Фантастика : Социальная фантастика : Фаэтон : Михаил Чернолусский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу







БИБЛИОТЕКА СОВЕТСКОЙ ФАНТАСТИКИ

МИХАИЛ ЧЕРНОЛУССКИЙ




необычайные приключения пассажиров одного маленького самолета, или

фантастический роман




МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1982








84Р7 4-49

Чернолусский М. Б.

4-49 Фаэтон: Необычайные приключения пассажиров одного маленького самолета, или Фантастический роман. — М.: Мол. гвардия, 1982. — 224 с, ил. — (Б-ка сов. фантастики).

70 к. 100 ООО экз.

Возвращаясь с юга, маленькая группа земляков с Брянщн-ны при необычных обстоятельствах неожиданно оказывается в сопредельном пространстве, в цивилизации фаэтов. Герои соприкасаются с неведомой им жизнью, попадают в невероятные ситуации. Об этом рассказывается в романе.

4702010200—291 ББК 84Р7

4 078(02)-82-КБ-047-009-82 Р2

ИБ № 3356

Михаил Борисович Чернолусский

ФАЭТОН

Редактор В. Фалеев

Художники А. Сухорукое, А. Соловкина Художественный редактор Б. Федотов Технические редакторы Г. Варыханова, Е. Брауде Корректор А. Долидзе

Сдано в набор 22.06.82. Подписано в печать 02.12.82. А03428. Формат 70Х1087з2. Бумага типографская № 2. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Усл. печ. л. 9,8. Учетно-изд. л. 9,9. Тираж 100 ООО экз. Цена 70 коп. Заказ 982.

Типография ордена Трудового Красного Знамени издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства и типографии: 103030 Москва. K-30. Сущевская. 21.

© Издательство «Молодая гвардия», 1982 г.






Гипотезу об исчезнувшей планете Фаэтон поддержали крупнейшие астрономы мира... Эта гипотеза увлекла и писателей-фантастов, будила их воображение. Со страниц научно-фантастических произведений предстает красивая, добрая планета, на которой был мягкий климат, изобилие воды, чистый, свежий воздух. На Фаэтоне раньше, чем на Земле, возникла жизнь... Высокого уровня достигли культура, литература, наука и техника. Фаэты прокладывали дороги, воздвигали здания, изобретали сложные машины, собирали богатые урожаи. Благодаря развитию науки они овладели атомной энергией...

«Вестник вселенной»





Часть первая

1

Летчик, высунувшись из своей кабины, крикнул Ефрему, который последним подходил к трапу самолета:

— Эй, слышь-ка, товарищ!.. Прости, не знаю, как тебя звать.

Ефрем остановился и, придерживая рукой повязку на голове, посмотрел снизу на летчика:

— Ну чего тебе?

— А вот чего: вылезайте все! Не возьму я вас. Не могу.

— Это как понять?

— А так и понимай — не могу... Мотор барахлит. Так что ждите — пришлют другую машину.

— Скоро?

— Покуда девчонку свою найдешь, думаю, управимся.

— Какую еще девчонку? У нас все в сборе.

— Не все. Девчонки нету. Покуда ты голову свою перевязывал, девчонку у вас увели.

— Асю?!

Вверху на трапе стоял Маратик и испуганно смотрел вниз.

— Маратик, — крикнул Ефрем, — где Ася?

— Не знаю, дядя Ефрем. Нет ее.

— Как нет?! — Ефрем снова перевел взгляд на пилота. Тот кивнул головой — нет, мол. Но Ефрем не верил. Он крикнул Маратику: — А ну-ка зови Петровну!

Людмила Петровна появилась на верхней площадке трапа. Она плакала, и Ефрему теперь не надо было ничего объяснять. Он понял наконец, что это правда,— Аси нет.

Ефрем вскипел.

— Елки зеленые! Театр мне тут устроили... А ну-ка выходи из самолета! Все! Скрывать вздумали?..

Пилот рассмеялся:

— Плохой из тебя командир, я гляжу. Растерял команду.

Между тем друзья Ефрема спустились по трапу вниз. Первым сбежал шустрый Маратик, за ним его тетка Людмила Петровна, ее глаза были красны от слез. И последним сошел на траву директор магазина «Детский мир» Ростислав Утяев, — бледный, с растерянной улыбкой на лице, он озирался по сторонам, мечтая, наверно, увидеть вдали Асю.

— Ну, — сказал Ефрем, оглядев всех, — где и когда это случилось? Только без слез давайте мне.

Людмила Петровна, силясь что-то сказать, достала из кармана записку и протянула ее Ефрему.

— Что это? — Сощурившись, Ефрем стал рассматривать записку. Он был не дюже какой грамотей, писем, как пришел с Отечественной войны, никому не писал и ни от кого не получал по той причине, что безвыездно жил в своей Забаре. Вот только этим летом в первый раз колхоз послал его на отдых в южный санаторий, а тут он и вовсе влип в такую историю, что не только писать, читать разучишься.— «Дорогие друзья,— медленно, растягивая слова, читал Ефрем. — Прощайте... Я остаюсь... Так надо... Целую вас всех... Ася... Так надо».

Людмила Петровна, не сдержавшись, опять заплакала, тряслись ее плечи.

— Ироды... Ироды проклятые...

Ефрем все наконец понял. Ни слова не сказав, он протянул записку обратно Людмиле Петровне, потом, передумав, сложил листок пополам и сунул себе в карман.

Как это сам он не заметил, что< первоклашки нет? Оглянулся, глядит — все рядом стоят. Пилот заторопил: «Скорее! Скорее!» Вот в суматохе и выскочило из головы, что Аси не видно. Когда шел к самолету, он подумал: слава богу, кончилась фантастика — и для детей, и для взрослых. А выходит, не кончилась.

Как в старой-престарой сказке: Асю похитили междуреченские бандиты, какие-то горе-волшебники голубой пустыни, да и все тут. Зацапали гады девчонку. Раз так, надо вызволять.

— Как говорится... э-э-э, — произнес в растерянности Утяев, продолжая оглядываться по сторонам. Но ничего другого в голову не приходило.

Тут вдруг послышался веселый голос из самолета, словно ничего не случилось, так и должно быть, что люди остаются в безжизненной степи и пропала девочка.

— Эй, мужики! Оттащите трап!

Ефрем и Утяев переглянулись и стали оттаскивать трап.

Самолет зачихал, вздрогнул всем телом, засвистел пропеллер, и ветром погнало в степь сухую траву. Белое чудовище на двух колесах стало медленно разворачиваться, клюнуло носом, повернулось хвостом к людям и покатилось с грохотом и ревом по ровной дороге.

Маратик в испуге прижался к Людмиле Петровне. Все молча наблюдали, как самолет судорожно поднимался в небо, по которому плыли непривычные для глаза голубые облака.

Утяев вздохнул.

— Как говорится... з-э-э... Опять эти голубые облака.

— Вот напасть! — вырвалось у Людмилы Петровны. С головы у нее ветром чуть не сорвало платок.

— Будет вам охать, — сказал Ефрем. Он достал из кармана кисет с табаком и присел на трап.

Странно выглядел в степи этот белый шкаф с перегородками — трап. Кругом — ни постройки, голо и одна чудная лестница на колесиках. Будто назло людям, вот, дескать, могли домой улететь, а не удалось, кусайте теперь свои локти.

Ефрем курил редко, только когда требовалось хорошенько подумать. Скрутит по военной привычке козью ножку, дымит и размышляет.

Впереди широкой полосой тянулся уже знакомый густой лозняк. С него-то и начинаются чудеса. За лозняком — голубая пустыня. Почему голубая, кто ее знает. Так Ася назвала, когда подлетали. Может, оттого, что облака над пустыней голубые, а не белые. Это и в самом деле чудо. Только в остальном степь как степь. Солнца, правда, нет — что днем, что ночью вроде сумерек, седая мгла. Еще чудо — летают в степи белохвостые вороны. Но главное чудо здесь в том, что лозняк этот самый вроде как живой: сюда, в Пустыню, пропустила человека, а обратно — не надейся. Буря поднимается, и лоза, как шомполами, стегать начнет, если даже на шаг перейдешь границу.

Утяев, немного помолчав, сказал:

— Не могу понять, Ефрем Иванович, э-э-э... что был за самолет? Тот, на котором мы сюда прилетели, сломался. Так ведь? И вот... э-э-э... покуда мы странствовали по степи... отсюда взлетал другой самолет. А, Ефрем Иванович? Как говорится, загадка...

— Загадок много, директор. И все надо разгадать, — сказал Ефрем снова, чуть помолчав. — У этого самолета тоже вынужденная посадка. Соображаешь? Что за место проклятое! Объясни. — Утяев промолчал. — То-то и оно.. Ася где? Как в сказке... Того и гляди, волшебники появятся.

— Может, чтоб нас задерживать? — вздохнула Людмила Петровна. — Ума не приложу... Всё время девочка при мне была.

— Я понял, — вскочил на ноги Утяев..— Это... это случилось в те минуты, когда Ефрем Иванович коридор в лозе прорубал для прохода. Вот когда! Э-э-э... вот!

Ефрем молчал.

Людмила Петровна подошла, чтоб присесть рядом, и только в эту минуту увидела наконец, что в волосах у Ефрема запеклась кровь. И бороду свело, то ли грязь в ней засохшая, то ли тоже кровь.

— Ефремушка! — всплеснула она руками. — Сослепу-то не разглядела: кровь у тебя! Вот напасть! Смыть надо.

— Ничего, обойдется, Петровна. Ты рассказывай.

— Зря повязку снял, Ефремушка, — продолжала Людмила Петровна. — Ветер-то вон какой.

— Насчет повязки, пожалуй, верно. — И он скомандовал Маратику: — Ну-ка, малыш, притащи бинты. Видишь, вон куда их самолетом отогнало, за кусты зацепились.

Маратик быстро принес повязку. Людмила Петровна и Утяев стали разматывать бинты, чтоб снова можно было перевязать голову...

Ефрем потрогал руками повязку, встал. Достал из кармана записку, перечитал, —- на этот раз про себя.

«Что делать?» — думал он. Все вроде ему теперь ясно, кроме главного. Сколько чудес всяких в дикой

степи — и ни одного волшебника пока не повстречалось. И откуда взяться чудесам?

Надо было вспомнить, как все началось, как они встретились.

— Послушай, директор, — сказал Ефрем Утяеву,— где вы впервой встретились с Асей? А ну-ка вспомни.

— Э-э-э... сейчас, сейчас, — не удивился вопросу Утяев. — Да где же. На аэродроме, конечно. Где и ты, Ефрем Иванович. Как говорится, вместе.

— Все вместе повстречались, Ефремушка, — подтвердила Людмила Петровна, — в один день и лас. А почему ты об этом спрашиваешь?

Ефрем вздохнул в ответ, ничего не сказав. Он не умел кривить душой, а признаться, что подозревает Асю в обмане, не хотелось.

Но вроде бы так оно и есть. Когда он появился в аэропорту, вспоминал Ефрем, и выяснил, что билетов на брянский рейс нету, то пошел искать начальника, чтобы пожаловаться, что вот-де, отпуск кончился, ждут дома дела. Ему сказали, что начальник в зале ожидания. Там-то Ефрем рядом с начальником аэропорта и увидел впервые Асю. Потом за Асей появился Утяев, директор с бабьим лицом, что рассмешило, помнится, Ефрема. Вслед за Утяевым подошла Людмила Петровна с Маратиком. Оказалось, тетка с пятилетним племянником тоже брянские, они отдыхали на юге, им пришла пора возвращаться. И Асю привезли из Брянска на юг, в детский санаторий лечить легкие. Она сирота, детдомовская девочка, учится в музыкальной школе. Впоследствии выяснилось, и тут-то закавыка! — думал Ефрем, что девочка сбежала из санатория и попросила незнакомого ей начальника аэропорта отвезти ее на самолете домой...

— Вот тут-то и закавыка! — повторил вслух Ефрем и хотел было поделиться своими мыслями с Утяевым и Людмилой Петровной, как вдруг в глаза ударил яркий пучок света, прошелестела трава, словно бы кто пробежал мимо, и послышался голос. Сначала от стра^ ха и шума Ефрем слов не мог разбирать. Но потом, когда свет погас, шелест прекратился и Ефрем сам малость успокоился, речь Невидимки стала понятной:

— ...Слушай и запоминай. Асю мы вам вернем, если вы снова появитесь в наших владениях... За лозой вас ждет подвода. Доедете на ней до шалаша, а дальше — пешком. У шалаша вас будет ждать Ася. И еще найдете там рюкзаки с едой. Ты все понял?

— Понял, чай, не дурак.

— Ты принимаешь наши условия или отрекаешься от Аси?

— В жизнь не отрекусь! Ишь чего захотел.

— Тогда прощай. Мы все сказали.

Мелькнул луч света, прошуршала трава, и все стихло.

К Ефрему подбежала Людмила Петровна.

— Ефремушка! С кем ты разговаривал?

— Нешто слыхала?

— Вот напасть-то! Жар у тебя.

— Слыхали голос?

— Какой голос?

— Директор, — повернулся Ефрем к Утяеву, — слыхал голос?

— Нет, Ефрем Иванович... э-э-э... не слыхал.

— А ты, Маратик, слыхал голос? .

— Чей голос, дядя Ефрем? Ничего не слыхал.

— Чудно, — протянул в задумчивости Ефрем. Но все же он не сомневался, что голос был. — Ладно, — сказал он. — Встали и пошли!.. Все айда за мной!



* * *

И вот они едут на телеге. Второй день. Без еды и без питья. Воды, правда, добыли немного — от лошади осталась, в ведре, с полстакана, не больше. Ефрем глазам не поверил, когда ведро увидел. Дело было так. На привале, чуть воронье под вечер угомонилось, все легли спать. До этого Ефрем распряг кобылу, стреножил и пустил пастись по худой пожухлой траве. Утром с первой вороной проснулся, видит — лошадь запряжена, и ведро рядом, а воды в ведре — на донышке. Конечно, понял, что вновь таинственные чьи-то проделки. Почему бы и людям воды не оставить? Так нет, пожалели...

К концу третьего дня, когда дорога перевалила за холмы, путники увидели наконец впереди шалаш. Здесь Ефрем и его друзья провели последнюю ночь вместе. Возле шалаша стояла Ася. Ее сразу все узнали пг/. косичкам и клетчатому платьицу. Маратик первый спрыгнул с телеги и побежал к шалашу.

— Ася! Ася!.. Наша Ася нашлась!..

Радости было и, конечно, слез столько, что хоть отбавляй.

Когда же после, объятий и расспросов они оглянулись, то увидели, что ни лошади, ни телеги на дороге уже нет. Это заставило Ефрема вспомнить про голос. Таинственные люди держат свое слово. Он пошел искать рюкзаки. Они обнаружились поблизости от шалаша за кустами.

Рюкзаки Ефрема не обрадовали. Это значит, что самое трудное еще впереди.

Он вернулся к шалашу, подошел к Асе и долго смотрел на ее помягчевшие, упавшие за плечи косички, бледненькое личико и в ее глаза, голубые-голубые, как море в тихий яркий день, на берегу которого Ефрем недавно отдыхал. Понял он, что не Ася виновата в том, что они здесь очутились, хотя и в девочке есть какая-то сила особая, непонятная ему, грубому человеку, забарскому хлеборобу-трактористу. Так думал он иногда про свою землю и вот сейчас подумал про Асю...

Оставив Людмилу Петровну с детьми у шалаша, Ефрем и Утяев пошли в разведку.

Дорогой Ефрему все казалось, что вот-вот конец степи. В воздухе он уловил родные запахи, а потом и вовсе подул влажный речной ветерок, сладко пахнущий пойменной травой. Вскоре, однако, впереди ясно обозначились горы.

В небе закружилась стая белохвостых ворон. Погалдели и дальше. Но, пролетев еще немного, с полкилометра, часть ворон вдруг, сложив крылья, камнем попадала вниз.

— Стоп! — скомандовал Ефрем. Утяев вздохнул:

— Как говорится, швах дело... Горы есть горы. Не одолеть их нам, Ефрем Иванович.

Ефрем заскреб пальцами бороду. Глаза его вдруг заблестели по ястребиному.

— Смотри, директор! Видишь? Воронье проклятое разлетается в три стороны. По трем, как бы сказать, дорогам... А?

Утяев махнул рукой:

— А куда ж им... э-э-э... еще лететь?

— Нет, погоди. Тут дело, видно, особое. Все тут особое... Значит, слушай. Летят одни прямо и камнем падают, вот как мы видели. А еще часть полетела вправо от горы и влево. Понял?

— Нет, не понял.

— Плохо кумекаешь, директор. Это что значит? А вот что. Падалью воронье питается. Иначе чего ему тут летать! А падаль где?..

— Да какая же в пустыне падаль? — испуганно проговорил Утяев. — Животных нет. Как говорится, э-э-э... пусто.

Утяев облизал пересохшие от испуга губы.

— Значит, они нас... того, как говорится, э-э-э... стерегут? /

— Стерегут точно. Но ты не трусь, директор. Я куда речь-то клоню? Опять не понял?

— Теперь понял, — вздохнул Утяев. — Есть, значит, еще две дороги...

— Факт!

Утяев оглянулся вокруг, словно бы поискал глазами эти дороги.

— Ну и куда же мы? Вправо или влево?

— Как надумаем. Какая нам разница?.. Хотя, конечно, — Ефрем опять заскреб пальцами бороду. — Вправо — оно как бы понадежнее, влево — порискованней. Так уж повелось. Так что махнем вправо.

— А своим-то как объяснить? Отчего сразу, э-э-э... не пошли?

— Оттого, что одну дорогу знали, а те две не знали. Ясно? — Утяев промолчал. — Понял, спрашиваю, что сказать? — Утяев кивнул головой. — И еще вот тебе какой приказ, директор: про падаль молчок! Женщины и дети народ слабый, сам знаешь. — Утяев вздохнул, будто и он был женщиной. — Ну вот и точка, — заключил Ефрем, — договорились.

Ася неожиданно воспротивилась решению Ефрема идти новой дорогой.

— Нельзя туда! — сказала она.

— Это почему? — удивился Ефрем. — Ты была уже там?

— Нет, не была. Но знаю, что нельзя!

Ефрем долго сверлил Асю своим ястребиным взглядом. Она молчала.

— Ну вот что, — сказал наконец Ефрем, — кто здесь пока что старший? Я?

— Вы, Ефремушка, вы! — залепетала Людмила Петровна, протирая платком раскрасневшиеся от ветра и слез глаза.

— А раз я, значит, никаких мне возражений. Ясно? — Он дернул Асю за косичку. — Ясно тебе, курносая?

— Она не курносая, — заступился за Асю Маратик. Ефрем рассмеялся. Настроение у него поднялось.

Раз есть что делать — значит, есть зачем жить. Такая у него была философия.

В рюкзаке харч был слабый: по три банки тушенки, в целлофановых мешочках — сахар, сухари и посуда; кружка, ложка, фляга с водой.

— Ишь, котелка пожалели, — сказал Ефрем. Но потом подумал, что дорога, должно быть, не очень дальняя, одну кастрюлю, что в шалаше, все же надо взять.

В боковых кармашках рюкзаков Ефрем обнаружил по коробке витаминов. На этикетках — пухлая детская мордашка. Он переложил все витамины в маленькие рюкзаки.

И вот опять дорога. Пожалуй, самая тяжелая в жизни Ефрема, потому что идешь и не знаешь куда, не знаешь, что дальше случится. Ефрем так рассуждал: пусть обманешься, не то увидишь, что ждал, но должен в пути быть с верой. Это самое главное. Уверенность придает силу ногам.

Ефрем так горько вздохнул, что Утяев, который шел рядом, в испуге остановился.

— Что происходит, командующий?

Ефрем, не отвечая, взял приятеля под руки, и они пошли дальше.

— Как говорится, э-э-э... — протянул Утяев, не находя опять слов.

— Вот тебе и э-э-э, — сказал Ефрем. — Послушай, что скажу. — Он поправил за плечами рюкзак и посмотрел на небо. Над их головами медленно проплывало голубое облако. Оно было до того красиво, так светилось изнутри, будто это и не облако вовсе, а неведомый людям драгоценный камень голубого цвета.

— Батюшки, — вырвалось у Утяева, — а мы и не видим! — Он хотел окликнуть впереди идущих Асю, Маратика и Людмилу Петровну, которые, увлекшись разговором, и не смотрели на небо, но Ефрем остановил его.

— Не трожь, — сказал Ефрем. — Облаками они уже сыты. Пусть говорят.

— А вдруг это, э-э-э... последнее облако? Гляди, впереди ни одного, в самом деле. Пустое небо... Даже, я бы сказал, серое... — Утяев вновь остановился.

— Шагай, шагай! — Ефрем потянул Утяева за руку. — И послушай, что я тебе скажу.

Потом Ефрем долго шел молча, смотря себе под ноги.

— Ну, — торопил его Утяев. — Я слушаю.

— Стало быть, о чем я думаю?.. Веду я вас, а куда? Утяев пожал плечами.

— Не знаю. — Но, видя, что Ефрем мрачен, улыбнулся: — Брось, Ефрем Иванович, не убивайся, мы все хотим вернуться на родную Брянщину...

— Я не убиваюсь. Но ты мне скажи... Не в кошки же мышки с нами играют?

— Может, как говорится, нас испытывают?

— Испытывать надо делом. А какое это испытание — гонять по дорогам? — Утяев беспомощно вздохнул. — Вот то-то и оно. Загадка.

Помолчав, Ефрем продолжал:

— Цель мне надо понять. Ежели это какие-никакие люди, цель должна быть у них. Всякая тварь цель имеет. Конечно, и потеха бывает целью. Может, над нами потешаются? Только не думаю...

— Наша цель — выжить, — неожиданно быстро и на этот раз твердо проговорил Утяев. — До Забара добраться...

— Верно. И чтоб выжить, надо бороться. В том-то и беда, что не знаешь пока, как бороться с этой напастью.

— А я думаю, как бы сказать, слабое место есть.

— Верно! — подхватил Ефрем. — Ты голова, директор.

— Искать следует слабое место.

— Верно. К тому я и клоню. Придумал я самой этой загадке одно испытание... На привале уложим детей спать и провернем это дело. Ясно тебе?

— А какое?

— Ты не пугайся, — сказал Ефрем. — Понимаешь, автомат мне нужон... Вот и вся тебе деревня — автомат. _

— Нет, Ефрем Иванович! — горячо воспротивился Утяев. — Хватит! Этого не допущу! Как говорится, извини великодушно, но... э-э-э... не допущу.

Ефрем от души рассмеялся.

Между тем, пока наши путники шли и так разговаривали, степь постепенно менялась. Вновь появившиеся на небе облака были уже не голубыми, а серыми, даже черными, будто это копоть какая, а местность стала пересеченной. В низине трава, кустарник, а на бугор поднимешься — земля как после пожара, чуть посильней ногой ударишь — пыль. Ефрем забрал у Аси рюкзак, а Маратик свой не отдал.

— Я не устал! — сказал упрямый Маратик.

Шли так, шли наши путники и вдруг видят — лес впереди.

Ася и Маратик закричали: «Лес! Лес!» — и побежали.

А Ефрем глядит на лес, понять ничего не может.

Кроны у деревьев желтые, стволы черные. А ведь лету вроде полагалось сейчас быть. «Что за чертовщина такая?» — думает.

И Людмила Петровна тоже взволновалась.

— Ефремушка, верните Детей обратно.

— Назад, сорванцы! — закричал Ефрем. :

Когда Ася и Маратик вернулись, Ефрем сбросил с себя рюкзак и объявил:

— Привал будет тут, а не в лесу. Ясно?.. Готовьте обед, а я в разведку. Один, без тебя, Утяев. За детей мне отвечаешь. Ясно?

Утяев промолчал. Он хмурился.

— А как же с дровами для костра? — растерялась Людмила Петровна.

— В ложбине ручей и кустарник, — сказал Ефрем. — Хворост там и вода. А в лес пока что не ходить! — Потом добавил, оглядев еще раз местность: — Сырую воду не пить! Строго наказываю!

* * *

Ефрем долго не возвращался из разведки. Утяев уже хотел было отправиться на поиски вожака. Прошло не меньше двух часов, а Ася даже думала, что три. Обед остывал. Но наконец из леса вышел, прихрамывая, знакомый человек, издали похожий на разбойника.

Ася и Маратик бросились навстречу Ефрему.

— Да, — вздохнул Утяев. — Как говорится...

— Видно, недобрые вести, — сказала Людмила Петровна.

Ефрем подошел. Молча достал флягу из своего рюкзака. Прополоскал горло, чуть смочил лицо, бороду и, ничего не сказав, сел.

Все ждали рассказа. Но Ефрем молчал.

Людмила Петровна засуетилась.

— Ефремушка, поесть надо. Суп я сварила из консервов...

— Погоди, Петровна. — Ефрем заглянул в кружки. — Воду из ручья сырую пили?

— Как можно! Чай я вскипятила детям.

— Тогда ладно, — сказал Ефрем. — Слушайте, что расскажу.

Все ждали, что услышат про новые чудеса. Но оказалось, другое. С километр, не больше, прошел Ефрем желтым лесом, а потом и вовсе на деревьях листа не стало. Потянулся голый лес, как после пожара. И не было ему конца. Ни травы, ни птиц, под ногами черный ковер из листьев. Ефрем понял, что химией местность отравлена, и хотел было возвращаться. Но тут увидел впереди сопку и стал на нее взбираться, чтоб хоть оглядеться вокруг. И хорошо, что взобрался. За сопками вдруг увидел город. Сначала глазам не поверил: неописуемой красоты дома, белые небоскребы и вертолеты над ними летают, как в сказке. Присел Ефрем, задумался. Город этот никак не обойти. Видно, туда лежит их дорога. Значит, надо возвращаться за своими, не теряя времени. Но тут он вдруг увидел впереди дорогу, скорее даже не дорогу, а длинную зацементированную канаву, и по этой канаве катится большущий шар. Шар замедляет ход и вроде как разваливается на две половины. И тут из него выпрыгивают желтые человечки в шлемах. «Эге, — думает Ефрем. — Что же делать?» И решил ждать. Человечки стали стрелять в воздух. Стреляли, стреляли, потом попрятались в свой шар и покатили обратно.

— Словом, — закончил свой рассказ Ефрем, — чудеса в решете, и только.

— А сколько было желтых человечков? — спросил Маратик.

— Солдатиков? — поправила Ася.

— Верно, — согласился Ефрем. — Похоже, что солдатики. Всего, думаю, двадцать, не больше.

А Утяев, слушая, только вздыхал. Вздыхала и Людмила Петровна.

— Господи, за что нам такие испытания? — сказала она. — Куда мы попали?

Маратик между тем нашел хворостинку и принялся рисовать на песке солдатиков, выпрыгивающих из шара.

— Кому испытание, а кому развлечение, — сказал Ефрем и потребовал свой суп. — Угодили мы в какой-то незнакомый мир...

— Смотрите, смотрите! Э-э-э!.. — закричал вдруг Утяев, показывая на небо.

Над ними появился светлый, жемчужного цвета шар, похожий на луну. Он казался необыкновенно легким.

Лучи, шедшие от шара, были холодными, можно сказать, бледными.

Возбужденный Утяев продолжал говорить:

— Я читал про воздушный шар. Честное слово. Трое летели над Африкой, над самой пустыней, а за ними гнались — эти, как их? — марокканцы. Чувствуете, качает? Будто я сам на воздушном шаре... может, мы в Марокко попали?

— Чепуха, — резко оборвал Утяева Ефрем. — Не верю. Мираж это. О колдовстве бабки старые у нас говорили.

Людмила Петровна, прижимая к себе ребят, вздыхала:

— Галлюцинации... Уж я знаю... Галлюцинации...

Светящийся объект приблизился тем временем. Лучи оборвались в пространстве над головами. Показалось, что там люк. Круглая темная крышка. Впрочем, трудно было за это поручиться. В тот момент, когда все заметили этот люк, Ефрему вдруг показалось, что они перенеслись за тридевять земель от голой степи. И всем, наверно, так показалось, потому что никто не узнавал местность.

Ландшафт сделался светлее, появились темные кусты, целая роща, плававшая на горизонте, как манящий призрак реальности...

Снова толчок, и снова заложило уши. Еще один скачок в пространстве, быть может, лишь воображаемый. И перед ними возникла огромная стена, которая блестела, как стеклянная, но ничего сквозь нее не было видно.

Они подходили к стене молча, испытывая страх, но втайне каждый надеялся на спасение. Ефрем хромал сильнее обычного, что выдавало его волнение. Он говорил, что в большом городе всегда робеет.

Один Маратик ничего не боялся.

— Это Америка? — спрашивал он. — Америка?

— Тише! — обрывала его Ася.

Вдруг все как по команде остановились. Никто не мог теперь пошевелить рукой, ни переступить с ноги на ногу, словно ток пробежал по телам. И сразу вслед за этим над ними появился вертолет, похожий на дракона, с глазами, ушами и раскрытой пастью, из которой с шипеньем вылетала струя белого пара.

— Дезинфекция!% — воскликнул Утяев. — Убейте меня, дезинфекция!

Пространство заволокло паром. Он был теплый и сладкий на вкус, как пастила, лишь чуть пощипывало лицо, руки. Утяев чихал и кашлял. Ефрем хотел показать приятелю жестом, что нельзя сейчас разговаривать, но, окутанные паром, они не видели друг друга.

Через несколько минут пар рассеялся. И Утяев вновь заговорил.

— Как говорится, э-э-э-э...

— Помолчи, братец, — сказал Ефрем.

Тут случилось новое чудо. Стена бесшумно раздвинулась, и пленники увидели желтых солдатиков с автоматами. Солдатики быстро расступились, и с асфальта по мостику съехала открытая платформа с поручнями, никем не управляемая. Платформа остановилась возле пленников.

— Сид даун, плиз! Зетцен зи зих, битте! Садитесь, пожалуйста!

— Битте! Битте! — послышался голос из невидимого динамика.

Получив знак от Ефрема, все стали садиться. Первым на платформу вскочил храбрый Маратик.

— Ася, посмотри, — крикнул Маратик, — у этого трамвая нет колес.

В самом деле, у платформы не было колес, она висела над землей на расстоянии двадцати, не более, сантиметров. Когда люди садились, платформа раскачивалась, как лодка на воде.

Все сели, но платформа не двинулась с места. Ефрем в недоумении стал оглядываться и увидел в траве, где он только что стоял, рюкзак Маратика. Он кивнул Утяеву, и тот, соскочив на землю, сбегал за рюкзаком.

— Удивительно, — сказал Утяев, вернувшись. — Кто управляет этой машиной?.. Как говорится, самокатка.

— Помолчи, братец, — вновь оборвал приятеля Ефрем.

По всему было видно, что они и тут имеют дело с какой-то тайной. И это беспокоило Ефрема.

Когда платформа наконец тронулась, она еще выше поднялась над землей, и тут все увидели толпу людей. Люди казались очень маленькими на фоне белого небоскреба с бесчисленными окнами.

Платформа медленно проплыла мимо стены, мимо желтых солдатиков, вновь расступившихся, и опустилась на площади.

Ефрем приказал никому не сходить.

Вдруг люди замахали желтыми флажками, будто диковинные птицы взлетели над толпой.

— Ура! — крикнул в ответ Маратик, но Ася дернула его за рукав.

К платформе подошел круглолицый безбородый человек в белом костюме и жестом пригласил гостей сойти на площадь. Он сказал на ломаном русском языке:

— Пжалуста! — И улыбнулся, обнажив свои необыкновенно ровные белые зубы.

Когда все сошли, круглолицый стал здороваться. Ладонь у него была вялая и теплая. Потом он сказал, обратившись почему-то только к Асе:

— Девочка, скажи, пжалуста, несколько слова. — И он вынул из кармана крошечный микрофон. — Сюда.

Ася посмотрела на Ефрема, тот кивнул ей. Тогда Ася сказала в микрофон:

— Здравствуйте, спасибо всем моим... — Она замялась. — Я не знаю, что сказать, — посмотрела она на круглолицего.

Толпа вновь приветственно замахала флажками, что-то закричала непонятное.

— Ты хорошо сказала, — ответил Асе круглолицый. — Пжалуста... а теперь вы должны ехать на ПРПП. Идите за мной, пжалуста.

Ася помахала встречающим рукой и пошла за круглолицым, а все вслед за Асей.

Тут Ефрем увидел, что Асе трудно идти, ее ноги проваливались в асфальте.

— Вот напасть! Куда мы угодили?! — вскрикнула Людмила Петровна и кинулась к Асе, загремев своим рюкзаком, в котором была посуда. Но Ефрем отстранил Людмилу Петровну и взял Асю на руки.

— Тайна, полная тайна! — сказал он тихо.

Между тем круглолицый подошел к большому серому шару. Ефрем вспомнил, что уже видел такой за городом. Но теперь шар казался немного больше размером, примерно в два человеческих роста. Металлический он или пластмассовый — понять было трудно.

Неожиданно шар бесшумно развалился на две половинки, и внутри его оказалась многоместная кабина с удобными сиденьями.

— Пжалуста! — сказал круглолицый.

Он зашел в кабину последним и сел на переднее кресло лицом к пассажирам. Улыбка не сходила с его круглого безбрового лица.

Шар медленно стал закрываться.

— Ася, мы сейчас покатимся, — сказал Маратик и цепко ухватился за поручни.

На стенах кабины, там, где обычно бывают окна, вспыхнули экраны телевизоров, рядом с каждым сиденьем. И все увидели улицу — пешеходов на тротуарах, вывески магазинов, как в обычном городе, только вместо слов на вывесках были самые разные рисунки, напоминающие мультипликацию.

— Вещевые мешки можно снять с плеча, — сказал круглолицый. И он нажал на маленькую красную кнопку, что была рядом с его сиденьем.

— Дядя, мы будем кувыркаться? — спросил Маратик.

— Как эхо кувыркаться? — не понял круглолицый и тут же рассмеялся. — А-а, кувыркаться... Нет, мальчик. Мы уже едем.

И в самом деле, на экранах телевизоров стали меняться вывески, фасады домов, и пешеходы то появлялись, то быстро исчезали.

— Уй ты! — сказал Маратик.

— Как говорится, э-э-э... — протянул Утяев.

— Вот невидаль! — казалось, крестится Людмила Петровна, сидящая на заднем кресле.

Промолчали только Ася и Ефрем.

— Дядя, а что такое ПРПП? — опять обратился к круглолицему Маратик.

— Сейчас скажу, пжалуста. Но сначала разрешите, пжалуста, представиться. Меня зовут Сом Же — Рыцарь. Можно короче — Рыцарь.

— А если Сом? — спросил Маратик.

— Сом — можно Сом, пжалуста. Но я не привык.

— Марат, замолчи! — приказала Ася.

— Наш город называется Желтый Дьявол, — продолжал круглолицый. — Сейчас мы едем в ПРПП. Это значит — Пункт регистрации прибывших путешественников.

— А мы не пленники? — спросил Маратик.

— Замолчи, тебе сказали! — повторила Ася.

— Пжалуста, пжалуста, — засмеялся круглолицый. Зубы его от света телеэкранов теперь казались голубыми.

— Вы наш гид, дядя? — не мог успокоиться Маратик.

— Гид?.. А-а, гид... Да, пжалуста...

Сколько сразу появилось вопросов! Что делали вчера желтые солдатики за городом, в кого стреляли? На каком языке разговаривают люди в этом странном городе? Какой они национальности? Почему группу Ефрема с открытой платформы пересадили в шар? Почему только у Аси проваливались ноги в асфальте? И еще, конечно, обнаружится немало других вопросов.

Хорошенько поразмыслив, Ефрем решил — на первых порах, чтоб не попасть впросак, спрашивать и отвечать будет только он.

Когда шар остановился и все вслед за гидом стали выходить, Ефрем шепнул каждому на ухо о своем решении, а Маратику сказал, что выпороть не постесняется, если тот не будет слушаться старших.

Над парадным, к которому их подвел гид, был нарисован желтый солдатик, из этого Ефрем сделал вывод, что их привели в полицейский участок.

Они пошли длинным коридором, мимо множества желтых дверей, на которых были нарисованы разные геометрические фигуры. Возле дверей с ромбом гид остановился и сказал:

— Вот, пжалуста, ваша дверь и ваш знак — ромб. Вы ромбисты, пжалуста.

— Что это значит? — спросил Ефрем.

— О, я бы хотел быть ромбистом!.. Мы с вами прощаемся. Я должен уходить. Пжалуста.

— А кто будет нашим провожатым? Круглолицый гид рассмеялся: .

— У нас много умных машин. Очень умных. Пжалуста.

В комнате, куда все, кроме гида, вошли, не было ни души. Под потолком, на мраморном щитке горело пять лампочек, и одна из них была золотого цвета.

— Смотри! — сказал Маратик Асе, показывая на золотой огонек.

— Тихо! — приказал Ефрем.

Тут нижняя часть стены раздвинулась, и в комнату выкатилось шесть кресел, шесть столиков и минутой позже еще один стол — с бутербродами и чаем.

Потом все услышали голос:

— Дорогие путешественники! Вас приветствует администрация ПРПП. Здравствуйте... Приглашаем вас наскоро перекусить, если вы испытываете голод, и заполнить анкеты, которые вы найдете на своих столиках. Вы должны написать свое имя, предупреждаем: только имя! Фамилию вам дадут другую. Затем место, год и месяц рождения и в конце анкеты— одну фразу, обязательно первую, которая придет вам в голову, когда вы возьмете ручку. Больше никаких формальностей. Заполненные анкеты оставляйте на своих столах,

а ручки администрация ПРПП вам преподносит в качестве сувенира. Благодарим вас. Через пять минут после получения ваших анкет вам будет объявлена дальнейшая программа. Приступайте.

Маратик первым бросился к столу с бутербродами.

Увидев это, Ефрем махнул рукой, сказав:

— Ладно, поедим сначала.

Людмила Петровна плохо себя чувствовала и сказала, что попьет только чайку.

— Все как не у людей, — вздыхала она.

— А-ля фуршет, мадам! — сказал Утяев. Он был самым городским человеком и нисколько не тяготился, видно, таким приемом. — Как говорится, ловко сработано! У меня такое впечатление, что мы попали, э-э-э... в двадцать первый или даже двадцать второй век.

Ефрем озлобленно молчал, жевал бутерброды.


* * *

Итак, компьютеры этого новоявленного города — Желтого Дьявола получили для обработки и прогнозирования пять анкет, и ровно через пять минут последовала новая информация:

— Внимание. Сообщаем вам ваши фамилии. Запоминайте. Ефрем Бунтарь... Людмила Кроткая... Ростислав Шутка. Ася Василек. Марат Художник... Каждый из вас по истечении трех месяцев получит сословную приставку к своей фамилии — от А до Ж в зависимости от вашего состояния. Это даст вам право считаться полноценным гражданином Желтого Дьявола... Поздравляем с прибытием в наш город, где каждый мо^ жет стать богатым человеком... Секция «Ромб» желает вам удачи... А сейчас Ефрем Бунтарь приглашается на второй этаж, в кабинет начальника секции. Остальных у подъезда ждет машина. Наша встреча закончена. До свидания... -

В коридоре первым заговорил Утяев.

— Фамилии называются!.. Э-э-э... клички чистой воды... Я Шутка. Почему Шутка?

— Что ты там написал? — спросил Ефрем.

— Написал в шутку, конечно. Разве это серьезные анкеты?

— Ну а что?

— «Шумел камыш...» А ты что написал?

— Я написал: «Ваши порядки мне не нравятся».

— Смотри-ка ты! Все точно — Бунтарь. Людмила Петровна остановила мужчин:

— Ефремушка, не ходите на второй этаж! Арестуют вас.

— Чепуха.

— Я думаю, — сказал Утяев, — подписку возьмут о невыезде. Как говорится, опасная личность.

— Чепуха, говорю.

Маратик дергал Ефрема за рукав.

— Дядя Ефрем, а я нарисовал солдатика.

— Вот и получил Художника... Садитесь все в машину и ждите меня.

— Нет, мы подождем здесь, — решительно сказала Людмила Петровна, взяв за руки Асю и Маратика.

— Ну как хотите. — И Ефрем сел в лифт, который вдруг раскрылся перед ним.

Проводив Ефрема взглядом, Ася сказала:

— А я написала, что люблю васильки. Людмила Петровна погладила Асю по голове:

— Вот и получила самую хорошую фамилию.

— На что она мне?

— Кто знает, Асенька. Я вот написала: «Хорошо бы вернуться домой».

— Вот и стала Кроткой, — рассмеялся Маратик. Ждали Ефрема долго, прямо в коридоре, стоя, так

как негде было присесть. Но не дождались. Перед ними опять вдруг появился круглолицый гид. Он отозвал в сторону Утяева и долго с ним о чем-то шептался. Потом исчез.

Утяев вернулся к своим в веселом настроении. Сказал, что надо ехать в гостиницу, где их ждут хорошие номера, а Ефрем приглашен к большому начальнику и освободится не скоро, там идут важные переговоры.

Людмила Петровна не очень поверила тому, что сказал Утяев, но поехать все-таки согласилась.

— Надо, надо, — говорил ей Утяев. — Что мы тут стоим? Забились в угол. Как говорится, провинциалы. Роняем, э-э-э... собственное достоинство.

Пять рядом расположенных комнат с кроватями, мягкими креслами, шкафами, ночными столиками, торшерами и телевизорами — выходили полукольцом в одну общую комнату, оборудованную под кабинет — со столом, диванами, книжными шкафами и опять-таки телевизором. И на одной из стен здесь был экран, несколько похожий по форме на зеркало, но с матовым стеклом.

— Смотрите, зеркало закрасили, — сказал Маратик. Он уже успел обежать все комнаты, восхищался всем, что видел, то и дело восклицая: «Уй ты! Смотри, Ася! Смотри!»

Рюкзаки все оставили в прихожей, там же разулись и теперь были в шлепанцах.

— Ну а сейчас, ребятки, мыться, — сказал Утяев Асе и Маратику. — В ванной приготовлено белье. Людмила Петровна, как говорится, поскребет вам спинки.

И только так сказал директор магазина «Детский мир», вспыхнул настенный экран, и там появилось цветное изображение человека в строгом черном костюме, с аккуратно подстриженной бородкой и при галстуке; шея у него раскраснелась, и бородач пытался расслабить воротничок. Это был Ефрем. Первой его узнала Ася:

— Это дядя Ефрем! Смотрите! Дядя Ефрем! Людмила Петровна, всплеснув руками, шлепнулась в кресло.

— Друзья! — заговорил Ефрем. — Не задавайте никаких вопросов. Вернусь — расскажу. А пока вот что вам надо знать. Мойтесь, переодевайтесь, обедайте, вас позовут в столовую. А потом Ася и Маратик с Людмилой Петровной пойдут на концерт. Так надо.

— А я? — спросил Утяев.

— А ты, Шуткин, остаешься дома для связи. Ясно?

— Шутка, а не Шуткин, — поправил Утяев.

— Один черт. Ясно тебе, спрашиваю? — сказал экран.

— Ясно.

— И чтоб никаких вопросов. Строго наказываю. Ясно? — Все промолчали. — Ясно, Петровна?

— Ясно, Ефремушка. Ясно... Да ты ли это?

— Мать честная, а кто же еще? Принарядили малость. Вот и вся деревня. Хотя в нашей деревне все же лучше.

— Узнали, узнали тебя, Ефремушка! — воскликнул Утяев. — Не волнуйся. Все будет исполнено!

— Вот и ладно. До встречи... Директор банка вам передает привет. Особенно тебе, Ася. Слышишь?

— Слышу, — смущенно прошептала Ася. — Спасибо.

— Добро, ребятки! Действуйте! И выше носы! Ясно?

Изображение исчезло.

— Вот это да! — снова воскликнул Утяев. — Как говорится, прогресс!.. Директор банка передает привет.

— Что за директор? Миллионер?.. Уж не Асину ли душу закладывает наш Ефремушка? А?..

— Вот напасть! — шептала утонувшая в кресле Людмила Петровна.

— Волшебное зеркало! Волшебное зеркало! — хлопал в ладоши Маратик.

В этом грандиозном концертном зале с огромной сценой, роскошными креслами не было окон и не было люстр. Светился потолок. Он то походил на ночное темно-синее небо в ярких звездах, то вспыхивал вдруг ослепительным солнечным светом, и казалось, что живое солнце у тебя над головой, то загорался семицветной радугой, и нельзя было оторвать от этой красоты глаз.

— Вот невидаль! — Людмила Петровна шла по проходу вслед за Асей и Маратиком к своему первому ряду, куда им выдали билеты, и вздыхала, испуганная размерами зала и обилием света. — И зачем нам первый ряд? — говорила она.

Но вот они уселись, затихли голоса людей в зале, погасла радуга, и заколыхался занавес. Но он не раздвигался и не полз вверх, а с каждой секундой становился все прозрачнее и прозрачнее и вдруг исчез бесследно.

— Уй ты! — прошептал Маратик.

Тут к ним подошла билетерша в коричневой униформе. Она шепнула:

— У вас в подлокотниках наушники. Возьмите их, для вас будут переводить.

На сцене между тем вспыхнул свет, а задняя стена будто провалилась, и открылась часть города: небоскребы с неоновыми рекламами, яркие витрины магазинов, поток пешеходов и невероятное скопление знакомых уже шаробилей и незнакомых двухколесных, похожих на велосипеды колясок с важно восседающими на них большей частью молодыми длинноволосыми людьми. Иногда эти люди оборачивались и смотрели в зал, отчего Людмиле Петровне стало окончательно не по себе.

— Не бойтесь, тетя Люда. Не бойтесь, — успокаивала ее Ася.

Грянула музыка, и на сцену выкатилось множество разноцветных шаров. Только Ася подумала, что опять эти шары не шары, как и в самом деле, шары стали расти, лопаться, и из них выходили спортсмены в необыкновенно ярких костюмах. На сцене стало темно и светились только костюмы.

Теперь Ася смотрела как зачарованная. Музыка, свет, движение — все сливалось в одно, что Ася не смогла бы назвать, ибо это не было ни танцами, ни балетом, но, как всякое искусство, тоже меняло у человека ритм дыхания, пульс, соединяло с пространством.

Даже Людмила Петровна перестала вздыхать и испуганно оглядываться по сторонам. А Маратик, совсем как взрослый, шепнул Асе:

— Лучше жить в этом городе, чем в Желтом Дьяволе.

Номера не объявлялись. И неизвестно для чего, Ася, Маратик и Людмила Петровна сидели в наушниках.

Но вот сцену осветил ровный свет, задник погас. Появилась высокая седая женщина с микрофоном, и наушники заговорили чистым русским языком:

— У нас сегодня необычный концерт для путешественников. Мы вам приготовили сюрприз... Дело в том, что у нас в гостях автор хорошо уже известной песни «Гимн человеку Желтого Дьявола». — Зал дружно засвистел, закричал, затопал ногами. Маратик испуганно прижался к Асе. Казалось, сейчас на сцену полетят камни. Высокая женщина улыбалась. Когда шум спал, продолжала: — Итак, «Гимн человеку Желтого Дьявола»! Желающие могут петь с нами. Затем мы вам представим автора.

Женщина ушла, и тотчас вся сцена пришла в движение. Задняя часть потолка стала опускаться, и зал увидел маленьких людей в желтых костюмчиках с белыми полосками. Это, наверно, были дети. Потом снизу медленно поднялась площадка, на которой разместился оркестр — музыканты тоже были в желтых костюмах, но с черными полосками. Трубы и гитары блестели так, будто были из стекла.

Минутная пауза и...

Ася вздрогнула. Откуда взялись такие слова? Кто их сочинил? ^

«Что есть человек? Что есть ты, поющий со мной рядом? Кем ты был и кем стал?

Из облезшей обезьяны, пещерного ничтожества ты превратился в великого созидателя. В голой пустыне воздвиг небоскребы, хрустальные дворцы! Великий наш Желтый! Город всем городам! В мире миров ты всех сильнее! В мире миров ты всех богаче! Наша песня о тебе, Желтый Дьявол, о твоих героях, о твоих детях, о твоих нищих и богачах! Счастье вам, желтовеликанцы! Из облезлой обезьяны, пещерного ничтожества вы превратились в покорителей планет, всех сил небесных! В вашу честь горит на небесах семицветная радуга!»

Все, что произошло дальше, Асе теперь кажется сном. Она не верит, что так могло быть, хотя помнит, что поднялась и пошла за билетершей, что стояла на сцене и кланялась, а зал ревел, скандируя ее имя, потом толпа хлынула на сцену, и Асю понесли на руках, а потом она плыл а. и не было рук, было только небо и гремела песня, которая не казалась знакомой.

Опомнилась Ася в гостинице, в номере, когда вновь увидела тетю Люду и Маратика. У тети Люды на глазах были слезы, и Ася тоже тихо заплакала, хотя понимала, что это глупо, что ничего у нее не болит и она жива и все живы.


* * *

Ефрем долго ворочался на своей слишком мягкой постели. В конце концов, поняв, что на таких перинах ему не уснуть, слез с кровати и постелил на полу: одеяло под себя, простыню на себя и подушку взял какая поменьше.

— Вот теперь ладно, — облегченно вздохнул Ефрем. Но и тут не спалось. Мерцание неоновых реклам за окном мешало отключиться от тяжелых дум. Он, конечно, обо всем сегодня расспросил, что его особо тревожило. Однако не во все поверил, да и, признаться, не все понял. Желтый Дьявол, или, как назвал свой город начальник ромбистов, Жэвэ, оказывается, не совсем освободился от неволи. Какая-то сила — ее тут зовут Владыка пустыни — не разрешает жить на чистой земле, а только на асфальте. Просто диву даешься от таких порядков. Владыка пустыни получает большой выкуп от мэра города. За что — непонятно. Но у Жэвэ есть одна привилегия: город не обязан принимать всех путешественников пустыни в свою семью — администрация отбирает лишь тех, кто ей нужен. В том случае, если кто-то отобран, администрация дает знать Владыке пустыни выстрелами из автоматов, причем стрелять нужно обязательно за городом в условленный час. Узнав эту новость, Ефрем сразу смекнул, что за желтые солдатики повстречались ему в лесу. Но по каким признакам отбирают пленников, а главное, как они узнают — что за люди появляются в лесу? На этот вопрос начальник ромбистов, виновато улыбаясь, ответил:

— Вы не поверите, но честное слово — не знаю. Это у нас делают машины.

«Выходит, машины умнее людей? Чепуху городит», — думал Ефрем. Вообще надо сказать — ромбист темнил. На вопрос — почему только у Аси проваливались ноги в асфальте, — он и вовсе странно ответил. Изумленно расширил свои глаза водянистого цвета и воскликнул:

— О, это не так мало, дорогой наш гость!

Потом Ефрему предложили принять душ и переодеться, так как с ним пожелал встретиться самый главный начальник ПРПП. Ефрем стал, конечно, упираться, — дескать, в вашем городе не собираемся задерживаться, где ни бывай, а дома лучше. Но ему резонно на это ответили, что без разрешения ПРПП им никогда не выйти из города. И тогда Ефрем согласился...

Ефрем лежал на полу с раскрытыми глазами. Он понял: пока не переберет в памяти все события дня — не уснет. Тревожил еще и Асин концерт. Чудеса в решете, и только: Ася призналась, что в самом деле прошлым летом сочинила эту музыку, но как ее узнали? Выходит, опять пронюхали умные машины?

— Чудеса в решете, — шептал, ворочаясь, Ефрем. Его тревожил повышенный интерес к Асе. Опять приходила на ум мысль, что девчонка странновата. Правда, он уже меньше в это верит. Но главное — беды бы не случилось. Надо действовать, выбираться домой, на Брянщину, в родной колхоз, а в голове у Ефрема пока что никакого плана не складывается. Много неясного. Главный начальник ПРПП только еще больше мутил воду. Он сказал, что завтра мэр города приглашает в гости Ефрема и Асю и что, следовательно, Ефрем и Ася должны как следует приготовиться к визиту.

— Мыться, переодеваться? — съязвил Ефрем.

— Это само собой, — улыбнулся главнач. — Но есть

и поважнее проблемы. Дело в том, что я должен оформить пропуска, а машина вам выдала такую фамилию, что рука ее не пишет.

— Какую фамилию?

— Вы забыли уже? Бунтарь.

— Хорошая фамилия, — рассмеялся Ефрем.

— Смешной вы человек. Скажу вам откровенно: с такой фамилией легко угодить за решетку.

— И у вас водятся решетки?

— А как прикажете охранять городские порядки? Ефрем только махнул головой в ответ. Он не любил

философствовать с начальством.

— Но есть, однако, выход, — продолжал главнач. — Данной мне властью могу заменить вам фамилию. Вы согласны на замену?

— Валяйте. — Тут Ефрем впервые понял, отчего лицо главнача кажется весьма значительным. У него были не собственные, а наклеенные белые баки, даже не белые, а иссиня-белые, излучающие легкий фосфорический свет. Ефрему вспомнился «Огонек», который он однажды листал в районной парикмахерской, куда зашел укоротить волосы. В журнале был напечатан портрет то ли американского, то ли английского киноактера с густыми белыми бакенбардами. «Кто с кого скопировал?» — подумал Ефрем, хотя вовсе не был уверен, что город, в котором они оказались, находится на земле и вообще, что все сейчас с ними происходящее — это явь, а не сон или даже «фокус-покус», как говорит у них в Забаре ребятня.

Между тем беседа продолжалась. Главнач, нацеливая свет от своих иссиня-белых баков в глаза Ефрема, говорил:

— Предлагаю компромиссное решение: не Бунтарь, а Реформатор. Ефрем Реформатор. А через три месяца, как вам известно, вы получите сословную приставку, и вовсе будет замечательно?

— Какую? — спросил Ефрем.

— Сейчас не могу вам сказать. Сословную приставку назначает мэр города в зависимости от имущественного ценза граждан.

— Ясно. Капитал надо иметь.

— Совершенно справедливо. Либо капитал, либо власть.

— Но я же колхозник...

— Совершенно справедливо. У вас компьютерные мозги, дорогой наш гость. Вы далеко пойдете.

— Дальше вроде некуда, — пошутил Ефрем. — Выше не пустят.

Главнач помрачнел.

— Если вы имеете в виду повелителя пустыни, то разговоры на эту тему у нас запрещены.

— Режим у вас суровый, — усмехнулся Ефрем.

— Да... Итак, вы согласны с моим предложением? Меняем фамилию?

— Да хоть горшком назовите, только домой отпустите...

Потом они еще долго беседовали, и в ходе беседы Ефрем смекнул, что надо пообещать взятку, и сказал, что если он в Желтом Дьяволе разбогатеет, то не забудет о своём покровителе/Начальник ПРПП после этих слов откровенно подобрел и стал вдруг рассказывать о бакенбардах. Оказалось, что право приклеивать себе бакенбарды имеют далеко не все. Простые смертные носят полосы на костюмах: детн — белые, люди в расцвете сил — красные, а пожилые и старики — черные. Богачи и чиновники его же ранга и выше наклеивают светоизлучающие баки, а мэр со своими ближайшими помощниками наклеивают и ресницы. Ефрем спросил про бороды. Главнач улыбнулся и сказал, что бороды разрешены только молодым как мера поощрения, но в отдельных случаях можно будет договориться. Ефрем понял, что речь опять идет о взятке, и покачал головой, как говорится, где порядки, там и взятки.

Но, пожалуй, больше всего времени в разговоре главнач уделил расспросам про Асю. Беда в том, что Ефрем так и не смог допытаться, почему Асей заинтересовались в городе. Обеспокоенный этим интересом, он решил назваться родным Асиным дядей. И сразу понял, что правильно поступил: в Асином пропуске было отмечено, что она племянница Ефрема Реформатора. Впервые упомянуто было и о Фаэтоне. Выходило: Фаэтона нет, а фаэтонцы живут здесь, в сопредельном с Землей и невидимом землянам пространстве.

Сейчас Ефрем, ворочаясь на своей жесткой постели, думал о том, что утром надо обязательно предупредить Асю, чтоб она где-либо не ляпнула, что это неправда.

От забот, от мыслей распухала голова. Ефрем чувствовал, что хочет спать, а уснуть не мог. Свет неоновых реклам, которые не гасли даже ночью, его раздражал, и он решил лечь головой к окну. Переложил подушку, лег, и стало вроде легче — без чужого неба в глазах.

Уже засыпая, вспомнил про Людмилу Петровну. Вечером, вернувшись с ПРПП, он вошел к ней без стука и увидел ее полураздетую. Она вскрикнула, быстро набросила на себя халат. Он извинился, думая о том, что это, оказывается, еще совсем нестарая женщина. И сейчас вдруг ему подумалось, что зря он не записал Петровну своей женой, мало ли что может случиться в этом проклятом городе.

Во сне Ефрему явилась его родная Забара и первая его невеста Марийка, которая погибла в войну в неволе у фашистов. Он и Марийка шли по узкой тропке через ржаное поле. Он следом за ней. Он чувствовал тепло ее плеч и шептал, не отставая: «Оглянись, Марийка, оглянись!» Она не оглядывалась. Потом тихо сказала: «Лицо у меня старое, Ефремушко. Не надо смотреть на мое лицо». — «Пусть старое, пусть. Оглянись!» — настаивал Ефрем и плакал в радости, что они рядом.

Проснувшись, Ефрем почувствовал слезы на глазах. И тогда снова закрыл их, чтоб продолжился сладкий сон.

Но больше в эту ночь ему уже не спалось.

Ночью проснулся и Маратик, а за ним и Ася. Маратик плакал, ему было страшно.

Людмила Петровна зажгла свет и принялась детей успокаивать. Ей и самой не спалось, все думала — что же дальше, как вырваться из этого кошмара.

Маратик попросил рассказать сказку.

Людмила Петровна вспомнила одну легенду про птиц, которую случайно прочла уже и не помнит в каком журнале. Поправив на Маратике одеяло, она стала рассказывать, тяжело вздыхая. Вздыхала онаи: потому что в легенде говорилось о родине.

«Никто не знает, — начала Людмила Петровна, — сколько веков прошло с тех давних-предавних времен. Известно только, что тогда не было ни городов, ни сел. Люди занимались охотой и жили в пещерах. И было тогда три царства: водяное, земное и небесное. В воде царствовала рыба, на земле царствовал человек, а. в небе никто, потому что птиц не было.

Все звери имели свою родину. Но многие из них не могли переносить стужи и каждую осень уходили в дальнюю жаркую Африку, которая тогда называлась землей Горячего Солнца. А весной звери снова возвращались домой. Из года в год так шло. Но однажды случилось землетрясение, поднялись из недр громадные горы и преградили дорогу на север.

Прошло лето, и прошла зима. Одни звери решили забыть свою родину, другие тосковали по ней, их тянуло на зеленые равнины, в леса, давшие им жизнь. И когда наступила весна, они собрались в обратный путь.

— Вы погибнете, — сказали им те, кто решил остаться навсегда в Африке.

— Как-нибудь проберемся, — ответили смельчаки. Труден был обратный путь. Звери гибли в дороге.

Из нескольких табунов образовался один, когда еще и полпути не было пройдено.

Приближались горы. С южной стороны они казались неприступными — вершины скрывались в облаках. Остановился табун, и звери стали смотреть на мертвую, непроходимую стену гор.

— Нет, — сказали одни, — дальше мы не пойдем. — И повернули обратно.

Перед стенами гор еще поредел табун. Вперед пошли только самые смелые. Их ничего не могло остановить. Они ползли по камням, истекая кровью, пробирались к ущелью.

А по ущелью как раз в то время шли охотники — брат и сестра. Они увидели зверей.

— Смотри, — сказал брат.

— Куда они? —спросила сестра.

— Видно, они хотят перебраться через горы. Там их родина.

— Они очень смелые, — сказала сестра. — Им надо помочь.

У брата был тяжелый лук, а у сестры — копье. Они остановились и стали думать, как помочь зверям. Брат считался самым метким стрелком. Шкура тигра служила ему одеждой. А золотоволосая сестра носила на голове венок из белых цветов, и платье у нее было самотканое, белое.

Брат сказал:

— Я придумал. Подожди меня здесь. —И он побежал.

В глубокой неприступной пещере жил злой колдун, прозванный людьми Пауком. Он знал про все. на свете, но не хотел помогать им советами и поэтому ушел жить в скалы. Даже в самое трудное время, когда свирепствовали голод и болезни, никто не обращался к этому злому колдуну за помощью, потому что он предупредил всех: «Тот, кто получит мой совет и передаст его другим, превратится в камень».

К нему-то и побежал молодой охотник. Он достал из колчана стрелу, отравленную ядом, и крикнул, остановившись у входа в пещеру:

— Эй, колдун, вылезай! Не то моя стрела найдет тебя и в этой каменной дыре!

Пещера молчала. Тогда охотник натянул тетиву своего тяжелого лука.

Тут показался старый колдун. У него была большая голова, которая все понимала, большие уши, которые все слышали, большие глаза, которые все видели, и маленький рот, который не хотел говорить.

— Чего тебе надо? — прошипел колдун. Охотник показал на дно ущелья.

— Видишь этих смелых зверей?

— Я все вижу.

— Они любят свою родину, хотят вернуться домой.

— Я все знаю.

— Дай совет, как перейти горы.

— Я не даю советов.

— Посмотри, как измучены дорогой эти гордые звери. Если ты им не поможешь, я тебя убью.

Колдун затрясся от злости, но посмотрел на лук* и сказал:

— А ты знаешь, что ждет того, кто передаст другим мой совет?

— Знаю.

— Ну что ж, тогда слушай. Видишь самую высокую гору?

— Вижу.

— «Подножием солнца» она называется. Звери должны забраться на нее и спрыгнуть вниз.

— Но они разобьются!

— Нет. При падении у них вырастут крылья, и они долетят до своей родины. Ты меня понял?

— Понял.

— Прощай. Я буду смеяться, когда ты превратишься в камень.

Охотник вернулся к сестре и сказал:

— Иди за мной!

Они побежали к ущелью, и охотник крикнул:

— Звери! Если вы хотите вернуться на родину, идите за мной! Я вам помогу!

В те далекие времена люди охотились только на хищных зверей, а нехищных не трогали и понимали их язык. Звери тоже понимали человеческую речь.

— Куда ты нас поведешь? — спросили они охотника.

— На вершину горы «Подножие солнца».

— Что мы там будем делать?

— Я вам не могу этого сказать. Я и сестра пойдем с вами. Верьте нам и ни о чем не спрашивайте, иначе мы вам не сможем помочь.

Звери посовещались и ответили охотнику:

— Веди нас. Мы тебе верим.

Стали все взбираться на гору. Впереди брат и сестра. За ними — измученные дальней дорогой животные.

К заходу солнца дошли только до середины горы и заночевали прямо на камнях. А наутро — снова в путь. Ослабевшие животные скатывались в пропасть, а часть из них вернулась к подножию, отказавшись идти за охотником. Только самые смелые, самые гордые, которым родина была дороже их жизни, пошли дальше.

Под вечер второго дня храбрецы добрались до вершины.

Тут почти всегда был день, солнце лишь опускалось на землю и потом, с другой стороны гор, появлялось опять.

С высокой горы звери сразу увидали родные леса, и усталость у них пропала.

— Слушайте все, — сказал охотник. — Теперь вы должны прыгать с этой вершины вниз. Вы не разобьетесь.

Но звери попятились назад.

— Если ты уверен, что мы не разобьемся, — сказали они, — то прыгни первым, и мы посмотрим.

Не мог охотник рассказать все, что узнал от Паука, и стал думать, какой ему найти выход.

— Хорошо, — сказал он наконец, — я сделаю, как вы просите.

Он положил на камни свой тяжелый лук, колчан со стрелами и рванулся к обрыву. Но сестра испугалась, что брат разобьется, и схватила его за руку. Брат споткнулся, упал на колено, и одна стрела с ядовитым наконечником вонзилась ему в ногу. Он вырвал из ноги стрелу, но яд действовал быстро.

Сестра припала к брату, прижала его голову к своей груди и заплакала.

Охотник сказал:

— Перестань, сестра, плакать. Надо помочь зверям. Слушай меня внимательно. Кто прыгнет с этой горы, у того вырастут крылья, он не разобьется, а полетит. Ты не должна этого никому рассказывать, иначе окаменеешь. Прыгни сама первая, и все звери прыгнут за тобой. Не бойся, ты будешь первым человеком с крыльями, и тебя назовут красивым именем.

Едва сказав это, храбрый юноша, не успев умереть от яда, окаменел. Может, одну смерть он одолел бы, а две не смог.

Наверное, в это время внизу захохотал злой колдун. Но зря он радовался.

Девушка подошла к обрыву и прыгнула со скалы. Тут же у нее выросли белые крылья, и она полетела.

Увидели это звери, смело бросились вслед за девушкой с обрыва. И все превратились в птиц — маленьких и больших, черных, сизых, красноголовых, всяких-всяких; сколько было разных зверей, столько стало и разных птиц. Все они полетели за белой птицей к родным лесам и полям.

Белая птица опустилась на камышовом озере. Люди ее назвали лебедем, что на старинном языке означало — родина. И другие птицы прилетели на озеро, которое и прозвали потом Птичьим...

С той поры за осоковыми зарослями каждое лето можно увидеть на озере белых лебедей. Говорят, если подкрасться к тому месту поближе, то можно услышать, как на своем птичьем языке старый лебедь вспоминает о той девушке, которая первой прыгнула с высокой горы. Имя ее среди птиц бессмертно. А люди вот забыли, как звали девушку...»

Когда Маратик уснул и Людмила Петровна, погасив свет, тоже легла, Ася открыла глаза и долго смотрела на темное окно, думая о девушке, ставшей птицей, и о своей родине.

Распорядок дня сложился сам по себе. Утяев как специалист по детским игрушкам был официально приглашен во Дворец детских товаров. На пригласительном билете стояли три крупные буквы золотого цвета — ДДТ. Маратику так понравился билет, что он тоже захотел ехать с Утяевым. Но Ефрем распорядился иначе: Маратик остается с Людмилой Петровной. Иначе никак нельзя, потому что у дяди Утяева будет важное совещание, а он сам, Ефрем и Ася едут к мэру города на загородную дачу, где их уже ждут.

— Я не останусь дома? — сказал Маратик.

— За вами тоже придет машина, повезут знакомиться с городом.

Но Маратик хотел в ДДТ.

Ефрем и без того был сердит с утра, не сдержался и прикрикнул:

— Ты, сорванец, смотри у меня, не то в угол поставлю...

Так начался этот день. День самых невероятных и трагических событий.

Признаться, Ростислав Утяев уже скучал без своей работы, без шумной детворы, ежедневно заполняющей его «Детский мир». Сейчас Утяев думал о том, что дети повсюду одинаковы и, значит, он окажется в знакомой среде. Хотя слово ДДТ — Дворец детских товаров — настораживало. «Как можно игрушку назвать товаром?» — думал он.

Шаробиль его быстро доставил до места. Оказавшись на тротуаре, он увидел прямо перед собой огромное здание из стали и стекла, а перед ним на высоком постаменте желтого солдата, окруженного хороводом ребятишек.

— Как говорится, — сказал самому себе Утяев, удивившись такой скульптурной группе, и вошел в магазин. — Как говорится, по-фаэтонски.

У лифта его встретил уже знакомый Сом Же — Рыцарь и сказал, что имеет честь быть личным переводчиком Утяева.

— Послушайте, — спросил сразу Утяев, поздоровавшись. — Я еще вчера хотел вас спросить: на каком языке здесь говорят?

Сом, усмехнувшись, сказал:

— Видите ли, этот вопрос важен только для вновь прибывших. —" И, видя, что Утяев его не понял, пояснил: — Возьмем, пжалуста, такой пример: вам нужна какой-та игрушка. Так? Пжалуста. На каком языке ни спросили — вас не поймут. Но если вы говорите — допустим, пжалуста, так: РС7-802, — вы сразу получайте ваши игрушка, пжалуста. — Видя удивленное лицо Утяева, Сом захихикал. — Очень просто, пжалуста: Р — ракетная группа, С — самолеты, 7 — класс самолета, 80 — стоимость в наших доках, а 2 — количество игрушек. Понятно? Наш язык — это язык машин, а у машин главное — классы, группы, количество, цена. Вот и весь наш язык. Пжалуста.

— А что такое доки?

— Доки? Это деньги. Пжалуста.

Разговаривая, они поднялись на девятый этаж, и Сом предложил выйти посмотреть игрушки.

— А что ниже? — спросил Утяев.

— Ниже машины по учету-расчету. Пжалуста.

— Столько машин? Сом улыбнулся:

— Кто-то должен работать.

— А люди? Что у вас делают люди?

— О, — развел руками Сом, — самое трудное для людей — это порядок. Люди должны наводить порядок.

Тут Утяев, удивившись ответу, вновь подумал о скульптурной группе у входа.

— Да, как говорится, — сказал он. — Я, кажется, понимаю... Там у вас у входа — желтый солдат...

— Желтый солдат? — не понял Сом.

— Да, скульптура.

— А-а, скульптура... Нет, пжалуста. Это не солдат называют, это — ПОП, полицейский.

— Что такое ПОП?

— Патруль оптимального порядка. Пжалуста.

— Понятно, — сказал, вздохнув, Утяев, и они вошли в зал игрушек.

Утяев остановился, пораженный. Всюду на стеллажах и полках было оружие маленького размера — от автоматов, танков, пушек до ракет и каких-то невероятно сложных по форме спрутообразных летательных аппаратов. " .

— Самая популярная наша игрушка, — сказал Сом. — Пжалуста.

Утяев несколько раз произнес «как говорится» и, ничего больше не сказав, пошел дальше. Но Сом его остановил.

— Посмотрите игрушку АБ0701. Пжалуста.

— Вы хотите научить меня своему языку? Что такое АБ0701?

— Атомная бомба. Пжалуста. — И Сом показал миниатюрную бомбу, на которой была нарисована улыбающаяся' детская физиономия.

— Ну и ну, — сказал Утяев. — Как говорится, бедная фантазия. Какая же это игрушка!

— А вы ее бросьте, пжалуста. Вот на прилавок. Пжалуста.

Утяев бросил и увидел, что вместо радостного детского лица появилось изображение черепа.

— Вы с ума сошли! Что это значит?

— Это значит: пока бомба у тебя в руках, ты счастлив, бросил ее — погиб.

— Глупости. У вас не понимают, что такое игрушка.

— Не понимают? Пжалуста: игрушка готовит ребенка к размышлениям.

Утяев вздохнул в ответ и приказал вести его к директору.

— Мне приказано показать вам спортивную игрушку.

— Не надо. Я уже знаю, что это такое. Как говорится, что в лоб, что по лбу. Тот же спортинвентарь, только маленького размера. Так?

— Так, пжалуста. Но посмотрите...

— К директору! — приказал Утяев...

У директора шло совещание. Огромный кабинет со множеством настенных видеотелефонов, таблиц сигнальных щитков с разноцветными кнопками не имел окон, свет падал с потолка, который, впрочем, казался скорее мраморным, чем стеклянным.

Когда Утяев появился в дверях, ему навстречу поднялся из-за стола маленький фаэт. Утяев сразу обратил внимание, что все присутствующие в кабинете были похожи на гида Сома. Чуть позже Утяев догадался, чем вызвано сходство: ни у кого, кроме директора, не было бакенбард.

— Дорогой наш гость, — произнес чей-то голос, когда директор провел Утяева за стол и усадил рядом с собой, — мы рады приветствовать вас в нашем Дворце детских товаров!..

Сом подошел к Утяеву и шепнул:

— Не удивляйтесь, пжалуста. Говорит машина.

— Нам известно, — продолжала машина, — что вы русский специалист по игрушкам. Не могли бы вы поделиться впечатлениями о нашем Дворце и дать свои рекомендации, особенно по типу ИМ0101.

— ИМ0101, — шепнул ему Сом, — это игрушки для детей мэра города.

— У нас нет особых игрушек для детей капиталистов, — вскочил с места Утяев.

Все присутствующие устремили глаза на Сома, ожидая, видимо, перевода. А Сом шепнул Утяеву, показывая черный шлем с кнопками и проводами.

— Пжалуста. Натяните это на голову. Машина вас переведет. Пжалуста.

— Переводите сами.

— У нас верят машинам, — шептал Сом. — Людям мало верят. Пжалуста.

Утяев нехотя натянул на себя холодный резиновый шлем с кнопками и разноцветными проводами. И подумал в эту минуту: «А какого дьявола я буду тут говорить. Лучше нарисую им наши игрушки».

И только он так подумал, присутствующие тотчас зааплодировали. Утяев с недоумением взглянул на Сома, но по улыбке гида понял, в чем дело: машина уже перевела Утяева.

«Ну и ну, как говорится», — опять подумал Утяев и в эту же секунду услыхал смех.

Тут поднялся со своего самого большого кресла маленький директор и строго свел у переносицы брови. Все моментально умолкли. Машина сказала:

— Мы приветствуем ваше желание нарисовать нам русские игрушки. Ставим вас в известность: если игрушки нам понравятся, вам будет присвоено звание профессора. За вашей спиной доска, мел. Начинайте. Мы ждем.

Утяев постоял, подумал, пожал плечами и пошел к доске.

ВЫПИСКА. Что сказал Утяев и как перевела машина

УТЯЕВ

Абзац первый. Игрушки делают взрослые для детей. Обычно игрушками называют маленькие копии людей, животных и популярных предметов. Но копия — это еще не совсем игрушка, ибо в точной копии нельзя выразить свою любовь к детям и характер того животного, которого вы копируете.

МАШИНА

Абзац первый. Игрушки делаются для детей. Это обычно маленькие копии людей, животных или известных предметов. Желательно в игрушке выразить характер копируемого объекта.

Абзац.второй. Допустим, вы делаете зайца из папье-маше или резины. Нарисуйте ему большие, чуть раскосые глаза, озорные усы и вздернутый хвостик, чтоб малыш полюбил доброго и озорного зайца, оценил его характер. В игрушке важен характер, а не точность пропорций.


Абзац третий. Дети доверчивы и добры, и они тянутся к доброте. Окружите их добрыми игрушками. Ребенок не должен чувствовать себя одиноким. Чебурашка, — на мой взгляд, игрушка номер один, ибо это доброе существо. Он не лопоухий, а доверчивый.

Абзац второй. Допустим, ваша игрушка — заяц. В нем должна чувствоваться не только копия настоящего зайца, но и индивидуальность.


Абзац третий. Игрушка— друг ребенка и его защита от зла. Ребенок не должен чувствовать себя слабым. Чебурашка лопоухий — не известная никому игрушка.

Абзац четвертый. Я не против военных игрушек, чтобы дети играли «в войну», воспитывая в себе храбрость и смекалку. Но эти игрушки не должны стрелять, взрываться, это не копии современного смертоносного оружия, они создаются для веселой военной игры, а не для того, чтобы *пугать войной.

Абзац четвертый. Военная игрушка должна быть удобна для военной игры, развивающей смелость и смекалку у детей.

Вскоре, однако, выяснилось, что Утяева пригласили поговорить не только об игрушках. Когда он снял с головы шлем и под дружелюбный смех присутствующих облегченно вздохнул, маленький, на крепких ножках директор взял гостя под локоть и, ни слова не говоря, повел в соседний зал. В дверях Утяев увидел уже не нарисованного, а живого ПОПа, стоящего у щитка с красными лампами. Лампы зажглись, ПОП бесцеремонно остановил Утяева и жестом приказал повернуться спиной, обшарил карманы, заменил носовой платок, и только после этого открылась вторая дверь.

Он и директор вошли в белую комнату.

Здесь не было ни людей, ни мебели, кроме круглого белого стола, заваленного брошюрами с какими-то чертежами.

— Зачем у меня отобрали носовой платок? — спросил Утяев.

Директор подошел к белой стене и нажал на невидимую кнопку. Послышался глухой голос машины.

— Ваш носовой платок подлежит изъятию. Ткань подобного рода способна впитывать информацию.

Сверкнули глаза директора. Он поклонился Утяеву, как бы подтверждая сказанное машиной, затем нажал на вторую кнопку.

Открылась дверь: Появилась полуобнаженная девица с искрящимся подносом в руках. Каблуки ее изящных, серебристого цвета туфель тоже сверкали, испуская искры холодного огня.

На подносе были два фужера с темным напитком. Подойдя к девице, директор приподнялся на носках и взял фужер. Взглядом попросил Утяева взять второй фужер.

Они чокнулись и выпили. От приторно-сладкого напитка слипались губы. Девица приблизилась, забрала фужеры и бесцеремонно поцеловала сначала Утяева, затем, наклонившись, директора. Маленький человечек крякнул от удовольствия, погладил голые плечи девицы и подмигнул Утяеву.

Девица испарилась.

Вслед за директором Утяев пошел по темному коридору. Они петляли, поворачивали, возвращались и, наконец, очутились в новой голубого цвета комнате. Здесь у стола стоял ПОП с черной папкой в руках.

Директор пригласил Утяева сесть за голубой стол и, забрав у ПОПа папку, сел тоже. Он что-то быстро пробормотал себе под нос, и полицейский перевел:

— В этой комнате нет переводящих и подслушивающих машин. Здесь мы одни. Поговорим откровенно. Мы оба с вами директоры. Я директор тайного департамента, вы — директор магазина детских игрушек. — ПОП притворно засмеялся, подражая смеху своего хозяина.

Утяев вспыхнул, его оскорбил этот смех.

— Вы... вы, господа, — стал заикаться он, — напрасно думаете, что за... за вывеской детских игрушек у вас...

ПОП поднял руку. Посыпались электрические искры, от которых у Утяева пропал голос. Он замолчал.

— Мы ценим вашу скрытность, — продолжил ПОП. — Однако поговорим о другом.

Тут маленький директор протянул Утяеву черную папку.

— Читайте внимательно, — сказал ПОП. — Потом мы должны будем задать вам несколько вопросов.

Утяев уже отлично понимал, с кем имеет дело, ему не хотелось читать. Но скандалить было не только бессмысленно, но и опасно, и он раскрыл папку.

СЛУЖБА ПЕРЕХВАТА Донесение № 7ХН ХУПСНБ

/. Бомбей, Индия. Свидетель сообщил, что видел круглый объект серебристого цвета 10—12 футов в диаметре. Объект имел в днище пятифутовый люк. Наручные часы наблюдателя остановились в момент события. Серебристый объект пролетел несколько футов вдоль поверхности земли, находясь примерно в 20 футах над ней. Через одну-две минуты объект стал удаляться на северо-восток, издавая звук двигателя с резким набором высоты и с очень большим ускорением.

Уточнение службы СП. 1) Свидетель — студент в здравом рассудке, восемнадцати лет. 2) Событие зафиксировано в трех милях юго-западнее Бомбея, на автостраде 7 января 1967 года (дата землян).

II. Лас-Вегас, Невада, США. Наблюдался круглый оранжевый объект, испускавший световое пятно на площадь, где не имелось источника света. Прощупав таким образом местность до уровня верхушек деревьев, пятно исчезло. Повторив пилотаж, объект... исчез.

Уточнение службы СП. Событие зафиксировано в 12 милях северо-западнее Лас-Вегаса 12 августа 1958 года (дата землян).

III. Пекос, Техас. В течение пяти минут наблюдался ромбовидный объект 50" футов в ширину и 75 футов в высоту. Сияние его было заметно при ярком дневном свете. Издавал звуки реактивного двигателя и вращался— оборот в секунду. Висел над землей несколько минут, затем, набрав высоту около 2000 футов, удалился в северо-западном направлении.

Уточнение службы СП. Событие зафиксировано в шести милях западнее Пекоса, 10 апреля 1952 года (дата землян).

IV. Олд Вестбьюри, Лонг Айленд. В сумерках круглый объект с внешним видом белого мяча (клуб дыма) двигался быстро и очень высоко в направлении на восток. Наблюдался 8—10 секунд.

Уточнение службы СП. Событие зафиксировано 3 января 1958 года (дата землян).

V. Мексика. Четыре Минуты наблюдался круглый.объект серебристого цвета, пролетавший с севера на запад.

Уточнение службы СП. Событие зафиксировано 29 августа 1957 года (дата землян). Донесение




№ 8ХН ОООСАБ. Особо секретно и важно. Перехват.

«.„перед нами влияние человеческой цивилизации на атмосферу. По подсчетам английского ученого Я. Рид-паса, в 90 процентах случаев за летающие объекты принимают предметы как .естественного (свечение воздуха), так и искусственного происхождения (метеориты; самолеты, спутники и т. п.). Вторых становится все больше. А главное — свечению воздуха способствует загрязнение атмосферы... Причина свечения — хемилюминес-ценция (ХЛ) — явление, хорошо известное ученым, используемое, например, в приборах для определения состава газов. В воздухе идет химическая реакция с выделением света. Электрические разряды, нагрев, ионизирующее и ультрафиолетовое облучение, загрязнение атмосферы" могут усилить этот эффект во много раз. И тогда в ней разгорается уже заметное глазу холодное пламя... Зона ХЛ возникает на высоте до 70 километров. Величина зон — от нескольких сантиметров до нескольких километров в диаметре. Обычная длительность существования — полчаса-час. Свет может пульсировать и в зависимости от вступающих в реакцию веществ быть разного цвета — синегоу голубого, оранжевого и т. п.».

Уточнение службы СП, Приведенный отрывок из статьи неизвестного нам автора перехвачен в 14.00 20.X.2875 (дата сообщена радиослужбой). Из-за помех в эфире перехват полного текста оказался невозможным. Заключение дирекции. • Секретно. Хранить в голубой комнате. Прочитав, Утяев вздохнул, как после трудной, но интересной работы.

Маленький директор и ПОП молчали. — Как говорится, это было на земле? — вырвалось привычное у Утяева, и он тоже замолчал.

Затем директор кивнул головой, и ПОП заговорил:

— Вопрос первый....

Однако маленький директор перебил своего помощника. Они долго, по-петушиному вскрикивая, о чем-то переговаривались. Наконец ПОП вновь обратился к Утяеву. Из ладоней его искрился свет. Это впервые случилось, и Утяев испугался.

— Предупреждение первое, — сказал ПОП. — Вы должны быть с нами откровенны, иначе... — Он приподнял ладонь, и свет больно ударил в лаза Утяеву.

— Я понимаю, — пробормотал в испуге Утяев. — Мне и скрывать-то нечего. Как говорится...

— Предупреждение второе, — перебил ПОП. — Совет по игрушкам принял ряд ваших предложений. Их реализация — это ваш капитал. Он не попадет вам в карман, но если ваша информация окажется ложной, то вы поплатитесь головой... Понятно?

— Да как же не понять! Мы как попали к вам в город, так все и поняли...

ПОП снова перебил Утяева:

— Итак, вопрос первый. Имеет ли ваша служба дополнительные данные по летающим объектам?

— Дополнительные? Что вы! Я далек от этого.

— Постарайтесь вспомнить точно.

— Точно, точно! Говорили, что летают... Вот, может быть, эти... летающие стрекозки...

—- Предупреждаем. Нам нужны точные сведения. Вы можете дополнить этот список?

— Нет, не могу.

— Вопрос второй. Вы согласны с мнением о светящемся воздухе и ХЛ?

— Какой такой воздух? Шары, что ли, надувать...

— Отвечайте на вопрос.

— О светящемся воздухе? — Утяев вспотел, но боялся шевелиться, чтобы ПОП не поднял на него ладоиь. — Знаете, это похоже на правду, — выдавил из себя Утяев.

— Похоже на правду или правда?

Утяев почувствовал на своем лице страдальческую улыбку.

— Я, конечно, не ученый...

— Отвечайте конкретно!

— Да за кого вы меня принимаете?

— Правда? Да?

Утяев понимал, что деваться ему некуда.

— Правда, — сказал он, — воздух вокруг красивой игрушки как бы светится...

ПОП опустил руки и стал переводить ответы маленькому директору. Тот забегал на своих крепких ножках по комнате и долго что-то говорил, опять по-петушиному вскрикивая.

Потом ПОП спросил Утяева:

— Что вы еще желаете нам заявить?

— Ну что еще? — пожал плечами Утяев. — У нас, знаете, это за баловство принимают...

— Что значит баловство?

— То есть, я хотел сказать, болтают языками, а по-серьезному как-то мало... э-э-э... говорят.

— Народ не напуган?

— Что вы! — замахал руками Утяев, видя, что ПОП не угрожает ему больше светящимися ладонями. — Что вы! Шутят, посмеиваются. Вот и все. Как говорится, э-э-э... другими проблемами живем.

— Ваши другие проблемы нас не интересуют, — сказал ПОП.

Голос у ПОПа стал мягче, и Утяев наконец пришел в себя.

— А можно вам задать вопрос? — спросил он. Маленький директор утвердительно кивнул головой,

. когда ПОП перевел ему просьбу Утяева.

— Скажите, почему вас так волнуют летающие объекты? А? — спросил Утяев.

Маленький директор коротко вскрикнул, и ПОП тут же сказал:

— На этот вопрос мы можем ответить только с разрешения нашей матушки...

Утяев понимающе кивнул головой, хотя не понял, кто такая эта матушка.

ПОП забрал со стола черную папку и в одну секунду исчез, провалился вниз. Под ногами у Утяева щелкнул люк.

Маленький директор жестом пригласил Утяева к выходу.

5

Когда лифт тронулся, желтый солдатик, оказавшийся в лифте вместе с Утяевым, сказал:

— Устраивайтесь, папаша, поудобнее. Сейчас полетим.

— Но это же лифт! — удивился Утяев.

:— Что из этого? У нас все летает. Любой ящик, любая коробка, если, конечно, в днище вмонтирован ДДМ.

— Что такое ДДМ?

— Дальнодействующий магнит.

Утяев вздохнул, он устал от бесконечных сюрпризов, которые ему здесь преподносят. Его угнетала мысль, что ни с одним интересным человеком пока не встретился, будто ничего и нет в этом городе, кроме чудо-техники. Душевная усталость усиливалась еще и тем, что он, как это выяснилось, не мог влиять на ход событий, — за него решали, планировали и вдобавок заставляли отвечать на вопросы, которые его ставили в тупик.

Он вздохнул: «Ну что ж, полетим».

Тут он заметил, что у сопровождающего его солдатика маленькие белесые бакенбарды. «Особо важный солдатик», — подумал Утяев и вслух сказал: .

— Вы хорошо говорите по-русски.

— Я буду вашим переводчиком на заседании УК-5.— И, заметив вопросительный взгляд Утяева, пояснил: — УК-5 — ученый комитет пятого ранга.

— А сколько всего рангов?

— Пять.

«Ого-го», — подумал Утяев и сел наконец на лавочку, как раз напротив зеркала, вмонтированного в стенке лифта.

На Утяева смотрел усталый круглолицый мужчина с седыми висками. Он покачал головой, как бы говоря: «Бедняга ты бедняга».

Лифт между тем уже летел. Дверцы механически защелкнулись на две белые скобы, и на стенке рядом с Зеркалом вспыхнул экран. Там были только облака.

— А кто управляет полетом? — спросил Утяев, не найдя в лифте никаких рычагов и кнопок.

— Полет запрограммирован. Не волнуйтесь.

Утяеву представилась летящая над городом неуклюжая коробка, которая в любую секунду может столкнуться с другой такой же коробкой (их наверняка тут сотни в небе), и ему стало не по себе.

— Неужели мы не могли поехать на такси?! — скорее воскликнул, нежели спросил, Утяев.

— Что такое такси?

— Такси?.. Такси — э-э-э... машина общего пользования, автотранспортер... У вас есть такси?

— Это транспорт для бедных. Он называется ОДП — общедоступное передвижение.

— Вот, пожалуйста. Следующий раз я поеду на ОДП.

— Зачем? — удивился солдатик с баками. — Вы потеряете много времени. А время — это чистый капитал. Такие люди, как вы, за минуту могут заработать миллион.

Лифт в полете чуть раскачивало. Утяев окончательно оробел.

— Нет, нет, — возразил он, стараясь придать своему голосу побольше твердости. — Я больше... э-э-э... не полечу, как хотите...

Солдатик, видимо, не мог понять Утяева.

— Простите, но зачем вам ОДП, если за вами лично закреплен теперь ДДМ?

Эта новость Утяева еще больше встревожила.

— Кто закрепил за мной ДДМ?

Солдатик пожал плечами. На такой вопрос ему не полагалось, видимо, отвечать. Он для солидности погладил рукой свои белесые баки и промолчал.

Утяев достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Теперь он собственник. Надо рассказать Ефрему о ДДМ, Может, с помощью этого чудо-магнита удастся организовать побег из страшного города.

Подумав так, он метнул быстрый взгляд на солдатика. Тут многие умеют читать мысли своих собеседников. Влипнешь еще в историю.

— Вас как зовут? — спросил Утяев.

— Овва.

— Иван?

— Нет, Овва. Два «в» и без «н».

— Вы эмигрант?

— Что значит эмигрант?

— Ну, как бы сказать?.. Из другой... э-э-э... страны приехали.

Солдатик уколол Утяева острым взглядом.

— Нет, — сказал он подчеркнуто резко. «Врешь», — хотел сказать на это Утяев.

— Откуда же у вас такое хорошее знание языка? Э-э-э, откуда?

— Изучил, — сказал Овва, пожав плечами, мол, чего тут особенного.

«Все вы врете», — подумал Утяев, но опять промолчал. Его жизнь сейчас зависит от этого Оввы, и надо быть поосмотрительней.

Разговаривая, Утяев следил за экраном. Плыли и плыли облака. Странно, разве можно по облакам ориентироваться? Но расспрашивать уже не было сил.

Они оба молчали. Овва взглянул на часы. Впрочем, Утяев не мог утверждать, что это были часы. Свет, излучаемый циферблатом, ежесекундно менялся по своей интенсивности и окраске, при этом Овва поглядывал и на свои «часы», и на экран.

— Через минуту будем на месте, — сказал наконец Овва.

Утяев продолжал про себя рассуждать. «Это же надо, при такой удивительной технике летают в дурацких лифтах и ящиках. — Он поморщился. — И игрушки у них дурацкие... Не сдержусь, видно, я и где-нибудь скажу: не впрок вам ваша цивилизация...»

От резкого толчка Утяева прижало к стенке. Он взглянул на экран — облако приближалось и росло.

— Смотрите, э-э-э!.. — вырвалось у Утяева.

Овва мгновенно выключил экран. Приподнял за нижний край зеркало, и Утяев увидел нишу, где отблескивало множество приборов. Подергав за рычажки, Овва опустил зеркало.

— Вот чего я боялся, — сказал он и сел на лавочку.

— Э-э-э, что? Что случилось?

— НЭС, — вздохнул Овва.

— Э-э-э... что?

— Нелегальная энергосистема перехватила наш полет... Бандиты, им это даром не пройдет.

— Простите, я не понял. Э-э-э, куда мы теперь летим?

— Посадят где-нибудь за городом, изолируют силовым полем, и будем сидеть, пока не закончится заседание ученого комитета-5.

— При чем тут ученый комитет? — Утяев ничего не мог понять, кроме одного, — он влип в неприятную историю, и неизвестно, чем она закончится. Платок, которым он вытирал лоб, шею, был уже влажным.

— Вот так-то, — вздохнул Овва. — Так у вас, кажется, говорят в подобных случаях?

— Э-э-э... нет. Дело швах — говорят в подобных случаях. Влипли.

— Вы не волнуйтесь, папаша, — сказал Овва. — Домой я вас доставлю невредимым.

Утяев в ответ натянуто улыбнулся и промолчал. Он видел, что солдатик тоже встревожен.

— Сейчас нас посадят, — продолжал Овва, — и тогда я вам все расскажу. На аварийный случай я припас кое-какие продукты, мы с вами неплохо проведем время.

— Где это у вас все хранится? Удивляюсь.

— О, — улыбнулся Овва, — наш лифт — сложный и современный летательный аппарат, мы бы в нем даже в космосе не пропали. А лифтом он назван в маскировочных целях.

— Но вы тоже испугались. — Утяев пытался перехватить взгляд Оввы.

— Сейчас мы сядем, и я вам объясню почему... Совершенно неожиданно после мягкого толчка лифт

перестал раскачиваться, замер.

— Ну вот, — Овва поднялся с лавочки. — Точка. Так у вас говорят?

Не спеша приготавливая завтрак на столике, выдвинувшемся из стенки, Овва стал подробно рассказывать, что и почему с ними происходит. Подробности Утяеву казались мучительно лишними, но он, однако, терпеливо слушал, следя, как солдатик нарезает ветчину, открывает банку с консервированным соком.

Что он понял из рассказа Оввы? Какой-то могущественной шайке бизнесменов потребовалось не допустить Утяева на заседание УК-5. Почему? Вероятнее всего, шайка дельцов хочет сама заполучить ценные сведения от Утяева.

— Э-э-э... черт возьми! — воскликнул Утяев. — Какие еще сведения?

Не обращая внимания на реплики Утяева, Овва продолжал свой рассказ. Разумеется, говорил он, вас вознаградят и не менее, чем это сделал бы УК-5. Тут, между прочим, Утяев подумал — не является ли сам Овва соучастником могучей шайки, но спросить об этом не решился.

Дальше из рассказа Оввы выяснилось, какие сведения хотят заполучить от Утяева. Оказалось, вопросы касались астрофизики, в частности, УК-5, а значит, и шайку интересует точка зрения ученых Земли на проблему сингулярности.

Услыхав это, Утяев уронил на пол недоеденный бутерброд.

— Господи, да откуда же я знаю!

Овва вновь кинул на Утяева острый взгляд и продолжал свой рассказ. Суть была в том, что они сейчас могут услышать, о чем говорят члены УК-5 на своем заседании. Лифт устроен так, что можно произвести прокол в силовом поле изоляции и выбросить на сто метров эластичную стеклоантенну, — приемник тотчас заработает, используя, кстати сказать, — Овва подмигнул Утяеву, — силовое поле противника.

— А когда она исчезнет, это самое, э-э-э, силовое поле?

— Я уже сказал, когда закончится заседание УК-5.

— И мы полетим домой?

— Несомненно. — Подкрепившись двумя бутербродами с ветчиной, Овва явно повеселел. — Ну, включаем приемник?

Вскоре послышался свист, непонятное бормотание, иногда многоголосица. Утяев начал крутить головой, оглядывая все стенки, но приемника нигде не увидел. «Жулики, — подумал он, — и вся техника им под стать».

Овва начал Утяеву переводить, то и дело смачивая горло соком, который, как показалось Утяеву, был немного с градусами...

— Господа! Я думаю, надо послать руководству из БОВа предупреждение... Наш гость, господин Ростислав Утяев, не будет подвергнут ни малейшей опасности, иначе мы обещаем некоторым деятелям из БОВа крупный международный скандал...

— Знай наших, — подмигнул Овва. — Так у вас говорят?

— Что такое БОВ?

— По очень большому секрету сообщу: БОВ — бизнесмены оборонного ведомства.

— Шайка предпринимателей то есть?

— Тсс, — кивнул Овва. — Слушаем дальше.

— Однако могу вас порадовать: господин Ростислав Утяев сейчас слушает трансляцию из этого зала, что является огромным достижением нашей науки, — мы научились прокалывать силовое поле изоляции. Поэтому-то мы и не прервали наше заседание. Надеемся, господин Утяев после освобождения не замедлит связаться с нами.

— Это мы еще подумаем, — подмигнул Овва, но Утяев промолчал.

— Теперь по сути интересующей нас глобальной проблемы. Я говорю о сингулярности. Надо ли объяснять нашему гостю, что под сингулярностью мы имеем в виду такое состояние вселенной, при котором ее радиус Е равен нулю. Другими словами, речь идет о состоянии бесконечно большой плотности и бесконечно малом объеме, то есть вселенная в данном случае превращается как бы в точку... В чем тут проблема? Что волнует нас, инопланетян? Мы должны ответить на вопрос: сингулярность — математическое понятие или реальный фактор — будущее вселенной? Это первое. Теперь второе. Если сингулярность будущее вселенной, то нельзя ли уточнить конкретные временные границы этого будущего?..

— Продолжай! — Утяев учащенно моргал глазами, это был верный признак, что он внимательно слушает.

— ...Кое-что из рассуждений ученых нам известно. Прежде всего теоретические расчеты модели «черной дыры». Правда, реальность «черных дыр» еще впрямую не доказана, но открыты пульсары, или, как наши коллеги их называют, — нейтронные звезды. Коль скоро теоретические расчеты пульсаров оказались верными, то не логично ли заключить, что и «черные дыры», прогнозируемые на основании тех же расчетов, тоже не из пальца высосаны?

— Давай дальше! — требовал Утяев.

— Есть много необъяснимого и в «черных дырах», и в самой сингулярности. Возьмем только один факт. При приближении радиуса вселенной к нулю элементарные частицы трансформируются на субэлементарный уровень. Но что может быть меньше фотона, где масса и без того равна нулю? Или возьмем «черную дыру». Она как бы дважды попадает в положение сингулярности: при радиусе, равном нулю, и, во-вторых, в сфере Шварцшильда, где, как известно, геометрический радиус равен гравитационному...

Утяев почесал свой затылок.

— Признаться, я... э-э-э... не уловил...

— И не надо! — перебил Овва. — Дальше тут пойдут формулы, законы, фамилии.

Утяев покачал головой.

— Конечно, кое-что я читал в популярных, журналах! Овва рассмеялся и стал разливать по стаканам сок.

— Давайте допьем. — Он чокнулся с Утяевым, будто в стаканах было вино, и спросил: — Что вам неясно?

Утяев вздохнул. Как выпутаться из дурацкого положения? Все почему-то решили, что он ученый, что у него можно выведать тайну. Забавно. Он хитро смотрел на стакан с недопитым соком и чувствовал, что готов вступить в игру с инопланетянами.

Между тем Овва приглушил звук приемника и вернулся к столику.

— Я догадываюсь, о чем вы думаете.

И тут Утяев, сам того не ожидая от себя, вдруг выпалил:

— Послушайте, я никакой не ученый! Э-э-э... не ученый.

Овва рассмеялся.

— Я знаю. И не только я.

Утяев от удивления даже привстал.

— Знаете?! И... и... и...

— Успокойтесь. — Овва продолжал улыбаться. Лицо его сияло, как у озорного мальчишки, удачно разыгравшего своего друга. — Успокойтесь. Сейчас я вам все объясню.

И тут у них начался главный разговор.

Узнавая новость за новостью, Утяев успевал в смятении произносить только свое «э-э-э».

Вот что оказалось. Руководство, конечно, не сразу догадалось, что Утяев директор магазина, слух распространялся обратный, сыпались заявки на встречу с «инопланетянином». И вот тут некоторые дельцы придумали хитрую игру: никого не разубеждать в том, что их гость не ученый. Напротив, поддерживать разговоры, что к ним приехал крупный астрофизик.

— Что ж... — замялся Утяев. — Э-э-э... Зачем?

— Слушайте, слушайте. Вот зачем. — Тут Овва сам задумался. Стал разглаживать свои баки, от них посыпались голубые искорки слабого электрического разряда.

— Шутка? — спросил Утяев.

— Нет...

— Но я же не знаю никаких секретов...

— Да, да, но по долгу службы... Так вот слушайте. Все дело в той самой сингулярности, о которой сейчас идет речь на УК-5. Престиж нашей науки держится на этом открытии. Понимаете?

— Не совсем...

— Теперь дальше. Если вы как ученый подтвердите это открытие, авторитет УК-5 возрастет. А это невыгодно нашим представителям БОВа.

— Шайке?

— Да, шайке дельцов. Но не произносите этого слова. Предупреждаю вас!

— Понял.

— Военно-промышленный комплекс хочет, чтоб государство больше средств выделяло не на науку, а на вооружение. Очень просто...

— Э-э-э, примитивно.

— Не скажите! Есть еще один, как бы сказать, аспект. Сингулярность — открытие мрачное. Оно отнимет у инопланетян будущее...

— Да, пушки когда-нибудь могут выстрелить, — согласился Ростислав Утяев.

— Да. Но когда? О сроках вас тоже хотят спросить.

— И что я должен сказать?

— На это я вам отвечу позже. Слушайте дальше... Мысли о конце инопространства делают нас безвольными, равнодушными. А БОВу надо, чтоб народ бунтовал, сопротивлялся. Почему? Да потому, что в этом случае Желтый Дьявол начнет наращивать военную мощь и полицейские силы.

— Отказывая в средствах науке? Э-э-э... так?

— Не только науке. Будут сокращены многие социальные программы...

Тут Утяев начал догадываться, в какую игру его хотят вовлечь.

— Честное слово, — сказал он грустно. — У вас многое так же, как на Западе.

— Что значит «на Западе»?

— Ну в капиталистических странах.

— А-а-а! — удивился Овва. — Игра серьезная, и вряд ли вы все поняли.

— Давайте дальше.

— Дело в том, что вам хотят предложить крупную взятку.

— Ученые?

— И те и другие. УК-5 и БОВ. Пришла очередь смеяться Утяеву.

— Значит, я могу, э-э-э, крупно заработать?

— Да, не смейтесь вы, пожалуйста! Надо же разбираться. Как бы не получился смех сквозь слезы. Так у вас говорят.

— Ну-ну. Я слушаю.

Овва, подойдя к зеркалу, открыл нишу и прислушался к звукам невидимого Утяеву приемника. Потом вернулся.

— Времени остается мало, — сказал он. — Я буду краток. Как вы думаете — на чьей я стороне?

— На стороне ученых?

— Нет.

— Неужели, э-э-э, на стороне шайки?

— Нет, конечно. Я на стороне простых инопланетян. Я не хочу, чтоб простых людей дурачили. Вы мне верите?

Утяев немного подумал и сказал:

— Хорошо, я вам верю.

— Спасибо. И я вам верю и кое в чем сейчас признаюсь. — Овва помолчал. — Перехват этого лифта организовал я сам, а не БОВ. С помощью простого устройства, которое мне удалось здесь смонтировать — переключателя энергосистемы. Это нечто вроде реле...

— Вы инженер?

— В прошлом.

— Ну а зачем вам перехват? — Утяев уже внимательно вглядывался в Овва. Этот человек в форме желтого солдатика не походил в самом деле на местного жителя. У него были крепкие руки и подбородок не вялый, как у фаэтовцев, а заостренный, волевой. — Зачем вам этот перехват? — повторил вопрос Утяев.

— Чтоб наедине поговорить с вами.

— Об этой самой, э-э-э, сингулярности?

— Нет. Послушайте меня внимательно.

— Пожалуйста.

— Я вас прошу от имени простых людей — разоблачите себя. Признайтесь публично через прессу, что вы не ученый... Вы меня поняли?

— То вы просите одно, то другое...

— Согласны?

Утяев замялся с ответом. Как бы не влипнуть ему в новую историю.

Но Овва истолковал паузу иначе. Он саркастически улыбнулся:

— Боитесь потерять крупную взятку?

— Что вы! Что вы! — решительно замахал руками Утяев. — Вот уж сказанули!.. Как вам, э-э-э...нестыдно!

— Извините. — Овва отодвинул стакан и облокотился на столик. — В таком случае принимаем решение. Как только закончится заседание УК-5, я вас доставлю в гостиницу. Сидите дома, никуда не выходите. И никого не принимайте! Слышите?

— А если не ко мне придут, а к Ефрему Ивановичу?

— Уединитесь в свободной комнате... Главное — никаких интервью! До моего прихода! То есть вы дадите интервью только человеку, которого я приведу. Договорились?

Утяев все понял. Но он не очень верил тому, что ученые из УК-5 и генералы из БОВа действительно решили воспользоваться тем, что Утяева по ошибке приняли за ученого. Чересчур все по-мальчишески.

На этот раз Овва странным образом догадался, о чем думает Утяев.

— Дорогой мой неиспорченный, скромный, чистый человек. — Овва встал, снял со щек бакенбарды, глаза его горели. — Вы даже представить себе не можете, что происходит с нами, которые отказались от всего живого, естественного, от природы, существуют по законам цивилизованного варварства. Наука у нас служит не истине, не людям, а самой себе и своим хозяевам, которые хотят... черт знает, что они хотят! Тут все понятия перевернуты, все идеалы искажены. Впрочем, их просто нет. Да, это варварство, с удобствами на грани чудес... О, как все мне опротивело! Обрыдло, как у вас говорят...

В эту минуту Утяеву пришла на ум счастливая мысль.

— Послушайте! — воскликнул он, перебивая Ов-ву. — Помогите нам убежать!.. Нет, я хочу сказать, э-э-э... убежим вместе! К нам, на родину!

Взгляд у Оввы погас.

— У меня нет родины, — сказал он. И, помолчав, повторил: — Нет.

— То есть как?

— Не спрашивайте меня ни о чем. У меня нет родины.

Наступила пауза. Овва не стал продолжать свой монолог, впав сразу в уныние, а Утяев задумался и тоже молчал. «Вот, — вздыхал он про себя, — встретился наконец с хорошим человеком, но у него нет крыльев. Летает на своем чудо-лифте, а своих крыльев нет». Потом невольно спросил себя: ■ «Значит, у меня они есть, крылья? Почему они есть у меня?» И улыбнулся сладко и тихо, будто одержал огромную победу.

Овва медлил, как он сказал, сниматься с якоря. На его голове уже были новые наушники, похожие на пожарную каску, если верхнюю часть у нее отсечь.

Слушал эфир. И уже добрых четверть часа.

— Что там? — вновь забеспокоился Утяев. — Э-э-э, шухер?

— Вот именно! Великий ваш язык! Настоящий шухер. Нас ищут.

— И что же теперь... з-э-э-э... делать?

— Ночью заявимся. А пока позвоним в гостиницу. Успокоить надо вашего Бунтаря, чтоб не разыскивал.

— Кого, кого?

— Ну этого, как его...

— Ефрема Ивановича?

— Да. Скажите ему — игрушками, мол, торгую, зайцами и всякими зверями. Скоро вернусь.

— Я не понимаю, — удивился Утяев. — А как же это самое, силовое поле изоляции?

Овва засмеялся:

— Это моя забота, папаша.

— Прокол действует?

— Вот именно. Вы человек сообразительный... Я вам скажу так: у нас все можно — оболгать, обмануть, дезинформировать. Вся наша чудо-техника работает на ложь. Трудно прорваться к людям с правдой.

— Ничем вам не могу помочь, — вздохнул Утяев.— Продолжайте в том же духе.

— Дожили, папаша... Теперь не мешайте мне. Послушаю, что делается в кабинетах БОВа и УК-5.

6

Маленький седой генерал мелкими шажками бегал по своему огромному кабинету. Вызванные им старшие офицеры стояли навытяжку у стола.

Генерал, остановившись, взглянул на портрет матушки, висевший на стене почти под самым потолком. Матушка с портрета кивнула головой, и генерал сел за стол. Офицеры продолжали стоять навытяжку.

Генерал засвистел, запел на своем языке, то и дело похлопывая по столу своими маленькими кулачками.

— Господа офицеры! — начал генерал, вволю насвистевшись, что, видимо, было бессловесным вступлением. — Сложившаяся обстановка вынуждает нас принять ответные меры. Суть дела, вероятно, вам уже известна. В нашем городе появился ученый — инопланетянин. Этим не замедлили воспользоваться наши друзья с УК-5. Вновь поднята шумиха вокруг гипотезы о сингулярности. Факт подтверждения гипотезы инопланетянином окажется огромным козырем в руках УК-5. А это значит, — генерал ударил кулачком по столу. — Вы знаете, что это значит! Ученые пытаются доказать нашей дорогой матушке, что генералы ей не нужны, что мы, видите ли, дорого обходимся. Ложь! Ложь! Мы всегда поддержим ученых, работающих на оборону! Но астрофизическим фантазерам, напускающим в обществе туман пацифизма, не место в Желтом Дьяволе! Не допустим выступление на заседании УК-5 инопланетянина! Мы не потерпим вмешательства в наши дела инопланетян!..

Старшие офицеры, стоящие навытяжку, зашумели, заволновались. Но генерал повысил голос:

— Да, да, да! Пусть нам не говорят, что мы зря хлеб едим. Приказываю привести в готовность всю загородную артиллерию в целях...

Вскочив с кресла, генерал быстро, на одних каблучках повернулся. Лицом к сидящей на троне матушке.

— Я бы хотел доложить вам, ваше величество, что именно по инициативе УК-5 в город была допущена группа шпионов.:. — Лицо старушки нахмурилось. Генерал на секунду замялся. Но тут же вновь уверенно заговорил: —- Я располагаю сведениями, ваше величество, компрометирующими пришельцев. Хочу обратить ваше внимание на возможность заговора против нашего города. Девочка, которую вы собираетесь использовать для разведения цветов, очевидно, служит им прикрытием... — Матушка на троне еще сильнее нахмурилась. Но генерал больше не тушевался. Он продолжал: — Не беспокойтесь, ваше величество, никакой трансляции мы не ведем. Это заседание я записываю для вас и для инопланетян на всякий случай. Я вам докладываю, ваше величество, что мы не собираемся отпускать господина Утяева, пока он не выдаст секретных данных... Наша цель — получить у него показания, которые бы не позволили некоторым друзьям с УК-5 сильно задирать свои носы.

Генерал замолчал и замер перед троном навытяжку, как и все присутствующие в кабинете. Матушка, однако, молчала. Минуту, две. И вдруг она трижды кивнула головой, слабо улыбнувшись. Однако, что это значило, не понял, кажется, никто или во всяком случае — каждый по-своему.

УК-5. Если бы Президент УК-5 был не в штатском костюме, а в генеральском, никто б его не отличил от начальника БОВа. Да и кабинет этот походил на генеральский как две капли воды. Приглашенные в кабинет консультанты и ученые помощники в бакенбардах сидели за длинным столом в глубокой задумчивости.

Президент, чью речь переводил Овва в своем лифте,

поклонился сидевшей на троне матушке и, дождавшись кивка ее головы, начал свою речь, предварительно с минуту посвистел, что являлось, видимо, бессловесным вступлением.

— Господа! Сложившиеся обстоятельства вынудили меня собрать вас. Мы обязаны принять незамедлительные ответные меры. Речь идет о беспрецедентном вмешательстве в наши дела определенных кругов из БОВа. Ничего не понимая в трансцендентальном характере таких извечных категорий бытия, как пространство и время, они ополчились на наши принципы и ведут игру грязными методами. Похищен наш гость инопланетянин Ростислав Утяев. Дабы оправдать свои поступки, БОВ распространяет среди определенных кругов сведения, компрометирующие науку, не понимая того, что это палка о двух концах. Я прошу у ее величества матушки помочь нам найти инопланетянина, судьбой которого БОВ не имеет права распоряжаться. — Президент и все за ним повернули головы в сторону трона, на котором тихо сидела старушка. — Ваше величество! — сказал дрогнувшим голосом Президент. Но выражение лица матушки не менялось. Тогда Президент поднялся с кресла. — Хорошо. В таком случае, ваше величество, мы будем разыскивать Утяева своими силами. Разрешите?

Матушка, помолчав, трижды кивнула головой и слабо улыбнулась. Она любила казаться всем доброй.

Утяева уже тянуло ко сну. Он зевнул и, усмехнувшись, сказал Овве:

— Братец... Как говорится, буря в стакане воды. Я думал, у вас тут люди поумнее...

Овва обиделся.

— Мы не республиканцы, мы демократы! — сказал он.

— Слова, братец. Природа гибнет, душа человеческая гибнет у вас тут, а вы — дебаты... Э-э-э, комедия! — И, отмахнувшись от Оввы как от мухи, Утяев опять уснул в кресле.

Между тем, пока Овва, сидя в своих наушниках перед нишей, блуждал по эфиру, вылавливая новости, Утяев спал. Положив руки под голову, растянулся на лавочке. Черты лица у него были мягкие, добрые. Он улыбался во сне.

Снился ему смешной сон. Он едет на детском трехколесном велосипеде впереди целой колонны юных ве-лосипедистов-трехколесников. Сияющие лица мальчишек, девчонок. Озорники гудят в свои огромные самодельные груши-дудки, привинченные к рулевым управлениям. Пешеходы на тротуарах флажками приветствуют колонну. Тяжелые встречные грузовики, автобусы сворачивают в переулки, освобождая детям дорогу.

Майское солнце над колонной. И сияющее лицо Утяева, директора Дома детских игрушек. Улица украшена флагами.

Утяев, не останавливаясь, жестом подзывает к себе милиционера-регулировщика. Тот, подбежав, услужливо козыряет. Утяев говорит регулировщику:

— Дети! Ты понял, дети! А все остальное приложится.

Спит Утяев. И никто не отнимет сна. Он прибыл совершенно из другого мира и к возне растревоженного муравейника не имел никакого отношения.

* * *

Спецмашина мэра, хотя и походила слегка на автомобиль, очень удивила Ефрема. Колеса у нее то бежали по асфальту, то подбирались, и тогда с боков распускались крылья, но при этом машина не поднималась над дорогой, а, наоборот, опускалась еще ниже, и казалось, будто она скользит по асфальту.

— Ишь, петрушка какая, — сказал Ефрем. —Как на санках с горки... Что скажешь, Ася?

Ася пожала плечами.

— Ничего ты, гляжу, не боишься... — Помолчав, Ефрем спросил водителя: — Долго ли ехать будем, браток?

— Это как повезет, — сказал водитель. — Нам бы только на правительственную трассу вырваться, а там полетим. — Он повернул свое лицо к Асе. — Не страшно, малышка? А то приторможу.

— Нет, — сказала Ася.

— Послушай, — заинтересовался Ефрем водителем, — ты, часом, не земляк ли? Больно хорошо по-нашему говоришь.

Водитель оглянулся, прижал палец к губам.

— Что такое? — не понял Ефрем. Водитель снова промолчал.

Ася дернула Ефрема за рукав, шепнула:

— Нельзя ему говорить.

— А ты откуда знаешь? — Ася не ответила. — Ну и ну!.. Будто подслушивает кто нас.

Поехали молча. По дороге мимо проносились шаро-били, движение было густое.

— Ты бы нам про улицы, что ли, рассказывал? — не выдержал Ефрем.

— Улиц у нас нет, — сказал водитель.

— Как это нет, елки зеленые?

— Нет. Есть номера домов и номера магистралей.

— Чокнутый вы народ. Номера, машины — только и разговоров.

— Оттого и номера, что машины. Человек думает, машина считает. У нас еще говорят: дурак думает, .умный считает.

— Ишь ты, философ... Сколько же номеров надо на такой город?

— Ay нас по квадратам. Квадрат зеленых небоскребов. Квадрат желтых. Вот и пишется: Ж, скажем, 101, Ж 102.

— Же-же, — передразнил Ефрем. — Вот и есть Желтый Дьявол. Это мы знаем. Улицы — это, можно сказать, история города. Где ваша история? Молчишь?.. Черные полосы тебе на костюме нарисовали и молчать заставили?

Водителя словно кто прикладом в спину ткнул. Он дернул за рычажок на щитке, и заиграла музыка. Потом оглянулся на Ефрема и чуть слышно, заглушённый % музыкой, прошептал:

— Погоди, папаша, и тебе бороду твою сбреют, черные полосы нарисуют и молчать заставят.

— Меня? Шалишь, брат. Не на того нарвались.

— Поглядим, поглядим, — сказал водитель.

— И глядеть нечего.

Ася молча следила за перебранкой. Она чувствовала, что главные неприятности еще впереди, и старалась зря не волноваться.

* * *

Седобровый мэр города, худой старик с добрыми глазами отделился от встречающих, подошел к Асе. Он был в белом костюме, а вся свита его в желтых униформах с красными полосами.

— Вот ты какой... — сказал мэр, плохо произнося русские слова. Он смотрел при этом на Асины ноги. Ася тоже смотрела на свои ноги, они опять провалились в асфальте.

Ефрем, который вылез Из Машины последним, подбежал к Асе, хотел взять девочку на руки. Но мэр жестом запретил это делать, повернулся к свите и хлопнул два раза в ладоши.

Тут же к Асе подбежал юркий человечек, неся в руках башмаки с металлическими подошвами. Он присел на корточки, расшнуровал Асины ботинки и помог ей переобуться в новую обувь.

Ася сделала несколько шагов в новых ботинках, асфальт под ее ногами теперь не проваливался. Она оглянулась на Ефрема, как бы спрашивая, что делать дальше.

Ефрем между тем пытался вынуть из асфальта Асины ботинки, но у него ничего не получалось.

Мэр опять ударил в ладоши, уже один раз, и к Ефрему подошел другой юркий человечек в униформе.

Он заговорил по-русски:

— Извините, пожалуйста, но сейчас мы должны проследовать к матушке. А ботинки, если вам угодно, достанут и вернут вам.

— К какой еще матушке? — поднялся на ноги Ефрем, грозно глядя на переводчика.

Но ответа не получил. Мэр взял Асю за руку и повел по дорожке. Переводчик пригласил Ефрема следовать за мэром и Асей.

Шли молча. Справа и слева строго по одной линии стояли трехэтажные, без окон дома со стеклянными (так, во всяком случае, казалось) крутыми крышами, на крышах которых были нарисованы головы странных зверей, похожих одновременно на змея немного и на льва. Вот такие:


Ефрем, хотя и почувствовал, что пока ему следует молчать, все же не выдержал и спросил переводчика:

— Что это за зверь на крышах нарисован? Переводчик, как и таксист, прижал палец к губам

и тихо проговорил:

— Вам все объяснят, а пока надо молчать. Тише! Ответ этот Ефрема только раззадорил. «Черта с два

я буду молчать».

— Ваш мэр вроде говорит по-русски?

Лицо переводчика болезненно сморщилось. Он прошептал:

— Мэр знает все земные языки, но говорить ни на одном не может. Я вас прошу — помолчите!

— Как же это знает и не может? — не успокаивался Ефрем.

— Я вам скоро все объясню, — умоляюще, уже чуть не плача, сказал переводчик. — Очень скоро.

— А куда мы идем?

Тут мэр оглянулся и погрозил пальцем переводчику. Переводчик, прижав руку к груди, поклонился мэру.

— Ишь ты, строгий какой, — удивился Ефрем. Но, глядя на страдальческое лицо переводчика, примирительно добавил: — Молчу, молчу...

Скоро они подошли, судя по всему, к главному дому мэровского городка — бордового цвета с окнами и необыкновенно яркой крышей, на которой была нарисована золотом голова змеи.

— Пришли, — шепнул переводчик. — Мы должны встать на колени.

— Церковь, что ли, ваша? — спросил Ефрем.

— Становитесь, становитесь!

Видя, что все впереди уже были на коленях — даже сам мэр и Ася с ним, — Ефрем тоже, кряхтя, присел.

— Сейчас в окно выглянет матушка и благословит вашу Асю, — шепнул переводчик, стоя на коленях 'рядом с Ефремом.

— Что за матушкаi*

— Тише! — Переводчик дернул Ефрема за рукав. Центральное окно бордового дома вспыхнуло ярким

светом, словно загорелось, потом свет исчез и появилось лицо совсем древней немощной старухи в желтом чепчике.

— Матушка! — шепнул переводчик. — Это у нас начало всех начал. Дочь планеты Фаэтон.

— Дочь планеты?

— Да, — сказал переводчик и, прижав руки к груди, поклонился.

«Ну и ну, — опять подумал Ефрем. — Чокнутый народ».

Тут он увидел, что мэр и Ася поднялись и пошли по направлению к окну, из которого выглядывала матушка в желтом чепчике.

Ефрем, еще не зная, что он будет делать, вскочил на ноги, — его охватила тревога за Асю. Но переводчик так сильно дернул его за рукав, что Ефрем вновь присел.

— Не волнуйтесь, она сейчас вернется, — сказал переводчик, продолжая держать Ефрема за рукав. — Это высшая честь получить благословение от дочери Фаэтона.

— Да за что ее благословлять-то? Вот чудаки.

— Разве вы не видели, что у девочки проваливаются ноги в асфальте?

— Ну и что с того?

— О, какой вы несмышленый человек! Хорошо, подождите еще несколько минут...

Между тем мэр и Ася подошли к самой стене дома и остановились. Потом мэр отступил на несколько шагов и поклонился. Матушка протянула из окна руку, и на Асю вдруг посыпались огоньки всех цветов радуги.

Поток огоньков густел, казалось, Асю охватило пламя. Тогда Ефрем оттолкнул от себя переводчика и рванулся выручать девочку. Но тут поток огоньков прекратился, заиграла какая-то музыка. Ася стояла на месте — цела и невредима.

— Фу, пронесло, — вздохнул Ефрем, остановившись. Он уже больше не приседал.

Поднялась и вся свита. Двое подхватили Ефрема под руки и повели к окну.

— Э-э, нет! Меня не надо, — сказал Ефрем. Но тут он увидел, что матушка машет ему рукой. Тогда он тоже помахал старухе рукой, освободившись от своих конвоиров. Его окружила свита полукольцом, и все аплодировали. Подошли и мэр с Асей. Мэр протянул Ефрему руку:

— Поздравим. Хвы есть почетный член городу, — сказал мэр, коверкая русские слова. — А ваш племянница, — он показал на Асю, — маленький королева фаэтов. Матушка приглашает вас обед. — Мэр еще что-то хотел сказать, но только зачмокал губами. Тогда речь продолжил переводчик:

— После обеда мэр хочет показать вам свой сад, а затем начать переговоры.

— Какие еще переговоры? — насторожился Ефрем. Переводчик посмотрел на мэра, тот кивнул ему головой. Переводчик продолжал:

— Видите ли... Матушка хочет, чтобы в ее саду Ася освободила от асфальта часть земли.

— Как это освободила?

Переводчик замялся и снова посмотрел на мэра. Потом продолжал:

— Видите ли... Мы не хозяева этой планеты сопредельного с вами пространства... Где бы ни ступила нога нашего горожанина на почву, там сразу образуется асфальт... — Мэр продолжал молчать. Переводчик с трудом выжимал из себя слова: — Приговор судьбы... В нашей книге книг «Кэкэ» — сказано, что однажды в городе появится девочка, под ногами которой будет проваливаться асфальт. И вот такая девочка появилась...

— Ну, дальше! — поторопил Ефрем. Эта история становилась интересной. — Валяй дальше!

— Я все сказал. Вы ничего не поняли?

— Понял, понял, браток. Только ты мне скажи — для каких делов земля требуется и сколько ее надобно вам? Может, ее завезти с Земли?

Переводчик опять посмотрел на мэра и тихо проговорил:

— Этого я не знаю.

— Не знаешь? А он знает? — Ефрем кивнул на мэра.

Мэр улыбнулся.

— Я думай — сначала надо обед. А потом иметь секретный переговор. Как это сказать? Один плюс один.

— Один на один, — поправил переводчик.

— Вот-вот: один на один. Вы согласен?

Ефрем быстро сообразил, что надо хорошенько поторговаться, все разузнать и разнюхать, чтоб решить — как им быть дальше. Походило на то, что мэр согласится на любые условия, лишь бы Ася помогла им. И хотя он никак не мог понять, почему здесь не могут добраться до почвы, которая людям нужна, он решил эти загадки не разгадывать, а думать первым делом о своем интересе.

Он сказал мэру:

— Согласен. Айда обедать.

Новые башмаки Асе показались тяжелыми, но теперь, по крайней мере, она не проваливалась.в асфальте. Само по себе это событие ее очень занимало: все идут по улице нормально, а она не может шагу шагнуть. Что за чудо? И почему в новых башмаках она не проваливается? Опять чудо? Но она воздерживалась от расспросов. Прежде всего, наверно, потому, что чуветвовала со стороны окружающих к себе особое отношение, будто она должна все знать, она тут главная... А сегодня, когда матушка эта, видимо, самая главная в городе, осыпала ее в знак почета холодными огоньками и потом мэр назвал ее маленькой королевой; Ася и вовсе растерялась. Она чувствовала, что даже Ефрем ничего не может тут понять, а где уж ей расспрашивать? Чудеса происходят на каждом шагу, и к тому же такие, которые ей даже во сне не снились. Если допустить, что это, как говорил дядя Ефрем, проделки хитрых волшебников, то почему все-таки только ей слышался голос в пустыне, почему, только она не может ходить по асфальту, почему ее одну благословила холодным огнем главная старушка?

Но, пожалуй, больше всего Ася беспокоилась за Ефрема. Ей казалось, что этот горячий человек — в том, что он горячий, она не раз уже убеждалась, — обязательно поссорится с фаэтами, он может подраться, избить переводчика или желтых солдатиков — назойливых и вредных, которые уже даже ей надоели. Она старалась быть рядом с Ефремом. Так и для нее безопаснее, и Ефрему в критическую минуту она ^южет прийти на помощь, потому что с ее словом, она чувствовала, здесь обязательно посчитаются.

Вот и сейчас, за обеденным столом она хотела сесть рядом с Ефремом, но с ним сели мэр и переводчик, а ее посадили рядом с главной матушкой. Главная матушка ничего не ела, а только пила из золотой чашки мелкими глотками какую-то мутного цвета жидкость. Асю удивил желтый цвет ее лица, а чепчик на голове теперь был белый. Рядом с Асей сидел сухой старенький переводчик, похожий на китайца, но старушка молчала, молчал переводчик. Лишь однажды старуха погладила Асю по голове и произнесла писклявым голосом что-то похожее на слово «хык», что переводчик тут же перевел, сказав Асе: «Ешь».


Ася несколько раз робко поглядывала на старушку, желая ее спросить про странный асфальт, в котором проваливались ее ноги, и про ботинки, но старуха сосредоточенно о чем-то думала и не смотрела на Асю. Тогда вдруг зашептал переводчик в самое Асино ухо:

— Ты хочешь о чем-то спросить матушку? — Ася кивнула головой. — Спрашивай меня. Матушка знает только язык наших предков, а земные языки не знает. Что будет в моих силах, я сам тебе отвечу. Но сначала ты должна поесть. Видишь, уже подали второе.

— А что это? — спросила Ася, посмотрев на блюдо. -— Жареная курица. Кажется, у вас это блюдо называют «табак».

— Цыпленок табака, — поправила Ася.

— Да, цыпленок табака.

— А где же косточки у курицы? Переводчик тихо засмеялся.

— Зачем тебе косточки? У нас — курица совсем не такая, как у вас. Цыпленок, вылупившись из яйца, оказывается в другом яйце, большего размера, и продолжает там расти в особом режиме. Цыпленок увеличивается в объеме, но без перьев, ног и клюва. Поняла? Это самое нежное мясо, которое у нас называют «Деликатес-100». Почему сто? Потому что у нас есть еще сто блюд, усовершенствованных подобным образом нашими фирмами.

Ася представила себе курицу без перьев, ног и клюва и почувствовала вдруг тошноту.

— Спасибо, — сказала она. — Я уже сыта.

— Ты мало ешь, — сказал переводчик. — О чем ты еще хотела спросить ее величество матушку?

Переводчик с жадностью уплетал свою курицу, которую он назвал «табак». Ася отвернулась от него.

— Я потом спрошу. Я хочу выйти, — сказала она. Тут вдруг главная бабушка резко отодвинула от себя чашку с питьем. И переводчик тотчас отодвинул от себя тарелку. Вытирая салфеткой свои жирные губы, он шепнул Асе:

— Выходить пока нельзя. Сейчас ты увидишь фильм о планете Фаэтон, нашей родине. Смотри на экран. Ты видишь экран?

— Вижу, — сказала Ася. — Бабушка хочет показать нам фильм?

— Не бабушка, а матушка, — поправил переводчик. — Здесь все делается по ее желанию.

Ася увидела, что йсе сидящие за столом вслед за главной бабушкой отодвинули от себя тарелки, кроме Ефрема, который спешил доесть курицу.

Главная бабушка тоже смотрела на Ефрема и недовольно морщилась. Заметив это, Ася, не спросив у переводчика разрешения, вышла из-за стола, подбежала к Ефрему и зашептала ему на ухо:

— Дядя Ефрем, я вас очень прошу, дядя Ефрем. Делайте, как все, а то бабушка обижается. Все поели, а вы едите, дядя Ефрем...

— А ежели я есть хочу, малышка, тогда что? — сказал Ефрем, дожевывая очередную порцию курицы.

— Дядя Ефрем, я вас очень прошу!..

— Добре, малышка. — Ефрем нехотя отодвинул от себя тарелку и стал вытирать ладонью губы.

— Дядя Ефрем, — продолжала шептать Ася, — мне кажется, тут наши мысли записывают какие-то машины. Не думайте ничего плохого. Дома будем думать, дядя Ефрем.'

— Добре, добре, малышка. Я сам не дурак. Иди садись на место.

И Ася вернулась на свой стул.

Все между тем ждали, когда угомонится Ефрем. А он, когда отошла Ася, потребовал воды. Официант принес графин с той же мутной жидкостью, которую пила главная бабушка.

Чувствуя, что пауза затягивается, Ася сказала переводчику:

— Спросите матушку, не знает ли она, почему мои ноги проваливаются в асфальте.

— Сейчас начнется кино, — сказал переводчик. — А пока коротко я сам тебе отвечу... Видишь ли, коренное население этого города — фаэты. Они прилетели сюда с Фаэтона — планеты, которая теперь не существует. Она погибла. Наши предки, жившие на ней, не сберегли свою планету. Никто не знает причины той кос мической катастрофы, но так уж принято — за все во вселенной отвечают люди, иначе бы они не были людьми. Понимаешь?

Ася кивнула головой.

— И вот, — продолжал переводчик, — ноги уцелевших от катастрофы фаэтов не должн


Содержание:
 0  вы читаете: Фаэтон : Михаил Чернолусский    



 




sitemap