Фантастика : Социальная фантастика : Неизвестные Стругацкие От Страны багровых туч до "Трудно быть богом": черновики, рукописи, варианты. : Светлана Бондаренко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




В эту книгу, подготовленную многолетним исследователем творчества

братьев Стругацких Светланой Бондаренко, вошло множество неизвестных

текстов этих мэтров фантастики — черновики и ранние варианты

известных произведений, сценарии и рассказы.

Все тексты публикуются впервые.

Книга дополнена рисунками А. и Б. Стругацких на полях рукописей и

снабжена подробными комментариями

С. Бондаренко.

Неизвестные Стругацкие. От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты.

ВСТУПЛЕНИЕ

Осень 2000 года. Кабинет генерального директора фирмы «Сталкер» А. А. Воронина. Мы разговариваем по телефону с Борисом Натановичем Стругацким по поводу оформления собрания сочинений Стругацких.

В то время собрание было практически готово — в верстке находится 11-й том, дело лишь за оформлением, и можно уже приступать к печати.

Воспользовавшись случаем лишний раз поговорить напрямую С мэтром, спрашиваю:

— Борис Натанович! Я опять хочу спросить вас о «Вариантах».

Вы отказались печатать их в собрании сочинений, но не отказы вались их печатать вообще. Может быть, сделаем книгу — дополнительно к собранию, или отдельно, или в «Мирах Стругацких» — по «Вариантам».

— Нет, Света. Я же говорил, что Стругацкие — это не Лев Толстой. Варианты я публиковать не хочу.

— Борис Натанович, но вы же сами говорили при встрече…

— Вообще — я не отказывался, но не сейчас, Света, не сейчас.

— А когда?

— Вот умру, тогда и печатайте.

— Борис Натанович! Не надо так! Потом это будет уже не так нужно…

— Ага! — ловит меня на слове мэтр. — Если потом это будет не нужно, значит не нужно и сейчас.

— Борис Натанович! Это нужно моим сверстникам. И лучше сейчас.

— Нет, Света, я же сказал — нет.

Я молчу. Это выбило меня из мыслящего состояния полностью. Ведь уже набрана часть текстов, продумана последовательность, отобрано наилучшее…

— Света, ну не расстраивайтесь вы так. Потом как-нибудь.

Я молчу. Слов нет совсем — ни для сожаления, ни для борьбы.

— Света, не переживайте.

Я молчу. Слов нет по-прежнему.

— Могу вам предложить только один вариант, когда эти тексты я позволю выставить на публику.

— Какой?

— Напишите книгу. Напишите исследование по рукописям Стругацких, по черновикам. Туда можете включить любые отрывки.

— А если этих черновиков наберется четыре пятых текста всей книги?

— Да хоть девять десятых. Понимаете, Света, я не хочу, чтобы на обложке этой книги авторами стояли А. и Б. Стругацкие.

Это черновики… недоделанное, необработанное… Это действительно ЧЕРНОВИКИ. Под такими текстами подписываться стыдно, публикуя их. Пусть книга будет называться «Исследование рукописей Стругацких» или как-то еще, но автор на обложке должен быть «С. Бондаренко», а не «А. Стругацкий, Б. Стругацкий». Только при таком условии я дам разрешение на публикацию черновиков. Вы меня поняли?

— Да. Я рада. Спасибо!

Так (или примерно так) состоялся тот осенний разговор. Так родилась эта книга.(1)


[(1) Помогая С. Бондаренко с редактурой и корректурой этой книги, я стал одним из первых ее читателей. И книга показалась мне безумно интересной. Взвешенные и точные комментарии Светланы, не заслоняющие главного — замечательных текстов, любовно и тщательно подготовленных ею… все это проглатывалось на одном дыхании.

По ходу чтения у меня, естественно, возникали некоторые замечания, частью по делу, частью — не очень. Ведь братья Стругацкие — мои любимые писатели с самого детства, и их тексты не могут не вызывать у меня разнообразных мыслей, ассоциаций. Особенно никогда не виденные ранее тексты. После обсуждения мы со Светланой решили предложить некоторые из этих замечаний-примечаний вниманию читателей книги.

Уточню две позиции. Во-первых, это ни в коем случае не претензия на сколько-нибудь серьезное комментирование. В примечаниях обсуждаются только те моменты, которые показались интересными именно мне, читателю АБС с более чем сорокалетним стажем. Читателю — а не критику и не литературоведу. Во-вторых, мнение, выраженное в примечаниях, — это опять-таки мое мнение, а не истина в какой бы то ни было инстанции.

Вот в таком «аспекте».

Вл.Дьяконов.]


Как вообще началась у меня работа над текстами Стругацких?

Интерес поначалу был чисто практический. Конец 70-х. Книги.

Стругацких достаются с боем. Каждая приобретенная книга — целый авантюрно-приключенческий роман (через кого узнавалось, как доставалось, выменивалось — и на что выменивалось — или покупалось «с рук», неизбежные потери — «зачитали»). Либо перепечатанное на машинке (Срочно! Текст надо возвращать). Либо фотокопии… Если имеешь два экземпляра одной и той же вещи — отдай (подари, поменяй, продай) другому, тоже нуждающемуся в ней. Доходило до того, что некоторые книги «разъединялись» по произведениям. К примеру — «Трудно быть богом» у меня есть в двух изданиях, а у брата — ни одного экземпляра!

Аккуратно изъять из книги нужную половину и отдать. У меня ведь уже есть!

— Первая проблема. Первая постановка задачи. «За миллиард лет до конца света». У меня был ксерокс журнальной публикации; потом появилась книга. Журнальную публикацию можно (и нужно) вроде бы отдать, но вдруг находишь нечто в текстах отличающееся.

Как и чем пожертвовать? Что отдать, а что оставить?

Первая попытка сверки текстов.

Затем проблема посложнее. «Обитаемый остров». Была журнальная публикация. Появилась книга — дали почитать. Книга — она полнее, там есть главы, отсутствующие в журналах. Но! Разве можно спокойно читать «рыжая морда Зеф», если привык уже к «рыжему хайлу» Зефа? Опять сверка текстов, допечатываем на машинке недостающие главы из книги и вставляем их в журнальный вариант…

После знакомства (пока только заочного — эпистолярного) с Вадимом Казаковым, в то время выпускающим фэнзин «АБС-панорама» и собирающим постепенно всех тех, кто впоследствии вошел в группу «Людены», в одном из первых моих писем к нему (с тайной завистью): «Полное Собрание Сочинений. Уже делала текстологическую обработку по некоторым изданиям, дабы заиметь лучшую, а остальные варианты давать в примечаниях. Но теперь это бесполезный труд — Вы же можете иметь дело с рукописями, т. е. с точным вариантом — как Стругацкие хотели бы опубликовать».


Немного позже выяснилось, что проблема «идеальных текстов» намного сложнее. Во-первых, чистовиков рукописей осталось не так уж и много. Обычно они отдавались для изданий и переизданий и терялись в издательствах. Во-вторых, переделка рукописей в издательствах не всегда была в плохую сторону (если замечания были дельными и если исправления-дополнения писались самими Стругацкими). В-третьих, кроме издательской цензуры существовала еще и самоцензура — некоторые эпизоды, фразы, словечки отвергались Авторами при работе уже с чистовиком («Все равно не пропустят!»), поэтому и в ранних, первоначальных черновиках сохранилось нечто примечательное, что даже в чистовики не вошло.


«Идеальных» текстов (или, как их принято называть, «канонических») не существовало, их требовалось создать. Для этого необходимо было провести полную текстологическую сверку — всех изданий (включая и журнальные), всех рукописей (включая черновики), отметить все разночтения, лучшие варианты включить в канонические тексты, остальное — в примечания. С этим я и обратилась в 1994 году к Борису Натановичу…


Ответ Б. Н. Стругацкого от 5.09.1994: «Черновики Юре Флейшмалу я уже передал. Надеюсь, для начала этого хватит. От Водрди [Борисова. — С. Б.] получил обработанную по вашей новой методе пьесу ЖГП. По-моему, все вполне ОК. Можно продолжать в том же духе. Вопрос только: когда и кому это понадобится? Новое (полное, тщательно разработанное и откомментированное) собрание сочинений пока отнюдь не светит».


В то время и было решено: этой работой занимаюсь пока только я, а вот когда наступит время этого самого «нового…», к ней уже подключится сам Борис Натанович — будет решать, какой все же вариант того или иного отрывка лучше…

Помимо сверки всех изданий обрабатывались рукописи. Каждый год, приезжая на «Интерпресскон», я заходила к Борису Натановичу, отдавала уже обработанные папки с рукописями, брала следующие и увозила их домой — до следующего года. Не обошлось и без курьезов.

(Как-то, когда граница между Россией и Украиной начала крепчать и таможенники особо рьяно стали относиться ко всему, что провозится в поездах туда и обратно (почему-то это наблюдалось только с украинской таможней), я везла очередные обработанные папки в Питер. Таможенник (с брезгливо-отстраненным выражением лица) указывает на саквояж:

— Это что?

— Это рукописи.

— Рукописи к вывозу запрещены.

Пришлось объяснять, что это черновики, написанные давно.

Причем написаны не мною, а Стругацкими, и я не вывожу, а воз вращаю автору его рукописи… К моему удивлению, даже молодой украинский таможенник знал, кто такие Стругацкие, и пропустил меня беспрепятственно.) И потекли будни. Какая это была упоительная работа! Спасибо Борису Натановичу, что позволил мне брать рукописи домой!


[В данном исследовании использованы сокращения, принятые среди исключительно читателей творчества братьев Стругацких. Список сокращений см. в конце книги.  — С. Б.]


Спасибо Юре Флейшману, который ежегодно сопровождал меня в поездках по Питеру! И большое спасибо Саше Сидоровичу, который разрешал мне присутствовать на «Интерпрессконах», а затем и включил меня в Оргкомитет — без этих поездок не было бы и этой работы…

Текстологическая сверка шла по полной программе. В списки включалось всё, вплоть до изменений в знаках препинания. Не включались лишь явные опечатки из черновиков, хотя некоторые и записывались — те, которые приобретали какой-то свой, особенный смысл. Работа длилась семь лет. Результат — собрание сочинений в издательстве «Сталкер».

Но были некоторые отрывки, которые невозможно было включить в основной текст и которые были весьма интересны даже для широкого читателя… того «широкого читателя», который покупает «Время учеников» в надежде еще прочесть что-либо, связанное с его любимыми героями, еще раз побывать в том чудесном Мире, созданном братьями Стругацкими.

Выбрав самые интересные отрывки, я (уже работая над Собранием) обратилась к Стругацкому с предложением опубликовать их в последнем томе. Последовал отказ. И еще. И еще…


После постановки такой задачи — написать книгу о… — возник целый ряд проблем. Самой важной (из которой вытекали все остальные) явилась проблема выбора будущего читателя. Для кого я пишу? Одно дело — выбрать интересные отрывочки-«кусочки», атрибутировав их максимально кратко; и совсем другое — комментировать их. От выбора «для кого?» зависит и стиль и пояснения. Идя по пути наименьшего сопротивления, я выбрала двух идеальных читателей этой книги: «людена» (не обязательно относящегося к нашей группе «Людены», изучающей творчество Стругацких уже более десяти лет; «людена в душе», который знает, любит и перечитывает тексты Стругацких, — такому не нужно напоминать основную фабулу каждого произведения, не нужно, цитируя какой-то отрывок, приводить его «канонический» вариант) и исследователя загадки творчества вообще (кому интересен не только окончательный текст, но и КАК к нему шел писатель). Второй мой читатель сам, ежели чего не знает или не вспомнит, найдет нужную книгу, прочитает и поймет — это тип активного читателя, думающего.


Вторая по величине проблема: о чем писать? Когда за четверть века накоплены горы материалов (публицистика самих мэтров, критические и литературоведческие статьи и книги), когда обговорено с соратниками и обдумано множество аспектов творчества Стругацких, нужно выбрать какую-то узенькую тропиночку и писать, только идя по ней, иначе мысли и ассоциации заведут столь далеко, что будешь писать всю оставшуюся жизнь и не опишешь того, что хочется поведать, и на треть. Поэтому проблема вскоре вылилась в свою противоположность: о чем не писать?

Итак, это исследование не о влиянии личной жизни и жизни общества на произведения Стругацких; это не исследование темы текстов, их идеи и прочих литературоведческих «штучек»; здесь не будет поиска взаимосвязи между произведениями — как хронологическо-тематической, так и в плане идейного роста писателей… Это даже не исследование сотворения Стругацкими своих произведений, это только МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ.

Исследовать будут позже и исследовать будут другие, я же даю только толчок: «Посмотрите, сколько тут интересного для вашей работы!»


Последовательность описания выбрана хронологическая. Почему? Не знаю. Надо же было какую-то последовательность выбирать…

Мой приятель Витя Суров, благодаря которому (вернее, благодаря настойчивости которого) я только и смогла поехать на «Интерпресскон-98» (что вылилось в мое участие в издании СС АБС), советовал мне: «Начинать надо с чего-нибудь завлекательного. К примеру, заглавие исследования по СБТ у тебя должно быть: "Знакомьтесь — капитан Быков!"». Что ж, так и начнем.

ЗНАКОМЬТЕСЬ — КАПИТАН БЫКОВ!

Хотя это не совсем и верно. Да, капитан. Капитан автобронетанковых войск Советской Армии. Но не Быков. Почти все персонажи повести были названы совсем (или слегка) по-другому.

Борис Натанович в «Комментариях» пишет: «Нас заставили переменить практически все фамилии. (До сих пор не понимаю, зачем и кому это понадобилось.)» В свое время «люденами» были высказаны разные предположения относительно сего указания.

Возможно, это произошло потому, что негоже было новичку - космонавту носить фамилию министра иностранных дел СССР. Возможно, какая-либо другая фамилия персонажа вызывала у указующего неприятие… Заострять внимание на одной фамилии было нельзя (почему-то), поэтому и указание: переменить все.


Вот как их звали…

Быков Алексей Петрович имел фамилию Громыко.

Ермаков Анатолий Борисович тоже лишился своей первоначальной фамилии. Его звали Строгое. Эту фамилию впоследствии Стругацкие дадут вымышленному писателю конца XX — начала XXI века, который ни разу не появится воочию в их произведениях, но о котором неоднократно упоминается в цикле романов о мире Полудня.

Владимир Сергеевич Юрковский был Александром Сергеевичем Бирским, но в первых главах СБТ у него была фамилия Свирский, которую потом Стругацкие дали астрофизику на Дионе в «Стажерах».

Григорий Иоганнович Дауге не только полностью поменял ФИО, но и сменил национальность, ибо первоначально его звали Лев Николаевич Вальцев, Лева Вальцев. (Оставим дальнейшим исследователям творчества Стругацких выдвигать гипотезы относительно таких «литературных» имен-отчеств последних двух персонажей.)

Почему-то Михаил Крутиков сохранил свои фамилию и имя, но изменил отчество: Иванович на Антонович.

Богдан Богданович Спицын вначале назывался Григорием Степановичем Ершовым.

Изменялись имена не только главных персонажей. Друг Ермакова Тахмасиб был Янисом, конструктор маяка Усманов — Куусиненом, инженер чешского спутника Дивишек — Коржичеком, калькуттец Бидхан-Бондепадхай — американцем Адамом Эдуардом Коллинзом, Соколовский и Шрайбер — Кокорышкиным и Миньковским…

Но вернемся к капитану. Его военное происхождение по косвенным данным определил в свое время Марат Исангазин. Действительно, в тексте СБТ так и остались многие черточки, присущие истинно военному.

«Капитан» продержался в СБТ до последнего. В окончательном черновом варианте (чистовиков СБТ не сохранилось) уже изменены все имена и фамилии на ныне известные, но Быков — все еще военный.


[Вообще-то, понятно, почему: Михаил Иванович — так звали Калинин. Я, признаться, не вижу загадки в том, что Авторов заставили переименовать героев: среди них не хватает только Никиты Сергеевича и Антона Павловича. — В. Д.]


[В «Комментариях к пройденному» Б. Н. Стругацкий пишет: «А когда авторы, стеная и скрежеща, переписали-таки полкниги заново, от них по высочайшему повелению потребовали убрать какие-либо упоминания о военных в космосе: "…ни одной папахи, ни одной пары погон быть не должно, даже упоминание о них нежелательно"…». Судя по тексту «Комментариев», это событие относится к 1959 году. Т. е. вовсю уже летают спутники, идет отбор в отряд космонавтов — отбор военных летчиков! — а какие-то чинуши не велят упоминать военных в связи с космосом. Что это: шпиономания, ханжество, глупость?

Советская космическая программа всегда была очень близкой к военным. (Как, впрочем, и американская.) А пилотируемые полеты, все, возглавлялись только военными командирами. (Вот «филологическое» наблюдение. Официально только военные корабли могут называться кораблями, остальные — не корабли, а суда, даже вспомогательные суда военного флота. И — космические! Корабль — всегда или военный, или космический…)

Поэтому то, что в экспедицию пригласили только одного военного, — это чистый идеализм Авторов. Полететь на Венеру должны бы были полковник Ермаков (командир), подполковник Спицын (пилот и радист), майор Крутиков (второй пилот и штурман) и капитан Быков (механик - водитель). Ну, всякие геологи-биологи могут быть и гражданскими. — В. Д.]


При работе над каноническим текстом СБТ Борису Натановичу был предложен вариант восстановления «капитанской чести» Быкова, но последовал отказ — слишком много пришлось бы менять, ибо везде по тексту определение персонажа «капитан» было изменено впоследствии на «инженер» или «водитель».

А биография капитана Громыко была такая…


<… > Сначала я хотел бы, так сказать, поближе познакомиться с вами. Расскажите немного о себе.

— О себе? — озадаченно спросил Алексей Петрович.

— Ну да, о себе. Как бы автобиографию, что ли…

— Биография у меня простая. — Капитан подумал. — Родился в 19.. году, в семье служащего. В Горьком. Отец и мать умер ли, мне еще трех не было. Воспитывался у тетки. Потом меня отдали в суворовское училище, потом поступил в школу АБТ.

Окончил, послали на юг, в Каракумы. Там и служил до последнего времени. Вот и все, пожалуй.

<…>

— Где, вы говорите, служили в последнее время?

— В Каракумах.

— Давно?

— С тех пор как стал офицером. Десять лет.

— Десять лет! Все время в пустыне?

Были, конечно, перерывы… Небольшие, правда. Курсы переподготовки, командировки разные.

<…>

— Ваша последняя должность?

— Зампотех дивизиона бронетранспортеров.

<…>

— У вас, кажется, кое-какие работы есть, так?

— Есть.

— Много?

- Нет. Две статьи в «Журнале бронетанковых войск».


Дальнейшие объяснения Краюхина об участии Громыко в меж планетной экспедиции сейчас выглядят банальными, а тогда, в се редине 50-х, были в некотором смысле предвидением:


…Я, например, убежден, что из вас вышел бы незаурядный межпланетник. Кстати, многие межпланетники пришли к нам именно из армии, из ВВС. Я понимаю, вам, танкисту, возможность участия в таком деле просто не приходила в голову.


В одном из вариантов повести разговоры были и более меркантильными. Капитану Быкову предлагалось не только совершить подвиг, но и поправить свое материальное положение.


Краюхин кивнул и взглянул на часы.

— Теперь вот что. Экспедиция продлится сравнительно не долго, не дольше полутора месяцев. Сохраняется ваш оклад плюс пятьсот процентов за работу в условиях особой сложности. Устраивает?

— Не откажусь, — сказал Быков.


«Страна багровых туч» в свое время была мощно выхолощена цензурой. Герои, идущие на штурм Венеры, не имели права пить, курить, шутить, сомневаться в своем деле, а также понемногу сходить с ума от нехватки воды. То есть юмор и психология персонажей (то, что казалось столь привлекательным в творчестве Стругацких, особенно в те времена, когда этого так не хватало в фантастике) оказались выброшены за борт. Может, поэтому и сами Стругацкие, и многие почитатели их творчества так холодно относились к этой повести?

Многое было восстановлено. Причем восстановление шло в два этапа. Вначале мне удалось сделать некоторые вставки в издание СБТ в «Мирах Стругацких» в 1997 году. Об этом издании «людены» узнали почему-то слишком поздно, и многое сделать не удалось. А то, что удалось, часто делалось авралом, что приводило к искажениям или к недоработке. Исправлен и дополнен текст СБТ был в собрании сочинений «Сталкера».

Но некоторые интересные подробности из жизни межпланетников, а также их шуточки нельзя было включить в канонический текст СБТ по причине того, что Быков уже не был военным.

Мысли Быкова ночью в квартире Дауге: «Нет, не заснуть тебе сегодня, товарищ капитан, он же — специалист по пустыням.

Сук-кин сын Юрковский — поддел беззащитного капитана АБТ».

У камеры-могильника для радиоактивных отходов после драки Бирский (он же Юрковский) восклицает: «Нет, он лезет своими гусеницами прямо через проволоку! Ар-рмейская жилка, видите ли! Не может равнодушно видеть заграждения и смело, как лев, кидается на них грудью».

Перед прилетом «Хиуса» капитану снится сон.


Алексею Петровичу приснилось, что командир взвода лейтенант Ивашкин поставил «Мальчика» в казарму. Транспортер был раскалён докрасна, и казарма пылала холодным багровым пламенем. Алексей Петрович сорвал со стены огнетушитель, но Ивашкин рассмеялся, потряс его за плечо и закричал в самое ухо:

— Проснись, Лешка! Да проснись, говорят тебе!


В капонире на полигоне: «На площадках стояли треноги с мощными сорокакратными перископами — в армии такими пользуются для артиллерийской и инженерной разведки».

Одним из подтверждений военного прошлого Быкова в исследовании Марата Исангазина значилось предоставление именно Быкову выбирать оружие для экспедиции. В рукописи все сказано просто: «Вам книги в руки, вы человек военный. Выбирайте, что лучше всего служит в песках».

Размышления Краюхина о Бирском (Юрковском): «Несомненно, перспектива высадки на Венере омрачается для него только необходимостью работать бок о бок с солдатом Громыко. Бирский не жалует того, что в припадке кастовой спеси называет тупостью, ограниченностью и отсутствием воображения».

Разговор со Строговым в «Хиусе» был более жестким и правдивым:


«Скажите, Алексей Петрович, — сказал он, глядя на меня в упор, — как вы рассматриваете свое положение в экспедиции?»

«В каком смысле?» — снова встревожился я.

«В смысле субординации… подчинения, например».

Я подумал и ответил, что поскольку мое командование откомандировало меня в полное распоряжение министра энергетики, я обязан подчиняться тому, в чье непосредственное ведение передан приказом министра.

…«То есть?»

«Вам, Анатолий Борисович».

Он подумал.

«Кажется, в армии неповиновение приказу считается самым тяжким поступком?»

«Так точно. Невыполнение приказа есть тягчайшее воинское преступление».

«Чьего приказа?»

«Приказа командира, начальника… вашего, например».


Первая разведка на болоте Венеры. Размышления капитана:

«В конце концов, он был единственным военным в экспедиции, и разведка по праву оставалась за ним».

Алексей Петрович докладывает о результатах разведки на болоте: «Он рассказывал медленно, стараясь не пропустить ни одной подробности, и с огорчением думал, что за такой доклад командир дивизиона назвал бы его размазней, а командир полка попросту выгнал бы его с совещания».

— Мальчик» вышел из горной гряды в пустыню:

— Как вам понравится такая дорога? — услыхал Алексей Петрович голос Строгова.

— Это пустыня? — недоверчиво спросил он, указывая вперед.

— Разумеется. Вам не нравится? Но почему? Правда, здесь нет саксаула, но зато это настоящие Каракумы, настоящие Черные Пески.

— В том-то и дело, что черные…

Алексей Петрович запнулся.

— Ну, а дорога? Как дорога?

— Что ж — дорога? Широкая, ровная… Теперь полетим.

— Ура! — заорал Вальцев. — Да здравствуют военные!

Он шагнул к Строгову, лихо взял под козырек и бодро сказал:

— Товарищ командир! По случаю благополучного выхода на ровное место прикажите выдать экипажу по стопке водки!

— Я выдам вам сутки ареста, Вальцев, — серьезно ответил Строгав.

— За что? Я ничего…

— За разложение в походе.

Бирский важно сказал:

— Некоторые граждане находят равновесие в употреблении алкоголя.


Размышления капитана во время пешего возвращения к «Хиусу»: Двадцать тысяч шагов за переход. Алексей Петрович мог бы и больше. В армии пятидесятикилометровый марш-бросок с полной выкладкой за сутки — довольно обычная вещь. И притом, придя на место, надо быть в состоянии «активно проводить операцию». Последнее, правда, никогда не получалось, солдаты падали и засыпали, как убитые. И командиры тоже. И там идут по дороге, а не по вязкому засасывающему песку, и ветер не валит с ног, и никто не болен лучевой болезнью и не обожжен, и отстающих подбирают в машины… И воздух не такой разреженный, и в принципе можно напиться, хотя это и не дозволяется и вредно действует. Все равно, Алексей Петрович мог бы больше — сорок, пятьдесят тысяч… Но Бирский… Он растер ноги еще в самом начале пути, шел, стиснув зубы от боли.


[(1) — Кстати, еще о капитанах. Вернее, о «Капитанах». В рукописи СбТ Бирский (Юрковский) читает не «Контрабандистов» Багрицкого, а «Капитанов» Гумилева.]


Одна из дверей была приоткрыта, и слышался звучный голос Бирского, декламировавшего стихи:


Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что золото сыплется с кружев,
С розоватых брабантских манжет…

Алексей Петрович заглянул в комнату. Бирский, в пижаме и домашних шлепанцах, полулежал на диване, закинув руки за голову, отвернув лицо к окну. Рядом сидел Михаил Иванович, сгорбившись, посасывая короткую трубочку. Напротив их у стола Гриша Ершов по обыкновению покачивался на стуле и улыбался каким-то своим, одному ему известным мыслям. Ни Вальцева, ни Краюхина и Строгова в комнате не было.


Разве трусам даны эти руки?
Этот острый уверенный взгляд,
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат?

Это были чудесные стихи. Кроме того, «пижон» читал удивительно хорошо. Что-то тревожное и зовущее было в его сильном, полной сдержанной грусти и волнения голосе, и Алексей Петрович невольно подумал, что вот этот бесстрашный красавец и есть один из капитанов, о которых он читает, беспокойных и ищущих людей, без сожаления покинувших родные берега для больших и необычайных дел. То же самое, вероятно, пришло в голову и Михаилу Ивановичу, который вдруг вынул изо рта трубку и внимательно посмотрел на Бирского, словно желая убедиться в чем-то. Только Гриша продолжал тихонько раскачиваться и улыбаться с полузакрытыми глазами.


…О том, что в мире есть окраина —
Туда, за тропик Козерога.
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.

[К слову, Авторы, несомненно, не овладели еще искусством упомянутой выше самоцензуры. Надеяться на публикацию отрывка из Н. Гумилева, да еще в Детском издательстве, не было никаких оснований. В конце концов, его стихи к тому времени уже сорок лет не переиздавались.

 —В. Д.]

МИР В КОСМОСЕ

В публиковавшейся первой части цикла Полудня (СБТ, ПНА, «Стажеры», ХВВ) в космосе, пока еще ближнем, существует только мир, поддержка, взаимовыручка и сотрудничество. Если и происходят какие-то ЧП, то по причинам научно-техническим (неизвестное излучение, неизвестная форма жизни, недостаточное техническое развитие) либо вообще бытовым (конфликт на Дионе).

Не все так мирно и безоблачно было в черновиках СБТ. Были и военные стычки, и военные действия. О них не рассказывалось, они не описывались, о них лишь упоминалось. Но — они были.

Мысли Краюхина об экипаже «Хиуса». Один из очень ранних вариантов.


Вот они, все шестеро, прекрасные люди. Каждый со своим, ему одному только присущим сложным и прихотливым узором мелких слабостей и недостатков, который ложится на общий для них всех глубокий бесценный фон: все они коммунисты, люди дела и чести. А слабости и недостатки — что ж, эти шестеро чудесно дополняют друг друга, и он, Краюхин, справедливо гордится умением подбирать людей. И, закрыв глаза, он снова и снова вызывает в памяти лица и поступки Строгова, пилотов, геологов, офицера. «Но ведь никто из них, исключая Строгова, не обстрелян, даже этот офицер», — почему-то приходит ему в голову. И вдруг он совершенно отчетливо и ясно, как в кино, видит другие картины. «Из глубины непостижимой памяти» всплывают образы и сцены, которые он так хотел забыть и, как ему казалось, забыл навсегда. Какими странными процессами в мозгу, по каким непонятным ассоциациям вызваны они? Краюхин не успевает подумать об этом. Он жадно вспоминает, машинально обтирая ладонью пот, выступивший на лице.

…То, что недавно было искусственным спутником ИС «Комсомольская» с экипажем из юношей и девушек, окончивших в прошлом году специальную школу. Шестнадцать человек, среди них Юрка, врач, сын. Исковерканные фермы, разбитые переборки, обрывки проводов. Зияющие пробоины…

[Далее текст отсутствует.]


Размышления о Краюхине: «Краюхин — завоеватель двух больших планет и нескольких лун, победитель в кровавой бойне в Пустой полосе, Краюхин — воспитатель и кумир трех поколений самых отважных в мире межпланетников…»

В «Комментариях» Б. Н. Стругацкий объясняет, кто такие «Симмонсы», когда пишет о первоначальном плане ПНА: «Там были сражения в космическом пространстве, там были таинственные «Симмонсы» — настоящие, без дураков, пираты, жестокие, омерзительные и беспощадные, оседлавшие межпланетные коммуникации и готовящиеся нанести удар из космоса по Советским республикам…» Но «Симмонсы» были придуманы значительно раньше, еще когда писался первый вариант СБТ.

Разговор Ляхова и Краюхина после испытаний «Хиуса»: Следуя программе испытаний, «Хиус» около месяца маневрировал около Венеры, то удалялся, то приближался к ней, посетил искусственные спутники, принадлежащие другим государствам, и наконец отправился в обратный путь. Накануне начальник чешского спутника обратился к Ляхову с просьбой принять на борт больного инженера.

— Конечно, юридически мы не имели права этого делать, перелет испытательный, и мало ли что могло случиться? Но парень чувствовал себя очень плохо, и его следовало как можно скорее доставить на Землю. А кто мог сделать это скорее нас?

Краюхин рассеянно кивнул.

— Как насчет «Симмонсов»? — спросил он. — Ничего не слышно?

— Н-нет. — Ляхов встревожено посмотрел на него. — А что… есть какие-нибудь новости?

— Нет, новостей никаких нет, — пробормотал Краюхин, протирая очки. — Пока, слава богу, нет.

— Да ведь теперь наших врасплох не застанешь, — заметил Михаил Иванович, — Не то, что тогда…

— Вот именно. Так, говорите, «Хиус» не обманул надежд?


«СЛИШКОМ МНОГО ТРУПОВ»

Б. Н. Стругацкий в «Комментариях» пишет: «"Уберите хотя бы часть трупов!" — требовали детгизовские начальники теперь уже напрямую».

Часть — осталась. Погибает Лу Ши-эр, сообщается о гибели Поля Данже, Быков читает о неудавшихся высадках на Венеру, Краюхин вспоминает о погибшем при испытании первого «Хиуса» Петросяне, на Венере находят труп Бидхана Бондепадхая…

И исчезновение Спицына, и гибель Ермакова.

Что же было убрано под давлением издательства? Немногое.

Стругацкие с самого начала своей литературной деятельности старались если и уступить давлению, то минимально — отступая по шагу, по полшага. Пока не научились это давление обходить стороной, а то и обращать себе на пользу.

В первом варианте СБТ автоматические пеленги посылает не корабль «отважного калькуттца». Ермаков с товарищами находит на Венере другой экипаж.


Тяжелая стальная дверь, ведущая внутрь звездолета, была наполовину сорвана с петель и заклинилась. Скользя башмаками по металлу, все трое навалились на нее. Несколько минут было слышно только напряженное дыхание, потом дверь поддалась с пронзительным скрежетом. Межпланетники пролез ли в образовавшуюся щель и очутились в тускло освещенном помещении, наполовину засыпанном черным прахом. На потолке, ставшем теперь стеной, неярко светился под слоем пыли матовый колпак лампы. Гриша, увязая в песке, шагнул к нему, стер грязь. Стало светлее.


— Как же дальше… — Алексей Петрович растерянно озирался по сторонам. — Дверь занесло. — Откопаем, Анатолий Борисович? — Гриша опустился на колени у противоположной стены.

Второй двери не оказалось — она была снята с петель и исчезла — Под толстым слоем песка чернело отверстие входа, и межпланетники пробрались внутрь. Здесь было очень темно, только в конце коридора слабо светилась желтым светом узкая щель. Там начинались жилые отсеки.

Странно и страшно выглядела внутренность повалившегося набок стального корабля. Нагнув головы, межпланетники пошли вдоль коридора и остановились перед дверью, ведущей в кают-компанию. Она была у них под ногами. Все предметы, когда-то прикрепленные к стенам или полу, сорвались и лежали беспорядочной грудой глубоко внизу. Развороченный буфет, темнеющий пустыми полками. Книжный шкаф с лопнувшими стеклами на дверцах. Груда книг, полузанесенная черной пылью. Осколки стекла и приборов, большой прозрачный шлем в углу, перевернутый стол с изогнутыми металлическими ножками. На обломках сорвавшихся кресел — лопнувшие ремни и черные ссохшиеся пятна. Только холодильник каким-то чудом висел на опрокинутой стене, ослепительно белый, не тронутый пылью и расколотый вдоль по всей длине. Гриша и Строгов перепрыгнули через провал двери и двинулись дальше.

Алексей Петрович задержался. Ему показалось, что из-под кучи окровавленных грязных бинтов торчат серые, неестественно вывернутые ноги. Это был пустой безголовый чешуйчатый скафандр непривычного вида, по-видимому старого образца.

С трудом оторвав глаза от жуткого зрелища, Алексей Петрович догнал товарищей. Они стояли в рубке управления. Здесь было светло и чисто. Треснувшая поперек панель управления была сдвинута и угрожающе нависала над головой, многие приборы разбиты вдребезги, но на «полу» у ног Строгова стоял аккуратно снятый со своего места, поблескивающий металлом радиопередатчик. Он работал. Тихо гудели трансформаторы, дрожали синие и зеленые огоньки за круглыми разбитыми стеклами, и над красно-черной пустыней, смятые магнитными и электрическими полями, неслись сквозь ветер и бурю невидимые сигналы — кричали, звали…


Звездолет был пуст. В освещенных мертвым желтым светом каютах все разворочено: двери распахнуты, разбросаны клочки мятой горелой бумаги, грязные простыни, осколки разбитых пластмассовых абажуров — мусор, пыль, тление… Следы страшного удара, непоправимой катастрофы, бедствия и гибели. В одной каюте, на стене — внизу, прямо под ногами межпланетников — большой портрет бородатого крепкого мужчины с веселыми блестящими зубами.

— Миньковский-старший, изобретатель «абсолютного отражателя», — сказал Строгов. — Это каюта его сына, Владислава Миньковского…

— Так это «Слоник»!.. — Гриша закивал шлемом. — «Слоник», «Слоник»…

— Да, это «Слоник», — горько сказал Строгов. — Владислав на нем бывал на Луне и на Марсе… Первый опустился на Цереру. И вот здесь…

— «Слоник», «Слоник»… — повторял Гриша. — Они искали пропавших чехов. Я был на «Циолковском», когда они уходили в рейс, веселые, счастливые. Это была честь!..

Межпланетники долго стояли, склонив головы, глядя вниз на портрет смеющегося бородатого человека, потом Строгов сказал:

— Надо идти… Пошли.

Молча они пробрались по темному коридору. Луч фонарика скользил по стенам, бархатным от осевшей пыли. Проходя мимо рубки, Гриша повернулся к командиру:

— Может, выключить пеленгатор, Анатолий Борисович?

Строгов нехотя проговорил:

— Не стоит… Пусть.

Алексей Петрович наклонился, нашел внизу ручку и плотно притворил дверь. В коридоре стало совсем темно, стихло гудение передатчика. Теперь люди не скоро, очень не скоро придут в изувеченный звездолет…

Шагах в двадцати от люка под гигантским обломком камня темнела покосившаяся стальная плита, полузакопанная в крупный щебень. Это была кессонная дверь. На дымном металле виднелись стершиеся ровные буквы, написанные зеленой флуоресцентной краской. «Миньковский, Божка, Штееман», — разобрал Алексей Петрович. Ниже шла какая-то надпись по-польски более мелкими буквами, ее пересекало криво нацарапанное чем-то острым — «Збинский». От последней буквы круто вниз шла длинная царапина.

— Миньковский… Божка… Штееман… Збинский… — медленно прочитал Строгав. — Все четверо… Светлая им память.

Алексей Петрович с недоумением и страхом поглядел на него: как так все четверо? А кто же их, кто же их?..

— Какие это были ребята!.. Какие… — Гриша задыхался.

— «Слоник», бедный «Слоник»…

Ветер, полный черной пыли, пронзительно выл, врываясь в узкие щели между вывороченными белыми глыбами. Высоко вверху, на гребне насыпи чернел силуэт «Мальчика» с фигурками геологов на броне. Алексей Петрович огляделся. Низкое багровое небо, беспорядочное нагромождение камня, черный труп изуродованного звездолета — сон… Жуткий сон.

— Пойдем, — сказал Строгав.

Гриша резко повернулся к нему:

— Мы не будем искать его?

— Пойдем, — повторил Строгав.

— Но он не мог уйти далеко… Он где-нибудь здесь, рядом…

— Зачем? — Строгав устало провел ладонью по шлему.

— Пойдемте… И поменьше подробностей там, в «Мальчике»…

Карабкаясь по насыпи, Алексей Петрович понял: здесь нет загадки, нет мистики… Их было четверо, но под стальной плитой лежат только трое. Четвертый, очевидно Збинский, ушел…

Куда?.. Он знал куда, когда выцарапывал собственное имя рядом с именами мертвых. Сейчас он крепко спит где-то в пустыне, занесенный черной пылью, и искать его, действительно, пожалуй… незачем…

В «Мальчике» Строгав сказал только:

— Это — «Слоник». Неудачный спуск, все погибли, — сел за пульт управления и повел транспортер по прежнему курсу.

— Светлая им память, — прошептал Бирский.

Вальцев горестно сказал:

— И Владислав тоже?.. У него сын родился через полмесяца после отлета… Эдик. Первый мальчик на «Циолковском»...

— Теперь ему уже полтора года, — пробормотал Гриша, и все надолго замолчали.


Но если вышеприведенный отрывок был изменен уже во втором (тоже черновом) варианте СБТ, то «оживлять» одно из главных действующих лиц Авторы не хотели до самого последнего чернового варианта.


Лиловые полосы в небе погасли. В ушах стоял непрерывный пронзительный звон, и Алексей Петрович не сразу понял, что это — счетчик излучения. «Десятки рентген», — мелькнула в мозгу и исчезла мимолетная мысль. Он поднялся на ноги, под хватил под мышки неподвижного Бирского (тот бессильно обвис в его руках) и потащил его к «Мальчику» подальше от пузырящейся, окутанной розовым паром красной пленки. Шагов через сорок он наткнулся на Вальцева. Лева лежал на спине, согнув ноги, вцепившись скрюченными пальцами в ткань спецкостюма на груди, словно хотел разорвать его. Положив Бирского рядом, Алексей Петрович нагнулся к другу и увидел, что вся нижняя часть костюма Левы обуглилась — обнажилась потрескавшаяся синяя кожа на обожженных ногах. Вальцев был без сознания, дышал часто, с хрипом. Капитан торопливо, трясущимися пальцами снял ремень с автомата, туго перетянул неподвижное тело вокруг пояса, чтобы прекратить доступ раскаленного, бедного кислородом воздуха извне, и сильно от крутил кислородный кран. Вальцев застонал, со всхлипом втянул в себя живительный газ. Тогда Алексей Петрович открыл кран и у Бирского. Тот затрепетал, приходя в себя, быстрым движением поднялся, сел. Вальцев продолжал тяжело хрипеть.


— «Мальчик»… Командир… — пробормотал Бирский.— Скорее…

Алексей Петрович помог ему подняться, и они оба, шатаясь, направились к остывающей в сотне метров громаде транс портера. Перепрыгнули через широкую чернеющую трещину, побежали. Бирский первым полез в люк, но сорвался и остановился рядом с машиной, держась за броню и тяжело дыша.

Капитан оттолкнул его и полез сам.

Люк сильно оплавился, стал овальным. Броня была еще раскалена, жар проникал под спецкостюм, нестерпимо обжигая.

В темном кессоне Алексей Петрович напрасно шарил выключатель и, не найдя, зажег фонарик на шлеме. Кессонную дверь открыть не удавалось.


— Анатолий Борисович, товарищ Строгов! — в отчаянии позвал Алексей Петрович и вдруг понял — бесполезно. Командир погиб. Температура была слишком высока, все оплавилось, «Мальчик» некоторое время был раскален добела, а Строгов оставался без шлема, когда они уходили. Там, за стальной плитой, всё превратилось в пепел, сгорело. Все — и командир тоже.

Койед… Красное кольцо, загадка Яниса!

— Дверь, дверь, скорее, какого черта! — Бирский вполз в люк, кинулся к двери, толкнул ее. Она не поддалась.


Он навалился всем телом, и Алексей Петрович присоединился к нему. Напрасно. Бирский яростно забил по ней кулаками.

— Резать надо… — прохрипел капитан.

— Идиот! Чем? Здесь есть запасной люк? Ну?!.

Алексей Петрович выпрыгнул наружу. Его подхлестывала и жгла безумная надежда: «Скорее…. Может быть, еще можно успеть!» Второй, запасной люк, которым никогда не пользовались, находился в задней части транспортера, но, обогнув машину, капитан понял, что все погибло. «Мальчик» сильно осел в размякшую от температуры почву и вплавился в нее. Люк оказался ниже уровня твердой спекшейся корки, и добраться к нему было невозможно. «Мальчик» превратился в мертвую, неприступную для оставшихся в живых крепость. Строгов отрезан от мира и мертв. Мертв! Командир мертв!

Алексей Петрович устало опустился на пышущую жаром, исковерканную землю, поднес руки к лицу. Пальцы его уперлись в матовый колпак шлема…

Вальцева подтащили к «Мальчику», уложили поудобнее. Капитану пришлось прежде потратить несколько минут на то, чтобы привести Бирского в себя. Геолог ходил вокруг мертвого транспортера, бился в его почерневшие бока, кричал. Алексей Петрович схватил его за плечи, сильно встряхнул, и тогда он опомнился и послушно пошел за капитаном, всхлипывая и бормоча.

Вальцев по-прежнему не приходил в сознание, и Алексей Петрович не знал, что делать. Не было лекарств, бинтов. Он не мог перевязать страшно обожженное тело друга. Он не мог даже снять с него шлем и напоить водой или влить глоток спирта (обнаруженного у Бирского в вещевом мешке вместе с кучей каких-то тряпок) — температура воздуха вокруг была еще слишком высока, более ста градусов. Бирский сначала было принялся помогать. Переносил и укладывал Вальцева, рылся в вещевых мешках, обворачивал израненные ноги тряпками, невесть как попавшими к нему в мешок, а потом как-то сразу сник, присел около «Мальчика», уронил голову на руки. Алексей Петрович возился с другом, пытался делать ему искусственное дыхание, сам не зная зачем, кое-как лохмотьями костюма старался укрыть от обжигающего ветра обнаженное тело, поминутно смотрел на ручной термометр, но температура понижалась мед ленно.

— Умрет, — проговорил вдруг Бирский как-то равнодушно. — Ожог третьей степени. Умрет Лева, умрет…

— Молчи! — заорал на него Алексей Петрович, приходя в ярость. Он и сам прекрасно понимал это. У Вальцева обожжено более половины тела, обожжено страшно, И они ничем не могут помочь ему. И не смогут.

— Что делать? Что делать? — бормотал он в отчаянии.

— Ползет, — снова заговорил Бирский, как в бреду. — Смотри, ползет…

— Что? — Алексей Петрович оглянулся и сразу понял.

Вокруг «Мальчика» медленно, но заметно смыкалось кольцо красной пленки. Багровая масса наползала со всех сторон, подбираясь к центру этого странного подземного взрыва, где сейчас громоздились гигантские глыбы вывороченного оплавившегося камня. Над бездонной черной воронкой, где почва осела на несколько десятков метров, поднимались клубы дыма, озарялись багрово.

— Раздавит, — продолжал Бирский без всякого выражения. — Сомнет, раздавит — она тяжелее камня… Уходить надо.

— Куда? — Алексей Петрович обвел глазами горизонт: со всех сторон наползала неумолимая туманная пелена.

Бирский тяжело поднялся, склонился к Вальцеву, взял его осторожно за плечи:

— Беритесь, капитан… Запремся в «Мальчике».

Вальцев жалобно застонал, когда они протискивали его через узкий люк. В кессоне было еще очень жарко, гораздо жарче, чем снаружи.

Господи, — сказал с отчаянием Алексей Петрович, глянув на термометр, — сто двадцать! Он же сгорит здесь! Лева!..

Алексей Петрович лег на раскаленный пол, втащил Вальцева на себя, тот снова застонал глухо и жалобно. Бирский медленно, будто нехотя, задраивал люк. Ничего не получалось: и отверстие люка, и крышка потеряли свою первоначальную форму Он кое-как закрепил тяжелый горячий кусок металла, выглянул в щель:

— Подбирается… Сейчас полезет на танк. Она не обходит препятствий — ломает их или перебирается поверху!.. Посмотрим.

Он отошел от щели, присел где-то в темноте. Алексей Петрович молчал, прислушиваясь к шорохам снаружи, к хрипению Вальцева, чувствуя, как нестерпимый жар гложет спину. Все это бесполезно, бессмысленно… Они обречены. «Мальчик» погиб, нет еды, кислорода, воды. Вальцев умрет, он без сознания, не чувствует, наверное, боли. Но хоть что-нибудь для него… Хоть что-нибудь, хоть бесполезное, если ничего другого не остается…

«Мальчик» слегка качнуло, красный свет, пробивающийся сквозь щели люка, стал ярче. Раздался скрип, скрежет — красная пленка наползала на изувеченный транспортер…


Через полчаса температура упала до семидесяти градусов, и Алексей Петрович, осторожно стащив с Вальцева матовый колпак, влил ему в полуоткрытый рот глоток спирта. Лева поперхнулся, закашлялся судорожно, открыл глаза, полные страдания. Алексей Петрович погладил его по небритой щеке и снова надел шлем.

— Где я? — Вальцев снова надрывно закашлялся.

— В «Мальчике». Лева, дружок… Ты ранен.

— Больно как… Ноги… Что случилось, почему темно? Что это скрипит над нами?

Алексей Петрович молчал. Бирский сказал из темноты:

— Это красная пленка, Лева. Она наползла на танк.

— Почему темно?.. Почему не двигаемся?..

— Был взрыв, Лева, — сказал капитан и замолчал: не было сил сказать все до конца.

 — Да… Взрыв… Помню. Меня бросило на землю и обожгло…

Сашка, ты понимаешь, что это?.. Это под землей взорвался атомный котел… Помнишь, мы… спорили… об этом?.. Не повезло… Как раз под нами… Больно как…

Вальцев быстро, прерывисто задышал, застонал сквозь стиснутые зубы. Алексей Петрович до отказа повернул кран подачи кислорода.

— Хорошо, хорошо… Еще… — Лева дышал глубоко, жадно.

— А почему вы в костюмах? Где Строгов?.. Мне очень больно…

Что вы молчите?.. Алексей!.. Что случилось?.. Где Гриша?..

— «Мальчик» погиб, Лева… — Бирский помолчал, медлен но договорил все: — Строгов погиб, Гриша погиб… Чего уж тут.

— Вот… как… Все погибли… и я… и я тоже… Алексей…Маша…

Тело Вальцева изогнулось в судороге, замерло, он захрипел, снова теряя сознание. «Мальчик» вздрагивал, скрипело что-то по броне, щели неплотно закрытого люка светились красным.

Бирский вдруг заговорил, забормотал негромко:

— Лева, Левка, очнись… Не надо! Мы уйдем отсюда… Понесем тебя на руках… Верно ведь, Алексей Петрович?.. Лева!..

Вальцев вздрагивал, в бреду звал Машу, плакал:

— Маша, Маша… Не уходи. Я все для тебя… Все… Жизнь, честь… Маша… Никто тебя больше меня любить не будет… Все пройдет, все ложь, кроме любви моей… Гриша… «Мальчик» жалко… Один я… Страшно… Смерть… Бо-о-ольно!..

И вдруг, помолчав, — ласково, радостно:

— Вот так… Да-да… Какая у тебя ладонь нежная, прохладная… Мне очень больно, Машенька… Ты моя радость, моя чудная… Не надо, не говори, я все понимаю, все — ерунда… Еще, еще… Милая ты моя… А я небритый, отвратительный… Больно очень, Машенька… Ма-ша!

Бирский вскочил, заметался в лучах фонарика:

— Убью!.. Сволочь! Подлая баба!..

Он длинно, мерзко выругался. Алексей Петрович, стащив с Вальцева колпак, прижимал к его рту кислородную трубку, не отрываясь глядел в лицо друга. Жизнь уходила с лица, проваливались щеки, тускнели глаза. Губы едва уже шевелились.

— Ма-ша… — разобрал Алексей Петрович и еще: — Холодно… Боль-но… Ма-ша.

Дрожь била небольшое жилистое тело, крупная дрожь, как от сильного пронизывающего холода.


Алексей Петрович взял в ладони бессильную голову, прижал к себе. Дрожь утихла, Вальцев вытянулся и замер, словно окоченев.

 Умер? — чужим голосом спросил Бирский.

 — Да-

— Умер, умер. Лев Николаевич Вальцев — известный советский геолог-космонавт — скончался при трагических обстоятельствах. Левка умер.

— Он не умер, — сказал Алексей Петрович, прислушиваясь к слабому редкому дыханию.

— Это все равно. Десять минут, час, сутки. Только ненужная боль. Мы ничего не можем сделать для него. Лева Вальцев умер.

Бирский подошел к люку, прижался к нему, раскинув руки, и еле слышно проговорил:

— Шесть лет вместе. Луна, марсианские пустыни… Шесть лет. А теперь?!.

Он, распахнул люк резким, неожиданно сильным движением. Вокруг была ночь, тьма… Далеко-далеко, содрогаясь от собственной мощи, грохотала Урановая Голконда, подымая над горизонтом дымное, пронизанное огнем вспышек багровое зарево…

<…>

Их осталось двое. Лева Вальцев умер, и они оставили его тело в кессоне застывшего «Мальчика». С трудом вылезли наружу и некоторое время стояли неподвижно, не в силах покинуть страшное место. Гудело вдали красное зарево.


В последнем сохранившемся черновом варианте он — уже Дауге, но все равно умирает, поэтому к Крутикову и «Хиусу» приходится идти только двоим — Быкову и Юрковскому. Самые крупные отрывки из черновиков, которые удалось включить в основной текст СБТ, приходятся именно на эту часть романа. «Сумасшествие» Быкова (мысли вслух, галлюцинации) пришлось вставлять в текст максимально осторожно, ибо «своих» слов добавлять было нельзя (так как такое восстановление текстов явилось бы не восстановлением, а переделкой, да еще не авторской), и одновременно нельзя было включать эпизоды, где впрямую сообщалось о том, что их осталось двое.

В большинстве случаев это удалось. Но кое-что из-за этого оказалось не задействованным.


Небо опять окутано багровыми тучами. Дует сильный ветер с севера, он помогает идти. Тучи принесло со стороны Голконды, пока Алексей Петрович спал. На горизонте мотаются змеистые тени смерчей — все так же, как три недели назад, когда «Мальчик» резво мчался наперерез ветру к Урановой Голконде, навстречу гибели. Теперь «Мальчик» мертво застыл, вплавившись в остекленевший песок, — большой, металлический, дымной брони — памятник Великого Похода. Вечным сном заснул его командир; в черном кессоне лежит бедный Лева; где-то в скалах нашел свою странную смерть Гриша Ершов… Но поход еще не кончен. Не кончен!


Каждый раз, просыпаясь после мучительного сна, Алексей Петрович люто и страшно ненавидел Бирского. Геолог был тяжел. Голод и жажда иссушили его, но он весил все еще страшно много, гораздо больше, чем автомат… Гораздо больше, чем его знания, драгоценные знания человека, единственного живого человека, изучившего подступы к Голконде. Капитан тащил на себе не Бирского — смельчака, поэта и «пижона», — он нес людям Голконду, сказочные песчаные равнины, где песок дороже золота, дороже платины…


<…>

На болоте шевелились в светящемся тумане джунгли чудовищных белесых растений. Они росли очень густо, и приходилось протискиваться между их толстыми скользкими стволами.

Трясина чмокала, чавкала, засасывала грязной мокрой пастью.

Два измотанных человека никогда бы не смогли пересечь этот грязевой ад, если бы Алексей Петрович у самого края болота не осознал, что им предстоит еще переход в двадцать километров. Он всегда знал это, но забыл — иссохший мозг не удерживал мыслей. Перед последним — решающим — броском устроили длительный привал, и капитан извлек драгоценный заветный термос Вальцева — их последнюю надежду и опору. В термосе почти два литра апельсинового сока, и Бирский, глубоко (тем же самым капитаном) убежденный, что надеяться больше не на что, даже закаркал (засмеялся), когда шероховатый черный баллончик повис в луче фонарика. Алексей Петрович разрешил Бирскому и себе выпить по десять глотков жизни.

Впечатлений не было. Кажется, они начали задыхаться, и даже Петрович с трудом понял, что надо выключить респираторы в шлемах. Бирский все же потерял сознание, и капитан давал ему кислород. Кажется, Алексея Петровича засосала трясина, Бирский выволок его на поверхность. Впрочем, может быть, все было наоборот. Надо было стрелять (зачем-то), и капитан стрелял, но у него ничего не получалось. Все было очень странно и удивительно. И самое удивительное заключалось в том, что они сразу нашли место, где месяц назад совершил посадку «Хиус». Но «Хиуса» не было. Осталась широкая — метров шестьдесят в диаметре — лужайка, покрытая прочной асфальтовой коркой. От центра ее разбегались длинные трещины, сквозь которые пробивалась буйная поросль больших белесых растений с толстыми скользкими стволами…


РЫЦАРИ БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

Как уже говорилось ранее, по убеждению социалистических чиновников от литературы Настоящий Советский Человек обладать должен только достоинствами. Особенно тот, которому было поручено такое ответственное дело. Не говоря уже о недостатках, даже такое качество, как сомнение, у Советского Героя Космоса обязано отсутствовать. То ли это качество приравнивали к трусости, то ли к идеологическому несовершенству, но начало третьей части СБТ, когда межпланетники только высадились на Венеру, тоже пришлось Авторам менять.


Незадолго перед стартом Вальцев сказал Краюхину: «Только бы благополучно сесть, а там мы пройдем хоть через ад». Весь экипаж «Хиуса» думал так же. По немногим имеющимся сведениям они представляли себе этот ад: раскаленная песчаная пустыня, бешеный ветер, безводье, непроницаемая для радиолучей атмосфера и — одиночество, полное одиночество… И тяжелый, изнурительный, повседневный труд…

 Но болото… Болото на Венере! Пальмовые рощи на Луне!

Стада коров на Церере! Чушь, нелепица… НЕОЖИДАННОСТЬ!

 Они знали, что такое неожиданность. Неожиданность — это значит: все предварительные расчеты идут к черту; мысли путаются, лихорадочно обгоняя друг друга; в тебе появляется отвратительная слабость — хочется закрыть глаза ладонями, затопать ногами, закричать: «Нет, не так!.. Все не так… Дайте, я сделаю все сначала, все по-другому!» А время летит, и неожиданность надвигается, грозная и неотвратимая, как судьба.

О, каждый из них мог бы много рассказать о том, что такое неожиданность — неудача в пятидесяти и катастрофа в двадцати случаях из ста; неожиданность, «неучтенная закономерность», таинственный икс, который гонит в черной пустоте межпланетного пространства стальные звездолеты-склепы с мертвым экипажем, покрывает могильными холмиками поля чужих планет, заставляет отступать, бежать, начинать все сызнова…

 Далеко ли тянется болото? Что оно собою представляет?

Откуда оно взялось здесь? Сможет ли «Мальчик» пройти через туманную трясину? Что, если болото затянет многотонный «Хиус»? Может быть, лучше скорее, как можно скорее, задраить все люки, поднять звездолет, вырваться из черной топи? Что делать, что делать?

 Алексей Петрович и не представлял себе, каким могучим напряжением воли товарищи сдерживали волнение. Михаил Иванович казался спокойным до равнодушия, в голосе Строгова не чувствовалось и тени растерянности, горячность и легкое волнение остальных объяснялось на первый взгляд просто азартом путешественников-первооткрывателей. Для самого Алексея Петровича неожиданность была не более чем увлекательным приключением: за судьбу экспедиции он не беспокоился, веря в товарищей, в чудесные возможности звездолета.


Даже физкультурой новый советский человек должен заниматься с достоинством, а не иронизировать…


Будни начались с того, что рано утром всю команду «Хиуса» в полном составе вывели во двор гостиницы на физзарядку. Делая глубокие вдохи и полные выдохи, поднимаясь на цыпочки и приседая, выбрасывая поочередно правую и левую ноги и совершая бег на месте, Алексей Петрович наблюдал за товарищами. Не без тайного удивления он заметил, что все они, в том числе и сам Строгов, делали гимнастические упражнения тщательно и добросовестно, словно это было чрезвычайно важное дело. Это показалось ему немного странным и даже смешным и трогательным, словно он смотрел на малышей в детском садике, но позже, когда они одевались после душа, Строгов заметил:


— Вы, по-видимому, хороший физкультурник, Алексей Петрович. Мне кажется, эти упражнения даются вам очень легко, не правда ли?

— Да, трудными их не назовешь, — осторожно сказал капитан.

— Я бы посоветовал вам дополнительно заниматься на снарядах.

Алексей Петрович промолчал.

— Потому что сейчас для всех нас очень важно иметь хороший аппетит. Зарядка — я имею в виду настоящую зарядку, требующую известного напряжения — является одним из факторов, обуславливающих чувство здорового голода. Имейте в виду: чем больше вы сейчас будете есть, тем лучше будете себя чувствовать в пространстве.

— Это так, — со вздохом пробормотал Михаил Иванович, похлопывая себя по животу.


И не только люди будущего должны быть безупречны. Даже в мелочах картина нашего славного будущего должна, показывать читателю: сегодняшних недостатков там не будет. Даже мелких огрехов. Неизвестно, почему Стругацкие, изменяя данный отрывок, вспомнили Ивана Антоновича и его олгой-хорхоя. В первоначальном варианте было все гораздо прозаичнее.

 Лева покачал головой и, обратившись к Ермакову, сказал:

— С роль-мопсом была у меня одна история. Представляете, Гоби, пустыня, несколько палаток — геологическая экспедиция. На триста километров ни одного жилья — дичь. И была у нас, у практикантов, бутылка спирта и заветная баночка роль мопса. Ждали мы какого-либо торжественного события, что бы, значит, все это… (Лева выразительно щелкнул пальцами.)

Ну-с, и дождались! Наступил день рождения…э-э… да…Женьки Егорова. Так, Саша?

— Умгу, — сказал Бирский с набитым ртом.

— И вот собрались мы у нашей палатки — все практиканты, шесть человек. Откупорили спирт (при слове спирт капитан вздрогнул и тихонько вздохнул), нарезали хлеб, руки помыли.

Положили все это на футляр для теодолита, и, как сейчас помню, принялся я под жадными взорами ребят вскрывать вожделенный роль-мопс. Вскрыл!

— Ну, и?.. — сказал Строгое улыбаясь.

— И — ничего. Никаких шансов. Пустая банка! Две ложки рассола и плавает кружочек моркови. Нет роль-мопса — заводской брак. И вот сидят шесть практикантов, уныло макают по очереди кусочки хлеба в рассол и плачут. А кругом — каменистые осыпи, солнце жарит, ветерок песок гонит — никаких шансов!

— Ужасная история, — проговорил Строгов, намазывая масло на хлеб.

— Да, — вставил Бирский. — А морковку разыграли по жребию, и досталась она Вальцеву. И он ее, негодяй, слопал.

— А ты бы не слопал? — ехидно поинтересовался Вальцев.

— Нет, — сказал Бирский торжественно. — Я бы отдал ее имениннику!


КАК ПОССОРИЛИСЬ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ С АЛЕКСЕЕМ ПЕТРОВИЧЕМ

При чтении «Страны багровых туч» меня все время смущала некоторая несообразность столь явного недоброжелательства Юрковского по отношению к Быкову во время их первой встречи в кабинете Краюхина. Даже яростного неприятия. Из черновиков стало ясно, что это была не первая их встреча.

Ниже следует глава, отсутствующая в публикациях СБТ, которая была выброшена при редактуре, вероятно, по простой причине: негоже пьянствовать межпланетникам, да еще перед совещанием у начальства. Эта глава располагалась между главами «Серьезный разговор» и «Экипаж "Хиуса"», после знакомства Быкова с Краюхиным, но до знакомства с экипажем.


БУФЕТ МЕЖПЛАНЕТНИКОВ

Выйдя в широкий низкий коридор, Алексей Петрович схватился горстью за подбородок и задумался. Собственно, как будто ничего страшного не произошло. Любой на его месте принял бы предложение участвовать в такой экспедиции за честь.

Венера… Что она собой представляет? То, что проходили когда-то в школе, давно забылось. Хорошо бы найти энциклопедию и посмотреть. Пока ясно только, что там есть пустыни. Но до чего все это неожиданно! Всего несколько часов назад ему вручили предписание и выразили надежду, что и на этот раз он оправдает доверие… Интересно, знало ли начальство, на что его посылают? Алексей Петрович принялся вспоминать, и ему стало казаться, что генерал действительно смотрел на него как-то по-особенному, значительно, и пожал ему руку с особым чувством. Но если там было все известно, то почему его не предупредили? «Я бы не вел себя таким идиотом у Краюхина»,— подумал Алексей Петрович. Венера, Венера… Говорят, эти межпланетные путешествия — чертовски трудное дело. Нужна особая сноровка, здоровье, хладнокровие. А работа на далеких планетах и того труднее. Но раз Краюхин выбрал его, значит, уверен, что он справится. Краюхину со стороны, безусловно, виднее. Тем более что от него, Алексея Петровича, потребуется только его обычная деятельность. Интересно, что Краюхин имел в виду, когда говорил об обычной деятельности? Ремонт и вождение машин? Скорее всего, просто привычка работать в пустыне. И в конце концов, все эти межпланетные путешественники такие же люди, как он. Раз могут они, сможет и он.

Алексей Петрович оставил подбородок и взялся за нос.

Мимо прошла хорошенькая девушка в белом платье, мельком взглянула на него и не удержалась — улыбнулась. Да, надо послать в Алма-Ату телеграмму, что командировка будет очень длительной. Жаль, нельзя повидаться перед экспедицией. А что бы это дало? То, что не смог сделать за два года, не сделаешь за пару часов. Ну и ладно. Предоставим все судьбе. Когда он вернется… (В памяти возникло фото из какого-то иллюстрированного журнала: герои безграничных пространств вернулись из космического рейса — цветы, улыбки, поднятые для приветствия руки…) Так вот, когда он вернется, то возьмет отпуск и поедет в Алма-Ату. Он подойдет к одному дому, нажмет кнопку звонка — один длинный и один короткий — и тогда… Алексей Петрович сердито потряс головой и решительно двинулся вдоль коридора. У лифта он остановил рослого красивого человека в легком изящном костюме и спросил, где находится столовая.

— Столовая? — протянул тот, окидывая Алексея Петровича внимательным взглядом. — Столовая на шестом этаже. Но она сейчас закрыта. Вы кого-нибудь ищете?

— Почему ищу? — удивился капитан. — Я… Мне нужно пообедать, только и всего.

— Хм… Тогда вам лучше идти в ресторан. Это напротив, через улицу. Этажом ниже есть буфет межпланетников, но посторонние у нас обычно не обедают. Всего наилучшего.

Прежде чем ошеломленный таким тоном и словами Алексей Петрович успел что-либо сказать, человек в изящном костюме повернулся и, не торопясь, пошел прочь.

— Вот нахал, — подумал вслух Алексей Петрович. — Да еще и франт вдобавок. Пижон.

И хотя он тут же вспомнил, что красавец этот, вероятно, межпланетник, то есть один из тех героев, которых фотографируют и встречают с цветами или хоронят в мрачных ледяных пропастях бесконечного пространства, а потому имеет какие-то основания смотреть на простых смертных несколько свысока, никакого желания найти оправдание поведению «пижона» у него не появилось.

Буфет межпланетников оказался огромным светлым залом, ослепительно чистым, прохладным и шумным. За столиками группами по два-три, а кое-где и по пять-шесть человек сидели мужчины и женщины, пожилые, молодые и даже совсем юные.

Алексей Петрович сразу же отметил с любопытством, что многие из них носят темные очки. Некоторые были значительно бледнее, чем это полагается в такое время года. У других был очень усталый вид, они ели молча, поспешно и сразу же уходили.


Алексей Петрович облюбовал себе столик у раскрытого окна и, когда официантка приняла заказ (безо всяких возражений, вопрёки его тайным опасениям) и ушла, стал осматриваться.

По-видимому, перерыв заканчивался. Большинство обедавших допивали компоты и соки, оставляли деньги и уходили. Зал быстро пустел, становилось тише, и тогда Алексею Петровичу стадо слышно, что говорили за соседним столиком. Там расположились четверо. От Алексея Петровича их отделяла тумбочка с большим фикусом, и он мог незаметно разглядывать и слушать их, потому что и их разговор, и их наружность и манеры сразу привлекли его внимание, напомнив о совете Краюхина «посмотреть и послушать». Люди эти, по-видимому, тоже только что пообедали и теперь сидели и курили над стаканами светло го вина. Говорили они довольно громко, не стесняясь, как люди, привыкшие чувствовать себя здесь, как дома. Скоро Алексей Петрович знал их всех по именам. Место слева занимал худощавый сутулый человек лет сорока, с нездоровым, землистого цвета лицом. Его называли Петей и Петром Васильевичем. Напротив него сидел Михаил Иванович, румяный толстяк в голубой шелковой рубашке с короткими рукавами, открывавшими его белые, полные, как у женщины, руки. Рядом с Михаилом Ивановичем, придерживаясь за его плечо, покачивался на стуле смуглый, обритый наголо парень, непрерывно куривший папиросу за папиросой. Звали его Гришей, и, когда к нему обращались, он медленно задумчиво улыбался, прекращая свое покачивание, и наклонялся к столу. Спиной к Алексею Петровичу сидел Федя. Фикус почти полностью скрывал его, но его низкий хриплый голос был слышен хорошо.


Говорил Петр Васильевич, устало помаргивая и глядя то в свой стакан, то на собеседников, а те внимательно слушали, изредка вставляя короткие замечания.

— …Но вот в чем дело: горючего оставалось в обрез. Воронин подумал и говорит: «Пристраивайся так, чтобы держаться на высоте километров в триста от поверхности и идти по круговой орбите». Дал координаты, посмотрел на меня. «Не сорвешься?» — спрашивает. Я отвечаю, что постараюсь не сорваться, а сам думаю: «Какая же это у нас будет скорость?» Да…

Ну пошли мы, Воронин считал, что они погибли где-нибудь в скалах западнее Ледяного Плато. Ты, Гриша, водил туда картографов и, должно быть, помнишь эти места.

Гриша перестал раскачиваться, улыбнулся и сказал:

— Пропасти глубиной до трех километров, отвесные скалы.

— Точно, — кивнул головой Петр Васильевич и продолжал: — Но был шанс, что им удалось сесть удачно. И Воронин решил не упускать и этот шанс. Выжал я из ракеты все, что можно. Нет, не хватает мощности. Ныряет, и только. Вот-вот носом врежемся. «Ну, — думаю, — прощайся с жизнью, дорогой товарищ». А Воронин все шипит: «Давай, давай, жми еще!»

Наконец после третьей или четвертой попытки удалось занять орбиту. Выключаю двигатель, жду. «Теперь глядите в оба, ребята», — говорит Воронин. А кому было глядеть? Юшков с самого начала свалился, Петренко со своей фотоаппаратурой возится, я от приборов ни на шаг отойти не могу. Воронин сам сел за локационный экран. Ладно, сделали мы так кругов двадцать, и после каждого круга он велел на полградуса менять плоскость орбиты, чтобы охватить локатором возможно большую площадь. Вот так… — Петр Васильевич описал рукой несколько замысловатых кривых, слушатели кивнули. — Да… Ну, крутимся два часа, три, четыре. Спрашиваю Воронина, что видно.

Он только рукой махнул. Ничего. Никаких следов. Как сквозь землю провалились. Очень мешало Солнце. Ты помнишь, Гришка, какое оно там? Каждый раз, когда оно выскакивало из-за горизонта, мне казалось, что мы ныряем, я хватался за стартер, и ракета подпрыгивала. И каждый раз Юшков стукался головой о мою спину. Наконец Воронин сказал, что это дело бесполезное, и приказал ложиться на обратный курс. Петренко было заныл, что ему надо произвести еще несколько снимков, и стал просить сделать еще несколько кругов…


— Петренко в своем репертуаре, — усмехнулся Гриша.

— Воронин так глянул на него, что он боком, боком назад и заполз обратно в свою каюту. Да… И пошли мы обратно.

— Значит, никакой надежды? — спросил толстый Михаил Иванович.

Петр Васильевич не ответил, поднял к губам стакан и отпил немного.

— Даже если они не разбились, — заговорил Гриша, — у них не могло быть никакой надежды, разве что на вашу помощь.

Но найти их таким образом… — Он усмехнулся и покачал голо вой. — Это только Воронину могло прийти в голову.


— У них не оставалось ни горючего, ни кислорода, — пробормотал Федор, — А если они сели еще и на освещенную сторону — Меркурий — страшное место. Самая скверная планета.

Это уже третья экспедиция, которая там погибла.

— Ее нельзя считать, — возразил Петр Васильевич. — Это была актинографическая экспедиция, и они сели на Меркурии только из-за аварии.

Все равно.

— Все равно в том смысле, что мы не скоро узнаем, что с ними случилось, ты хочешь сказать? Согласен. Как о Еськине, Кукскико, Лядове и о многих других. За их светлую память!

Все четверо подняли стаканы и молча выпили.

— Вся беда в том, — после небольшой паузы сказал Петр Васильевич, — что мы связаны малым запасом свободного хода.

Лучшие из наших ракет остаются без горючего в самый опасный момент. Вот в чем вопрос. Чего думают наши…

— Погоди, — перебил его толстяк. — Ведь ты не знаешь, два года здесь не был. Ты о «Хиусе» слыхал что-нибудь?

— О «Хиусе»? Это устройство для использования термоядерных процессов, кажется? Слыхал, конечно. А что?

—  Ну, ты, брат, отстал, — заметил Гриша, улыбаясь и похлопывая его по руке. — Это же новая эра, можно сказать!

Тут Алексею Петровичу принесли салат и стопку ледяной водки. Взяв стопку, он шепотом повторил: «За их светлую память!» и залпом осушил ее. Это несколько отвлекло его от разговора. Когда он снова прислушался, то сначала ничего не понял.

Говорил толстяк, убеждающе похлопывая ладонью по столу:

 — Да в том-то и дело, дорогой Петр Васильевич, что с «Хиусом эти соображения теряют всякий смысл. Здесь же совсем другое. Долго объяснять, ты лучше зайди ко мне, я тебе дам последний номерок «Космонавта», там прекрасная статейка по этому поводу.

— Здесь, Петро, не просто механическая сила отдачи, — вмешался Федор. — Здесь фотонное давление, понимаешь? Плазмовый шнур мгновенно освобождается от магнитного поля и распадается в облако…

Да знаю я эту азбуку, — раздраженно махнул рукой Петр Васильевич. — Еще в институте над ней сидел. Не пойму только, как можно полезный эффект такой штуки увеличить настолько, чтобы применять ее практически. Тем более в нашем деле…

— Господи, — воскликнул Гриша. — Да ведь он еще ничего не знает об «абсолютном отражателе»! Нет, так ты ничего не поймешь. Возьми у Михаила Ивановича журнал, там увидишь.

Толстяк поднялся и стал разливать в стаканы вино.

— Самое главное, — сказал он, — что ты вернулся цел и не вредим. Как ни говори, а этот твой рейс был ой-ой-ой! — Он сморщился и покрутил головой.

— Да еще с таким командиром, как Воронин, — добавил Гриша.

Петр Васильевич решительно поднял руку.

— Воронина ты не задевай. Он очень хороший командир, смелый, знающий. Посмотрел бы ты, какой он расчет сделал для обратного полета! Ведь мы буквально на соплях долетели, баки были пусты и сухи, как печные трубы. А он заставил на себя работать даже старуху Луну. Ни одной неточности.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением сказал Гриша и отпил из своего стакана. — Может, это и так. Но уж очень он рисковать любит, этот твой Воронин. Помнишь историю с англичанами? Как он тогда выбрался, не понимаю.

— Ладно вам, — сказал толстяк. — В общем, я хотел сказать, что мы все рады, что ты снова дома. А вот нам с Гришей скоро в путь.

— А куда? — Петр Васильевич живо повернулся к нему.

Но в эту минуту за столиком недалеко от них раздался взрыв молодого хохота, и ответа толстяка Алексей Петрович не расслышал. Разговор этот очень заинтересовал его. Он понял, что ему удалось услышать беседу богов — настоящих, прошедших через все испытания своей профессии межпланетников, при чем как раз в такое время, когда это больше всего на свете занимало его. Молодежь приутихла, и он снова прислушался, неторопливо управляясь с борщом.

 — Запасы огромные, практически неисчерпаемые, — оживленно говорил Михаил Иванович. — «Не счесть алмазов», так сказать. Уран, торий, даже, как предполагают, заурановые элементы. И все это буквально под ногами.

— Во добраться туда будет трудновато, до этих запасов,— заметил Гриша. — Вообще, все планеты с атмосферами — гадость.

Кроме Земли, конечно, — сказал Федор. — Да, трудно будет добраться до Голконды. А еще труднее…

— Еще труднее будет дотащить эти сокровища до дому. Не понимаю, — толстяк поскреб мизинцем недоуменно вздернутую бровь, — на что старик рассчитывает? Но у него есть что-то на уме, или за двадцать лет знакомства я ничего в нем не понял.

— Работа на будущее. А наше дело — вперед, к звездам. — И Гриша прочитал звонко:

Как аргонавты в старину.

Покинув отчий дом.

Поплыли мы, тирам-та-там.

За золотым руном.

Голконда… В старое доброе время мы не мечтали ни о каких таких сокровищах. Нужно было лететь и исследовать. Сколько открытий! Сколько новинок!

— Помните Каллисто? — спросил Петр Васильевич.

— Ого, помним ли мы Каллисто! — отозвался Гриша. — Аммиачный туман и всякая ползучая гадость. Мы привезли тогда полудохлого червяка длиной в три метра, и как же ликовали наши биологи! Но больше я туда, надеюсь, не вернусь. Каллисто… Зеленый мир, тьфу!

Толстяк улыбнулся и обратился к Федору:

— Поговаривают, что скоро снова направляют туда экспедицию. Полетишь?

— Нет уж, дудки. Разве что опять с Гладковым.

— А если бы с Краюхиным?

Алексей Петрович отложил ложку и замер.

— Или с Краюхиным. Старый диктатор как никто знает свое дело. Но ведь ему запрещено летать в опасные рейсы. А так — пожалуйста!

Все почему-то рассмеялись.

— Помнишь, десять… нет, одиннадцать лет тому назад?

Федор поднял руку к лохматой макушке, и все рассмеялись еще громче.

— Ну и что же, с кем не бывает, — сказал Михаил Иванович, вытирая ладонью глаза. — Но ты, я вижу, не забыл всемилостивейшей оплеухи!

— Еще бы! — проворчал тот. — Ручка у него тяжелая. Как влепил, искры из глаз, сразу в чувство привел.

— Кстати о Краюхине, — заговорил Петр Васильевич. — Ведь это, конечно, его инициатива насчет «Хиуса»?

— Разумеется. — Гриша поднял указательный палец, выпучил глаза и глухим голосом, имитируя кого-то (Алексей Петрович сразу понял — кого) пробубнил: — «Все сокровища вашей Урановой Голконды останутся там, где они есть, пока мы не научимся пользоваться фотонными двигателями». И еще: «Мощное, удобное в управлении устройство с практически неограниченным запасом хода — вот что нам нужно. Так. И пока единственный путь получить такое устройство — это взяться за «Хиус». Так». 

— Так! — хором сказали все и снова засмеялись.

— И когда он войдет в строй, этот «Хиус»? — спросил Петр Васильевич.

— Уже вошел, — сказал толстяк. — Собственно, это уже второй. А первый сгорел при испытаниях.

— Жертвы?

— Ты, наверное, не знаешь. Петросян, из молодых. Хороший пилот, умница.

— А мне почему-то кажется, что наши старые ракеты еще послужат, — сказал Петр Васильевич, помолчав. — Я, конечно, плохо знаком с фотонными двигателями, но…

— Нет, Петр Васильевич, — раздался вдруг звучный веселый голос — Время старых ракет проходит!

Алексей Петрович поднял глаза, поперхнулся и закашлялся: у столика старых межпланетников стоял тот самый «пижон», с которым он разговаривал у лифта. Только теперь на его крупном красивом лице не было и тени пренебрежительного и брезгливого выражения, так покоробившего час назад Алексея Петровича. Напротив, оно светилось радостью, широкая улыбка открывала блестящие ровные зубы, глаза весело сверкали.


— Сашка, черт! — воскликнул Петр Васильевич, вскакивая с места. — Здравствуй, геолог несчастный!

Он расцеловался с «пижоном». Официантка, тоже радостно улыбаясь, придвинула к столику еще один стул, и «пижон», пожав руки остальным, уселся.

— Как рейс, Петя? — спросил он.

— Все хорошо… у нас, конечно. А Гершензон погиб со своими ребятами.

— Слыхал. Слыхал. Жалко Мишу. Да и других жалко.

Он помолчал, следя, как толстяк наливает вино в подставленный перед ним стакан.

— Я все боялся, что Воронину взбредет в голову тоже сесть.

Тогда бы и вам пришлось туго. На наших нынешних гробах садиться, где попало еще нельзя. И неизвестно, будет ли когда-нибудь можно. Ну, когда ваш доклад?

— Послезавтра, — сказал Петр Васильевич. — Отчитаемся, попируем и — в отпуск. Домой, брат! — Он радостно засмеялся и хлопнул «пижона» по плечу. — Придешь на доклад?

— Нет, Петенька, рад бы, да не могу.

— Почему?

— Да ведь он тоже с нами на Голконду, — сказал толстяк. Старая компания.

«Пижон» комически развел руками и подмигнул.

— Вот оно что! — протянул Петр Васильевич. — Теперь я понимаю. На «Хиус», значит, выпросились?

— Выпросились, Петя. Так что на ближайший год сидим с тобой за одним столом в последний раз.

— Хорошо, если только на ближайший, — задумчиво проговорил Федя. — Голконда — это не шутка, как я слыхал. Да и «Хиус» — новое дело.

— Не каркай, Федя, — сердито огрызнулся толстяк. — Не дурачки летят, небось не сорвемся.

«Пижон» с улыбкой смотрел на них, потом вздохнул и сказал:

— Совсем как в старину. Все сидим за одним столом. Не часто так бывает.

— Да и то далеко не все.

— Из нашего выпуска — почти все, — возразил толстяк. — Не хватает только Махова, он начальником на «Циолковском» с января. А остальные — живые, конечно — все.

— Так ты домой после отчета? — обратился «пижон» к Петру Васильевичу. 

— Домой, Сашка. Годичный отпуск, месяц в санатории…

 — На север, конечно?

— Разумеется. Все, кто ходит во внутренние рейсы, проводят санаторный период в Карелии. А затем к себе в Новосибирск, огородик разводить.

Гриша презрительно фыркнул.

— Так тебе и поверили. «Огородик»! Обложится книгами и будет изобретать в пику Краюхину, вот увидите!

Бифштекс остывал. Алексей Петрович с изумлением и почтением присматривался к этим людям, так просто и бесхитростно, словно о загородной прогулке, разговаривающих о необыкновенных вещах, о которых можно прочесть разве что в книгах. Но не это было самым удивительным. Их манера обращения друг с другом, каждая фраза, каждый взгляд, которыми они обменивались, выдавали странную и нежную привязанность, не совсем подобающую, по мнению Алексея Петровича, мужчинам их возраста и положения. Он даже забыл про грубость «пижона» Саши, невольно поддавшись обаянию ласковой теплоты, которая светилась в его глазах, обращенных на Петра Васильевича. Все они — и Гриша, обнявший «пижона» за плечи, и толстяк, хлопотливо подливающий вино, и молчаливый Федор, и Петр Васильевич с его добрым усталым лицом, — все они, обменивающиеся дружескими шутками и любовными взглядами, словно не было ада у одних за спиной, у других — в недалеком будущем, — страшно нравились Алексею Петровичу, и он невольно подумал, удастся ли и ему стать таким же, как они? Между тем разговор продолжался.


— Ты пилот, Петруша, — говорил «пижон», — и, конечно, понимаешь в машинах больше, чем я. Но я считаю, что при нынешних средствах нам оставаться нельзя. Они чудовищно стесняют нас…

— Вот-вот, о чем я и говорю, — вставил толстяк.

— …лишают свободы в пространстве, заставляют соразмерять свои намерения с прочными, как тюремные стены, законами природы. А это человеку не подходит. И пусть у «Хиуса» в том виде, в каком он сейчас, тысячи недостатков. Пусть мы еще не умеем полностью контролировать страшную реактивную мощь плазмы. Но я верю: пройдет год-два, и мы будем с презрением оглядываться на теперешние импульсные пукалки и полностью пересядем на фотонную технику.

Петр Васильевич с сомнением покачал головой.

— Вы сами, ребята, говорили, что первый «Хиус» сгорел.

— Ну и что же? А сколько сгорело ракет за последние два десятка лет?

— Но зачем же рисковать в таком серьезном деле, на которое вы идете сейчас? — Петр Васильевич яростно втиснул окурок в пепельницу. — Пусть ваш «Хиус» пройдет нормальные испытаний, совершит пробные пролеты внутри лунной орбиты, а тогда уже можно…

— С такими мыслями мы до сих пор еще топтались бы на Земле, не решаясь прыгнуть, — укоризненно проговорил толстяк. — Без риска никогда ничего не получится.

— Да ведь ты так и не думаешь, Петр, я тебя знаю, — ласково сказал «пижон». — Ты просто чертовски устал и расстроен гибелью Гершензона. И ты никогда не говорил бы этого, если бы сам участвовал в нашей экспедиции, правда?

Петр Васильевич пожал плечами и отвернулся. «Пижон» взглянул через стол. На мгновение глаза его встретились с глазами Алексея Петровича. И сейчас же ласковое выражение исчезло с его лица. Оно снова стало таким же брезгливым и пренебрежительным, как тогда у лифта. Он нагнулся к Грише, сказал что-то вполголоса, и оба они посмотрели на Алексея Петровича. Несомненно, капитан бы покраснел, если бы мог. Да он и покраснел — внутренне. Но цвет его обожженного солнцем лица, конечно, не изменился.


— Что, в наш буфет стали пускать всех, кому вздумается? — громко сказал «пижон», обращаясь к толстяку. Тот растерянно огляделся.

Гриша положил «пижону» руку на плечо и примирительно проговорил:

Не надо, Саша.

Алексей Петрович встал, положил на стол деньги и, стараясь идти как можно медленнее, с независимым видом двинулся к: выходу. Ругаться или просто грубить он не хотел, да и не умел толком. У буфетной стойки он задержался, чтобы купить папирос, и услыхал, как «пижон» горячо говорил кому-то:

— Нет, не все равно. Им нечего здесь делать, ходить, слушать и пускать слюни от умиления, чтобы потом рассказывать знакомым. Пусть все эти журналисты, делегации, праздные вояки держатся подальше от наших горестей и радостей. Нельзя позволять им лезть в наши души грязными пальцами. Мы — это мы, и только. Ведь, по сути дела, только здесь мы можем говорить обо всем откровенно. И незачем давать посторонним совать нос в наши дела и наши могилы.

Выйдя из буфета, Алексей Петрович посмотрел на часы. До трех оставалось еще полчаса. Он остановил первого же проходившего мимо человека и спросил, где читальня. Необходимо было узнать о Венере. Вряд ли путешествие на Венеру менее почетно, чем на какую-то Голконду. А после — после они встретятся с этим «пижоном» как равный с равным и поговорят по душам.


[(1) А люди вокруг тебя, те, что таскают твои ракеты на горбу, что дышат гептилом? Юрковский-Бирский — самый, пожалуй, удачный персонаж СБТ. Получился как живой — хам и истерик. Правда, его почему - то прокламируют как героя и энтузиаста…

Что же до этих подробностей житья-бытья межпланетников, то если Авторы все это выкинули сами, значит, их литературное чутье и тогда было на высоте: нудно, неинтересно. И понятно почему — потому что взято с потолка. Чем меньше таких придуманных подробностей, тем легче фантазировать читателю. — В. Д.]


Вероятно, по причине пьянства же Авторам пришлось основательно переделать главу «На пороге», которая так напоминает «холостяцкий междусобойчик» из «Подробностей жизни Никиты Воронцова» и которая первоначально называлась: 

[(2) Думаю, что резкое сокращение количества выпиваемого алкоголя в опубликованном варианте СБТ связано не только и не столько с морализаторством редакторов и цензоров. Причина, скорее, в желании Авторов повысить достоверность произведения. Какой там моральный облик, сдохнешь ведь после спиртного от космических нагрузок! А после такого количества, какое, судя по всему, выдули за вечер герои СБТ в этом варианте, вообще надо два дня отлеживаться. — В. Д.]


Лев Вальцев объясняет.

— Нет, это не я, — сказал Вальцев, накрывая на стол. — Это Краюхин. Понимаешь, он-то еще раньше знал, что на совещании ты ничего не поймешь, и попросил меня ввести тебя во все подробности нашей работы. Кроме того, разговор в такой обстановке гораздо приятнее, чем в кабинете.

Он отступил на шаг, любуясь живописным натюрмортом бутылок, консервных банок и свертков в пергаментной бумаге.

— Обстановка подходящая, — согласился Алексей Петрович и добавил оглядываясь: — Вообще, живешь ты, Лева, как буржуй. Жена?

Он указал на висевшую над пианино фотографию красивой грустной женщины в черном, закрытом до шеи платье. Вальцев мельком взглянул.

— Да… нет. Ладно, об этом потом. Сейчас время говорить о королях и капусте, о сургучных печатях и о… о чем там еще?

Одним словом, садись, и приступим. Тебе коньяку? Водки? Вот здесь балычок, а там… В общем, сам разбирайся.

— Кстати, — сказал он немного погодя, когда были осушены первые рюмки. — Знаешь, кто втравил тебя в эту историю?

— В какую?

— В экспедицию.

— Краюхин? — Алексей Петрович выложил себе на тарелку полбанки пряно пахнущего паштета.

— Нет. Я. И начал я еще с позапрошлого года, как только вернулся из Алма-Аты. Благодарен ли ты мне, краснолицый брат мой?

— Сук-кин сын, — с чувством проговорил Алексей Петрович.

— Вот то-то… Конечно, никакие рекомендации не помогли бы, если бы ты не понравился Краюхину. Но он видит людей насквозь. Особенно таких, как ты.

— Это каких же?

— Таких… Честных, прямодушных служак, для которых дело есть три четверти жизни.

— Мерси. Это он тебе сам сказал?

— Почти что. Да, он с тобой ведь беседовал?

— Беседовал.

— Расскажи.

Алексей Петрович рассказал, причем не удержался и упомянул об оскорбительном намеке Краюхина. Вальцев рассмеялся.

— Так и сказал — «не женаты, конечно»?

— Мгм…

— Не обижайся. Ты, конечно, не красавец, да и я, и он тоже, но он имел в виду, что ты, вероятно, не успел жениться за не сколько недель, которые прошли со дня, когда он получил твое личное дело.

— А почему бы и нет? Впрочем, это все ерунда, брат. Давай-ка лучше я буду спрашивать, а ты отвечай.

— Идет.

Вальцев закинул ногу за ногу, поднял рюмку и стал глядеть поверх нее на Алексея Петровича. Тот на минуту задумался.

— Давно ты работаешь у межпланетников?

— Почти десять лет. Летал два раза на Луну и раз на Марс.

— И мне ничего не говорил, скотина!

— А для чего? У нас не принято хвастать такими вещами.

Кроме того, наша работа в Каракумах числилась секретной — это была проверка одной теории, созданной на основании не которых находок на Марсе. Так что болтать много было нельзя.

— Ну, положим. И сейчас мы отправляемся на Венеру тоже для проверки этой самой… теории?

— Твое здоровье. Нет, почему? Та теория оказалась никуда не годной, и из ее обломков создана новая, правильная. Речь шла о проблеме происхождения радиоактивных веществ на планетах. Наша же теперешняя задача гораздо более практична… ближе к жизни, так сказать.

Он нагнулся над столом и отправил в рот кусок ветчины.

— Вот послушай-ка… Тебе, конечно, смерть как интересно узнать, что такое Голконда, и что такое «загадка Яниса», и все прочее.

Алексей Петрович кивком показал, что не отрицает этого, и уселся поудобнее.

— Лет семь назад ученые на искусственных спутниках, запущенных вокруг Венеры, обнаружили там область мощного радиоактивного излучения. Точно локализовать ее было невозможно из-за сплошной вековой облачности…

— Из зерен аммиака… — вставил Алексей Петрович.

— Из зерен… Не из зерен, а из кристаллов. Не в этом дело.

Короче говоря, нащупали эту область зондами-автоматами.

Понятно, всех это страшно заинтересовало. Судя по мощности излучения, там должны были лежать — и несомненно лежат прямо на поверхности миллионы и миллиарды тонн всяких радиоактивных руд, настоящее сокровище. Условно эту область назвали «Урановой Голкондой».

— Красивое название.

— Да. Несколько лет Голконду исследовали с искусственных спутников. Подобраться к ней вплотную и пощупать, так сказать, руками все не удавалось. Высадиться на Венере очень трудно, мешают ужасные бури в ее атмосфере и еще кое-какие явления, на этом сломала себе шею не одна экспедиция. Ну, вот. У нас в управлении был крупный геолог, латыш, Янис.

Голконда стала для него идеей-фикс. Долго он ходил по всяким инстанциям и наконец добился разрешения на попытку высадиться в том районе с помощью спортивной ракеты. Его назначили начальником, в пилоты он пригласил Строгова, который уже давно славился своим мастерством. С ними летели еще два человека. С большим трудом им удалось сесть где-то километрах в двадцати от границы Голконды. Янис оставил Строгова у ракеты, а сам с остальными двумя отправился на разведку. Что там произошло — неизвестно. Янис вернулся к ракете через двое суток один, страшно истерзанный, обожженный, больной «песчаной горячкой». Он принес образцы урановых, ториевых и других активных руд — богатые руды, просто загляденье — и клочок красноватой массы, похожей на резину. Показав ее Строгову, он сказал: «Бойтесь красного кольца». Больше до самой смерти он не произнес ни слова.

Умер на обратном пути. Вот так-то, Алеха.


Вальцев опустил голову и замолк. Алексей Петрович не двигался.

— Дальше, — сказал он.

— Вот… Анализ образцов показал, что Голконда — действительно одно из богатейших месторождений активных руд во Вселенной. И мы должны будем удостовериться в этом и определить возможности его эксплуатации. Понятно?

— Понятно.

За окном сгущались сумерки. С легким фырканьем пронесся двухместный вертолет. Где-то печальный женский голос — вероятно, по радио — пел старинную русскую песню.

— А что стало с этим красным… веществом?

— Не знаю. — Вальцев покачал головой. — Кажется, оно не то распалось, не то затерялось. В общем, не удалось определить, что это такое. Да в это мало кто верит. Считают, что Янис просто помешался от «песчаной горячки» и от гибели товарищей. А Строгов… Строгов никогда не говорит, если его не спрашивают. Тем более об этом деле. Он полмесяца провел в ракете с трупом Яниса.

— Словом, — проговорил как можно более спокойнее Алексей Петрович, — мы идем на большой риск, так ведь?

— Риск… хм… риск. Ха, конечно, риск есть. Это же совсем новое дело. А почему ты спросил? Ты боишься?

Он сказал это не насмешливо, а ласково, почти сочувственно.

— Я ничего не боюсь, — сердито отрезал Алексей Петрович. — С чего ты взял? Но я должен знать, на что я иду.

— Я тебе скажу, на что ты идешь. — Вальцев растопырил пальцы и стал загибать их один задругам. — Если «Хиус» не сгорит при взлете — раз; если «Хиус» не сгорит при посадке — два; если ты не заблудишься в пустынях — три; если ты не повредишь об острые камни спецкостюм — четыре… Что еще? Если не схватишь какую-нибудь неизвестную болезнь или «песчаную горячку» — это пять; если тебя не сожрет «красное кольцо» — шесть; если тебя не убьет Сашка Бирский — семь…


— Ну тебя к черту. — Алексей Петрович засмеялся и потер руки. — Ясно, дело подходящее, хотя, конечно, страшновато.

— А ты как думал? Думаешь, мне не страшновато? Думаешь, остальные как на пикник едут? А Краюхин? Он за всех нас головой отвечает. Поэтому ты и нужен, что твои нервишки крепче, чем у всех нас вместе взятых.

— Надо понимать так, что я буду при вас вроде няньки,— сказал Алексей Петрович. — Вот так должность!

— Няньки, не няньки… Все-таки ты офицер, военная дисциплина и все такое. А главное — у тебя хорошая выдержка. Там это очень нужно.

— Ну ладно, ладно. — Алексей Петрович хлопнул ладонью по колену. — Слушай, у тебя большой опыт. Скажи, как ты представляешь себе нашу там работу? Обстановку, методы?

Вальцев задумался на минуту.

— Видишь ли, друг Алеха, о Венере очень мало известно.

Лу высадимся, попробуем определиться. Окажется, что сели километрах в ста от Голконды. Песчаные бури, жара несусветная. Погрузимся на «Мальчик»…

— Да, что это такое — «Мальчик»? Транспортер?

— И очень хороший. Скоро ты с ним будешь знакомиться.

Так вот. Кто-нибудь останется у «Хиуса», остальных ты повезешь. Потом местность станет непроезжей даже для «Мальчика». Потащимся пешком. Идти тяжело. Связи нет…

— А почему нет связи?

— По нашим данным, многие из современных радиоприборов не годятся для Венеры. Пользоваться можно только УВЧ. Остальное все стирается магнитными полями.

— Ну дальше.

— Будем тащить на себе еще и эти маяки, будь они неладны. Потом доберемся до места, проведем исследования, установим маяки и назад. Все очень просто. Начать и кончить.

— Ф-фу, — сказал Алексей Петрович. — Давай еще по одной, что ли.

Вальцев налил, и они молча выпили, значительно подмигнув друг другу.

— Завтра в это время, — сказал Вальцев, отдувшись и понюхав корочку, — мы уже будем на Седьмом полигоне.

— На седьмом… на чем?

— На Седьмом полигоне. Это крупная база Управления в Заполярье. Оттуда через месяц будем стартовать.

— А как ты думаешь, когда мы вернемся?

— Когда вернемся? Точно сказать нельзя. Если бы речь шла о нормальных атомных ракетах с жидким горючим, я бы рассчитывал года на полтора.

— Ого!

— Ну, а поскольку мы летим на «Хиусе», сроки сокращаются раз в десять.

— Слушай, почему это? Что это за чудо — «Хиус»?

Вальцев усмехнулся.

— Видел у Краюхина в кабинете?

— Что? Эта дурацкая черепаха?

— Чудак. Это модель «Хиуса», вот что это такое. Я, брат, всего-навсего геолог и в этих вещах не силен. Но в общем дело обстоит следующим образом. Старые ракеты вынуждены все время экономить горючее и пользоваться притяжением Солнца и планет. Например, перелет до Венеры занимал несколько месяцев. Из этого срока двигатель ракеты действовал всего час при взлете и несколько минут при подходе к спутнику. Остальное время ракета двигалась пассивно, по законам всемирного тяготения. А «Хиус»…

— Ну, а «Хиус»?

— «Хиусу» не нужно экономить. Термоядерная ракета. Почему-то ее называют «фотонной». Она все время летит с включенными реакторами и может, как говорят, достигать любых скоростей. Но как это делается — убей, не знаю.

— Он сейчас на полигоне?

— Нет, что ты! Он в пробном рейсе. Побыл на наших искусственных спутниках при Венере и должен через две недели вернуться. Еще вопросы?

— Почему сгорел первый «Хиус»?

Вальцев, прищурившись, посмотрел на Алексея Петровича.

— Тебе это уже известно, оказывается? Да… Никто не знает почему. Спросить не у кого. Единственный человек, который мог бы пролить свет на происшествие, как говорится в детективных романах, это Ашот Петросян, светлая ему память. Он распался в атомную пыль вместе с массой тугоплавкой легированной стали, из которой был сделан корпус первого «Хиуса». 

Он помолчал, играя вилкой.

— Конечно, «Хиус» еще очень несовершенен. Но ведь нужно! Нужно, Алеша! Сейчас это единственное средство освоить Венеру. Вот и летим. Подумай, миллиарды тонн радиоактивных материалов, когда мы дрожим над каждой тонной! И прямо под ногами. Какая находка для государства! А время не терпит…


Алексей Петрович ласково глядел на товарища. Левка, видимо, все еще считает, что он боится. Да разве дело в страхе?

Самое главное — суметь сделать то, чего от него ждут. А это еще не совсем ясно. Но, надо думать, станет ясно в ближайшее время. От вина на душе стало легко и тепло, ощущение риска и опасности притупилось. Лева Вальцев, старый друг, которого он выручил в Черных Песках, ручался за него. И раз он идет на такое дело, как может позволить себе отстать капитан Громыко?

Он встал и прошелся по комнате. У пианино задержался, снова поглядел на фотографию.

— Ну, хорошо. Хватит о «Хиусе», о «красных кольцах». Кто это, если не секрет?

— Нет, какой же секрет, — нехотя сказал Вальцев. — Маша Бирская. Сашкина сестра.

— А-а…

— Мы были женаты, потом она ушла. Да, слушай, как у тебя дела?.

— Дела?

— Ну да, с этой твоей… алма-атинской красавицей.

Алексей Петрович сразу поскучнел.

— Так себе, — грустно сказал он. — Встречаемся, когда приезжаю.

—  Ага, встречаетесь, когда ты приезжаешь. Ну и что?

— Что? И ничего.

— Ты ей делал предложение?

— Делал.

— И она отказала?

— Нет. Сказала, что подумает, — Давно она это сказала?

— Да… скоро уже год.

— Дурак ты, Леша, как я погляжу.

Алексей Петрович обреченно вздохнул. Вальцев с откровенной насмешкой смотрел на него.

— Нет, вы подумайте! — сказал он. — Человеку тридцать пять лет. Заслуженный командир. Не пьет… Во всяком случае, не напивается. Влюблен в красивую незамужнюю женщину и встречается с ней уже десять лет…

— Семь.

— Пускай будет семь. На седьмой год делает ей предложение… Сколько лет ты собирался сделать ей предложение?

— Шесть лет.

— Да… Наконец делает ей предложение. Заметьте, она терпеливо ждала целых шесть лет, эта несчастная женщина.

— Ну, ладно, хватит.

— После этого, когда она из скромности или из маленькой мести сказала, что подумает, он ждет еще год…

— Хватит, говорю!

— Правда, Алешка, ты самый положительный дурак, каких…

— Ну? — Алексей Петрович схватил с дивана валик и поднял над головой.

— Молчу, молчу… Садись, пожалуйста, Алексей Петрович, сделай милость. Если уж говорить серьезно, то ты сам виноват.

Я ее хорошо не знаю, видел всего два… нет, три раза, а ты знаком семь лет. Но ведь твой способ знакомства похож на издевательство. Ты ее и не обнял, наверное, ни разу. Что она о тебе подумает? Но, кажется, она славная женщина. Тебе просто везет.

— Куда уж мне с моим-то рылом… — уныло сказал Алексей Петрович.

Вальцев хлопнул его по спине.

— Не горюй. Вернешься домой — герой! — у тебя и уверенности больше будет, все сразу уладится.

— А вдруг за это время…

— Господи! За семь лет ведь ничего не случилось, верно?

Алексею Петровичу было страшно приятно, что друг Лева успокаивает его и так уверенно говорит о его будущем. Он повеселел, схватил Леву за шею и одним движением пригнул до пола.

— Ох, и силен же, чертяка! — морщась от боли, проговорил Вальцев. — Вот за это самое вас, офицеров, девушки и любят.

Алексей Петрович рассмеялся.

— Брось скромничать. Да зажги-ка, брат, свет, и давай еще чего-нибудь выпьем.

— Не вредно, не вредно, милостивый государь!

Комната ярко осветилась, за окнами стало совсем темно.

Вальцев опустил шторы.

— Светло и уютно, — хихикнул он, потирая руки. — Чего желаешь?

— Налей сухого, если есть.

— Как не быть, дорогой? Изволь, вот цинандали. Пойдет?

— Еще как!

Они сели рядом на диван с бокалами в руках.

— Знаешь, Лева, расскажи-ка ты мне об этих ребятах.

— О каких?

— О наших. О нашей команде. Кто они такие и что собой представляют? Тебе они нравятся?

Вальцев задумчиво отхлебнул вина, затем поставил бокал на стол.

— О наших ребятах, значит… Мне-то они очень нравятся.

Подбор людей в эту экспедицию до удивления хороший. Только Строгова, командира, я знаю плохо.

— А остальные, значит…

— Хорошие, я же тебе говорю. Орлы!

— И этот «пижон»?

— Какой пижон?

— Бирский.

— С чего ты взял, что он пижон?

Алексей Петрович сделал неопределенный жест.

— Так мне кажется.

— Ладно, начнем с Бирского. Ты на него не сердись. Он хороший парень и, когда вы поработаете вместе, станет твоим лучшим другом.

— Сомневаюсь.

— Твое дело. Только когда я впервые пришел в Управление, он меня третировал еще хуже. Понимаешь, у него бзик: всякий, кто приходит «со стороны», то есть не имел высокой чести крутиться в шаровых камерах и сидеть месяцами в маске в азотной атмосфере — это все глупости, которые проделывают


[(1) В офлайн-интервью на сайте rusf.ru на вопрос о «спорте в вашей жизни» (07.06.04) Б. Н. Стругацкий ответил: «АНС был человек от природы на редкость богато одаренный физической силой и выносливостью. Но к спорту был равнодушен, к любому. И даже относился к заядлым спортсменам с некоторым скепсисом. "Знаем мы их, разрядников — на Десятом километре с полной выкладкой из него уже дух вон, и все его снаряжение приходится тащить нам, безразрядникам…"» Отсюда, думаю, происходит и насмешливое отношение Авторов к тренировкам межпланетников. И напрасно, конечно.

Главная неприятность космических полетов — это невесомость. Не весомость — вовсе не порхание, как во сне. Это непрерывное падение! И через несколько часов вестибулярный аппарат отключается. Синее кажется красным, красное зеленым, непрерывно тошнит, временами наступает черное выпадение сознания… Проходит это состояние примерно через сутки. А если тренироваться должным образом, то через несколько часов. Кроме того, при длительной невесомости атрофируются мышцы, в том числе сердечная, обескровливаются сосуды ног, катастрофически вымывается кальций из костей. Опять же — необходимы тренировки, и на Земле, и в космосе. Впрочем, на «Хиусе» постоянная тяжесть… — В. Д.]


со слушателями Института подготовки, — так вот, тот, кто не прошел через это, для работы в пространстве, по его мнению, не годится. А потом мы с ним очень подружились во время экспедиции на Марс. Он, конечно, немного неврастеник. Но что в нем характерно, так это полное отсутствие инстинкта само сохранения. Он смел, как наполеоновский гвардеец, вернее, как Рикки-Тикки-Тави. И вместе с тем очень добрый и отзывчивый парень.

— Положим, — пробормотал Алексей Петрович, поднимаясь, чтобы налить себе вина.

— Вот тебе и «положим». В общем, не пройдет и месяца, как вы перестанете глядеть друг на друга волком… или я не знаю тебя и его. Здесь, понимаешь, вот еще что. Вначале в экспедицию намечали Савушкина, его большого приятеля. А потом назначили вдруг тебя.

— Ага…

— Но это обойдется.

— Ладно, посмотрим. А что Гриша?

— Гришка Ершов? У нас его называют «небожителем». Если ему дать волю, он вообще не будет возвращаться на Землю. Для него существует только пространство и приборы в кабине. И еще Верочка Званцева — ты ее не знаешь. У нас есть несколько таких — отравленных на всю жизнь.

— А ты?

— Я? Нет, я — другой. И таких, как я, большинство, и ты, вероятнее всего, будешь таким же. Мы «тоскуем по голубому небу». Есть такой вид психического расстройства — «тоска по голубому небу». Я своими глазами видел, как прославленные межпланетники, вернувшись на Землю после длительного рейса плакали и хохотали в истерике и прыгали, как молодые козлята, выйдя из звездолета. А вот Гриша — не такой. У него все это наоборот. Хороший милый человек, между прочим. Страшно любит старых друзей, с остальными держится просто приветливо. Большой друг Крутикова, хотя люди они совершенно разные. Бывают же чудеса, скажи на милость!

— А что Крутиков?

— Даты его с первого взгляда видишь. Как на ладони. Прекрасный семьянин, во время рейсов очень тоскует по жене и детям и втихомолку проклинает свою профессию, но жить без нее тоже не может. И вот тебе пара, всегда летают вместе: «небожитель» Гриша и Санчо Панса Крутиков. «Этот камушек я повезу Лёлечке. Какое странное растение! Жалко, что его не видит мой Мишка. Он бы его обязательно нарисовал». Говорят, когда-то над ним очень смеялись. Но однажды… В общем, милый и, главное, верный человек. Гений добросовестности, идеальный штурман. Ну вот, кажется, все. Доволен?


— Доволен. У тебя все они очень милые, добрые и… и отзывчивые.

— Да ведь так оно и есть, дорогуша! Давай по последней, что ли? Содвинем их разом… будь здоров.

Они выпили и с удовольствием посмотрели друг, на друга.

— Хорошо…

— Хорошо, брат Алеха!

— Вперед?

— Вперед, Алеха!

— «Как аргонавты в старину…» Да, кстати, что это за стихи?

Знакомые, но откуда, чьи — хоть убей, не помню.

Вальцев рассмеялся.

— Это эпиграф к какому-то рассказу Лондона. А у наших межпланетников, особенно у старых, это нечто вроде девиза. Кто первый ввел его в обиход, сейчас уже неизвестно.

— Как-то подходит он к вашему делу, верно?

— Верно. Трус и подлец так не скажет:


[Вообще-то, не эпиграф, а песня из рассказа Джека Лондона «Как аргонавты в старину…». — СБ.]



Как аргонавты в старину.
Покинув отчий дом.
Поплыли мы, тирам-та-там,
За золотым руном.

Курение тоже, конечно, не поощрялось. В окончательном варианте Дауге сообщает Быкову, что в походе ему курить будет запрещено. Штурман Крутиков возит с собой трубочку, но не курит. И не хочется. А вот первоначальные представления о возможности курения в космической экспедиции были несколько иные. Причем все это подавалось ненавязчиво, парой слов, как некое привычное действо, о котором вроде бы и упоминать не стоит…


Курят в «Хиусе»: 

— Сто пятьдесят. Кто больше? — Вальцев взял из портсигара Строгова папиросу и стал разминать ее трясущимися пальцами. — Честное слово, я чувствую, как в меня врезаются протоны.

<…> На Михаила Ивановича напала икота, и он, морщась, выколотил трубку.

<…> — Проще? — Строгов закурил — Не думаю, что это так просто.

<…> Пространство доносило до «Хиуса» радиосигналы с Земли, но не пропускало его радиосигналы. Строгов неустанно расхаживал по рубке. Бирский сидел неподвижно с закрытыми глазами. Возле Вальцева в пустом коробке росла кучка изжеванных окурков. Алексей Петрович рассеянно ломал на мелкие кусочки обгорелые спички.

<…> Звездолет сильно качнуло.

— Начинается? — Михаил Иванович осмотрелся, достал трубочку и принялся набивать ее. — Как все это непохоже на прежние рейсы, правда, Саша? Проваливаемся черт-те знает куда…

<…> Алексей Петрович торопливо оделся, достал из чемодана спецкостюм и облачился в него. Все уже собрались в кают-компании и стояли вокруг стола с откинутыми на спину спектролитовыми колпаками, молча поглядывая друг на друга.

 Строгов и Вальцев курили, Михаил Иванович сосал пустую трубочку.

< > —Тогда почему? — восклицал Вальцев, яростно раздавливая в пепельнице дымящийся окурок.

<…> В узком коридоре Строгов присел на один из тюков, достал папиросу, закурил. Все выжидательно смотрели на него.


И курят в «Мальчике»:

 Геологи сидели в своем уголке за откидным столиком. Бирский быстро листал какой-то справочник, посвистывая сквозь зубы. Вальцев, еще бледный, курил, уставясь в потолок. Тихо, мирно, уютно… Алексей Петрович сразу захотел спать — сказывалось нечеловеческое напряжение последних часов. Глаза слипались.

— Анатолий Борисович…

— Спать, спать, — быстро прервал его Строгов. — Никаких разговоров, капитан.

— Слушаюсь, — обрадовано сказал Алексей Петрович и присел на тюки, снимая шлем. Вальцев, жмуря от дыма правый глаз, следил за ним с дружеской улыбкой. Но, когда капитан снял колпак, улыбка пропала. Вальцев выронил папиросу.

Бирский вскарабкался на броню и сел рядом с Алексеем Петровичем. Он отдыхал и был настроен благодушно.

— Хорошо бы закурить сейчас, а, капитан? Единственный серьезный недостаток краюхинского СК.

<…> Час спустя, когда Алексей Петрович вел транспортер, осторожно огибая тяжелые туши многочисленных здесь валунов, а Строгов сидел над своими записями с папиросой во рту, Вальцев вдруг вскочил и провозгласил громким шепотом: <…>

<…> Алексей Петрович попытался вытереть потный лоб и с досадой отдернул руку. Вечно забываешь про этот шлем! Иногда пальцы сами собой подбираются к затылку — почесать в трудную минуту, или хочешь в рассеянности закурить и натыкаешься на гладкую прозрачную преграду.

<…> — Пора, пора! — Бирский, уже раздетый, благодушествовал на своей койке, пуская в низкий потолок серый табачный дым.

<…> Установка третьего маяка близилась к концу. Оставались считанные часы работы, когда Алексей Петрович забежал в транспортер выкурить сигарету и отдохнуть.

<…> — Да что там говорить, — легкомысленно помахивая дымящейся папиросой, вставил Бирский, — с Венерой покончено. Дорога проложена, семафор открыт, как говорили наши предки в те времена, когда еще были семафоры. И новые дороги пройдут не здесь. <…> 

Видимо, Стругацкие с запретом на курение еще не сталкивались. Да и в зарубежной фантастике того времени постоянно наталкиваешься на курение в космических кораблях.

[(1) Дело, конечно, не в запретах. Специально для ЧеКурТабов: главная неприятность от курения в замкнутой атмосфере — вовсе не потребление кислорода и выделение углекислоты, это мелочи. При курении выделяется и накапливается окись углерода СО, угарный газ. В крови он соединяется с гемоглобином и блокирует его функции по переносу кислорода.

В нормальных условиях воздух всегда циркулирует, и из крови тоже постепенно все выводится. А в замкнутой атмосфере, даже если специально поглощать СО, накопление его резко возрастает. (Отступление: а в невесомости сигарета просто так вообще гореть не будет — нет конвекции воздуха, горячий воздух не легче холодного, потухнет все за 10 секунд. Придется или обдувать сигарету, или непрерывно ею помахивать.)  — В. Д.]


О личной жизни.

Как-то в фэн-прессе в дискуссии о женских образах в фантастике некто упрекал Стругацких за отсутствие ярких образов женщин в их творчестве — всё-то они на вторых ролях да не выписаны… Меня это несколько задело, и я сгоряча стала составлять список вообще всех женщин в творчестве Стругацких: «Как это нет ярких образов? А Наина Киевна? А Варечка?..»

Первая же исследованная мною повесть (СБТ) дала целую галерею аспектов отношения к женщине. Тут и любовь трагическая — Ермаков, и любовь несчастная к недостойному объекту — Дауге, и романтическая любовь — Спицын, и даже (ах!) отвлеченно - романтическая — Юрковский («Милая! Спутница осени серой! Ты забыла? Ты помнишь? Ты ждешь?»), любовь банально-семейная — Крутиков (он решает мировые проблемы, сынок — весь в папу  - муравейник изучает, а женщины в это время смородину добывают с куста), ну, и «тюфяк» Быков, конечно, с его ухаживанием, похожим на издевательство.

Как оказалось, жен в «Стране багровых туч» тоже немало, бывшая жена Дауге, будущая жена Быкова… В рукописи, оказывается, была еще и чужая жена…


Столовая была освещена неяркими отсветами вечернего солнца. На диване, склонившись друг к другу, сидели Гриша и Вера Николаевна. Они молчали, глядя в окно, и лица их были так серьезны и необычайно грустны, что у Алексея Петровича сжалось сердце. Большая темная рука Гриши обнимала узкие хрупкие плечи женщины.

Вальцев потянул Алексея Петровича за рукав, и они на цыпочках прошли на второй этаж.

— Вот, брат, как бывает, — проговорил Лева. — Встречаются только на неделю, на две, и снова в разные стороны. Она старше его на пять лет, муж, двое детей… Любовь, ничего не поделаешь. Настоящая большая любовь.

Он задумался. Алексей Петрович осторожно спросил:

— Муж знает?

— Кто? А… конечно, знает… — не сразу ответил Вальцев.

— Да при чем здесь муж? Они встречаются раз, много — два раза в год, понимаешь?

— Понимаю, — пробормотал Алексей Петрович, но затем сказал решительно: — Нет, ни черта не понимаю. Что ж они так-то, украдкой? Взяла бы развод, жили бы вместе, вместе и летали…

— Вместе… Вместе им никак нельзя, Алеха - рубаха. Жить вместе у них не выйдет. Так стоит ли огород городить?

— То есть как это «стоит ли»?

— Ну… Стоит ли из-за недели в год разбивать семью? Летать им вместе нельзя, ведь Гриша ходит в такие экспедиции, куда женщин не берут. Понял? Какая же это будет семья?

— Нет, — честно сказал Алексей Петрович. — Могли бы все по-человечески устроить, если бы захотели.

— Может быть, конечно. Может быть, они просто выдумали себе эту любовь?


Супруга Быкова тоже предстает в первых вариантах рукописи если не воочию, то весьма ярко. Это, кстати, один из тех немногих эпизодов в творчестве Стругацких, когда они позволяли себе размышлять от имени женщины.


ЭПИЛОГ

За последние полтора года Алексей Петрович привык получать письма и даже немного научился на них отвечать. Сегодня писем было четыре: от жены, от Юрковского, от Михаила и еще какое-то, с незнакомым почерком — Алексей Петрович отложил его в сторону. Потом он надел пижаму, выключил верхний свет, с наслаждением рухнул на диван и принялся ворочаться, устраиваясь поудобнее. Сегодня был очень напряженный и хлопотливый день, после занятий пришлось остаться на два часа, чтобы разобраться в схеме нового усилителя, и теперь было особенно приятно полежать просто так, ничего не делая и почитывая письма, которые он давно ждал и которые получал не так уж часто (особенно от Юрковского).


— Письма следует читать со вкусом, — объявил Алексей Петрович, взял письмо жены и распечатал его нарочито медленно и аккуратно.


«Дорогой Алик!

Пишу тебе на уроке. Ребята страдают над контрольной, и у меня полчаса свободного времени. Давно что-то не получала от тебя весточки и немножко беспокоюсь, не удрал ли ты опять на какую-нибудь Венеру, не спросивши ни позволения моего, ни благословения. Надеюсь — не удрал. Надеюсь — жив и здоров. Надеюсь — помнишь, что у Гришки через полгода день рождения, и что мы будем тебя ждать. Упомянутый Гришка чувствует себя прелестно и все время порывается сказать «папа», но дальше «мамы» продвинуться пока все-таки не может и вообще по натуре молчалив и углублен в себя. Валентина Павловна из яслей — ты ее, конечно, не помнишь, где там! — зовет его не иначе, как Григорий Алексеевич, и приблизительно раз в неделю интересуется твоим здоровьем. Чувствую, что мне придется все-таки сообщить ей, что ты ее не помнишь.

Милый Алик, ты пишешь мне про «Джаль Алла», а я и не читала. Все очень хвалят, даже Дезвиг в «Литературке» — охотно верю, но… Кончается четверть. Опросы. Контрольные. Подтягивание. Консультации. Петя Сокольников никак не уразумеет формулу Байеса. Лира Алиева окончательно и бесповоротно забыла, чем отличается теорема синусов от теоремы косинусов.

И т. д. и т.п.… и пр. Читаю мало, но зато позавчера поймала с мальчиками телепередачу из Калькутты — показывали очерк «Покорители», и я полюбовалась и на тебя, и на Володю Юрковского.

До сих пор не понимаю, ты нарочно споткнулся, когда взбирался на лестницу, или это вышло случайно. Во всяком случае, мальчишки уважительно хихикали и косились на меня, и мне было очень приятно.

Ой, пора кончать. Кажется, Лира все-таки вспомнила разницу — во всяком случае, она уже кончает.

До свиданья, милый! Очень жду твоего письма и буду учить Гришку говорить «папа».

Алма-Ата, 17.12».


— Да, — произнес Алексей Петрович, перечитав письмо.

— Действительно, через полгода Гришке — год! Как летит время!.. Ну-с, — и он взял второе письмо.


Вообще же, любые личные взаимоотношения из повести изымались тоже. Как, допустим, по-новому и непривычно смотрится вечно холодный и отстраненный Ермаков в таком вот разговоре с Краюхиным по видеофону…


— Здравствуй, мальчуган, — сказал он. — Как твои бобошки?


[(1) Th. Bayes (Байес или Бейес) — английский математик XVIII в. Формула (теорема) Байеса относится к теории вероятности, это правило вычисления условной вероятности, т. е. вероятности наступления некоторого конкретного события из группы попарно несовместимых при условии наступления другого, не связанного с этими напрямую, события.

Формула, вообще-то, элементарная, но Петю все равно жалко. — В. Д.]


Это была старая шутка, еще тех времен, когда маленький Толя с увлечением падал со стульев и со ступенек.

— Как ты меня видишь?

— Отлично, Николай Захарович.


ЗАГАДКИ И ГАЛЛЮЦИНАЦИИ

После выхода в свет «Страны багровых туч» критика ополчилась на писателей сразу с двух сторон. Не умаляя достоинств романа, авторы статей выдвигали претензии к Авторам как по поводу недостаточности описаний производственных конфликтов («Старое борется с новым»), так и из-за слишком большой «приземленности» повести: где загадки, где фантастика, где воистину космические приключения? Оказывается, в задумках у писателей было и то и другое.

Часть «производственных конфликтов» удалось вставить в основной текст. Но было и такое:

 А он допытывался:

«Значит, если мой приказ будет противоречить приказу министра, вы повинуетесь мне?»

«Да… — Тут я, кажется, с самым дурацким видом облизнулся и добавил: — Здесь мы не в армии, но я выполню любое ваше приказание, если оно не будет противоречить моим убеждениям».

Он засмеялся.

«Только не воображайте, что я заговорщик. И не думайте, что я прошу выполнять мои приказания. Просто мне хочется знать, какой линии поведения вы будете придерживаться в случае необходимости нарушить приказ министерства.

Очень рад, что нашел в вас дисциплинированного и знающего службу офицера».

Я тоже был рад, честное слово, стоило только мне взглянуть в его холодные серые глаза, беспощадные, как железо.

«Все же я хотел бы знать…» — рискнул спросить я.

«Я вам объясню. Вернее, намекну, но вы поймете. Дело в том, что, к сожалению, не все в министерстве одинаково заинтересованы в успехе нашего предприятия».


Он дружелюбно улыбнулся и проводил до дверей. Действительно, здесь было над чем подумать. Нужно держать ухо востро, капитан Громыко! Хотя я совсем не ожидал, что в таком благородном деле, как межпланетный перелет, придется столкнуться с какими-то грязными интригами. Краюхин и Строгов не такие люди, чтобы заниматься дребеденью. Им мешают, это ясно. А мы им поможем.


Иногда в первоначальном варианте Венера представлялась более загадочной.

Удалось восстановить эпизод с кинокамерой Крутикова, которой он снимал мираж леса. В публиковавшихся вариантах, проявив пленку, он увидел лес и понял сразу, что это мираж, а не галлюцинация. В первоначальном, а теперь восстановленном — пленка оказывается пуста. Крутиков просто позабыл снять колпачок с объектива и потом еще долго ломает голову, что же это было.

Нынешнему, избалованному фантазией современных авторов читателю, возможно, и покажется вполне обычным исчезновение.

Спицына, а затем его появление в глазах заболевшего Дауге. («Ну, подействовала на него Венера каким-то особым излучением, и он все время находился с ними, но они его не видели, не ощущали, а вот Дауге заболел венерианской болезнью и сразу его увидел…»)

Нижеприведенный отрывок был также изменен. Но вот почему? Есть несколько предположений (можете придумать свое): низведение фантастики до уровня производственного романа («Мистика какая-то, такого не может быть, это не научная фантастика, поэтому не будем забивать читателю голову такими пред положениями»); опять же «герой без страха и упрека» («Человек в будущем будет более здоровым, иначе к чему тогда эти нормы ГТО и остальные усилия партии и правительства, направленные на улучшение физического здоровья советского человека? А тут в космос отправляются какие-то сплошь болезненные люди: один заразу подхватил, другой ногу растянул, третий — неврастеник, истерики устраивает, а у этого еще и глаза болят…»).


Алексей Петрович с неохотой согласился на поход вдвоем, но ничего не случилось. После двухчасовых блужданий друзья направились к «Мальчику». У капитана страшно болела голова, оттягивали плечи мешки с образцами. («Долго они еще собираются таскать свое золотце в машину? И так уже спать негде…»)

Автомат казался непривычно тяжелым. «Неужели заболеваю?» — испугался Алексей Петрович. Перед глазами качались надоевшие до зубной боли скалы, груды валунов, дымная пелена на севере… Все кружилось, кружилось, плыло как во сне. Хотелось лечь и заснуть, забыться… «Бу-бу-бу-бу», — привычно, дремотно гудела Голконда.

Дикий вопль Вальцева, грохот выстрелов, вспышки заставили его очнуться. Геолог, шедший в двух шагах впереди, нелепо приставив автомат к животу, палил прямо перед собой в ущелье между двумя огромными валунами. Пули высекали искры на их серых гладких боках. Капитан сбросил с плеча мешок, выдернул из-за пояса гранату и кинулся к Вальцёву:

— Что такое? Что?..

— Бей его, Леха! Вот он, на гребне!

Но Алексей Петрович вдруг почувствовал страшную резь в глазах и, невольно застонав, поднял руку с гранатой к лицу, остановился. В гл


Содержание:
 0  вы читаете: j0.html    



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение