. — Честное слово, ребята, я ни о чем не знал. Лев дал мне поручение, и я влез в него, кажется, глубже, чем следовало.

— Секрет? — оживился Зеленков.

— Какой секрет… Выяснить, почему некий физик Льюин переметнулся от “голубей” к “ястребам”.

— Вам так и не удалось с ним связаться? — поинтересовался Крымов.

— Удалось. Но говорить он не пожелал…

Прежде чем покинуть клуб, Воронцов зашел в компьютерный зал и вызвал список ведущих специалистов университета штата Нью-Йорк. Генетиков было несколько, но только один имел звание профессора. Некий Джордж К.Сточерз.

Остановив машину у ближайшего уличного автомата. Воронцов зашел в кабину и полистал телефонный справочник. Время было не позднее, у Сточерза ответили сразу. В уличных таксофонах еще не установили видеокамер, и Воронцов не видел лица собеседника.

— Профессор Сточерз?

— Да. Кто говорит?

— Прошу извинить за беспокойство. Я корреспондент газеты “Хроника”. Воронцов.

— “Хроника” — это из эмигрантских? Не читаю.

— Нет, это московская газета. Мне бы хотелось с вами побеседовать.

Короткая пауза.

— Я не очень представляю себе…

— Объясню, профессор. Мы готовим материал о достижениях современной генетики, и нас заинтересовали работы Джеймса Скроча. И его судьба — чисто по-человечески. Возможно, вы его знали…

— Конечно. Скроч… Господи, он был… Ну, хорошо. Приезжайте.

— Когда вам удобно, профессор?

— Да сейчас! Право, я начинаю сомневаться, что вы репортер. В вас нет напора. Или это черта русского характера?

— Буду у вас через полчаса, — сказал Воронцов.

* * *

Сточерзу было под пятьдесят. Выглядел он молодо, но был совершенно сед. Минут десять они приглядывались друг к другу и вели пустой разговор о нынешней осени. Жена Сточерза оставила их одних в гостиной, разлив по бокалам напитки. Кофе Сточерз приготовил сам.

— Мистер Воронцов, — сказал он, отхлебнув из чашечки, — я никогда прежде не говорил с русскими журналистами. С биологами знаком… Если вы не возражаете, мы вернемся к этой теме позднее, когда вы напишете о Скроче. Ведь вы за этим приехали? Честное слово, — не удержался он, — ни один наш репортер не позволил бы себе тратить время на посторонние беседы. Несколько заранее продуманных вопросов, и до свидания.

— У меня нет заранее продуманных вопросов, — признался Воронцов. — Я знаю, что Скроч был хорошим генетиком и погиб четыре года назад.

— Скроч был талантливым генетиком. Я работал с ним, у нас есть несколько общих публикаций. Собственно, разве вы не потому обратились ко мне, что прочитали мою фамилию рядом с его?

— Отчего он умер? — Воронцов проигнорировал вопрос Сточерза, ему вовсе не хотелось признаваться в своем невежестве.

— Его вызвали на некую биологическую базу для проведения экспертизы. Он не вернулся. Жене сказали, что он погиб во время эксперимента. При каком эксперименте может погибнуть генетик? Не знаете? Если хотите знать мое мнение — возможно, что Скроч жив и ведет исследования на какой-нибудь секретной базе. Вы думаете, у нас нет секретов? Есть, как и у вас.

— Вы сказали, профессор, что он был талантлив.

— Безусловно. Ведь это он открыл запирающий ген.

— Простите, профессор, если не возражаете, я включу диктофон, чтобы потом не ошибиться…

— Странный вы человек, однако! Я был уверен, что вы включили диктофон, едва переступили порог. Вы ждали моего разрешения?

Воронцов улыбнулся и положил коробочку диктофона на стол.

— Так вы не знаете о запирающем гене? — спросил Сточерз. — Я дам вам оттиск из “Сайентифик Америкэн”, там обо всем написано достаточно популярно. Скроч выделил ген, без которого никакой белок не будет синтезироваться. Если удалить этот ген, то ДНК при всей ее дикой сложности станет просто органической молекулой, скоплением атомов, жизни в ней не будет. Понимаете? Скроч назвал этот ген запирающим. В последние дни перед исчезновением Скроч работал над тем, чтобы выяснить роль запирающего гена. Действует ли он только как выключатель программы репликации или несет еще и определенный наследуемый признак?

Сточерз придвинул к себе диктофон и говорил, как лекцию читал.

— Без запирающего гена жизнь возникнуть не может. И если этот ген несет какой-то наследуемый признак, то не может быть и жизни без такого признака. Пытались найти запирающий ген у животных — начиная с простейших и кончая приматами. Я и сам искал. Пока никакого эффекта. Возможно, у них нет запирающего гена. А у человека есть. Следовательно, должен существовать некий характерный именно для человека наследуемый признак. Какой?

— Прямохождение, — сказал Воронцов, поняв, что если не подыграет, Сточерз еще долго будет рассказывать о запирающем гене. — Или, еще лучше, способность трудиться. Труд сделал обезьяну человеком.

— Господи, какой еще труд? Труд — явление социальное. Бездельников в этом мире более чем… Подумайте еще.

— Речь.

— Мистер Воронцов, вы что, появившись на свет, уже умели разговаривать? Браво!

— Как я понимаю, — сказал Воронцов, — Скроч потратил некоторое время, чтобы разобраться. А вы хотите, чтобы я сразу…

— Ничего я не хочу, я просто дразню ваше воображение. Ну хорошо. Агрессивность — вот что кодирует и передает по наследству запирающий ген. Вот без чего нет жизни. Ясно?

— Неясно, — Воронцов насторожился. — Агрессивны и животные, а у них, вы сами сказали, запирающего гена нет.

— Животные убивают, чтобы выжить. К тому же, не все. И почти никогда не нападают на особь своего вида. А сколько себе подобных убил человек вовсе не из чувства самосохранения?

— Профессор, — грустно сказал Воронцов, посмотрев на часы, — до полуночи оставалось двадцать минут, — это тема для философов, психологов, кого хотите, и споры об этом ведутся не один век, ничего нового тут нет. Мы считаем, что человека делает труд, а вы, ну, не вы лично, а многие ваши ученые утверждают, что человек по природе агрессор. Что тут нового? При чем здесь Скроч?

— Мистер Воронцов, речь о генетике и только о ней. Я удивлен. Вы пришли говорить о Скроче, но не знаете ни о его работах, ни о том, что делается в этом направлении в России. Скроч показал, что запирающий ген — это ген агрессивности. Опыты, естественно, повторили. Причем две группы у вас, в Союзе. Вы не знали? И вывод был тем же. Так что философы и психологи ни при чем. Генетика. Доказано: если нет агрессивности, нег и жизни. Мой коллега Рокотов из Ленинграда как-то прислал мне книжку. Польский фантаст Лем. Естественно, перевод на английский. Роман, в котором агрессивность…

— “Возвращение со звезд”, — подсказал Воронцов.

— Я прекрасно помню! Потом я и у наших фантастов обнаружил аналогичные идеи. В том романе…

— Знаю, людей лишили агрессивности, и получилось нечто ужасное.

— Ничего не могло получиться! Агрессивность можно пригасить на время, причем с необратимыми последствиями для организма. Но искоренить агрессивность в зародыше невозможно. Ясно?

— Вполне, — сказал Воронцов. — Это нужно проверить, сделать запрос у наших экспертов. Позднее, конечно, не в ближайшее время.

Сточерз встал.

— Ест ли у вас конкретные вопросы, господин Воронцов? Задавайте. Если нет — спокойной ночи. Когда будете более подготовлены, приходите еще.

Воронцов встал тоже.

— Извините, что побеспокоил.

— Вы узнали то, что хотели? Я ведь не понял истинной цели вашего визита. Интерес к личности Скроча — не то. Я о нем и не рассказал толком. Так что же?

— Честно? Я и сам не знаю. Пытаюсь разобраться в одном деле, и меня вывели на Скроча. Теперь я думаю, что вывели по ошибке.

— Жаль.

В прихожей Воронцов не выдержал:

— Так вы считаете, профессор, что сегодняшний взрыв в Африке — естественное явление? Следствие агрессивности, без которой нам не жить? А разве с ней — жить? Вот так, как мы живем, да?

— Это сложная проблема, — медленно сказал Сточерз. — Люди должны жить. И если они хотят убить себя, их нужно заставить не делать этого, а чтобы заставить, тоже нужна агрессивность. Балансирование на острие. Я лично готов агрессивно бороться против любого варварства. А мой бывший друг Льюин делает все наоборот, и в этом, наверно, тоже есть логика.

— Кто? — выдохнул Воронцов.

* * *

Пришлось начинать заново. Воронцов рассказал все. Сточерз слушал внимательно, не перебивал, изредка кивал или качал головой. Когда Воронцов рассказал об исчезнувшем микрофише, он поднял брови:

— Думаю, что ваши выводы…

— Я не делал выводов!

— Ваш рассказ эмоционально окрашен, а это уже вывод.

— Я не машина и не могу…

— Я ведь вас не обвиняю. Думаю, что Портер прав, и психология ни при чем. Личная трагедия Льюина не могла повлиять на его поступки. Версия вторая — шантаж. Она тоже не проходит.

— Почему? Мисс Коули, например…

— А что Коули? Ее дискредитировали, но при чем здесь Льюин? Напротив, история с Коули убеждает, что Льюина не шантажировали.

— Меня не убеждает.

— Судите сами. Допустим, Льюина вынудили выступать. Коули знала об этом. Доказательств у нее нет, иначе она не ждала бы Портера, чтобы выложить их. А без доказательств она может рассчитывать только на прессу. На того же Портера. Она должна была обратиться к репортерам значительно раньше. Не обратилась — значит, не хотела говорить об этом. Или говорить было нечего. Льюин действовал по своей воле.

— Зачем же ее тогда…

— Она знала, что произошло с Льюином. И причина глубже, чем вам кажется. Мы этой причины просто не знаем. А мисс Коули знает.

— Да при чем здесь вообще мисс Коули? — воскликнул Воронцов.

— Вы знали, что в пропавшей микрофише среди многих профессий упоминались и музыканты… Сейчас я проведу эксперимент и почти уверен, что он удастся. Вы сказали: скрещенные стрелы и знак вопроса. У нас, мистер Воронцов, опросы потребителей стали нормой. Чуть ли не ежедневно обнаруживаешь в почтовом ящике какой-нибудь опросный лист. У меня их накопилось не меньше сотни.

— Вы хотите сказать, что лист фирмы “Лоусон” — не то, что связывало и Льюина, и Коули, и даже вас, профессор? Не эфемерна ли связь?

Сточерз полез в нижний ящик письменного стола, выбросил на пол десяток коробочек с микрофильмами, достал несколько пластиковых пакетов, положил на стол и пригласил Воронцова пододвинуться ближе.

— Не торопитесь, — сказал он. — Сначала нужно установить, что связь вообще существует. Вы сами не догадываетесь?

Воронцов пожал плечами. Он действительно не видел в этом логики. С одной стороны — опросные листы, рассылавшиеся давно несуществующей фирмой, с другой — причина поведения Льюина. Сточерз быстро перебирал листы, пальцы у него были длинными и тонкими. Очень музыкальные пальцы. Воронцов старался не двигать головой: в затылке неожиданно возникла резкая боль. Он знал это свое состояние — усталость и напряжение Сейчас нужно посидеть неподвижно и по возможности ни о чем не думать.

— Вот он, — сказал Сточерз, извлекая из пачки большой лист.

Передав лист Воронцову, он вышел из комнаты. В правом верхнем углу листа были отпечатаны скрещенные стрелы и знак вопроса. “Фирма “Лоусон” убедительно просит… важное социологическое исследование… в интересах потребителей…” Все как обычно. А вопросы? Господи, чего только нет! Больше сотни вопросов, и все о разном. Тенденция развития энергетики… Что, по-вашему, нужно построить на Северном полюсе (список — от военной базы до дансинга)… Будет ли опера популярна в XXII веке? Ну и что? О популярности оперы Жаклин Коули могла бы поговорить, но что она может сказать об энергетике?

Вернулся Сточерз, протянул Воронцову таблетку и стакан воды.

— Выпейте, — сказал он, — и закройте на минуту глаза. Все пройдет… Я же вижу: у вас разболелась голова.

Спорить Воронцов не стал. Но глаз не закрыл — следил, как генетик читает лист фирмы “Лоусон”.

Затылок будто сдавили крепкими пальцами. Этот симптом тоже был знаком. Теперь станет легче. “Сильная таблетка, — подумал Воронцов, — потом спрошу, что это за лекарство”.

— А разве не счастливая случайность, — сказал Воронцов, — что этот лист оказался у вас?

— Никакой случайности, — улыбнулся Сточерз. — Что, легче стало? Я по образованию медик и неплохой диагност. Это действительно вы можете считать счастливой случайностью. А лист… Я их никогда не выбрасываю. Никогда не отвечаю. Никогда не отсылаю. Храню здесь.

— Зачем? — удивился Воронцов.

— Потому что письменные опросы обычно проводят для правительственных учреждений подставные фирмы. Многим неизвестно, а я знаю, сам как-то участвовал в таком деле. Цель опросов обычно вовсе не та, что указана вот здесь… И вопросы примерно на треть — липа, чтобы сбить отвечающего с толка. В такие игры я не играю. А листы храню. На досуге пытаюсь разобраться, в чем истинная цель опроса.

— Вот как, — пробормотал Воронцов.

— Обыватель уважает опросы, он воображает, что его мнение что-то значит. Отвечает обычно быстро и четко.

— А этот лист…

— Наверняка попытка прогнозирования. Слишком много вопросов связано с тенденциями, с будущим. Прогнозирование чего — это установить труднее. Сразу же скажу, нужно анализировать. Любопытно узнать, кому еще рассылались эти листы. Мисс Коули — почти уверен. Конечно, Льюину — здесь должна быть связь. Скрочу, о котором вы, видимо, уже забыли.

— Но ведь он погиб задолго до…

— Погиб? Ну-ну… Вряд ли ваш Портер приплел Скроча просто так.

— Можно еще сделать копию этого листа?

— Конечно, вот ксерокс. И знаете что — вам нужно отдохнуть. Спасибо, что заехали ко мне. Как ваша голова? Сможете доехать сами?

— Вполне. Все нормально.

— Позвоните завтра… Кстати, на свежую голову попробуйте вспомнить, какие профессии перечислялись в микрофише. Нет, не сейчас, вы наверняка ошибетесь. Утром. Хорошо?

* * *

Резкая мелодия с четким джазовым ритмом вырвала Воронцова из состояния тяжелого сна. Он поставил радиобудильник на 7.45. Что-то снилось ему, но прерванный сон не запомнился. Минуту Воронцов полежал с закрытыми глазами, ни о чем не думая. В восемь нужно вызвать информацию от Портера, и странная гонка продолжится.

Воронцов заставил себя встать на ноги и только тогда увидел человека, сидевшего в кресле у письменного стола. Свет падал на него из окна, и виден только силуэт.

— Эй, — сказал Воронцов, голос был хриплым и чужим, а испугаться он не успел. — Что это значит? Вы кто?

Человек повернулся лицом к свету. Лицо было невыразительным, глаза смотрели спокойно.

— Как вы сюда попали?

Воронцову было неловко и холодно стоять перед незнакомцем в одних трусах, и он начал торопливо одеваться. Гость ждал, пока Воронцов натянет брюки, и после этого протянул ему свое удостоверение.

— Я из Бюро, моя фамилия Гендерсон, как вы можете убедиться, мистер Воронцов.

Все так и было. Фотография, фамилия, место службы. Воронцов сел на постель, ногами нащупывая туфли.

— И что вам здесь надо? Это не ваша территория. Я корреспондент советской газеты. Кстати, как вы вообще попали сюда? И по какому праву?

— Через дверь, — улыбнулся агент. — Это было несложно. Я битый час сижу здесь, спите вы очень крепко.

— Что вам надо? — повторил Воронцов.

— Мистер Воронцов, если я был вынужден вторгнуться на вашу территорию, прошу извинить. Но дело в том, что и вы вторгаетесь не на свою территорию. Я имею в виду вашу деятельность за последние сутки. Вы меня понимаете?

— Нет, — сказал Воронцов. На часах 7.51, и у него всего несколько минут, чтобы спровадить этого господина.

— Вы находитесь в Федерации, чтобы давать о нас информацию, а не подменять Бюро. Вы просили господина Льюина о встрече, и вам было отказано. Вам дали понять, что интересоваться Льюином бестактно, не говоря уже о том, что вы нарушаете федеральные законы.

— Каким образом? Я не стремлюсь заполучить секретную информацию. Никого не преследую. Журналистское расследование — вполне обычное дело.

“Семь пятьдесят пять. Чертов агент и не думает уходить”. Воронцов никогда не считал себя способным на быстрые решения в щекотливых ситуациях. У него и не было таких ситуаций. Позвонить в полицию? Это займет время — до восьми всего пять минут.

— Мне нужно умыться и привести себя в порядок, — резко сказал Воронцов. — Раз уж вы ворвались в чужую квартиру, нарушив, кстати, законы своей же страны, то извольте подождать.

Он вышел из комнаты, демонстративно хлопнув дверью, протопал к ванной, остановился и прислушался. В комнате было тихо. Воронцов вернулся к входной двери, стараясь не шуметь. Труднее всего было открыть дверь на лестницу так, чтобы она не заскрипела. Осталось три минуты. Воронцов потянул ручку. Дверь начала медленно открываться, и он выскочил на площадку перед лифтом, едва смог протиснуться. Что дальше? Соседей Воронцов знал плохо. На одном с ним этаже снимал квартиру актер из театра “Современные сцены”. Вряд ли у него есть компьютер. К чему он актеру? Этажом выше жил молодой человек, приехавший из Канады, чтобы повышать свое образование. Он был ботаником и работал над докторской диссертацией. По крайней мере он сам так сказал, когда они случайно познакомились в лифте. Воронцов взбежал на следующий этаж и позвонил в дверь.

Ботаник открыл сразу. Он был одет и, кажется, собирался уходить. Ботаник улыбнулся Воронцову, но смотрел вопросительно. Оставалось полторы минуты.

— Простите, пожалуйста… В моей квартире испортился терминал, а для меня должна идти срочная информация. Я уже вызвал ремонтников, но время… Вы разрешите?.. Я не надолго. Одна минута.

— Господи, о чем речь! — молодой человек посторонился и впустил, наконец, Воронцова в квартиру. — Рад помочь. Знаете, я каждый раз хочу с вами заговорить… Вот сюда, в кабинет. Если позволите, я вечером загляну к вам?

Кабинет был почти таким же, как у Воронцова, — современный стереотип делового интерьера.

— Конечно, — сказал Воронцов, — приходите в любое время после десяти, мистер…

— Детрикс. Зовите меня Карл.

— Отлично, Карл. Приходите.

Шла вторая минута девятою, когда Воронцов набрал код. Информация на этот раз была краткой и не содержала предупреждения о том, что будет стерта. Всего несколько слов: “Для чего живет человечество?”

Ничего о коде следующей связи, ничего о времени.

Ботаник смотрел на него с удивлением. Вот странная ситуация! Человек врывается в чужую квартиру, утверждает, что ждет информацию, и получает всего одну фразу.

— Извините, — растерянно сказал Воронцов.

— Вы, наверное, ошибочно набрали, — сочувственно сказал Карл.

Воронцов ухватился за эту мысль. Пробежал пальцами по клавишам, надпись на дисплее на мгновение погасла и возникла опять. Но ненадолго — ее сменило стандартное “информации нет”.

— Я пойду, — вздохнул Воронцов. — Так вы заходите вечером.

— Договорились, — бодро сказал Карл, но в глазах у него было сомнение.

Вернувшись, Воронцов не обнаружил агента. “Ну и бог с ним”, — сказал он. Сел перед терминалом, еще раз набрал код. “Информации нет”.

К черту все это. Теперь и Портер путает. Или нашел материал, которым не хочет делиться? А может, Бюро и до него добралось? Все может быть. Хотя… Если Льюин недоволен назойливостью прессы, то при чем здесь Бюро?

Воронцов локтем смахнул с пульта лист бумаги, поднял его и прочитал: “Мистер Воронцов, наш разговор остается в силе”. Отпечатано, судя по слегка западающему “о”, здесь же.

Воронцов скомкал лист и пошел варить кофе.

* * *

“Для чего мы? — думал Воронцов. — Нелепый вопрос. Ведь не для суеты же все мы существуем? А что есть в нашей жизни, кроме суеты? Смысл ищешь в юности. Потом просто живешь. К старости, впрочем, наверно, опять возвращаешься к этому вопросу. И ничего не получается с ответом — как и у всех прочих испокон века.

Так чего же хотел Портер? Он прагматик, как все здесь. Вечными вопросами они себя не обременяют. Не мог в погоне за Льюином прагматик Портер задаться вопросом о смысле сущего. Написать просто так он тоже не мог — должен был понимать, что вопрос поставит меня в тупик. Значит, сделал это сознательно. Зачем? Либо… От того, как я отвечу, зависит и исход дела Льюина.

Нет, здесь тоже что-то не так. Портера не интересует мой ответ, иначе он оставил бы код и время следующей связи. И в результате я сижу и мучаюсь над вопросом, на который никто не знает ответа.

Наверно, есть смысл в том, что Портер спросил о человечестве, а не о человеке. Жизнь одного человека сейчас действительно зависит от того, будет ли жить человечество…

Сейчас я брошу это занятие, потому что нет времени сидеть и мудрствовать, нужно действовать. Счастливое мгновение, когда думаешь о мире, как о целом, пройдет, и вернуть его не удастся. Может, я потому и не пойму ничего, что упускаю это мгновение, не стараюсь додумать до конца. Спрошу у Портера при встрече. Как обычно: если кто-то знает ответ, пусть поделится. Но и Портер не знает. Ни к чему все это. Что-то с ним случилось. Что?”

* * *

“Алексей Аристархович! Ваша занятость феноменом Льюина не должна отвлекать от других дел. Мы дали сегодня информацию ТАСС о положении на юге Африки, но нужен комментарий. Не политический, а сообщение о том, какое впечатление взрыв произвел в Нью-Скопе.

Относительно Льюина. Получен комментарий специалиста-теоретика. У нас в Серпухове и Новосибирске проводились эксперименты по вариациям гравитационной постоянной, которые дали тот же результат, что и американские. Превысить некий порог изменения не удается. Вопрос исследован плохо. Общее мнение не сложилось, есть две противостоящие школы. Одна — новосибирская — считает, что дальнейшие исследования помогут сделать изменения более существенными и даже как-то их использовать. Дело это, конечно, весьма отдаленного будущего. Вторая школа — серпуховская — считает, что манипулировать мировыми постоянными невозможно. Чтобы существенно изменить ту же постоянную тяготения, например, нужно иметь другие законы природы, то есть попросту другую Вселенную.

Дискуссия по этим проблемам сейчас ведется только на семинарах, соответствующие статьи еще не вышли из печати. Неплохо бы привести мнения и американских ученых. Однако, повторяю, не забывайте о других делах. Дома у вас все в порядке. Жена и дочь передают приветы, ждут письма”.

* * *

Телефон Сточерза не отвечал, и Воронцов отправился в пресс-центр. Первые транспорты с войсками уже улетели в Виндхук. Уточнены масштабы катастрофы. Было взорвано тактическое устройство в двадцать килотонн, старого образца, без усиленного биологического действия. Поражен обширный район, в котором, к счастью, не оказалось городов. Пострадали несколько селений. Одно из них, оказавшееся в эпицентре, уничтожено полностью. Предполагаемое число жертв — от полутора до пяти тысяч человек. Если бы ракета достигла цели, погибло бы в сотню раз больше людей, не говоря уже о том, что конфликт на юге Африки было бы невозможно остановить. Повезло? Все в пресс-центре так и считали: повезло.

Воронцов бродил по залам, смотрел на дисплеи, слушал разговоры коллег, комментировавших события иногда совершенно фантастическим образом, но все это проходило мимо сознания. Он представлял, что стоит на окраине негритянского селения, смотрит в небо и думает о красоте мира. И смысл открывается ему, он только не может облечь чувства в слова. А когда над ним что-то невыносимо и потусторонне вспыхивает, он воспринимает это как вспышку озарения. И пламя, которое мгновенно охватывает его, принимает как огонь, ниспосланный свыше. Он так и умирает, воображая, что живет…

Воронцов подумал, что это обязательно нужно дать в репортаже. Это его стиль — на эмоциях. Он избегал комментариев, выстроенных на логических схемах. Старался описывать характеры, что не всегда нравилось Льву. Главный как-то посоветовал ему попробовать себя в литературе, и Воронцов написал рассказ. Было это лет десять назад. Дал прочитать рассказ Ирине, и она, не щадя его, сказала, что эмоции в статьях — признак собственного стиля, а рассказ вторичен. Жене Воронцов верил безоговорочно, и никогда больше журналистике не изменял.

Перед экраном телевизора, показывавшего заседание Совета безопасности, народу было больше всего. Ожидали выступления представителя Намибии. Воронцов тоже остановился, почему-то ощущая неудобство, ему казалось, что все смотрят на него и говорят о нем. Он огляделся — на него действительно смотрела женщина. Воронцов узнал ее. Это была Стоун, он видел ее в пресс-клубе с Портером. Воронцов поднял руку, но женщина отвернулась. С ней заговорили, она ответила и больше не обращала на Воронцова внимания. Он решил подойти к мисс Стоун при первой возможности.

Началось выступление намибийца, и народу в зале стало столько, что Воронцов потерял мисс Стоун из вида. Он начал пробираться к выходу и столкнулся с ней в дверях.

— Нужно поговорить, — сказала мисс Стоун вместо приветствия.

— Пойдемте в кафе, — предложил Воронцов.

— Нет… Вы будете у себя через… скажем, полтора часа? Я позвоню вам.

Разговор занял полминуты. Мисс Стоун повернулась к Воронцову спиной. Он был удивлен лишь в первый момент. У нее есть информация от Дэви, а говорить в толпе она не желает. Могла бы, однако, хотя бы намекнуть.

Воронцов получил в холле видеокопию выступления, наскоро перекусил в кафе — знакомых репортеров здесь не было — и отправился к себе. По дороге пытался разобраться в двух вещах сразу: мог ли риторический вопрос Портера возникнуть после анализа опросного листа фирмы “Лоусон” и был ли утренний визитер на самом деле агентом Бюро.

Оставив машину на стоянке, Воронцов перешел улицу, и в этот момент его окликнули. Кто-то махал рукой из бледно-розового “понтиака”. Машина рванулась, едва Воронцов опустился на сиденье рядом с водителем. Это была мисс Стоун. Ехали молча. Воронцов предоставил инициативу женщине, внимательно смотревшей на дорогу и не обращавшей внимания на пассажира. У заправочной станции они пристроились в хвост большой очереди.

— Что вы сделали с Дэви? — услышал Воронцов.

На мгновенье он растерялся. Женщина была на пределе — он только сейчас это заметил. Подумал, что если не даст четкого ответа, в живот ему вполне может упереться ствол какого-нибудь небольшого пистолета.

— Я видел его в последний раз позавчера ночью, — сказал он.

— Знаю, — нетерпеливо ответила Стоун. — После вашей встречи Дэви явился ко мне и объявил, что откопал сенсацию, уезжает и даст о себе знать не позднее, чем через двенадцать часов. Он сказал, что вы, мистер Воронцов, полностью информированы. Прошло значительно больше времени. Что с Дэви, мистер Воронцов?

— Мисс Стоун, разве прежде Дэви не уезжал…

— Нет, не так. Я знаю: что-то с ним случилось, понимаете?

— Вы чего-то не договариваете, мисс Стоун, — решительно сказал Воронцов — Вам звонили? Угрожали? Что?

— Нет… А что, могли угрожать? Все так серьезно? Я — В пресс-центре, незадолго до вашего появления, кто-то за моей спиной сказал другому: “Не стоило Портеру в это ввязываться, потеряет голову. Русскому что — втравил и в сторону…” Я обернулась — толпа, ничего не поймешь… А тут пришли вы.

— Русских здесь много.

— Дэви говорил, что виделся с вами.

— Как вы сами, мисс Стоун, расцениваете то, что услышали?

— Это предупреждение, ясно. Я должна увидеть Дэви, но я понятия не имею, где он. Я думала, вы…

— Я тоже не знаю. Он поехал в Локвуд, но вряд ли задержался там надолго… Когда мы говорили с ним, нам казалось, что это частное дело, психологическая зарисовка из жизни ученого. Потом уже выяснилось, что здесь еще что-то…

Машина рванулась, но поехали они не к центру, а в сторону Ричмонда.

— Я не поняла, — сказала Стоун. — Вы начали говорить, продолжайте.

Воронцов не повторял того, о чем говорил вчера Сточерзу. Рассказ приобрел новые краски, интерпретация событий после визита Гендерсона несколько изменилась. Они поехали по шоссе, огибавшему город с запада, машин здесь много, мисс Стоун вырвалась в левый ряд.

— Ваша с Дэви мужская логика мне не всегда понятна, — сказала мисс Стоун, пристально глядя на дорогу. — Все эти сложности, по-моему, сводятся к тому, что вас кто-то водит за нос…

— Мисс Стоун…

— Погодите. Единственное, что я поняла из вашего рассказа: Льюин должен знать, где Дэви. Если за Дэви следили, Льюин в этом замешан, он должен знать. И я его спрошу. А заодно и вашу проблему решу, мистер Воронцов.

— О чем вы, мисс Стоун?

— Это же ясно. Я поеду к Льюину. Вам он отказал в интервью? Ну и что?

— Мисс Стоун, вы не должны этого делать. Навредите Дэви, а сами ничего не узнаете.

— Мистер Воронцов, я решила. Хотите поехать со мной? Там подождете в машине. Если нет, я вас высажу у станции подземки. Ну как?

Воронцов подумал, что спорить бесполезно — она сделает по-своему. Он и Портер действовали окольными путями, потому что для подступов к Льюину им нужны были факты. А ей факты ни к чему, ей нужен Дэви. Она не станет спрашивать физика, кому он продался, потребует лишь информацию о журналисте Портере. Это глупо, но, может быть, сейчас единственно правильно?

Машина свернула с магистрального шоссе на муниципальную дорогу, ведущую к северу. Дом Льюина, насколько знал Воронцов, находится на окраине университетского городка.

— Я с вами, — сказал он.

— Я это и сама поняла, может быть, даже раньше, чем вы решили.

Женщина улыбнулась, и Воронцов подумал о том, какие они разные — мисс Стоун и его Ира. Он вполне мог представить Ирину за рулем автомобиля, готовую на многое, даже на крайности. И все же действовать так решительно она бы не смогла.

Мисс Стоун неожиданно протянула правую руку Воронцову, он машинально сжал ее пальцы.

— Вы кажетесь мне хорошим человеком, мистер Воронцов.

— Спасибо, мисс Стоун…

— Дженни.

— Тогда и меня зовите Алексом.

— Хорошо, Алекс. Поехали.

* * *

К дому Льюина они попали в половине шестого. Пиковое время ощущалось здесь не так, как в самом Нью-Скопе. Во всяком случае, не было пробок, повезло им и со светофорами, они промчались сквозь городок, ни разу не притормозив. Почти не разговаривали, каждый думал о своем. Мысли их временами совпадали, тогда они смотрели друг на друга и улыбались, точно зная, что улыбаются именно этой неожиданной схожести мыслей и настроений.

Дом Льюина они увидели издали, но еще не знали, что это он и есть — двухэтажный, приземистый, вытянутый, похожий на старинный русский особняк. Между домом и улицей за невысоким забором был сад — около десятка платанов. Перед входом стояли машины, да и на противоположной стороне улицы их было немало — обычная проблема с парковкой. Но все же втиснуться между ними было можно, и Дженни сделала это искусно, никого не задев.

— Я пойду с вами, — сказал Воронцов.

— Нет, вы подождете здесь, Алекс. Надеюсь, что вернусь быстро. При вас он вообще не станет разговаривать.

Дженни вышла из машины и быстро перешла улицу. Воронцов тоже решил выйти и занять более удобную для наблюдений позицию.

— Подвиньтесь, граф, — услышал он вдруг тихий голос и обернулся: у машины стоял Портер.

— Быстрее, — нетерпеливо сказал Дэвид.

Воронцов передвинулся на место водителя, и Портер мгновенно оказался рядом.

— Черт возьми, Дэви, — изумленно воскликнул Воронцов. — Мы ищем вас целую вечность! Дженни пошла к Льюину…

— Да, я видел. Сейчас она вернется, в доме никого нет. Я не успел ее остановить, пришлось бы кричать.

— Что вы здесь делаете?

— Наблюдаю и жду. Вы получили все мои сообщения?

— Думаю, все. Правда, последнее было кратким…

Портер хмыкнул.

— И вы решили, что я придерживаю информацию. Между тем, в этом сакраментальном вопросе ключ ко всему. Вы на него ответите?

— Дэви, если вам есть что рассказать, давайте обменяемся сведениями. Естественно, я не ответил на ваш вопрос. Думаю, и вы тоже. На банальности не тянет, вам они не нужны, верно?

— Верно. Сейчас вернется Дженни, и мы поговорим. Я зверски устал, Алекс…

Только теперь Воронцов обратил внимание, что под глазами у Портера круги, лицо какое-то одутловатое и потухшее. Три дня назад Портер был энергичен и подтянут, сейчас он походил на тряпичную куклу с неумело пришитыми руками, висевшими вдоль тела, и головой, клонившейся набок от собственной тяжести.

Дженни появилась из тени платанов и остановилась на кромке тротуара. Она выглядела растерянной, ее разочаровало и обеспокоило отсутствие Льюина. Солнце слепило ей глаза, и она не видела ни Воронцова за рулем, ни Портера рядом с ним.

Все произошло в доли секунды. Воронцов услышал визг тормозов, и автомобиль серого цвета, вырвавшийся из-за поворота, резко затормозил, скрыв Дженни от Воронцова. Тотчас взревел двигатель, машина рванулась и помчалась вдоль улицы, но Дженни на тротуаре уже не было. Воронцов не успел ничего сообразить, первая мысль была: Дженни оступилась, и автомобиль сбил ее. Портер рявкнул что-то и, прижав Воронцова к левой дверце, включил зажигание. Но управлять машиной в таком положении было невозможно, он отодвинулся и крикнул:

— За ним, черт вас дери!

То, что произошло в четверть часа, Воронцов не сумел бы потом рассказать последовательно. Меняться местами не было времени, серый автомобиль уже заворачивал за угол, когда Воронцов, наконец, пришел в себя окончательно, чтобы, не раздумывая, выполнять команды.

— Быстрее, — крикнул Портер, когда они свернули за угол вслед за серым автомобилем и оказались на прямом и широком шоссе. Серый автомобиль удалялся, и Воронцову пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не сбросить газ, когда стрелка спидометра перетащилась за отметку 90. Он даже не сообразил, что это были 90 миль, а не километров. “Быстрее, быстрее”, — бормотал Портер, и стрелка доползла до 110. Расстояние не сокращалось, но и не увеличивалось. Заднее стекло в салоне серого автомобиля было темным, и разглядеть, что происходит внутри, Воронцов не мог. Их же машина просматривалась насквозь, солнце стояло низко, лучи его будто простреливали салон.

От шоссе го и дело отходили развилки, транспортные пересечения двух, а то и трех уровней, но серый автомобиль шел пока прямо, и Воронцов подумал: что они станут делать, если все-таки догонят похитителей. Пока это гонка, а что начнется потом? Драка, стрельба?

Серый автомобиль свернул вправо, когда Воронцов меньше всего ожидал этого. Дорога вела в какой-то поселок, начинавшийся сразу за шоссе. Они влетели на довольно узкую улицу, и здесь автомобиль исчез. Он свернул вправо, но когда Воронцов повторил маневр, он не увидел автомобиля, улица была пуста. Он промчался вдоль нее до конца — это был тупик. Развернуться было негде, и он дал задний ход. Здесь было несколько проездов и влево, и вправо. Куда именно свернули похитители?

— Поехали назад, к дому Льюина, — сказал Портер тусклым голосом. — Там моя машина.

— Простите, Дэви, я… просто не получалось быстрее…

— Не надо, Алекс, шансов у нас все равно не было. Поехали.

Они вернулись к дому физика, все такому же безжизненному.

— Нужно сообщить в полицию, — неуверенно сказал Воронцов, когда Портер вернулся, взяв из своей машины кожаную сумку с длинным ремнем.

— Конечно, — отозвался Портер, странно посмотрев на Воронцова. — Моя полиция меня бережет — так у вас говорят? Я знаю, кто увез Дженни. Пока достаточно и этого.

— Вы знаете…

— Поехали, Алекс. Не ко мне и не к вам. У вас есть друзья из русских?

— Конечно, — сказал Воронцов, подумав о Крымове.

Портер молчал, Воронцов думал о Дженни и не мог понять, почему они не вламываются в ближайший полицейский участок, почему Портеру достаточно знать, кто увез его девушку. Он уверен, что с ней ничего не случится? Как он может быть уверен? А если не уверен, то что же — он просто бездушный газетный делец, который ради информации готов забыть обо всем? А он, Воронцов, молча сидит рядом. Если бы на месте Дженни была Ирина, что сделал бы он? Разумеется, бросился бы в полицию. К чертям все.

Крымов был дома, но встреча оказалась не совсем такой, на которую рассчитывал Воронцов.

— Господи, Алексей Аристархович! — Крымов смотрел на Воронцова, будто увидел привидение. — Где вы обретаетесь? То, что вы делаете, — нелепо… Проходите в кабинет. Вы тоже, господин Портер.

— Что нелепо? — удивился Воронцов.

— Погодите… По вашему виду я понимаю, что вы ничего не знаете.

— О чем не знаю?

— Садитесь. Выпьете, мистер Портер?

Портер покачал головой.

— Кажется, — сказал он, — Алекс что-то натворил?

— Час назад в консульство позвонили из Бюро и сказали, что Воронцов занимается промышленным шпионажем, и у них есть доказательства. По законам Воронцов может быть взят под стражу, но фирма, — не знаю названия, — дела пока не возбуждает. Власти, вероятно, потребуют высылки Воронцова. Вот так. Консул вне себя. Он поехал объясняться и доказывать, что все это провокация. А вас ищут…

— Вот бред так бред, — пробормотал Воронцов.

— Индивидуальный подход, — усмехнулся Портер. — С Жаклин они избрали один путь, с Льюином другой… А с вами… Логично.

— Что логично? — раздраженно сказал Крымов. — Вы понимаете, Алексей Аристархович, что я обязан позвонить в консульство и сообщить, что вы здесь?

— Я думаю, — тихо сказал Портер, — что если господин Крымов разрешит воспользоваться телеприставкой и терминалом, мы будем знать гораздо больше, сопоставив мою и вашу, Алекс, информации. Господин Крымов будет при этом присутствовать и позвонит консулу, если сочтет нужным. От того, как быстро мы с Алексом разберемся, будет зависеть и судьба Дженни.

Крымов пожал плечами.

ЧАСТЬ 2. ДЭВИД ПОРТЕР

Жаклин Коули не исполнилось и двадцати пяти. Она была худенькая и вряд ли производила впечатление на мужчин — в ней все было с едва уловимым недостатком. Узковатые бедра, небольшая грудь, чуть раскосые глаза. К тому же, когда открыла Портеру дверь, на ее лице не было грима, оно казалось желтым, усталым и испуганным.

Портер прошел в маленькую комнату, которая выглядела еще меньше, чем была на самом деле, потому что половину ее занимал белый кабинетный рояль. На крышке рояля стопками лежали ноты и стоял в рамке большой портрет Верди.

— Это итальянский композитор, жил полтора столетия назад, поэтому у него такая седая борода, — сказала Жаклин, проследив за взглядом Портера.

Портер улыбнулся.

— Вы, наверно, решили, мисс Коули, что репортеры понимают в музыке не больше, чем в ядерной физике, да? Верди был моим любимым композитором, пока я не открыл для себя Гершвина. “Порги” и блюзы с некоторых пор действуют на меня сильнее, чем буря в “Отелло”. Вы можете это объяснить?

— Могу, — сказала Жаклин и села к роялю, потому что больше сесть было некуда, единственное кресло занял Портер. — Могу, но не стану. Вы ведь пришли не за этим… А теперь и вовсе не станете мне верить.

— Почему “теперь”? — настороженно спросил Портер.

— Вы не читали газет? — Жаклин перебросила ему сразу две.

Это были утренние локвудские газеты, раскрытые на развороте, в правом углу которого Портер сразу узнал портрет Жаклин — фотография была не новой, Жаклин на ней выглядела еще моложе, прямо девочка. Текст он пробежал взглядом профессионально — быстро и цепко. Он сразу понял, что это не фальшивка, да и поведение Жаклин не оставляло сомнений.

— Это очень серьезно? — участливо спросил он. — Я имею в виду последствия для вас.

— С работы меня уже попросили. Теперь придется жить только уроками музыки. А кому это сейчас нужно?

— Простите, — сказал Портер, — у меня ощущение, что эта напасть из-за моего к вам звонка…

— Возможно… Вскоре после вас позвонил кто-то и сказал что… ну… о чем бы я вам ни говорила, верить мне не будут, потому что все знают, что я наркоманка. Я растерялась… Я очень быстро теряюсь и перестаю соображать… Хотела найти вас и предупредить, что я не стану с вами разговаривать, а утром мне опять позвонили… на этот раз директор и сказал… А в почтовом ящике я обнаружила газеты. Вообще-то я их не выписываю.

— Я могу уйти, — сказал Портер. — Мне очень нужна ваша информация, но я уйду, если вы захотите.

Жаклин подняла на него глаза, и Портер понял, что уйти не сможет.

— Когда мы познакомились с Уолтом, я знала, что добром это не кончится. У меня всегда бывают предчувствия, когда я знакомлюсь с людьми… Будто кто-то говорит мне: держись от него подальше. А с этим тебе может быть хорошо. Но я никогда не слушаю предчувствий. А потом убеждаюсь, что напрасно.

— Меня вы тоже видите впервые…

— Не впервые… Впервые — вчера по видео… Хотите кофе?

— Не откажусь, — сказал Портер.

Жаклин вышла. Портер огляделся — кроме рояля, который отвлекал внимание от деталей, в комнате был еще стеллаж с книгами. Портер встал и подошел ближе. В простенке между книгами была наклеена фотография — Льюин и Жаклин на фоне полуразрушенной крепости. Льюин смотрел в небо и показывал на что-то — птицу или самолет, а Жаклин ласково смотрела на Льюина. Портер дал бы голову на отсечение, что к наркотикам Жаклин пристрастилась после того, как физик ее бросил.

Жаклин вкатила сервировочный столик с двумя большими чашками кофе и тарелкой с сандвичами. Она поставила столик перед креслом, принесла вертящийся стул и села рядом.

Пор rep опустился в кресло, взял в руки чашку и почувствовал, что засыпает. Ночь он не спал, а вчера мотался из Нью-Скопа в Дарлингтон и обратно, на рассвете мчал в Локвуд и сбивал кого-то со следа, гадая — кого именно. Сейчас он подумал, что делал это напрасно. Все равно кому-то стало известно, что он звонил Жаклин и договорился о встрече.

— Я был вчера в Дарлингтоне, — сказал Портер, — слушал выступление Уолтера Льюина. Я в недоумении. Прежде он был другим. Я как-то говорил с ним, писал о нем, это был другой человек.

— Другой, — повторила Жаклин. — Мы познакомились… ну, это неважно… Я влюбилась в него по уши, знаете, как это бывает с девушками, когда им кажется, что явился принц. Я знала, что он женат, и у него взрослый сын, но это не имело значения… Скажите, разве с этим теперь считаются?

— С этим и раньше-то не очень считались, — вздохнул Портер.

— Когда он бросил меня, я… Мне было плохо… Но ведь он был прав. Скажите, если больше не любишь, то… Разве имеет значение, что другой… Разве с этим считаются?

— Уолтер — большой ученый, — осторожно сказал Портер, — и ход его мысли не всегда понятен.

— Вот! Сейчас я тоже так думаю. Правда, не всегда. А раньше мне казалось… Впрочем, это неважно. Вы его видели, да?

— Видел и слышал. Уолтер говорил, что неплохо бы организовать небольшую ядерную войну.

— Не понимаю, — пробормотала Жаклин. — Он не говорил этого, когда мы были вместе… А потом еще умерла Клара… И Рей попал в катастрофу… Я бы не перенесла. Я хотела, чтобы он вернулся ко мне, а он… Вы знаете, что мне сказал Уолт? Все для всех и так кончено. И еще он увидел знак на моем платье и сказал, что… Ну, это неважно.

— Говорите, я слушаю.

— Сказал, что видеть не может этого знака, а ведь это был наш с ним знак, хотя и не совсем наш, но все-таки и наш тоже.

— Какой знак?

— На платье, я же говорю… Я его выбросила… Нет, я собиралась, раз Уолт сказал, но… А, конечно! — Жаклин бросилась из комнаты, и Портер едва не застонал. Ее могли и не компрометировать, в том, что говорила Жаклин, смысла было не больше, чем в болтовне любой женщины, которую бросили. Портер проверил, нормально ли работает видеокамера — сумку он предусмотрительно поставил так, чтобы объектив смотрел в сторону журнального столика.

Жаклин вбежала, неся на вытянутых руках оранжевое вечернее платье из модного лет пять назад политрена.

— Вот, — сказала она, распрямляя перед Портером складки. На левой стороне у плеча был вышит знак: скрещенные стрелы и вопрос.

— И что же это? — спросил Портер.

— Наш с Уолтом талисман.

— Вы сказали, Джекки, что это ваш знак, но и не совсем ваш. Он означает что-то еще?

— Господи, конечно! Тогда было такое движение… Вы репортер и ничего об этом не знаете? Об этом даже в сенате говорили, я сама слышала, я была там с Уолтом. Это было в мае, да… в мае третьего года.

— Погодите, Джекки, об этом потом. Что еще означает этот знак?

Жаклин замолчала, приложила ладонь ко рту, закрыла глаза. Прошла минута, и Портер подумал, что она просто боится сказать лишнее, а слова так и хотят соскользнуть с языка, и у нее нет иного способа молчать, кроме как ждать, пока репортеру не надоест, и он не захочет уйти.

— Простите, — сказала Жаклин неожиданно ясным голосом. — Я вам, наверно, кажусь дурой. Просто… Когда я вспоминаю, мне трудно взять себя в руки. Простите. Я сейчас…

В молчании прошла еще минута. Жаклин открыла глаза, и это был другой взгляд — внимательный и чуть ироничный.

— Я скажу вам, когда Уолт переменился. У меня все ассоциируется с собственными переживаниями, а они вам не интересны. Не возражайте. Так вот… Несколько лет назад Уолт работал в какой-то фирме, проводил исследования, очень важные для будущего. Так он говорил. И у фирмы был этот знак. Сначала я получила по почте анкету с таким знаком. Ответила и отправила обратно. А потом пришел Уолт… Так мы познакомились. Листы с этим знаком он приносил еще много раз. Опросные листы, очень необычные вопросы. Мне было трудно, многое там касалось географии, физики, войны и мира, философии, я спрашивала, зачем мне это, а Уолт отвечал, что очень важно, чтобы такие листы заполнили добросовестно как можно больше людей самых различных профессий. Для чего важно? Для будущего, сказал он, а значит, и для нас двоих.

— Какие там были вопросы? — быстро спросил Портер.

— Не помню, честное слово, у меня отвратительная память на такие вещи.

— Но ведь Уолт говорил, что это важно, и вы не могли…

— Могла. Важность для меня ассоциировалась с нашим знаком, но он оказался несчастливым. Однажды вид у Льюина был такой, что я решила: все между нами. Уолт сказал, что любит меня по-прежнему, но это не имеет значения, потому что нужно все делать так, будто завтра конец света. А если нет, нужно все делать так, чтобы конец света был как можно скорее, потому что иначе будет гораздо хуже. Вы понимаете, что он хотел сказать? Я — не г. А Уолт усмехнулся и промолвил, что, к счастью, никто этого не понимает. Понять это так же следовало, как ответить на вопрос: для чего живет человечество. И я опять не поняла. Потом… Да, именно после того вечера Уолтера будто подменили. Точно. Именно тогда. Второго февраля третьего года.

— Вы прекрасно помните!

— Боже мой, в тот вечер мы впервые поссорились. Потом помирились, он приезжал ко мне опять, но все было уже иначе. Уолт смотрел на меня с жалостью. Раньше он так не смотрел: зачем было меня жалеть? Когда любишь, жалость не нужна, жалеть начинаешь, когда бросаешь…

— Погодите, Джекки, — Портер жестом остановил ее. — Давайте вернемся. Уолтер переменился, говорите вы. Были какие-то внешние события? Ну, кроме вашей ссоры, но ведь и она была следствием, а не причиной, верно? Скажем, ему угрожали? Или что-то еще?

Жаклин покачала головой.

— Ничего такого, о чем бы я знала. Ему не угрожали, это точно, этого он бы от меня не скрыл. Он решил так сам… После этого вечера он никогда не приносил бумаг с нашим знаком, и платье я спрятала, но все равно было поздно. А знак этот я потом видела еще один раз. В Дарлингтоне. Я приехала туда, потому что знала: Уолт там. Искала его и нашла. Я думала, что замешана женщина. Это первое, что приходит на ум, самое простое и глупое. Он пошел на Капитолий, я подошла к нему, у входа. Уолт был поражен. Он сказал: “Хочешь послушать, что от всего осталось?” Я ничего не поняла, но сказала “хочу”, и мы пошли на какое-то заседание. Там обсуждали фирму, у которой был наш знак. Сенатская подкомиссия обвинялась в том, что растратила на эту фирму много денег. А фирма растратила деньги на исследования, которые не стоят ни цента. Но я смотрела только на знак и думала, что Уолт специально привел меня, чтобы я убедилась: у нас все кончено, как с этой фирмой… Когда мы выходили, он сказал что-то вроде: “Они-то выпутаются, а вот все мы как?” Потом сказал, что нам нужно расстаться, со мной он становится слабым и ни на что не может решиться. А он должен. Стоял совершенно чужой мужчина и говорил: я должен. Мне стало страшно… Почему вы молчите?

— Джекки, — сказал Портер, — я еще не знаю, что буду делать, но обещаю вам две вещи. Во-первых, у меня в Нью-Скопе много знакомых, и я поговорю о работе для вас. Во-вторых, я разберусь с этой фирмой. Вы только вспомните ее название. И фамилии. На заседании называли чьи-то фамилии… Вспомните.

— Нет… У меня отвратительная память на фамилии. Честно. Другое дело — музыка, звуки. Вот только если… Если бы вы называли фамилии, я бы, может быть, вспомнила, были там такие или нет. Почему вы молчите?

— Джекки, — это бессмысленно. Неужели нет никакой зацепки?

— Хотите, поделюсь безумным? Я пыталась склеить, но у меня с логикой плоховато. Фамилий я не запоминаю, но однажды, примерно год назад, я прочитала в газете про одного химика. Его обвиняли в том, что он сексуальный маньяк. И я вспомнила, что его фамилия тогда называлась в сенате. Это промелькнуло, и я опять забыла… Месяц спустя была другая фамилия, и тоже из тех. Биолог, довольно известный, судя по всему, оказался наркоманом. Кронинг?.. Нет… Или… Не буду врать, не помню. Вскоре — новая фамилия. Философ. Связь с мафией. А потом были еще. Я даже хотела записывать. Один из них, кажется, торговал девочками, представляете? Честное слово. Конечно, в газетах много чего пишут, но тут было что-то неладное…

— Сколько же было названо фамилий тогда, в сенате? — осторожно спросил Портер.

— Наверно, сорок… или больше. Но вот что меня поразило. Одна фамилия. Генетик. Я обратила внимание потому, что он погиб в первом году. Я еще подумала: он-то при чем, ведь тогда и фирма только-только образовалась. Но фамилию я все равно забыла. А полгода назад прочитала в газете: он был связан с подпольными игорными домами. Зачем же покойников трогать, а? И эту фамилию я запомнила. Джеймс Скроч. Точно. Генетик… А теперь вот моя очередь…

— Разве ваша фамилия тоже…

— Нет, конечно. Но все равно — на мне знак. Понимаете?

— Джекки, — Портер встал, — извините, я ненадолго вас покину. У вас ведь нет компьютера? А мне он срочно нужен, я передам информацию и вернусь.

Портер действительно был уверен, что вернется, отправив инструкции Воронцову.

* * *

Он зашел в ближайшее кафе и позавтракал. Сидел перед чашкой кофе — второй за утро — и думал, имеет ли смысл эта игра. Что получил в результате лично он, Портер? Материал, которым придется делиться с Воронцовым. Стоит ли материал траты нервов? Кто стоит за Льюином? После разговора с Жаклин Портер был убежден, что речь идет о научных проблемах. Некая фирма провела исследование, результат которого заставил физика изменить взгляды на жизнь. Скомпрометированные ученые — вот что интересно. Если это только не фантазии Жаклин.

Портер подошел к стойке и спросил хозяина, есть ли здесь компьютер — ему срочно нужно дать материал в редакцию, он репортер, вот удостоверение. Хозяин не сдвинулся с места, что было, впрочем, не удивительно — в нем было фунтов триста веса. Он сидел за стойкой как Будда, но руки, смешивая коктейли, действовали быстро и ловко. Портер положил перед ним бумажку в пять долларов, и хозяин, спихнув ее в ящичек кассы, кивнул официанту.

В соседней с баром комнате был компьютер и, что не без удовольствия обнаружил Портер, — выход во двор. Официант скрылся, оставив дверь открытой, чтобы массивный хозяин мог наблюдать за клиентом. В свою очередь, Портер видел уголок кафе. Он передал на резервированный блок сообщение для Воронцова, немного подумал и затребовал информацию из “Нью-Скоп таймс” и “Дарлингтон пост” за последние два года. Он знал, что национальный банк данных хранит колоссальную информацию, рассортированную по темам, которая выдается по требованию пользователя, если, конечно, данные не заблокированы кодом. Кодов тоже было множество, в частности, репортеры пользовались данными, которые можно было затребовать, набрав номер личной карточки, — машина сверялась с реестром и после этого выдавала нужный материал.

Набирая запрос, Портер подумал о том, что в этих проклятых компьютерах заложено гораздо больше, чем он подозревает, и уж, наверно, бесконечно больше, чем думает любой средний американец. Наверняка в голографических ячейках хранится все, о чем Портер хочет знать. Но упрятана эта информация надежно. Обратиться к банку данных именно так, чтобы получить нужный ответ, — высокое искусство, своего рода талант. Чаще бывает (Портер сталкивался с этим не раз), что роешь носом землю в поисках фактов, находишь их, исколесив страну, выясняешь почти все. Остается единственный вопрос, с ним и обращаешься к банку данных. И с ответом получаешь еще и все то, за чем охотился неделю, а то и больше. Один кибернетик, у которого Портер как-то брал интервью, сказал, что техника хранения и выдачи информации опережает сознание среднего потребителя лет на сто, если не на двести. Все равно, как если бы в семнадцатом веке начали продавать личные автомобили. Люди держали бы машины в гаражах, а ездили бы на лошадях, потому что понятия не имели бы о том, как обращаться с транспортом будущего.

Запрос, который он сделал, касался возможных разоблачений неблаговидной деятельности ученых. Нужны фамилии, профессии, места работы и проживания. Прошло минуты две, ответа не было. Видимо, поиск велся по спирали, и информация накапливалась в памяти, чтобы быть выданной сразу. Краем глаза Портер увидел, что к хозяину подошел мужчина и сел за стойку. Смотрел мужчина не столько на бокал с виски, сколько в зеркало на противоположной стене. В зеркале он видел внутреннюю комнату, но и Портер видел все, что происходило перед стойкой. Оба делали вид, что не интересуются друг другом, но Портер все больше нервничал.

Наконец, по дисплею побежали слова, и Портер, не читая, затребовал распечатку. Он знал, что тем самым дает преследователям возможность следить и дальше за его движениями: данные можно распечатать вторично, что, без сомнения, и сделает тип перед стойкой или кто-то другой. Но имен в списке было много, и Портер, конечно, отправится не к тому, который обозначен первым.

Портер направился к двери в зал и увидел в зеркале, что мужчина начал слезать с табурета. Подойдя к двери, Портер захлопнул ее и запер изнутри, подскочил к терминалу, вызвал из принтера список, взял свою сумку и выбежал во двор. Здесь громоздились ящики и коробки с товаром, и Портер, миновав ворота, оказался на улице. Оглянулся — за ним никто не шел. Быстрым шагом он направился к перекрестку и перехватил такси, из которого только что вышла молодая женщина. Попросив везти себя к универмагу “Мэйси” (нейтральный пункт, ничего не дающий преследователям), Портер развернул лист бумаги.

В списке были двадцать три фамилии — двадцать один мужчина и две женщины. Кое-кто из этих людей попал сюда случайно и не имел отношения к фирме, товарный знак которой вышит на платье Жаклин Коули. Кто именно? Занимаясь всеми, можно потратить уйму времени Нужна система Прежде всего необходима, как говорят ученые, рабочая гипотеза. Скажем, так: несколько лет назад было создано объединение ученых, некая частная фирма, каким-то образом попавшая в поле зрения законодателей. Похоже, что речь шла о негласном финансировании. Фирма проводила систематический опрос большой группы людей, в основном, ученых. Причем ученых, замешанных в достаточно грязных делах.

Одна странность. Нигде не упоминалась ни одна фамилия военного. Значит ли это, что военные к этому непричастны?

Портер бросил шоферу десятку, выскочил из такси и нырнул в холл универмага. Быстро переходя из зала в зал, он купил мороженое и съел его, ненадолго задержавшись у большого зеркала на лестнице. “Нужно сделать две вещи, — решил он. — Показать список Жаклин — она должна вспомнить хотя бы некоторые фамилии. А расследование начать с космолога Патриксона. Фамилия стояла в середине списка, жил ученый в полутора часах езды от Локвуда, в том же университетском городке, что и Льюин. Вряд ли космолог попал в список случайно. Но и логически — какое он мог иметь отношение к фирме? Вот и объяснимся”.

Обратно к дому Жаклин Портер добирался пешком через дворы, а потом в полупустом автобусе. На углу, откуда были видны окна квартиры Жаклин, стоял таксофон, и Портер набрал номер. Трубку не снимали. Он набрал еще раз, с тем же результатом. Уснула? Ушла?

Портер пошел по стороне улицы, противоположной дому, где жила Жаклин. Ему было беспокойно. Окна в квартире закрыты — он помнил, что они были распахнуты во время их разговора. Если Жаклин нет, то ему не только в квартиру, но и в дом не попасть — на дверях электронные замки. Портер прошел до следующего перекрестка и опять позвонил. Жаклин не отвечала. Подавив беспокойство, Портер направился к станции проката автомобилей, реклама которой виднелась в полумили.

* * *

— Вам не кажется, что именно из-за вас Воронцов попал в неприятное положение? — сухо спросил Крымов.

— Нет, — отозвался Портер.

— Если речь действительно идет о сведениях военного характера…

— Дайте досказать, — Портер поднял руки, — решать будем потом.

— Продолжайте, — буркнул Крымов, — но все это мне не нравится.

* * *

Портер явился к Патриксону без предупреждения. Жил космолог на тихой тенистой улице, в небольшом коттедже, какие строят обычно на берегу залива. Открытая терраса, небольшой сад с ухоженными деревьями. Когда Портер остановил машину перед входом, был час дня. В саду возился мужчина, который на звонок Портера поспешил к забору и открыл дверь, даже не поинтересовавшись именем гостя.

— Вы впускаете всех? — улыбнулся Портер, глядя на открытое и доброжелательное лицо Патриксона. Хозяин был высоким, склонным к полноте, он не выглядел ни озабоченным, ни тем более удрученным.

— Всех, — Патриксон тоже улыбнулся. — Грабителям у меня делать нечего. А вы кто?

Портер представился, и улыбка сползла с лица Патриксона.

— Давно не имел дела с репортерами, — сухо сказал он. — Радости от таких разговоров мало. Хотите узнать, как мне живется после скандала?

— Нет, — Портер покачал головой. — Хочу поговорить с вами о физике Уолтере Льюине. И о фирме, которая года три назад распространяла опросные листы…

Они прошли в комнату, которая служила, видимо, кабинетом и спальней одновременно. Порядок был образцовым — стеллажи вдоль стен до самого потолка, письменный стол, узкая тахта. Не спрашивая, Патриксон поставил на стол бутылку сухого вина и два высоких бокала.

— Хотите пейте, хотите нет, — сказал он, — а я выпью. Вот так. А теперь, господин Портер, расскажите мне, что вы знаете о Льюине и о фирме. Все, что знаете. Только тогда я отвечу на ваши вопросы. И заранее скажу: как вам известно, обошлись со мной круто. Жена ушла, постоянной должности в университете я так и не получил. А внебрачная связь, о которой писали, у меня была. Хотел бы я посмотреть на мужчину, который не имел таких связей. Так — все это обо мне лично. Теперь ваша очередь.

Портер говорил сжато, но старался не упустить наиболее важных деталей. Он чувствовал, что с Патриксоном дело пойдет, говорить с ним было легко. Когда Портер замолчал, космолог вышел, не сказав ни слова. Вернулся он через минуту и бросил на колени Портеру небольшую книжечку. В правом верхнем углу обложки Портер увидел тот же знак, что и на платье Жаклин Коули.

— Вот то, что вы ищете, — сказал Патриксон. — Это вопросник фирмы “Лоусон”. Около двухсот вопросов, вы их потом изучите и, если будет желание, сами сможете ответить. Три года назад Льюин — он у них был экспертом — предложил мне такой вопросник. Я ответил, а потом заинтересовался — все-таки Льюин физик, а вопросы… Начал анализировать, проверять кое-какие факты, устанавливать взаимосвязи. Наконец понял, почему оказался среди опрашиваемых.

— Почему?

— Из-за моих последних работ. Я занимался проблемой скрытой массы во Вселенной. Не делайте умное лицо, господин Портер, для вас это темный лес. Попробую объяснить, иначе вы и дальнейшее не поймете.

— Можно мне включить запись?

— Да, пожалуйста. Посмотрите на досуге. Если вас не прижмут по дороге и не отнимут сумку.

— Думаете, до этого может дойти?

— Уверяю вас. Видите, я говорю спокойно, потому что все останется между нами. Никто этого не напечатает, и ничего, кроме неприятностей, материал вам не принесет. Как, нравится такое вступление? Если перспектива пугает, скажите, и мы пойдем на кухню есть жареное мясо.

— Говорите, — вздохнул Портер.

— Ну, ну… Так речь пока пойдет о космологии, поскольку для меня все началось с нее. Вы знаете, что Вселенная разбегается? Галактики удаляются друг от друга… Впрочем, это знают даже дети. Вопрос: вечно ли будет продолжаться расширение, или когда-нибудь галактики начнут сближаться? Ответ зависит от того, какова плотность материи во Вселенной. Если она больше некоторого предела, то силы тяготения велики, и разбегание галактик будет остановлено. А если материи недостаточно, то галактики будут разбегаться всегда. По современным данным, плотность материи близка к критической. Очень близка. Теоретически такие модели исследовались. Не я первый решал задачу: что будет со Вселенной, плотность которой в точности критическая. Я всего лишь привлек более надежные физические идеи. Больше физики, чем математики… Не буду утомлять вас наукой… Получилось, что Вселенная с критической плотностью не в состоянии развиваться. В ней не может быть ни расширения, ни сжатия, никакого развития материи в крупных масштабах.

— Значит, в нашей Вселенной плотность не может быть критической, — с глубокомысленным видом сказал Портер, — ведь галактики разбегаются, вы сами сказали.

— Однако! Вы умеете рассуждать, браво…

— Не иронизируйте, я ведь, в общем, далек от науки.

— Ну, аналитические способности у человека или есть, или их нет. Как мед у Винни-Пуха.

— Спасибо, профессор.

— Я не профессор. Зовите меня Рольфом.

— Я Дэвид.

— Так вот, Дэвид, вернемся к нашим баранам. В роли барана небезызвестный вам Льюин. Он явился ко мне недели через две после того, как я отправил опросный лист. О Льюине я и раньше слышал, читал. Его работы мне нравились. О них мы и говорили весь вечер. В общем, кончилось тем, что Льюин предложил мне поработать на фирму. В группе экспертов.

— Значит, вы…

— Нет, я не входил в элиту. Я потом выяснил, что над группой, в которую я входил, было еще несколько. А окончательный анализ и решение принимались уж совсем наверху. К какой ступени иерархической лестницы принадлежал сам Льюин, я так и не понял. Возможно, он знал о проблеме лишь чуть больше меня.

— О какой проблеме, Рольф?

— Дальний прогноз развития общества. Такие прогнозы называются стохастическими, потому что в них великая роль случайных, трудно учитываемых факторов. Но это лишь мое мнение, Дэвид. В нашей группе экспертов было пятнадцать человек. Наверняка существовали и другие группы. Контактов с ними мы не имели. Возможно, они работали с той же информацией, а выводы потом где-то сравнивались.


Содержание:
 0  вы читаете: Ветер над яром (сборник) : Песах Амнуэль  1  ОТ СОСТАВИТЕЛЯ : Песах Амнуэль
 7  ЧАСТЬ 4. УОЛТЕР ЛЬЮИН : Песах Амнуэль  14  VII : Песах Амнуэль
 21  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Песах Амнуэль  28  ЭПИЛОГ : Песах Амнуэль
 35  6 : Песах Амнуэль  42  II : Песах Амнуэль
 49  Владимир Галкин БУХТАРМИНСКАЯ ВОЛЮШКА : Песах Амнуэль  56  Александр Кочетков ЭФФЕКТ СТО ПЕРВОЙ ОБЕЗЪЯНЫ : Песах Амнуэль
 63  ЧАСТЬ 2. ДЭВИД ПОРТЕР : Песах Амнуэль  70  V : Песах Амнуэль
 77  ГЛАВА ПЕРВАЯ : Песах Амнуэль  84  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Песах Амнуэль
 91  4 : Песах Амнуэль  98  Евгений Дрозд СКОРПИОН : Песах Амнуэль
 105  Павел Амнуэль БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ : Песах Амнуэль  112  ЧАСТЬ 4. УОЛТЕР ЛЬЮИН : Песах Амнуэль
 119  VIII : Песах Амнуэль  126  VI : Песах Амнуэль
 133  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Песах Амнуэль  140  ЭПИЛОГ : Песах Амнуэль
 147  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Песах Амнуэль  154  4 : Песах Амнуэль
 161  1 : Песах Амнуэль  168  8 : Песах Амнуэль
 175  V : Песах Амнуэль  182  VI : Песах Амнуэль
 189  Людмила Козинец ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА О “ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ” : Песах Амнуэль  196  Геннадий Ануфриев, Владимир Цветков НЕУЧТЕННЫЙ ФАКТОР : Песах Амнуэль
 203  Людмила Козинец ВЕТЕР НАД ЯРОМ : Песах Амнуэль  210  Александр Осипов ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЧУДУ : Песах Амнуэль
 217  Александр Осипов ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЧУДУ : Песах Амнуэль  224  2. ОТ “АЭЛИТЫ” ДО “СТАЛКЕРА” : Песах Амнуэль
 227  ПОСЛЕСЛОВИЕ : Песах Амнуэль  228  Использовалась литература : Ветер над яром (сборник)



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение