Фантастика : Социальная фантастика : Я весь горю! : Рэй Брэдбери

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

В этом мире недостаточно умереть, чтобы тебя заметили…

Рэй Дуглас Брэдбери

Я весь горю!

Я лежу как раз посередине комнаты, причем я не зол, не раздражен, не возмущен. Во-первых, для того чтобы человек возмущался, раздражался, злился, он должен воспринимать некие стимулы извне, воздействующие на его нервы. Нервы передают сигнал в мозг. Мозг моментально рассылает приказания во все части тела: раздражайся, злись, возмущайся! Веки: раздвинуться! Глаза: вытаращиться! Мышцы: сокращаться! Зрачки: расшириться! Губы: сжаться! Уши: вспыхнуть! Лоб: наморщиться! Сердце: колотиться! Кровь: закипеть! Раздражайся, возмущайся, злись!

Но мои веки не раскроются. Глаза просто уставились в бесцветный темный потолок, сердце остыло, рот безвольно приоткрыт, пальцы вяло разжаты. Я не злюсь. Не раздражаюсь и не возмущаюсь. А между тем у меня есть все основания сердиться.

Следователи слоняются по моему дому, сквернословят в моих комнатах, прикладываются к фляжкам. Репортеры освещают вспышками мое расслабленное тело. Соседи заглядывают в окна. Жена полулежит в кресле, отвернувшись от меня, и, вместо того чтобы плакать, радуется.

Так что вы понимаете — у меня есть причина злиться. Но как бы я ни старался рассвирепеть, разъяриться, выругаться — не могу. Меня окутывает и наполняет лишь всеобъемлющая холодная невесомость.

Я мертв.

Я лежу здесь и сплю, а эти люди — обрывки моих безжизненных сновидений. Они кружат надо мной, словно стервятники над разлагающимся трупом, как хищники, алчущие в ночи горячей крови жертвы, собирают эту кровь и разбрызгивают ее по страницам бульварных газетенок. Но каким-то образом по пути к печатным станкам кровь становится совершенно черной.

Несколько капель крови дадут краску для миллионов печатных цилиндров. В нескольких каплях крови достаточно энергии, чтобы привести в действие десять миллионов офсетных машин. В нескольких каплях крови достаточно адреналина, чтобы быстрее забились тридцать миллионов грамотных, читающих сердец.

Я умер сегодня ночью. Завтра утром я умру опять в тридцати миллионах умов, пойманный, как муха паутиной, и досуха высосанный бесчисленными щупальцами читающей публики, и, промелькнув в закоулках их сознания, уступлю место:

НАСЛЕДНИЦА ПРЕСТОЛА

ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА ГЕРЦОГА!

ОЖИДАЕТСЯ ПОВЫШЕНИЕ

ПОДОХОДНОГО НАЛОГА!

ЗАБАСТОВКА ШАХТЕРОВ!

А стервятники все парят наверху. Вот коронер, небрежно осматривающий мои органы, гиена-репортер, копающийся в мертвых мыслях моей любви. Вот фавны и козлы с синтетическими львиными сердцами робко заглядывают в окно, но держатся от ужасного зрелища на безопасном расстоянии, наблюдая за разгуливающими по комнате плотоядными.

Наверно, моя жена — самая умная из них. Она похожа всего лишь на небольшую темную пантеру, помахивающую хвостом и умывающуюся, довольную собой, притаившуюся на узорчатой обивке кресла.

Вот прямо надо мной возник губастый следователь, вошедший в мир живых, подобно огромному льву. Губами он обхватил длинную дымящуюся сигару и разговаривает, не вынимая ее изо рта и поблескивая янтарными зубами. При этом время от времени роняет серый пепел на мой пиджак. Он вещает:

— Так вот, значит, мертв. А мы, значит, беседуем с ней час, два, три, четыре часа, и что имеем? Ничего! Черт, не можем же мы сидеть здесь всю ночь! Жена убьет меня. Я теперь уже ни одной ночи дома не бываю. Сплошные убийства.

Коронер, такой проворный, такой ловкий, с пальцами, похожими на кронциркули, измеряет меня вдоль и поперек. Есть ли что-нибудь, помимо чисто профессионального интереса, в его бегающих, печальных зеленых глазах? Он высокомерно вскидывает голову и важно заводит речь:

— Скончался мгновенно. Глубокая ножевая рана в горле. Затем его еще трижды ударили в грудь. Здорово поработали. Весь залит кровью. Довольно впечатляюще.

Следователь кивает рыжеватой головой в сторону моей жены и морщится:

— А на ней нет ни капли крови. Как ты это объяснишь?

— А сама она что говорит? — спрашивает коронер.

— Ничего не говорит. Просто плюхнулась в кресло и затянула песню: «Ничего не скажу, пока не повидаюсь со своим адвокатом». Честное слово! — Детектив не способен понять поведения таких вот кошечек. Но я, лежа здесь, вполне могу. — Это все, чего мы от нее добились. «Ничего не скажу, пока не повидаюсь со своим адвокатом» — снова и снова, заладила, как какую-нибудь дурацкую прибаутку.


В дверь ломится какой-то человек, который тут же привлекает к себе всеобщее внимание. Симпатичный, атлетического сложения журналист норовит прорваться внутрь.

— Эй там! — Детектив выпячивает мощную грудь. — Что, черт вас всех побери, происходит?

В комнату заглядывает полицейский с раскрасневшимся от борьбы лицом.

— Да вот этот чудак хочет пройти, босс!

— А кто он такой, черт возьми? — вопрошает следователь.

Издалека доносится голос репортера:

— Карлтон из «Трибюн». Меня послал мистер Рэндолф.

Детектив взрывается:

— Келли, проклятый дурак! Живо впусти парня! Мы с Рэндолфом вместе в школе учились! Так-то вот.

— Ну и ну, — невозмутимо произносит коронер.

Следователь бросает на него неприязненный взгляд, а полицейский Келли тем временем открывает дверь, и потный журналист Карлтон проникает в комнату.

— Если бы не прорвался, — смеется Карлтон, — меня бы с работы поперли.

— Привет, Карлтон, — следователь смеется в ответ. — Отодвинь труп и садись.

Это была шутка. Все хохочут, кроме моей жены, которая по-женски свернулась буквой «S» между ручками кресла и облизывает губы с довольным видом, будто сытая кошка.

Остальные репортеры возмущены вторжением Карлтона. Но молчат.

Карлтон взирает на меня младенчески-голубыми глазами.

— Надо же так порезаться! От уха до уха! Как же он в таком состоянии будет беседовать со святым Петром?

Коронер с гордостью заявляет:

— Пустяки, зашью — и будет как новенький. У меня это довольно хорошо получается. Большой опыт.

Карлтон энергично проходит вперед, не обращая внимания на коронера и чиркая каракули в блокноте. Он так и сыплет вопросами. Записывает, ухмыляется:

— Фу-ты ну-ты. Напоминает любовное гнездышко. Обстановочка, во всяком случае, соответствующая. Господи, да он похож на рождественский венок: жабры зеленые, и большие красные ленты крови, завязанные запекшимися узлами.

Даже для следователя слишком; он слегка кашлянул. Жена тоже у себя в кресле в первый раз за все время утратила невозмутимость и беспокойно заерзала. Это длилось лишь секунду. И прошло. Она разгладила складку на светло-зеленой юбке, прикрывавшей согнутые колени, и бросила взгляд в сторону вновь прибывшего журналиста, словно пытаясь привлечь его внимание.

Но репортер уже преклонил колени у алтаря моей оскверненной плоти. Холодного мраморного алтаря, искусно вырезанного руками самого Творца и лишь недавно перерезанного… кем-то.

Миссис Мак-Леод, соседка, заглядывает со двора в южное окно, привстав на цыпочки и сверкая в ночи серыми бегемотьими глазками. Ее голос звучит приглушенно, она нарочито поеживается:

— Обязательно надо написать об этом Сьюзан в Спрингфилд. То-то она будет завидовать. Таинственное убийство почти что у меня во дворе! Кому бы пришло в голову, что такое может случиться здесь, у нас? Попомни мои слова, Анна, вот подойди, посмотри… Видишь, это детектив, вон тот мужчина с жирной шеей. Совсем не похож на детектива, по-моему. Тебе как кажется? Скорее похож на негодяя, рожа прямо злодейская. А вон, погляди на того молоденького журналиста, ну вылитый Фило Вэнс,[1] только помоложе. Бьюсь об заклад, именно он-то и распутает все дело. Только их никто никогда не слушает… А вон, видишь ту женщину в углу? Наверняка она была его любовницей, а никакой не женой…

— Отойдите от окна, леди!

— Знаете, мне кажется, что я имею право заглянуть!

— Леди, отойдите!

— Молодой человек, эта лужайка прямо до самого окна принадлежит мне. Это мой дом! Я лично сдала его мистеру Джеймсону.

— Леди, отойдите.

— Молодой человек…


Вернемся к тем, кто в комнате.

Репортера, Карлтона, теперь притягивает моя жена, как Солнце — планету. Он мечет в нее вопросы, а она намеренно не говорит ему ничего вразумительного. Журналист напорист, а жена сидит, прикрыв веки, такая томная и беззаботная. Из нее ничего не вытянешь, ее не удастся заморочить. Просто будет стоять на своем. Мурлыкающим голосом она повторяет: «Я вернулась домой из ночного клуба, а он лежит вот здесь на полу, глядит в потолок. Больше ничего не знаю».

Другие репортеры тоже записывают. Им ничего не удалось выудить из жены, покуда не объявился симпатичный Карлтон. Он тут же впивается в нее:

— Вы поете в ночном клубе «Бомба»?

— Да. Я очень хорошая певица. Если хотите знать, я могу взять «до» выше верхнего «до». Меня один раз даже приглашали в «Метрополитен-Опера». Я отказалась — они мне не нравятся.

У коронера есть собственное мнение по поводу этого высказывания. Но он держит его при себе. Хотя на лице у него такое же выражение, какое некогда появлялось и у меня. Как коронер, так и следователь раздражены, поскольку свет софитов переместился с них и их сцены на этот маленький никчемный дивертисмент мужчины с женщиной. Особенно уязвлен детектив — ему ничего не удалось добиться от моей жены, кроме речитатива с требованием адвоката, и вот появляется этот мальчишка-репортер…

Во дворе кто-то подсаживает к окну маленькую девочку. Ее личико на мгновение появляется в квадрате рамы.

— Смотри, детка, может, никогда больше такого не увидишь.

— Ой, мама, а что это с тем дядей?

— Отойдите, леди, прошу вас. Ну сколько можно гонять людей? Я очень устал. Всю ночь на ногах. Отойдите…

— Ой, мама!

Теперь я бессмертен! Плененный памятью ребенка, я темными ночами стану как пьяный слоняться по дрожащим закоулкам ее тела. И она будет просыпаться с пронзительным криком, раздирая простыни. Однажды ее муж почувствует красный ноготь на своей пухлой руке, и это буду я, снова цепляющийся вытянутым когтем за жизнь!

— Довольно, довольно, — встревает детектив, гневно глядя на журналиста Карлтона. — Здесь допрос веду я, а не ты! Тоже мне, хват нашелся!

У Карлтона опускаются уголки губ. Он разводит руками и слегка пожимает плечами:

— Но вы ведь хотите, чтобы в газете появился хороший репортаж, разве нет, капитан? С фотографиями? Наверняка хотите. А мне для этого нужны подробности.

Подробностей он получает в избытке. У моей жены объем бюста — тридцать три дюйма, талии — двадцать восемь, а бедер — тридцать один. Эти подробности запечатлелись у журналиста в мозговом блокноте. Кто-нибудь, напомните ему позвонить ей после похорон.

Коронер прочистил горло.

— Так вот, что касается тела…

Ага, ради Бога, джентльмены, давайте вернемся к моей персоне. А то зачем я здесь лежу?

Карлтон снова задает вопрос, точно щелкает своими худыми пальцами:

— За вами, мадам, как мне кажется, ухаживают многие мужчины?

Жена опускает ресницы и снова широко раскрывает глаза:

— Да, я всегда пользовалась успехом. Ничего с этим не могу поделать, знаете ли. Он… — кивок в мою сторону. — Он, кажется, ничего не имел против того, что за мной волочатся мужчины. Думаю, ему как бы льстило, что он женат на… породистой женщине.

Коронер быстро толкает меня под ребра, что, вероятно, является шуткой, принятой среди медиков. Он делает вид, будто тщательно меня осматривает, чтобы не фыркнуть или не расхохотаться над ее выбором слов.

Остальные репортеры теперь гудят, как растревоженный улей. Жена не пожелала говорить с ними, но, видимо, в Карлтоне есть что-то такое… может, в выражении губ или форме плеч… Во всяком случае, коллеги сердятся. «Кончай, Карлтон, дай нам тоже попробовать!»

Карлтон поворачивается к следователю:

— А кто убил, капитан?

— Мы проверяем всех ее дружков, — отвечает детектив с умным видом, покачивая головой, словно обдумывая свои слова.

Карлтон тоже кивает, почти не слушая, весело косится на жену, торжественно просматривает свои записи, салютует моему хладному телу и выходит из комнаты.

— Благодарю, благодарю, благодарю. Сейчас вернусь. Хочу позвонить. Продолжайте работать. — И, ухмыляясь, мне: — Не жди меня, дорогой.

Хлоп. Дверь закрывается.


— Что ж, — со вздохом говорит детектив, — здесь мы, кажется, закончили. Отпечатки пальцев. Вещественные доказательства. Фотографии. Допрос. Мне сдается, тело уже…

Он внезапно умолкает, давая возможность высказаться коронеру, который, в конце концов, имеет право сделать небольшое официальное заявление.

Коронер благодарен за такую учтивость и после приличествующей глубокомысленной паузы изрекает:

— Полагаю, тело уже можно забирать. Да.

Один из оставшихся журналистов подает голос:

— Скажите, Шерлок, не кажется ли вам, что это похоже на самоубийство? Если хотите знать мое мнение…

— Не хочу, — обрывает следователь. — Как ты объяснишь колотые раны?

— Мне это представляется таким образом, — перебивает коронер. — Она возвращается домой, видит его на полу; он только что покончил с собой. Это объясняет, почему на ней нет крови, брызнувшей из перерезанной яремной вены. Очевидно, женщина схватила орудие самоубийства и нанесла ему три удара в припадке — как бы это выразиться… — восторга? Она обрадовалась, увидев его мертвым, и дала себе волю. В колотых ранах крови нет, а это доказывает, что они были нанесены позже, после того, как обнаружили лежащий труп.

— Нет-нет, погодите! — ревет следователь. — Вы совершенно не правы! Все происходило совсем не так! Совершенно! Все не так! — Он горячится, трясет головой, и волосы падают ему на глаза. Пытается найти выход из тупика, жует сигару, бьет кулаком в ладонь. — Нет, нет и нет! Вы категорически ошибаетесь!

Коронер снова тычет меня под ребра и смотрит мне в лицо. Я отвечаю ему взглядом, в котором нет ничего, кроме холодного блеска.

— Но коронер прав! — Жена с проворством леопарда, выбрасывающего лапу, хватается за эту информацию и присваивает ее. — Он абсолютно прав!

— Подождите-ка минутку, — недовольно бормочет следователь, чувствуя, как у него из-под ног выбивают почву.

— Именно так все и было, — мурлыкая, настаивает жена и моргает большими, влажными, темными глазами. — Я вошла. Он лежал вот здесь. И… что-то… на меня нашло. Наверно, я просто схватила нож и закричала от радости, что он умер, и ударила его еще несколько раз!

— Однако, — слабо защищается детектив, — так попросту не могло быть.

Он понимает, что такое могло случиться, но ему не хочется признавать это. Он вот-вот затопает ногами, как обиженный ребенок.

— Так все и произошло, — повторяет она.

— Так, так. Давайте разберемся, — растерянно бормочет следователь. Нарочно роняет сигару, чтобы потянуть время, пока поднимает и отряхивает ее, снова засовывает в рот. — Нет, ничего не получается, — устало произносит он наконец.

В разговор вмешивается коронер:

— Юная леди, вас не станут преследовать за убийство, однако подвергнут штрафу за нанесение повреждений трупу!

— Да заткнитесь вы! — орет детектив, поворачиваясь то туда, то сюда.

— Хорошо, — соглашается жена. — Оштрафуйте меня. Давайте.

Журналисты кричат, создавая еще большую неразбериху.

— Это правда, миссис Джеймсон?

— Можете цитировать меня. Это правда.

— О Господи! — свирепеет следователь.

Жена своими лакированными когтями разрывает все дело в клочья, ласково, любовно, аккуратно и намеренно, а детектив лишь в изумлении разевает рот и пытается заставить ее умолкнуть.

— Парни, не обращайте на нее внимания!

— Но это чистая правда, — настаивает она, и в глазах ее светится честность.

— Вот видите? — ликуют репортеры.

— Всем очистить помещение! — кричит следователь. — С меня довольно!

А между тем дело закрыто. По крайней мере, так со смехом утверждают журналисты. Сверкают вспышки, моя жена при этом мило жмурит глаза. Следователь видит, как слава раскрытия преступления уплывает от него. Сделав над собой усилие, он успокаивается.

— Послушайте, парни, послушайте… Насчет этих моих фотографий для газет, сейчас…

— Какие фотографии?

Ха. Точка. Восклицательный знак. Ха!

— Убирайтесь отсюда, все до единого! — Детектив с силой крошит сигару в пепельнице. Пепел и табак летят на меня. Никто их не стряхивает.

Коронер усмехается, а под окнами, затаив дыхание, стоит толпа любопытствующих. Такое впечатление, что в любую секунду могут грянуть аплодисменты.

Все кончено. Раздраженный детектив трясет головой.

— Довольно, миссис Джеймсон. Если журналистам нужна дополнительная информация, прошу пройти в участок.

В комнате движение тел; они шаркают по ковру, толпятся в дверях. «Надо же, вот это будет статья! А девочка — будь здоров, какие фотографии!»

— Алиса, быстрее, посмотри в окно. Они его сейчас унесут!

Кто-то закрывает мне лицо тряпкой.

— Черт, опоздали, теперь ничего уже не видно!

Репортеры выходят из комнаты; в небрежных жизнерадостных руках они уносят мои снимки, один даже цветной. Все торопятся, чтобы поспеть сдать материал в номер.


Я доволен. Я умер еще до полуночи, поэтому наверняка попаду в утренние газеты. Очень предусмотрительно с моей стороны.

Следователь делает гримасу. Жена встает и выходит из комнаты. Один полицейский кивает другому:

— Ты как насчет пирожков с лимонадом в «Белом бревне»?

А я не могу даже облизнуть губы.

Детектив утомленно морщит лоб. Он ничего не говорит, он думает. Судя по лицу, он подкаблучник. Ему не хочется сейчас идти домой, к жене; он предпочитает бездельничать, не возвращаться по ночам. Трупы предоставляют ему такую возможность. Я в том числе. Только теперь от меня мало толку. Придется написать обычный отчет и отправиться домой.

Остался один только коронер. Он хлопает меня по плечу:

— Тебя так никто ни о чем и не спросил? И что же, старичок, произошло? Может, тебя убила она или ее дружки, а может, ты покончил с собой из-за нее? А? Влюбленный дурак — дважды дурак.

Ну а я молчу.

Уже поздно. Коронер уходит. Возможно, у него тоже есть жена. Может быть, ему нравятся трупы, потому что они не пререкаются, как некоторые другие.

Теперь я совсем один.

Через несколько минут сюда явятся санитары в белом, жующие резинку. Они без любопытства посмотрят на меня, положат на носилки и медленно, не спеша, отвезут на труповозке в центр города.

А через неделю некий человек, озабоченный своими подоходными налогами, повернет ручку, и меня охватят языки пламени. И я вылечу в трубу крематория множеством крохотных серых пылинок.

И тогда, через неделю, всем этим людям — Карлтону, жене, следователю, коронеру, репортерам, миссис Мак-Леод, — когда они будут переходить улицу, резкий мартовский ветер, соблюдая забавную справедливость, запорошит чем-нибудь их проклятые глаза!

Всем сразу!

Может, крошечными хлопьями серого пепла.


Содержание:
 0  вы читаете: Я весь горю! : Рэй Брэдбери  1  Использовалась литература : Я весь горю!
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap