Фантастика : Социальная фантастика : Девочка и мертвецы : Владимир Данихнов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  98  99

вы читаете книгу




Оказавшись в чуждом окружении, человек меняется.

Часто — до неузнаваемости.

Этот мир — чужой для людей. Тут оживают самые страшные и бредовые фантазии. И человек меняется, подстраиваясь. Он меняется и уже не понять, что страшнее: оживший мертвец, читающий жертве стихи, или самый обычный человек, для которого предательство, ложь и насилие — привычное дело.


«Прекрасный язык, сарказм, циничность, чувственность, странность и поиск человека в человеке — всё это характерно для прозы Данихнова, всем этим сполна он наделил своё новое произведение.»

Игорь Литвинов


«…Одна из лучших книг года…»

Олег Дивов

Каждый год в России от рук родителей погибают около двухсот детей. Собственно, вместо двухсот можно вписать любое число. Это ничего-ничего. Никто не плачет над цифрами.

Часть первая

Плач над цифрами

Каждый год в России от рук родителей погибают около двухсот детей.

Собственно, вместо двухсот можно вписать любое число.

Это ничего-ничего.

Никто не плачет над цифрами.

Глава первая

Катенька связала для сокольничего Феди замечательные варежки. С ромбиками. Федя примерил варежки и обомлел:

— Хороши! А где ты вязать научилась?

— Ну-у… — Девочка неопределенно махнула рукой.

— Красавица ты наша, — умилился сокольничий.

В сени вошел злой с мороза Ионыч. Затопал сапожищами, сбивая снег, заухал, словно филин. Увидел варежки, бросил:

— А мне почему не связала?

— Не успела, дяденька… — прошептала Катенька.

— «Не уфпела — не уфпела», — передразнил Катеньку Ионыч и приказал Феде: — Выйди, полей.

— Холодно, Ионыч!

— Водки тяпни для сугрева и иди.

Ничего не поделать: Федя тяпнул водки, накинул на плечи медвежью шубу и вышел наружу. Снега намело порядочно. Федя топнул по снежной корке, оставил глубокий след. Вытащил ногу, а сапог застрял в снегу.

— Непорядочек, — горько усмехнулся сокольничий и в одном сапоге пошел к тарелке. Из снега выглядывал только самый верх непознанного летательного аппарата, этакий серебристый прыщик с тремя лампочками — красной, зеленой и желтой. Горела желтая. Сокольничий открыл дверь в кособокую кладовку, вытащил шланг. Покрутил в руках.

Крикнул:

— Ионыч!

Ионыч распахнул заледенелое окно прямо у Фединого носа:

— Ну чего тебе?

— Вода горячая есть?

— Есть, всё есть, котел с утра как заведенный работает.

Федя протянул ему шланг:

— Подключи, пожалуйста.

— «Подклюфи, пафалуста», — противным голосом передразнил Федю Ионыч, схватил шланг и исчез в доме. В окошке появилась любопытная Катенькина мордашка. Сокольничий подмигнул девочке. Катенька спросила:

— Испечь пирожки на вечер?

— Испеки, родненькая, — попросил Феденька. — К водке пирожки замечательно пойдут.

— С капусткой или с картошкой?

— И с капустой, и с картошкой, а еще с яблочным повидлом испеки.

— Хорошо, дяденька!

— А ну пшла! — рявкнул Ионыч из глубины комнаты. Девочку как ветром сдуло. Ионыч сунул голову в окно и, слизывая с побледневших от холода губ снежинки, вручил Феде шланг.

— Давай быстро, пока я не околел на морозе.

— Ты крепкий, Ионыч, — почтительно сказал Федя. — Не околеешь.

На душе у Ионыча потеплело от такой похвалы.

Федя направил шланг на тарелку и открыл воду. Тонкая струйка теплой воды полилась на серебристый прыщик и рядом, растапливая снег. Федя поливал до тех пор, пока не загорелась зеленая лампочка.

— Ну че? — спросил Ионыч. — Хватит уже! Воду-то экономь.

— Да всё вроде, — сказал Федя, закрывая шланг.

— А тарелка как? — уточнил Ионыч. — Теплая хоть?

Федя снял варежку и потрогал тарелку. Тарелка была теплая. Феде показалось, что внутри что-то или кто-то стучит.

— Теплая, Ионыч!

— Ладно, пошли водки тяпнем, — решил Ионыч и закрыл окно.

Федя, кутаясь в шубу, подошел к двери. Сунул ногу в застрявший в снегу сапог, вытащил. В небе что-то протяжно загудело. Сокольничий поднял голову, прикрыв ладонью глаза от падающего снега. По серому небу медленно ползли два темных пятнышка.

— На юг летят, — пробормотал Федя.

— Федя! — глухо закричал Ионыч из-за двери. — Где ты там? Поторопись, что ли!

Сокольничий поспешно вошел в дом. Разделся, стал накрывать на стол. Ионыч одобрительно кивнул, снял со стены гитару и попытался взять аккорд. Струна порвалась. Ионыч выругался и метнул гитару в угол. С жалобным мявом из-под треснувшей от удара гитары выползла покалеченная кошка Мурка.

— Когда ж ты уже сдохнешь, вредное животное! — в сердцах бросил Ионыч.

Мурка спряталась за комод и стала заунывно мяукать.

Рассерженный Ионыч подошел к Катеньке. Девочка возилась у плиты.

— Работаешь?! — рявкнул Ионыч.

— Малютка наша! — воскликнул сострадательный Федя.

— Работаю, дяденька, — робко ответила девочка.

— Отхлестать бы тебя хворостиной, — сказал Ионыч, — да хворостину жалко!

— Жалко… — грустно кивнула Катенька.

— Как там стол, Федька? — крикнул Ионыч. — Накрыл уже?

Федя как раз закончил устанавливать пузырь самогона. Пузырь стал точно посреди стола — симметрично двум граненым стаканам. Ионыч подошел к столу, подвинул колченогий табурет, сел.

— А огурцы где? Катька-а-а-а!

— Несу, дяденьки! — Девочка тащила к столу здоровенную десятилитровую банку с солеными огурцами.

— Малютка наша! Уронит же! — Федя всплеснул руками и кинулся Катеньке на помощь, но Ионыч схватил его за рукав, остановил.

— Не порть мне девчонку. Пусть сама.

— Эх… — вздохнул Федя.

— А вот и огурчики, дяденьки. — Катенька с трудом водрузила банку на столешницу.

— А крышку открыть? — Ионыч приподнял левую бровь.

Катенька сбегала за открывалкой и, сосредоточенно пыхтя, раскупорила банку.

— Крышку рядом положь, — приказал Ионыч, доставая вилку. — Ну-с, приступим, помолясь. Ты, Катька, ступай. Тебе, безбожнице, никакая молитва не поможет.

Катенька, потупившись, побрела на кухню. Федя шепнул ей на ухо: «Про себя помолись. Ионыч не узнает». Обрадованная Катенька кивнула и убежала.

— Балуешь девку, — заметил Ионыч, грызя огурец.

— Маленькая она совсем. — Жалостливый Федя едва не прослезился.

— Ничего себе маленькая. За последний год как вымахала!

Сокольничий пожал плечами. Налил водки себе и Ионычу до краев, щелкнул пальцем по стеклу — стекло обрадованно зазвенело.

— Я, может, тоже маленький в душе! — заявил Ионыч, хватая стакан. — Но что-то меня никто не жалеет!

— Я тебя, Ионыч, жалею, — сказал сокольничий. — Я-то знаю, что судьба тебя не баловала! Тяжело тебе, Ионыч, в жизни-то пришлось…

Ионыч выпил полстакана, утер бороду рукавом, тут же и занюхал.

— Знаешь о моей жизни суровой, а девку балуешь. Не по-людски это, Федя.

— Да понимаю я! — Сокольничий отмахнулся и опустошил стакан на четверть. — Сердце у меня доброе, всех пожалеть готов. Даже этих, что летают, хотя их-то чего жалеть…

— Что такое? — Ионыч нахмурился. — Опять летают?

— Да вот, только что двоих видал. Порхают, блин, как бабочки. На север упорхнули. В Лермонтовку, это уж наверняка.

— Сволочи, — возмутился Ионыч, от возмущения тыкая огурцом мимо рта. — Значит, завтра-послезавтра опять сюда припрутся.

— Наверняка. — Федя вздохнул.

— Не отдадим мы им нашу Катьку! — Ионыч ударил кулаком по столу. — Или ты против? — Он выпучил глазищи на сокольничего. Федя поморщился:

— Ну что ты, Ионыч, в самом-то деле. Неужели думаешь, я тебя предам, друга моего единственного? После всего того, что ты пережил?

— Пережил я многое, — согласился Ионыч, успокаиваясь. — Нервный оттого стал, озлобленный. — Он допил водку и крикнул: — Катька!

— Да, дяденька! — послышался далекий Катин голос.

— Что ты делаешь, негодница?

— Тесто для пирожочков замешиваю, дяденька!

— Завтра к нам гости придут, вопросы будут задавать. Знаешь, что отвечать?

— Да, дяденька!

— И что же?

— Скажу, что живется мне с вами очень хорошо, что вы, дяди, добрые и меня любите, работать без нужды не заставляете, не сквернословите и не бьете меня!

— Главное, с честностью в голосе говори! — рявкнул Ионыч. — А то до полусмерти исколочу!

— Хорошо, дяденька! — звонко отозвалась девочка.

— Послушная, — умилился Федя, наливая еще водки.

— Еще бы. — Ионыч ухмыльнулся и выпил полный стакан.

Глава вторая

Тонколицый мужчина в длинной черной шубе и шапке-ушанке приехал на белоснежном вездеходе с черной четырехлучевой звездой на выпуклом боку. Вездеход замер у обочины. Тонколицый, путаясь в шубе, вылез из кабины, что-то сказал водителю и побрел к дому. Сокольничий Федя стоял у двери и меланхолично отливал на снег. Тонколицый подошел и отрывисто приказал:

— А ну прекратить безобразие!

— Пардоньте, — извинился вежливый Федя. — Нахожусь прямо посреди процесса. Прекратить не получится при всем желании.

Тонколицый недовольно поморщился, топнул ножкой в изящном бархатном сапожке.

Был он низенький и щуплый, но во взгляде ощущался металл; какой-то текучий, опасный металл, вроде ртути.

— Как ваша мама? — спросил Федя, чтоб хоть как-то завязать разговор.

— Чего это ты моей мамой интересуешься? — Тонколицый с подозрением глянул на него.

Федя написал на снегу букву «Д» и признался:

— Из уважительности спрашиваю. С вашей мамой не знаком.

— Мама в порядке, спасибо, — сказал тонколицый и снова затопал ножкой. Водитель вездехода выпрыгнул из кабины, закурил. Водитель был молодой, прыщавый, с редкими усиками щеточкой, серая вязаная шапка лихо сдвинута набок.

В окошке появилась любопытная Катина мордашка. Сокольничий шутливо погрозил ей пальцем, и мордашка исчезла.

— Вы себе ничего не отморозите? — спросил тонколицый с раздражением.

— Мы, потомки сибиряков, люди морозоустойчивые. — Сокольничий добродушно усмехнулся, дописал букву «Я» и неторопливо, степенно застегнул ширинку. — Вот, пожалуй, и всё. Пройдемте в сени… м-м…

— Владилен Антуанович, — представился тонколицый и шмыгнул носом.

— Давайте водочки тяпнем, Владилен Антуанович, — задушевно предложил Федя, впуская тонколицего в дом. — Вид у вас неважнецкий.

— Это несущественно! — бросил тонколицый, цепко оглядывая комнату. — Где хозяин дома?

— Туточки мы! — С доброй улыбкой на румяном лице в комнату вошел Ионыч. Он вел за руку Катеньку. На Катеньке было новенькое платье в цветочек и добротная теплая шаль. Девочка недоверчиво глядела на тонколицего и жалась к волосатой руке Ионыча.

— Здравствуйте. — Владилен Антуанович протянул Ионычу руку.

Ионыч поклонился тонколицему:

— Пожалуйте к столу!

— Да я как бы…

— У нас, сибиряков, все дела решаются за столом, почтенный Владилен Антуанович, — сказал Федя.

С тонколицего почти насильно стащили шапку и шубу и усадили за стол. Владилен Антуанович с сомнением посмотрел на стакан, заполненный мутной жидкостью. На дне стакана, словно водоросли, колыхались хлебные крошки.

— Что это? — визгливо поинтересовался тонколицый.

— Это, мил человек, божественная амброзия, о который вы так много слышали, — заявил Ионыч, подмигивая.

— Я на службе, мне нельзя, — неуверенно сказал Владилен Антуанович.

— Ну что вы такое говорите! — воскликнул Ионыч и незаметно толкнул Катеньку в бок. Девочка двинулась к тонколицему с тарелкой свежеиспеченных пирожков в дрожащих руках.

— Угощайтесь, дяденька! — сказала Катенька и мило покраснела.

— Лапочка наша! — Сокольничий едва не прослезился.

— С чем пирожки? — смягчившись, спросил Владилен Антуанович.

— С картошечкой и капусткой, — сказала девочка. — И с яблочным повидлом тоже есть, вот эти, румяненькие…

Тонколицый взял пирожок и надкусил. Задумчиво щурясь, пожевал. Вид у него был как у математика, в уме решающего сложную задачу.

— Пирожок удался на славу, спасибо, девочка, — сказал тонколицый и повернулся к Ионычу. — Так вот, я по делу…

— А водочки! Водочки-то! — Ионыч засуетился, подвинул тонколицему стакан мутной жидкости.

— Да какая же это «водочка»? — удивился тонколицый. — Самогон паршивый.

— Зря вы так. — Ионыч обиженно засопел. — Интеллигентный вроде человек, а такое говорите… Мы для вас старались, Катенька пирожки пекла, я выпивку доставал немыслимыми путями…

— Очень немыслимыми! — эхом отозвался сокольничий.

— Хорошо-хорошо! — Владилен Антуанович взял стакан и отхлебнул. Скривился, просипел сквозь зубы:

— А теперь давайте поговорим о деле.

— Точно девку нашу забрать хочет, — шепнул Ионыч Феде и громко спросил: — А как же огурчик?

— Огурчик?

— Катенька, девочка моя, принеси дяде огурчики, — вежливо попросил Ионыч, незаметно щипая девочку за шею. Катенька помчалась на кухню. В комнате стало очень тихо. Владилен Антуанович нервно топал миниатюрной ножкой по деревянному полу. Тикали настенные часы. Наконец, в комнате появилась Катенька. Пыхтя от усердия, она тащила десятилитровую банку. Федя кинулся девочке на помощь, но Ионыч удержал его за рукав и сам забрал банку у Катеньки.

— Спасибо, родная, — сказал Ионыч. — Тяжело было?

— Что вы, дяденька, совсем нет. — Катенька сделала реверанс.

У девочки дрожали коленки.

— Какая милая девочка! — Сокольничий потер рукавом заблестевшие глаза.

— Не обманывай взрослых, лапонька! — сказал Ионыч и погладил Катеньку по голове. — Если тяжело, всегда зови на помощь.

— Хорошо, дяденька, — прошептала девочка.

— Я как бы… — начал тонколицый.

Ионыч насадил огурчик на вилку и сунул пупырчатый овощ в раскрытый рот Владилена Антуановича. Удивленный Владилен Антуанович смачно захрумкал.

Ионыч, Федя и Катенька напряженно смотрели на сосредоточенно жующего тонколицего. Владилен Антуанович тщательно прожевал огурец, достал из кармана надушенный шелковый платочек, промокнул губы.

— Ну как? — с придыханием спросил Ионыч.

— Недурственно. — Тонколицый нахмурился. — Однако ж пора перейти к делу.

— А еще огурчика? — Ионыч метнулся к банке.

— Избавьте! — воскликнул Владилен Антуанович, соскакивая со стула. Ионыч замер с вилкой в руке. — Довольно!

Тонколицый засунул платок в карман поглубже и нервно облизал губы.

— Стало известно, что возле вашего дома, уважаемые, две недели назад потерпел крушение непознанный летающий объект, в простонародье — летучая тарелка. Так ли это? Если так, проведите меня к нему. Я хочу немедленно осмотреть вышеуказанную летучую тарелку.

Федя удивленно крякнул и с надеждой посмотрел на Ионыча. Лицо Ионыча скрывала тень.

Сокольничий радостно спросил:

— Так вы не за девочкой нашей?

— За кем? — Тонколицый удивленно посмотрел на сокольничего.

Федя прикусил язык. Катенька встала на цыпочки и шепнула сокольничему на ухо:

— Дяденька, радость-то какая! Не за мной Владилен Антуанович!

Сокольничий легонько сжал девочкину руку: теперь, мол, всё отлично будет.

— Так что? — Тонколицый, не отрываясь, смотрел на Федю. — Могу я взглянуть на объект?

Ионыч тяжело, словно противотанковое орудие, развернулся и исчез в соседней комнате. Только занавески колыхнулись.

— А куда он? — спросил Владилен Антуанович у Феди. Сокольничий пожал плечами. Ионыч чем-то тарахтел и шуршал — словно что-то искал. Владилен Антуанович заложил руки за спину, качнулся на пятках.

Притопнул ножкой:

— Объект в соседней комнате? Он маленький?

— Небольшой, — уклончиво ответил Федя.

— А что он? Как вообще?

— Тепло любит, — признался Федя. — Если зеленая лампочка горит, значит, хорошо: нужная температура достигнута. Мы его горячей водичкой поливаем.

— Горячей водичкой? А внутри объекта что? — Владилен Антуанович сделал страшное лицо и прошептал: — Или кто?

— Я почем знаю.

— Что, даже не пытались заглянуть?

— Не пытались. Как упала тарелочка, так и лежит под окном.

— Снаружи или внутри?

— Снаружи.

— Если снаружи, тогда что этот ваш Ионыч ищет в…

Ионыч приставил ствол к затылку тонколицего и нажал на спусковой крючок. Полголовы Владилена Антуановича в мгновение ока словно безумный великан отъел. Занавески щедро взбрызнуло темной кровью. Катенька замерла, побелевшими глазами разглядывая шатающийся, притопывающий сапожком труп тонколицего. Девочке показалось, что губы Владилена Антуановича шевелятся, силясь что-то произнести, но только безуспешно царапают воздух. Это длилось ничтожную долю секунды. Тонколицый стал заваливаться прямо на Катеньку. Лишившийся дара речи сокольничий схватил девочку под мышки и оттащил подальше к окну.

Ионыч вышел наружу. Водитель вездехода успел достать пистолет и направил оружие на Ионыча, пытаясь справиться с дрожащей рукой. Ионыч тщательно прицелился, прищурив левый глаз. Водитель выстрелил и промазал. Ионыч выстрелил и попал — не зря целился. Водитель выронил пистолет и схватился за бок. Пошатнулся, сделал шаг вперед и два назад, поскользнулся, упал, проломив тонкую корку снега, и стал проваливаться в холодную белую кашу.

Ионыч подошел к водителю, на ходу перезаряжая ружьишко.

Водитель поднял покрасневшие глаза на Ионыча, спросил, старательно глядя мимо ствола:

— Чем стрелял?

— Жаканом, — сказал Ионыч.

— Больно, — пожаловался водитель. — И обидно как-то. Девке своей сказал, что сегодня пораньше вернусь, в кабак свожу. Годовщина у нас… год как встречаемся.

— Цены у вас, говорят, подскочили, — помолчав, сказал Ионыч.

— Да не так что бы сильно, — сказал водитель. Он погружался в снег всё глубже и глубже. — Бухло, например, вообще не подорожало.

— Это хорошо, — сказал Ионыч. — Ты из Лермонтовки?

— Угу.

— А шеф твой? Владилен Антуанович?

— Они вчерась в Лермонтовку прилетели из Толстой-сити… Важная персона!

Помолчали.

— А че… че ваще случилось? — спросил водитель. — Чего с Владиленом Антуановичем не поделили-то?

Ионыч промолчал.

— С Машкой обидно вышло, — пробормотал водитель. — Нехорошо получилось… я ее пару раз динамил из-за работы, а в годовщину решил сам для себя: хватит девку мучить… хорошая она девка…

— Прости, браток.

— Добей уж, — попросил водитель и отвернулся. — Больно…

Ионыч подумал и не выстрелил.

Был он человек в сущности неплохой, но садист.

Глава третья

— Че это с ней? — спросил Ионыч, глядя на побледневшую Катеньку. Девочка прижималась к стене и всхлипывала.

— Испугалась голуба наша. — Сокольничий вздохнул. Он возил шваброй туда-сюда по полу, собирая кровь и разлившийся рассол. Перевернутая банка с подсохшими огурцами лежала на краю стола.

— Это еще что? — взревел Ионыч. — Кто банку перевернул?

— Красавица наша. — Федя снова вздохнул.

— Так пусть сама и убирает! — Ионыч выхватил швабру у Феди и сунул Катеньке в руки. Девочка попыталась схватить швабру дрожащими ручонками и уронила.

— Ах ты, негодница! — сказал Ионыч и отвесил Катеньке подзатыльник. — Зря харчи наши проедаешь, дрянь такая!

Сокольничий вздохнул.

Настенные часы с кукушкой показали двенадцать часов. Пластмассовая кукушка со скрипом полезла наружу и застряла.

— Что делать-то будем, Ионыч? — спросил Федя, осторожно переступая тело тонколицего. — Как-то ты так… неожиданно.

— Тарелка — вещь чудесная, — заявил Ионыч. — Кому попало ее показывать не след.

— Тут ты прав, конечно, но всё равно… неожиданно.

Ионыч уселся на табурет, взял со стола помятый огурчик, кинул в рот.

Он неотрывно глядел на Катеньку. Девочка наклонялась, хватала швабру, распрямлялась, роняла швабру, снова наклонялась, брала швабру и так далее. Ионыч и Федя некоторое время завороженно наблюдали за круговоротом Катенькиных действий.

— Что неожиданно, это ты прав, — сказал, наконец, Ионыч. — Сам от себя таких действий не ожидал. Если вдруг схватят, можно попробовать наврать, что мой поступок был продиктован приказом из тарелки, телепатической силой зеленых человечков. Как думаешь, прокатит?

— Вышки-то не дадут по любому, — со вздохом отвечал Федя, — а вот на опыты тебя, Ионыч, заберут обязательно. В какую-нибудь секретную лабораторию, чтоб выяснить, как тарелка изменила твой организм.

— Может, и правда из тарелки приказ пришел? — Ионыч задумался.

— Ты главное самого себя убеди, — посоветовал сокольничий. — Тогда врать легче будет.

— Нас еще не взяли, — подытожил Ионыч. — И мы можем сдернуть подальше отсюда. Эти приехали из Лермонтовки, а мы поедем в другую сторону, в Пушкино.

— Далеко, боюсь, не уедем, — сказал сокольничий, забирая из слабых Катенькиных рук швабру. Повернулся к Ионычу, чтоб что-то сказать, но не успел: Ионыч вломил ему промеж глаз. Федя отлетел к стене, роняя швабру.

— Не мужское это дело — со шваброй по дому порхать! — заорал Ионыч. — Девчонку балуешь!

— Дяденьки, не ссорьтесь, — дрожащим голоском попросила Катенька. Сделала пару неловких шажков к Ионычу, схватилась за черенок швабры.

— Я помою полы, дядя Ионыч.

— Сможешь? — брезгливо поморщившись, спросил Ионыч. — Ты ж еле на ногах стоишь.

— Попытаюсь, дяденька. Ей-богу, попытаюсь.

— Ну, с богом.

Катенька взяла швабру, подошла к ведру, опустила тряпку в воду. Искалеченный Владилен Антуанович лежал совсем рядом. Катенька избегала смотреть на него. Наступала как можно дальше от тела. Ей казалось, что если она коснется тонколицего, случится что-то страшное.

Она несколько раз провела тряпкой вокруг трупа, собрала грязь, сунула швабру в ведро.

Макая швабру в воду, Катенька вспомнила, как когда-то отвлекалась от всяческих невзгод: напевала песенку. Раз за разом пела одну и ту же песню, и ей становилось лучше. В самые ужасные моменты жизни эта песенка помогала, вселяла радость в сердце, возвращала жизнь ловким пальчикам; песенка заставляла маленькую Катенькину душу светиться.

Девочка тихонько запела:

— Ай, березка, березка моя…

— Заткнись! — закричал Ионыч и толкнул Катеньку в спину. Девочка упала прямо на труп и тут же отползла назад, зажимая ладонью рот. — Без песен тошно! — Ионыч повернулся к наворачивающему огурчик Феде и небрежно заметил:

— Хороший ты человек, Федя.

— Хороший, — хрустя огурцом, согласился сокольничий.

— Пойдешь со мной? — постукивая пальцами по столу, спросил Ионыч.

Сокольничий вздохнул:

— А куда я денусь, Ионыч? Я с тобой хоть на край света, ты же знаешь.

— А если я попрошу тебя остаться? — глухо спросил Ионыч.

— Остаться? — Сокольничий замер с половиной огурца во рту.

— Остаться. Отход наш маскировать. Сдерживать этих, из Лермонтовки, сколько сможешь.

— Наш отход?

— Мой, Катерины и тарелки.

Сокольничий тщательно прожевал огурец, запил рассолом из большой жестяной кружки, вытер замасленным рукавом рот.

— Ну?

— Если так надо, то останусь, Ионыч.

Помолчали.

— Жалко мне тебя оставлять, — сказал Ионыч. — Да и надо ли? Надолго ты их всё равно не задержишь.

— Я попробую, Ионыч.

— Стрелок из тебя как из говна пуля, — небрежно заметил Ионыч. Глянул через плечо: Катенька, охая и ахая, возила шваброй возле трупа.

— Для начала надо похоронить наших мертвецов, — решил Ионыч. — А то не по-людски как-то.

— Что ж мы, звери, что ли? — согласился Федя, вставая. — Похороним.

Глава четвертая

Похоронили Владилена Антуановича в снегу возле круглого катка за домом. Ионыч снял шапку и пробормотал:

— Ты уж не серчай, почтенный Владилен Антуанович. Не со зла полбашки тебе отстрелил, ох не со зла, а по строжайшей необходимости. Зато смотри, какое место для могилы тебе выбрали: катайся на коньках хоть каждый вечер, пусть и в призрачном бестелесном состоянии.

— А можно мне покататься на коньках, дядя Ионыч? — спросила Катенька, зябко кутаясь в дырявое пальтецо.

— Нашла время, дура. — Ионыч нахмурился. — В такой трагический момент на коньках кататься!

— Не чувствую я момента, дяденька, — призналась Катенька. — В голове будто туман какой-то, плохо очень соображаю. Кажется мне, что смерть моя приходит. Только из глубины сознания мысль выныривает: хорошо бы перед смертью на конечках покататься.

— Лапушка. — Федя шмыгнул носом. — Ионыч! Может, разрешим красотульке нашей на конечках покататься?

— Сбрендил, что ли? — Ионыч толкнул Катеньку в руки сокольничему. — Нет у нас времени на всякие глупости. Идите в дом. Собирайте вещички, скоро выезжаем.

— А водитель?

— Да он и так похоронен уже. Снега сверху чутка накидаю и порядок.

Сокольничий взял Катеньку за руку и повел в дом. Ионыч положил лопату на плечо и грузно потопал к вездеходу. Вездеход порядочно присыпало снегом, и он походил на раненого снежного тура, мохнатого и беспомощного. У обочины в снегу темнела дыра. Ионыч подошел к дыре и заглянул внутрь.

Водителя не было.

Ионыч уронил лопату, схватил ружье, повел стволом, огляделся.

Тишина.

Гладкое белое поле, полоса леса на западе, неглубокий овражек. Поседевший от снега вездеход.

— В кабине прячешься, дружище? — спросил Ионыч громко. — Выходь, не трону!

Тишина.

— Ты пьешь, родной? — спросил Ионыч, осторожно приближаясь к вездеходу. — Хошь самогоном угощу? Отличный самогон, натуральный, не какая-нибудь водочка для хиляков. Настоящий мужик только такое и должен пить, чтоб вкус жизни чувствовать. Жизнь она такая, родной: на вкус дерьмо, но так пьянит, что не захочешь с ней расставаться.

Ионыч открыл дверцу вездехода, сунул в кабину ствол. В кабине было пусто. Нависал над прикуривателем одноглазый плюшевый мышонок. На сиденье лежала консервная банка. Ионыч взял банку свободной рукой и прочитал: «Бычки в томате».

— Бычки любишь? — закричал Ионыч, бросая банку в снег. — Может, ты и с выпивкой не дружишь? Тогда вот такое предложение: кувшин с настоем иван-травы. Мужскую силу увеличивает на порядок! Хочешь? Целый кувшин!

— Хочу, Ионыч, — сказали за спиной.

Ионыч развернулся и чуть не пальнул. Грязно выругался: перед ним стоял сокольничий.

— Чего тут делаешь? — со злостью бросил Ионыч.

— Услышал, как ты шумишь. Думал, помощь нужна.

— Нужна, — буркнул Ионыч. — Водила куда-то сбежал.

— Ты же сказал, что он подох.

— Подох-то подох, да не подох, — замысловато ответил Ионыч, схватил Федю за рукав и потащил к яме. — Ну-ка прочти следы. Куда этот стервец ушел?

— Нету тут никаких следов, Ионыч, — тихо сказал Федя. — Пустая яма в снегу и только.

Ионыч побагровел:

— Ты что хочешь сказать, остолоп?! Что водитель мне приснился?!

— Как можно! — Сокольничий вытянулся, всхлипнул. — Ну как, сам посуди, я мог сказать о тебе такое, Ионыч? Ты ведь друг мой единственный! Это ж ни в какие ворота!

— Ладно… — Ионыч смягчился. — Но куда этот стервец делся?

Федя почесал нос:

— Я подозреваю несколько вариантов развития событий, Ионыч. Быть может, вмешались некие силы, неподвластные нашему пониманию, и…

Сокольничий говорил и говорил, говорил и говорил, а Ионыч смотрел на его варежки с ромбиками, связанные Катенькой, и жутко завидовал. Ему чудилось, будто варежки насмехаются над ним одним своим существованием. Почему Катенька не связала варежки для Ионыча? Она ведь, подлая, живет за его, Ионыча, счет. Именно он обеспечивает еду, горячую воду и самую современную технику для приготовления сложнейших кулинарных блюд. Отчего же такая неблагодарность?

— Варежки… — прохрипел Ионыч.

— Что «варежки»? — ласково спросил Федя.

Ионыч помотал головой:

— Не… ничего. Пошли, Феденька, вещи соберем.

— А водитель как же?

— Ну он-то без варежек был, — загадочно ответил Ионыч и вошел в сени.

Глава пятая

Вездеход, на котором приехал Владилен Антуанович, был вместительнее и удобнее Ионычева «Соболя», и Ионыч решил поехать на нем. Совместными усилиями они с Федей загрузили предметы первой необходимости в кузов, сверху разместили тарелку. На тарелке горела зеленая лампочка.

— Согрелась, милая. — Сокольничий смахнул набежавшую слезу.

Из приоткрытой двери выглянула кошка Мурка. Жалобно мяукнула, тронула снег, отдернула лапку.

— Кошку заберем? — спросил Федя.

— Не отвлекайся на безмозглого зверя, — приказал Ионыч. — Садись за руль.

— Куда едем, Ионыч? — спросил Федя, усаживаясь. Дрожавшая от холода Катенька сидела рядом с ним и дышала на бледные пальчики. Сокольничий ласково спросил:

— Чего дрожишь, лапонька? Боишься?

— Нет, дяденька, холодно мне.

— Ну это не страшно, — сказал добрый Федя и потрепал девочку по кудрявой голове. — Ионыч, шарфик выделим нашей девочке?

— Нет, — буркнул Ионыч. — У нее шапка есть.

Катенька достала из-за пазухи поетую молью шапку, надела. Шапка была маленькая, едва доставала до ушей.

— Ну как, теплее, лапушка? — спросил Федя.

— Не очень, дядя Федя, — сказала Катенька. — Но это ничего, ничего…

Ионыч о чем-то крепко задумался, посасывая папироску.

— Решено, — сказал, наконец, он, приоткрыл дверцу и выкинул окурок. — Едем в Пушкино.

— Через Снежную Пустыню? — уточнил Федя, разворачивая вездеход.

Снежные хлопья устроили хоровод вокруг машины. Катенька залюбовалась зрелищем, захлопала в ладоши, но Ионыч схватил ее за ухо, сильно дернул, и она опустила голову, притихла.

— Через пустыню ближе, — сказал Ионыч. — У Камней с Пяткиным пересечемся. Может, у него и останемся, переждем.

— Вечереет, — заметил Федя. — Ночевать в поле придется. К Камням завтра к полудню выедем.

— Значит, согреться надо, — сказал Ионыч и достал из бардачка стакан лапши быстрого приготовления. Дернул красную ленточку у ободка. Стакан зашипел, нагрелся, из-под крышки повалил горячий пар. Ионыч раздраженно бросил: — Китайская поделка… — и вытащил из-за пазухи большую деревянную ложку.

Федя вывел вездеход в поле, включил автоматику и тоже достал стакан горячей лапши. Катенька с немой просьбой поглядывала то на Ионыча, то на Федю.

Догадливый сокольничий спросил:

— Ионыч, а как же Катенька?

— Чего?

— Ей тоже лапшички хочется отведать! Горяченькой!

— Хрен ей, а не лапшички, — заявил Ионыч и сел к девочке спиной, чтоб даже горячий пар до нее не доходил.

— Хотя бы одну ложечку, дяденька… — слабым голосом попросила Катя, дергая Федю за рукав. Сокольничий едва не прослезился.

— Дашь ей хоть ложку, до полусмерти изобью, Федя, — спокойно сказал Ионыч. — Ты меня знаешь.

— Знаю. — Сокольничий вздохнул и положил в рот ложку горячей, вкусно пахнущей кунжутом лапши. Катенька с тоской посмотрела на ложку и сжала кулачки. Отвернулась к приборной панели и рассмеялась:

— А жить-то хорошо, дяденьки! Разве в лапше дело? В жизни дело!

— Всё равно лапши не получишь, — буркнул Ионыч, с подозрением поглядывая на Катеньку через плечо.

— И не надо, дядя Ионыч! Не в лапше счастье, так ведь, дяденьки? Ну и что, что у меня дырявое пальтишко? Ну и что, что шарфика нет? Подумаешь, замерзла! Зато мы едем незнамо куда, незнамо зачем, но одно точно — едем мы навстречу приключениям! Конец тоске!

— Это ты себя успокоить пытаешься, — произнес Ионыч обеспокоенно.

Катенька улыбалась. Улыбалась настолько честно и открыто, что Ионыч даже отложил ложку. Никогда в своей жизни не видел он такой настоящей улыбки. Те улыбки, что он видел раньше, были или перекошенные, или плаксивые, или угодливые, или злые — много улыбок повидал на своем веку Ионыч, но подобной не видывал. И это его пугало.

— Не по-человечески ты себя ведешь, Катенька, — прошептал Ионыч. — Чему радуешься? Тому, что горячего тебе не досталось? Тому, что убегаем от легавых? Тому, что на нашем счету два жмурика?

Катенька повернулась к Ионычу, и того будто обожгло ее улыбкой.

— Ах ты… — выругался Ионыч. Уронил лапшу на колени, схватил девочку за волосы и впечатал лицом в приборную панель. Повозил по выпуклым кнопкам, с удовольствием ощущая, как пластик царапает кожу. Отпустил девочку, бросил взгляд на мокрые штаны.

— Коза драная… — пробормотал Ионыч. — Из-за тебя полчашки лапши угробил.

Катенька подняла голову. Ионыч избегал смотреть на нее: только мельком, украдкой, и тут же отворачивался, прятал глаза. Катино лицо покрывали кровоточащие царапины. Губы были разбиты. На лбу вздувался фиолетово-синий желвак.

Катенька улыбалась.

— Это ничего, — прошептала девочка. — Ничего, дяденька. Не больно мне. Совершенно не больно.

— Заткнись… — прошептал Ионыч.

— А хотите я песенку спою? — спросила девочка, глотая кровь. — Всяко веселее будет, дяденьки.

— Заткнись! — завопил Ионыч. — Замолчи, а то хуже будет!

— Катенька, — испуганно прошептал Федя. — Помолчи, не заставляй Ионыча нервничать. Ишь, раздухарилась, шалунья! Я-то добрый, всё тебе прощаю, а Ионыч — воспитатель строгий, сама знаешь…

Девочка смотрела на Ионыча, не отводя больших голубых глаз, улыбалась и молчала. Кровь на губах и царапины на лице не могли испортить ее улыбку. Ионыч сжал кулак, подался вперед… Но ударить Катеньку не успел: Федя схватил девочку под мышки и пересадил ее к двери, а сам подвинулся к Ионычу.

Ионыч разжал кулак, просипел:

— Ты чего, Федя?

— А давай, Ионыч, радио послушаем! — с притворной радостью воскликнул сокольничий. — Ехать нам еще ого-го сколько, надо развлечься.

— Ну давай, — буркнул, подумав, Ионыч.

Федя включил радиоприемник, покрутил колесико настройки.

Радиоведущий произнес:

— Радио Снежной Поляны, она же Снежная Пустыня, оно же Снежное Поле, и с вами снова я, ваш бессменный ведущий, К’оля.

— Что еще за К’оля? — с отвращением произнес Ионыч и выплюнул застрявший между зубами кусочек лапши на лобовое стекло.

— По имени видно, не русский человек, — вздохнул Федя.

— Буржуй недоделанный, — подтвердил Ионыч. — Я их, тварей, давил и буду давить. — Он сжал кулак. — Вот этими самыми руками.

— Знаю, Ионыч. — Федя кивнул. — Уж кому, как не мне, знать тебя.

Ведущий прочистил горло и сказал:

— Радио у нас провинциальное, но новости самые натуральные. И от новостей этих, честно вам скажу, у меня волосы дыбом и мурашки по всему телу. Сегодня утром на Снежном Поле были замечены целые полчища серых существ… вы понимаете, о ком я. Эти твари движутся в сторону Пушкино, настроены они весьма решительно и недружелюбно. Жителям Пушкино рекомендуется чистить винтовки и натирать сапоги сазаньим жиром — ночка предстоит жаркая…

— Ох, ты ж… — неопределенно сказал Федя и присвистнул.

— Ничего страшного, — буркнул Ионыч. — Страху только нагоняет. Перестреляют их всех до единого без потерь — не раз уже такое бывало.

— Перестреляют-то перестреляют, — согласился сокольничий. — Но мы на пути в Пушкино, и до ночи туда не успеем. Придется в поле заночевать, а эти, серые, тут как тут.

— Плевать, — заявил Ионыч, сминая стаканчик. — В вездеход они всё равно не пролезут.

— А если…

— Че «если»? Всё пучком будет!

Федя вздохнул.

Ведущий продолжал:

— Но есть и положительное во всем этом: трупы серых обеспечат жителей Пушкино мясом на пару недель вперед, ожидается проведение массовых гуляний на свежем воздухе с танцами и поеданием шашлыка…

— Убери ты этого придурка нерусского! — взбеленился Ионыч. — Поищи, что ли, музыку какую-нибудь.

Федя поспешно повернул колесико настройки.

Глава шестая

Катеньке приснился загадочный сон.

Приснилось ей, будто сидит она за большим дубовым столом перед пустой тарелкой, а напротив восседает кудрявая женщина в синем сарафане и деревянной ложкой ест мясной соус. Ест и смотрит на Катеньку из-под бровей, изучает.

Катенька говорит:

— Пошли скорей, нас папа ждет!

Женщина молчит, продолжает есть. Намазывает на толстый кусок ржаного хлеба сливочное масло, сверху кладет несколько крупных горошин красной икры, и всё это отправляет в рот. Смачно так жует, чавкает.

Катенька просит:

— Ну пойдем, пойдем же!

А женщина ест и ест, смотрит на Катеньку и ест, глядит в тарелку и ест. И не произносит ни слова.

Катенька умоляет:

— Пожалуйста!

Вдруг слышит Катя, за спиной что-то хлопает. Хлоп-хлоп. Точно дождевые капельки по стеклу размазываются. И понимает девочка отчетливо, что теперь можно никуда не спешить. Ей становится очень страшно, и, проглотив страх, как холодную мокрую жабу, она просыпается.

В кабине стоявшего посреди Снежной Пустыни вездехода потеплело. Тлел огонек электрической печки. В углу безмятежно храпел Ионыч. Стекла покрылись инеем. В небе, которое казалось сейчас гораздо ближе, чем днем, холодно мерцали редкие звезды.

Хлоп-хлоп.

Катенька повернулась к дверце и чуть не закричала от страха: из темноты, словно карпы из студеной воды, выныривали бледные безволосые лица. Слабые обмерзшие ладони хлопали по стеклу: хлоп-хлоп, — словно хотели попасть внутрь погреться.

— Ай…

Сокольничий Федя обнял девочку, погладил по голове:

— Не бойся, лапушка. Они нас не тронут, не достанут. Они как снег, слабые, бледные, из снега появляются, в снег и уходят.

— Кто это такие, дяденька? — шепотом спросила Катенька.

Федя вздохнул:

— Мертвецы это, Катя. Снежная Пустыня — место странное, страшное. Люди, которые тут погибли, превращаются в таких вот, сереньких.

— Если они слабые, может, впустим их погреться? — Катенька с жалостью посмотрела на бледные, полные муки некрасивые лица и коснулась пальчиком холодного стекла.

Хлоп-хлоп.

Хлоп-хлоп.

— Не стоит, девочка моя.

— Отчего же? — злым со сна голосом поинтересовался Ионыч. — Если негодница так хочет пообщаться с серыми, может, выпустим ее наружу? Вдруг найдутся общие темы. Ну-ка, Федя, приоткрой дверь…

— Ионыч, как можно!

Катенька недоверчиво посмотрела на Ионыча. Заныли царапины на лице. Неприятно заболело, заскребло в голове — будто внутрь черепной коробки запустили пугливого мышонка.

— Не хочешь? Тогда я сам. — Ионыч перегнулся через сокольничего и Катю, потянулся к ручке дверцы. Посмотрел на Катеньку: девочка дрожала.

— Страшно? — спросил Ионыч почти ласково.

— Дяденька… — По Катенькиным щекам поползли слезы, похожие на брильянты.

Ионыч убрал руку, ухмыльнулся:

— Ну-с? Что-то сказать имеем?

Катенька вскинула голову и заговорила горячо, страстно:

— Не страшно, дяденька! Не боюсь я серых людей, только жалость к ним питаю! По глазам вижу: больно им, страшно, не причинят они мне вреда! — Девочка улыбнулась, открыто и искренне. Как тогда, когда кровь глотала. Ионыч вздрогнул.

— Смелая наша! — умилился сокольничий.

Ионыч разъярился. Распахнул дверь, ногой отпихнул серых, схватил девочку за воротник…

— Ионыч! — воскликнул сердобольный Федя. Ионыч гневно зыркнул на него, и сокольничий немедля умолк и отвернулся.

В кабину проник колючий мороз: подрал, поцарапал Катенькину кожу. Ионыч уставился на девочку. Катенька улыбалась.

— Боишься?

Она помотала головой:

— Нет, дяденька.

Шепча что-то под нос, шурша остатками ветхой одежды, к кабине двигались десятки серых. Катенька видела страшную боль в черных маслянистых глазах существ.

— Уверена? — спросил Ионыч.

— Не боюсь.

— Не боишься?

— Не боюсь, дяденька!

Ионыч вытолкал Катеньку наружу, поставил на снег, сжал сзади за плечи. Катеньку затрясло от холода. Серые приближались. Девочка разобрала шепот одного из них.

— Слава небу в тучах черных… слава небу в тучах черных…

— Ионыч! — Федя едва не рыдал.

— Заткнись!

Серый со шрамом на правой скуле остановился возле Катеньки. Замерзшие губы двигались со скрипом, как створки заржавевших железных ворот.

— Слава небу…

— Это стихи, дяденька? — спросила Катенька ласково.

Серый поднял руку и легонько хлопнул девочку по щеке. Рука у существа была холодная, сухая, словно бумажная. Черные глаза вдруг посерели. Снежинки падали серому на лицо и не таяли.

— Вы забыли продолжение? — стуча зубами от холода, спросила Катенька.

— …в тучах черных.

Серый замолчал. Провел пальцем по Катенькиной щеке, отдернул руку. Нелепо передернул плечами. Повернувшись к девочке боком, сделал шаг назад и провалился в снег — с головой. Только неглубокая черная ямка осталась. Из ямки с треском вылетели голубые искры, а потом и они исчезли.

Остальные мертвецы стали аккуратно обходить вездеход.

— Как это он… — прошептала Катенька. — Взял и растворился…

— В Пушкино идут, — пробормотал потрясенный Ионыч. Втащил девочку в кабину и захлопнул дверь.

— Ионыч… — промямлил Федя.

— Че?

— Ты видел?

— Чай, не слепой, — огрызнулся Ионыч. Он с опаской посмотрел на девочку: Катенька сидела с закрытыми глазами и не двигалась. На Катиных ресницах белели снежинки. Лицо ее побледнело, а царапины наоборот покраснели, словно налились клюквенным соком, стали уродливее.

— Ни разу не слыхал, чтоб серые так просто от добычи отказывались. Думал, конец нашей красавице…

— Ну конец-то ей не пришел бы, — заметил Ионыч. — Серые слабые, только если толпой навалятся что-то сделать могут… но даже в таком случае я б успел Катерину в кабину затащить и дверь закрыть. — Ионыч несильно толкнул девочку кулаком в плечо. — Слышишь, Катюха? Вытащил бы я тебя!

— Спасибо, дяденька… — прошептала Катенька.

— Шутил я так, — Ионыч завозился на месте, устраивая зад поудобнее. — Что, шуток не понимаете?

— Понимаем! — поспешно заверил сокольничий и укрыл Катю краешком своего одеяла. — Мы-то понимаем, Ионыч! А если кто не понимает, то он полный дурак, и в этом его проблема… — Федя вежливо захихикал.

Ионыч с раздражением наблюдал, как Федя укрывает девочку, но ничего не сказал.

— А что он шептал, Ионыч? — спросил сокольничий. — Что-то я не припомню, чтоб серые разговаривать умели…

— Они и не умеют практически. — Ионыч зевнул, обнял себя под шубой, чтоб согреться. — Обычно одну фразу помнят из прошлой жизни. Строчку из стишка или песенки какой-нибудь. Втемяшилась им в голову эта строчка — они ее и повторяют.

— Жуткое дело. — Федя покачал головой. — Что-то аж спать расхотелось. Может, тяпнем для успокоения нервов, Ионыч? У нас тут в бардачке водочка есть…

— А почему бы и не тяпнуть? — живо согласился Ионыч. — После пережитого страха алкоголь не помешает.

— И девочке нашей нальем! — заявил Федя. — Капельку, для сугреву.

— Обойдется, — зло бросил Ионыч. — Одеяла с нее вполне хватит. Даже много будет, пожалуй.

Катенька вздрогнула и открыла глаза. Слабыми ручонками схватилась за край одеяла, стащила с коленок, затолкала сокольничему под зад.

— Не надо мне одеяла, дяденьки, мне и так тепло!

— Правильно, — одобрительно прогудел Ионыч, подставляя жестяную кружку. Федя щедро плеснул ему водки. — Можешь ведь по-человечески себя вести, когда захочешь, Катюха!

— Я пытаюсь… — прошептала Катенька, отворачиваясь к окошку.

— Вздрогнули! — бодро произнес сокольничий.

— Пьем, — кивнул Ионыч. Они стукнулись кружками. Выпили, скривились, занюхали.

— А закусить есть чем?

— Вот, замерзшие полбуханки бородинского в бардачке…

— А консервы где?

— В кузове.

— Лезть неохота. Может, Катерину отправим? — Ионыч хохотнул. — Ты как, Катюха? Полезешь в кузов за хавчиком?

— Полезу, дяденька. — Девочка сжала кулачки. — Раз надо, значит, полезу.

— Ладно, сиди, околеешь еще — возиться потом с тобой. — Ионыч допил водку, кашлянул. Вгрызся в ломоть, который от холода стал будто пластилиновый.

— Водка греет, — заявил сокольничий, сводя зрачки к переносице. — Вот так-то вот…

— Палюбому, — грозно ответил Ионыч и приложился к бутылке.

— Че это ты?

— Горлышко дезинфекцирую, — заявил Ионыч и протянул бутылку сокольничему: — Ныряй с головой.

— Ладушки… — Лицо Феди растопила приторная улыбка; мелькнули желтоватые зубы, серебристая коронка. Сокольничий сделал добрый глоток и вернул пузырь Ионычу.

— Чета мы быстро как-то, — сказал Ионыч, терзая хлеб. — Факуфи.

— Шо?

— Тьфу… закуси, говорю!

Они закусили и выпили. А потом еще выпили и закусили. Нашли в аптечке заначку: полбутылки коньяка и тоже выпили. Хлеб закончился, и они непослушными пальцами собирали крошки с приборной панели и пихали их в рот. Ионыч проглотил последнюю крошку и уткнулся носом в панель. С присвистом захрапел. Федя, совсем обалдевший от алкоголя и духоты в кабине, некоторое время тупо водил пальцем по спидометру, а потом схватился за горло, кашлянул, надул щеки и, закрыв глаза, стал блевать — прямо на Катеньку. Облегчив желудок, он простонал что-то вроде «Красавица ты наша» и рухнул потрясенной девочке на плечо.

Глава седьмая

На рассвете Катенька выбралась из кабины. Cнежное поле щекотали розовые лучи восходящего солнца. Забыв о холоде, о въевшейся в одежду вони, о липких спутанных волосах, Катенька минуту или две любовалась восходом. Но вонь, ставшая ее постоянным невидимым спутником, быстро напомнила о себе. Катя, наклонилась, набрала полные пригоршни снега, натерла голову. Кое-как избавившись от засохшей блевотины, вытерла волосы грязной тряпкой, которую нашла в кабине на полу, поскорее натянула дырявую шапочку. Дрожа от холода и отвращения, сняла пальто и кое-как почистила его. На правом плече осталось большое темное пятно, но пальто и так выглядело отвратительно, поэтому Катенька решила не обращать на пятно внимания. Умыв снегом лицо, она принялась ходить вокруг вездехода и хлопать в ладоши. Постепенно согрелась. На юго-западе, у самого горизонта Катенька увидела серые камни — темные зубчики на фоне белесого неба. За Камнями располагается городок Пушкино, вспомнила Катенька отстраненно. Туда пошли серые. Девочка с горечью подумала, что их, наверно, уже всех перестреляли. А они ведь такие слабые, такие беззащитные…

Из кабины на карачках выполз Федя. Катенька подбежала к нему, помогла подняться. Взгляд у сокольничего был чумной. Он схватил Катеньку за плечо и жарко прошептал:

— Катька, я видел, что ты натворила прошлой ночью… полкабины заблевала, даже Ионычу на штанину попала…

Катенька вздрогнула, удивленно посмотрела на сокольничего.

Федя нелепо размахивал свободной рукой:

— Но ты не переживай! Я всё продумал! Скажем Ионычу, что ты от страха так обделалась. Что он сам виноват: нечего было тебя серым в лапы сувать!

Катенька сглотнула и прошептала:

— Нет, Ионыч не виноват… это я виновата… получается.

Она засмеялась:

— Я виновата! Что уж тут поделать…

— Лапушка ты наша, — просиял сердобольный сокольничий, схватил Катеньку за щеку и ласково потрепал. — Умочка!

— Спасибо, дядя Федя, — прошептала Катенька. — Что б я без вас делала…

Сокольничий сделал шаг к вездеходу, облокотился на дверцу, с какой-то исконно русской тоской уставился на тлеющий восход.

— Вот оно, светило, — прошептал Федя. — Поднимается из снега. Словно тайный град Китеж, что из озера Светлояр поднимется рано или поздно. И сейчас, кстати, можно увидеть маковки церквей в воде Светлояра, но только истинно верующим откроется тайный город… так и светило, не для всех оно… надо веровать, Катенька, и тогда в нашей жизни будет свет, много света!

Катенька мяла борт пальтишка, дергала обломанную перламутровую пуговицу.

— Дядя Федя…

— Да, лапушка?

Девочка вздохнула и решилась:

— Но ведь это не я, а вы… вы на меня… и на дядю Ионыча…

Сокольничий непонимающе смотрел на девочку.

Из кабины донесся рык Ионыча:

— Что за дерьмо тут? Что за… Федор, это ты, что ли, наблевал?!

Катенька втянула голову в плечи. Сокольничий повернулся и закричал:

— Нет, Ионыч, это Катенька! Сама призналась, что от страха так… мол, серых испугалась, вот желудок и не выдержал! — Федя повернулся к Катеньке и незаметно подмигнул. — Не вини ее, не нарочно она!

— Дрянь! — не своим голосом закричал Ионыч, выпрыгивая из кабины. — Убью!

— Да ладно тебе… — пробормотал Федя.

— Где она?! — закричал Ионыч, вращая красными с похмелья глазищами.

— Да вот… — Сокольничий показал пальцем на Катеньку. — Ты только сильно ее не наказывай, Ионыч, не нарочно ведь…

— Я ей покажу «не нарочно»! — взревел Ионыч. Словно дикий вепрь налетел он на Катеньку и отвесил ей могучую пощечину. Девочка зажмурилась. Ионыч хватил ее кулаком по плечу. Катя упала в снег и свернулась калачиком. Ионыч замахнулся ногой, целясь Катеньке в живот, но удар пришелся по рукам, которые девочка выставила вперед. Ионыч плюнул на Катеньку, проворчал что-то матерное и пошел оттирать блевотину со штанины.

Федя подошел к девочке, помог подняться. Катенька закашлялась. Посмотрела на руки: костяшки на пальцах были стесаны до крови.

— Ну что ж ты так, лапонька, — шептал жалостливый сокольничий. — Не волнуйся, и тебе как-нибудь удастся увидеть золотые купола Китеж-града, и ты искупаешься в лучах его славы…

— Не верю я в Китеж-град, дяденька. — Катенька робко улыбнулась разбитыми губами. — Мне мама давным-давно говорила, что это сказка для дяденек и тетенек, которые хотят сбежать от тягот жизни…

— Ничего-ничего, и сомневающиеся рано или поздно уверуют, — спокойно ответил сокольничий и подсадил Катеньку в кабину. — Там тряпочка где-то есть… приберись хорошенько, вытри всё, пока Ионыч не вернулся, ладушки?

— Хорошо, дяденька. — Катенька кивнула.

— Умничка, — сказал Федя, развернулся и расстегнул ширинку.

Стал писать букву «Ф» на снегу.

Глава восьмая

У Камней паслось стадо снежных туров.

Подросток в унтах и пушистой шубе следил за травоядными животинами. У ног хлопца сидел крупный белый пес — полосатый язык наружу. Собака с подозрением наблюдала за чужаками. Ионыч затруднился определить породу собаки, но решил, что это неважно — главное, псина здоровая и опасная да еще и с острыми костяными рогами на лысой макушке. Снежные туры бродили кругами вокруг подростка и его пса. Пухлыми красными отростками они всасывали в могучие мохнатые тела серую травку, росшую у подножия теплых камней, — зачастую вместе с корнями.

Федя остановил вездеход в тени высокого треугольного камня, вышел. Ионыч вытолкал из кабины Катеньку и вылез сам. Развязным шагом подошли к пастуху.

— Где Пяткин? — спросил Ионыч строго.

— Я — Пяткин, — сказал хлопец, рукавом вытирая сопливый нос.

— Марик, ты? Я ж тебя махонького знал! — Ионыч всплеснул руками и похлопал мальчика по плечу. — Вырос сорванец! Радость-то какая!

— Я вас помню, — буркнул Марик, поглаживая рычащего пса по голове. — У вас ферма возле Лермонтовки.

— Да-да! — воскликнул Ионыч, с тревогой поглядывая на собаку. — А дедушка твой где?

— Простудился деда, — сказал Марик. — Дома сидит.

— Мой старый друг Пяткин. — Ионыч покачал головой. — Заболел… беда-то какая!

— Никакой он вам не друг, — заявил Марик. — Вы у деда триста рубликов два года назад в долг на неделю брали, до сих пор не вернули.

— Вот как раз и отдам должок! — нашелся Ионыч. — Верну и мгновенно удалюсь, чтоб зря старика Пяткина не тревожить…

— Не удалитесь, — сказал Марик. — Сами знаете.

Они как по команде посмотрели на восток. Небо на востоке потемнело, клубилось, щедро сыпало жгучими синими искрами.

— Через час бурю сюда принесет, — буркнул Марик. — Пару полных суток из дома носу не высунешь — окатит, снесет.

— Эх… — пробормотал Ионыч.

Федя и Катенька молча стояли в стороне. Девочка смотрела на Марика и завидовала ему: на мальчишке была чистая теплая одежда, на лице — ни следа побоев. К тому же с ним рядом находился замечательный белый пес, с которым у Марика наверняка очень теплые отношения, а Катенькина Мурка осталась дома, голодная и одинокая. Девочка заволновалась; хотела даже попросить Ионыча повернуть обратно, чтоб забрать кошку, но побоялась обеспокоить дядю — он столько пережил, вдруг сердце не выдержит? — и промолчала.

— Садитесь в вездеход, — решил, наконец, Марик. — И тихонько езжайте за нами… Балык, ачу!

Пес помчался вперед.

— Что еще за «ачу»? — шепнул Ионыч Феде.

Сокольничий пожал плечами:

— Какой-то местный диалект. Село, что с них взять!

— Идиоты деревенские! — заключил Ионыч и хохотнул. — Быдло!

Ионыч, Федя и Катенька залезли в вездеход. Сокольничий завел мотор. Стадо двинулось вперед, широкими утиными лапами вминая снег в податливый серозем. Марик подгонял туров гортанными выкриками, пес Балык носился по полю, как лохматая комета, и громким кашляющим лаем возвращал отбившихся животных в стадо.

Ионыч сказал:

— Не доверяю я этому Марику. Как бы ни сдал.

— Прав ты, Ионыч. — Сокольничий вздохнул. — В наше жестокое время никому доверять нельзя.

— Деда его помню, — сказал Ионыч. — Тот еще черт, хитрый. До сих пор о долге помнит и внуку напоминает, ишь ты.

— Им только деньги подавай, — сокрушенно покачал головой Федя. — Буржуи недоделанные.

— Стадо-то какое! Смотри, Федя: голов двести будет, зуб даю. Богач этот Пяткин.

— Богач, а триста рублей взад требует, собака мелочная.

— Верну я ему рубли, — буркнул Ионыч, — ничего не поделаешь. Пусть подавится, пес шелудивый.

— Если бы не ураган, — вздохнул Федя.

— Если бы не ураган, к вечеру были бы в Пушкино. И триста рубликов сохранили бы.

Ионыч достал из-за пазухи фляжку с самогоном, приложился. Бросил взгляд на притихшую Катеньку, со злостью бросил:

— А ты чего молчишь, вертихвостка?

— Просто… — прошептала Катенька.

— Че, оголец понравился? — Ионыч захохотал. — Втюрилась в свиненка?

Катенька вспыхнула, отвернулась.

— Глупости говорите, дяденька.

— Покраснела голуба наша! — по-доброму засмеялся Федя. — Стесняется!

— Выпорю, перестанет стесняться, — пообещал Ионыч, раздражаясь. — Или тяжелой работой нагружу, чтоб стесняться некогда было. А то совсем обленилась, коза драная.

Вездеход приблизился к ферме. Мальчик погнал стадо к круглому длинному зданию, похожему на самолетный ангар. Здание это было теплицей, где снежные туры — полуживотные-полурастения — во время бури закапываются в землю, распускаются и превращаются в подобие пальмы с белой лохматой кроной и красным мясным стволом с пульсирующими синими венами.

Вездеход свернул налево к окруженному полукругом камней двухэтажному дому с множеством пристроек и башенок.

— Хорошо устроился, — заметил Ионыч с завистью. — Прямо у теплых камней дом отгрохал. Не дом, а дворец! У него там, небось, в самый лютый мороз жарко как в печке.

— А что, от камней, правда, тепло исходит? — спросила любопытная Катенька.

— Нечего глупые вопросы задавать, — буркнул Ионыч. — Понятное дело, исходит. Халявный энергоноситель, камни эти.

Вездеход медленно въехал в гараж.

Ионыч приказал:

— О том, что случилось, ни слова. Едем, мол, в Пушкино, Катьку в школу устраивать. Катерина, поняла?

— Поняла, дяденька.

— Вот и отлично. Выходим.

Они оставили вездеход в глубине гаража, между ящиками с охотничьим инвентарем и канистрами мазута и побрели к выходу. У ворот их ждал крепкий небритый мужчина в унтах, как у Марика, в длинной белой шубе с прорезиненным меховым капюшоном. Нижняя часть лица мужчины была замотана шерстяным шарфом.

— Пяткин, старый друг! — радостно закричал Ионыч. — Давно не виделись, приятель!

— Давненько, — согласился Пяткин. Голос из-под шарфа звучал глухо, как из глубокой ямы. — Ты, я слышал, должок, наконец, решил вернуть.

— Со мной твои рублики, — кивнул Ионыч, хлопая Пяткина по плечу. — Давно хотел возвратить, да дел было невпроворот. А тут Катьку наметили в школу отдать — довольно неучем расти — поехали в Пушкино, да к тебе по пути заглянули. Дай, думаю, навещу старого товарища и долг заодно верну, а то стыдно уже задерживать. Хотя ты, конечно, не скупердяй, ты у нас человек широкой души, из-за мелочи переживать не станешь, да только разве могу я спокойным оставаться, когда неоплаченный долг на сердце тяжким грузом висит!

Пяткин мельком посмотрел на Катеньку. Девочка улыбнулась и поклонилась ему. Пяткин взглянул на Федю:

— Друг твой?

— Друг, — представился сокольничий, протягивая Пяткину мозолистую руку. — Зовут Федя. По профессии сокольничий.

— Ну, здравствуй, сокольничий Федя. — Пяткин пожал сокольничему руку, еще раз оглядел компанию и сказал: — Что ж, раз такое дело, пожалуйте в дом, бурю переждете. Через полчаса тут форменное светопреставление начнется.

Глава девятая

Катенька уселась прямо на пол, на белоснежный ковер турьей шерсти. Ковер был теплый и мягкий. Девочка испытала чувство, похожее на счастье. Марик подвинул ей деревянную табуретку.

— Чего на пол-то села? На табуретку, блин, садись.

— Хорошо, дяденька. — Девочка испуганно подскочила и присела на краешек табуретки.

— Деда сказал за тобой приглядывать. Этим и займусь.

— Я буду вас слушаться, дяденька.

— Какой я тебе дяденька? — Марик возмущенно цыкнул. — Ты это оставь! Тебе скока лет?

— Двенадцать.

— Ну а мне четырнадцать. Тоже мне разница, блин!

— Цельных два года! — Катенька выпучила глазенки. — Невообразимая пропасть лет!

Марик почесал в затылке:

— Это оно, конечно, верно, пропасть, но не настока пропасть, чтоб меня дяденькой величать! Так что можешь не величать, — великодушно разрешил он.

Катенька потупилась и украдкой посмотрела на письменный стол, придвинутый к самой стене. У стола было множество ящичков. На столе стоял компутер. По широкоформатному видеоящику вальяжно ползли выпуклые разноцветные полосы.

— Че, нравится? — спросил Марик. — Деда мне компутер в самом Есенине покупал, у тамошних барыг. Со встроенным видеотузом, между прочим! — похвастался он.

— Очень красивый компутер, — сказала Катенька. — А для чего он? Неужто для показывания успокоительных цветных полосок?

Марик плюхнулся в вертящееся кресло возле стола и задумчиво посмотрел на Катеньку.

— Чтоб ты знала, это не простые полоски, а экранохранитель: благодаря ему видеоящик в простое не портится; от постоянной картинки точкели выпаливаются. Вот так: пш-ш! — Марик взмахнул руками, живо изображая, как выпаливаются точкели. — И выпалилась нафиг. Ты что, никогда компутера не видела?

— Я видела наш дом, — сказала Катенька. — Дом на холме и много снега вокруг, сугробы, которые в метель вырастают выше крыши, а еще видела колодец, в котором вода никогда не замерзает, а по ночам жалобно воет Маленький Мертвец; хотя дядя Ионыч говорит, что никакого Маленького Мертвеца нет, сказки это, мол. Еще я видела гараж, серый, пыльный, я вытирала пыль раз в три дня, но он всё равно оставался пыльным и серым, пыль словно вырастала из стен, и еще я видела круглый каток за домом. Дядя Федя часто катался на конечках, а я смотрела, как он катается, как у него это ловко выходит, и тоже мечтала покататься, но дядя Ионыч не разрешал, и было обидно, но справедливо: ведь дядя Ионыч многое пережил и имеет право указывать, что делать можно, а что — нельзя.

— А че…

Марик локтем случайно задел пластмассовый стакан с карандашами. Карандаши посыпались на пол. Катенька слетела с табуретки, кинулась их подбирать. Марик взял девочку за локоть, заставил подняться.

— Ты че это? Ты же не служанка. Я сам соберу…

— Простите, дяденька! — Катенька протянула карандаши Марику. — Это я виновата, я обычно так много не говорю, но иногда на меня находит, тараторю и тараторю, и вот на этот раз из-за моего тараторства вы уронили карандаши… — Катенька понурилась. Марик взял карандаши, поставил в стакан. Посмотрел внимательно на Катеньку. На царапины, засохшую на лице грязь и слипшиеся жирные волосы. И судя по всему, пришел к какому-то важному решению.

— Ты это… — сказал он, кусая губы, и выпалил: — Может, блин, душ примешь?

Катенька вскинула голову.

— Душ?

— Только не думай, что я так говорю потому, что от тебя воня… тьфу, блин! — Марик сконфузился. — Прости, блин, я нечаянно брякнул. От тебя совершенно не воняет, это неправда.

— Воняет?

— Говорю же, это неправда! — Марик отвернулся. — Ну разве что самый чуток.

Катенька спросила, с самым невинным видом сложив ладошки в ковшик:

— А что такое «душ», дяденька?

Марик почесал затылок. Катенька напоминала ему недоброе новогоднее чудо: словно под праздничной елкой наутро вместо подарка обнаруживаешь мертвеца. Марик чувствовал, как в нем растет животное желание избавиться от нее или, коли не получается избавиться, хотя бы отмыть и залечить раны: привести мертвеца в товарный, так сказать, вид. Лишь бы не видеть этих добрых, глупых, мертвых глаз, окруженных толстыми кругами въевшейся грязи, этих бледных щек и худой немытой шеи.

Мальчик взял девочку за руку и отвел к двери в ванную комнату, что дальше по коридору. В самый последний момент вспомнил что-то, буркнул: «Погоди, я сейчас» — и убежал, шлепая босыми ступнями по теплому деревянному полу. Катенька послушно замерла у двери. Девочка втягивала в себя аромат сосны, идущий от стен, и запах горячего вина с корицей, которое подогревали внизу. Еще ни разу в жизни Катенька не была в таком чудесном месте. Она догадывалась, что скоро покинет этот дом, и скорее всего навсегда. Поэтому она вбирала в себя запахи и звуки каждой клеткой, пыталась запомнить всё, самую мельчайшую мелочь, хотя и понимала, что воспоминания очень скоро выветрятся из головы; а может, их выбьет Ионыч, рука у него тяжелая: по одному уху ударит, из другого уха воспоминания и вывалятся.

Вернулся Марик. Вручил Катеньке свернутую в тугой рулон одежду: спортивные штаны, футболку, шерстяные носки и вязаный свитер.

— Это мои старые вещи. Они ношеные, но хорошие и чистые. Я из них уже вырос, а тебе будут как раз.

— Спасибо, дяденька.

— Да не дяденька я, блин. Че непонятного-то?

Катенька смотрела на Марика с обожанием: так смотрит маленький ребенок на новую игрушку, прежде чем сломать ее. Марик покраснел и буркнул, отвернувшись:

— Ну, иди.

— Спасибо, — повторила Катенька. — А как принимают в душ?

— Не «в душ», а душ, — поправил Марик.

— Душ, — послушно повторила Катенька.

— Ванная у вас там на ферме была?

— Была.

— Краны, блин, были?

Катенька прошептала:

— Были. Ржавые, но добротные.

— Это как?

Катенька потупилась:

— Так говорил дядя Ионыч. «Добротные краны», говорил. «Но ржавые», говорил. «Пшла вон», говорил еще.

— Ладно. Душ — это такой, блин, кран с гибким шлангом. Шланг можно поднять над головой и при хорошем прицеливании полить себя сверху.

— Один кран всё время отваливался, и дядя Ионыч заставлял меня вкручивать его на место, — вспомнила Катенька. — И замазывать алебастром. У меня от алебастра сыпь на руках была; но это ничего-ничего.

— Чего «ничего»? — Марик изумленно уставился на девочку.

— Труба под ванной забивалась вонючей жижей, я снимала трубу и чистила. Жижей она забивалась потому, что дядя Ионыч часто сбрасывал объедки прямо в ванну, а кошка Мурка…

— Катя, ты решила рассказать мне о всех своих бедах сразу? — тихо спросил Марик.

— Под-нять шланг над го-ло-вой и при хо-ро-шем при-це-ли-ва-ни-и по-лить се-бя свер-ху, — произнесла по слогам девочка. — Я поняла, дяденька!

— Да не дяденька я, — буркнул хлопец.

— Простите, дяденька. — Катенька поклонилась Марику и вошла в ванную комнату. Мальчишка потоптался перед дверью и побрел к себе.

Катенька вышла через полчаса, свежая, чистая, в новой одежде. Постучалась к Марику. Мальчишка открыл сразу, будто ждал за дверью.

— Не надо стучать, блин… — пробормотал. — Для тебя — не заперто.

— Я свою одежду постирала, — обрадованно провозгласила Катенька. — Где можно посушить?

Марик улыбнулся:

— Бли-и-ин: у тебя волосы, оказывается, русые. А выглядели черными.

Катенька непонимающе смотрела на него.

— Волосы куда оказываются?

— М-м… — пробормотал Марик. Смутился, забрал у девочки мокрую одежду.

— Я отнесу в сушилку. А ты заходи пока в комнату: я скоро вернусь.

— Вы далеко, дяденька?

— Я быстро.

Катя сложила ладошки в ковшик:

— Я буду молиться за вас!

Марик убежал. Катенька зашла в комнату, остановилась возле компутера. Из звучалок компутера лилась странная мелодия. Катенька никогда не слышала ничего подобного. Она закрыла глаза и постаралась запомнить мелодию. Мелодия не запоминалась. Она существовала в Катенькиной голове, пока звучала. Как только она закончилась, Катенька тут же забыла ее. Помнила только что-то приятное и едва уловимое, как сквознячок в напоенной алкогольным духом комнате или как уголок пухового одеяла в промерзшей кабине вездехода.

— Ах, — сказала Катенька. — Тут так прекрасно: как бы я хотела жить в этом доме! — Она понурилась. — Как жаль, что дядя Ионыч скоро захочет уехать, а перед уездом совершит что-то ужасное. — Она схватилась за голову. — Должна ли я предупредить дядю Марика и дедушку Пяткина? Но вдруг я предупрежу, а ничего и не должно было случиться и потому не случится; получается, я наведу черную сплетню на дядю Ионыча, а ведь ему и так в жизни тяжело пришлось! Разве имею я право привносить в суровую жизнь дяденьки еще одно суровое испытание? Не знаю, не знаю! — Она сжала виски. — Туман в голове, пропасть, темнота, и ширится она, и ширится, а я не знаю, что мне делать; не знаю, кто я и зачем и что происходит тоже не знаю…

Глава десятая

Марик пробегал мимо двери в гостиную, где у камина за кружкой горячего красного вина с корицей собрались дед, Ионыч и Федя. Услышал визгливый голос Ионыча:

— А что если твой внук на мою девку полезет?

— То есть как это — полезет? — удивился дед.

— Дык возраст у него подходящий, да и Катерина — девка хоть куда. — Ионыч сложил большой и указательный палец левой руки в кружок и, похотливо ухмыляясь, потыкал в кружок указательным пальцем правой руки. — И он ее тудом-сюдом! — Ионыч захохотал, довольный своей шуткой.

— Хоть и тяжко это признавать, но молодежь в наше время распущенная пошла. — Сокольничий горько вздохнул. — Прав ты, Ионыч, ох как прав…

— Ты плохо думаешь о моем внуке, почтенный, — сухо ответил дед. — Он девочку и пальцем не тронет.

Ионыч смиренно склонил голову:

— Придется поверить тебе, почтенный Пяткин; если тебе не верить, то кому вообще можно верить?

— В бога надо верить! — заявил Федя. — В священный Китеж-град! Тогда и горести уйдут; вера дух укрепляет, как ничто другое.

— Заткнись, Федор, — бросил Ионыч и впился зубами в горький шоколад.

— Не ссорьтесь, господа, — кротко попросил дед.

Ионыч заржал.

«Вот так свинья», — подумал Марик. Он едва сдержался, чтоб не войти в столовую и не высказать Ионычу всё, что он о нем думает. Марик даже схватился за дверную ручку, но повернуть так и не решился. Постоял пару секунд и пошел дальше, в пустой злобе сжав зубы.

Невдалеке, снаружи что-то громко хлопнуло; Марик аж подскочил. Тут же и рассмеялся над своим необоснованным страхом.

— Меньше, блин, всякие глупости думать надо! — сказал вслух.

— Это точно, — ответили из темноты скрипучим голосом: с Мариком будто дерево заговорило. — Меньше думай, больше ешь.

Марик вздрогнул:

— Кто это там?

— Это я там, а зовут меня Маленький Мертвец.

Мальчишка прижался к стене и выдавил:

— Что еще за Маленький Мертвец?

— Тот, про которого тебе Катенька рассказывала; который в колодце живет.

— А что ты тут делаешь? — Марик едва сдерживался, чтоб не застучать зубами — событие, по его мнению, с трудом вписывалось в знакомую реальность дедова дома.

— Невидимое платье шью, — сказал Маленький Мертвец. — Для Катенькиного неслучившегося бала.

— Платье?

— И хрустальные туфельки мастерю. — Маленький Мертвец вздохнул — словно дверью скрипнул. — Вот только умения не хватает: неровные туфельки выходят, с хрустальными заусеницами.

Марик набрался смелости и подошел к шкафу, из-под которого доносился голос. Постоял, собираясь с духом. Лег на живот, заглянул под шкаф: пыль и больше ничего. Хотя нет, постойте: в дальнем углу что-то темнеет, какая-то объемная бесформенная тень.

— Маленький Мертвец, это вы? — позвал Марик.

Маленький Мертвец не ответил. Марик сунул руку под шкаф и дотронулся пальцем до тени: холодная, металлическая. Он залез под шкаф с головой и вытащил старую игрушечную машинку с отвалившимися колесиками. Вот так тень! Не похоже на Маленького Мертвеца.

— Померещилось, блин, — прошептал Марик, откладывая игрушку на полку. — Впрочем, во время бури и не такое случается, — успокоил он себя. — Помнится, как-то тур из ангара выбрался и замерз, в сплошную ледышку превратился; так мертвецы его в качестве детской горки использовали, катались. Вот тогда жуть была, а это разве жуть? Это глюк, а не жуть.

Более не задерживаясь, Марик бегом отнес Катенькины вещи в сушилку и вернулся в свою комнату.

— Тук-тук. Я тут.

Катенька вздрогнула и обернулась.

— Отнес, блин, — буркнул Марик. Подошел к компутеру, стараясь держаться подальше от девочки, — он еще помнил нелепое предположение Ионыча — и спросил: — Нравится музыка?

— Очень нравится, дяденька.

Марик вздохнул:

— Это мне друзья по сети прислали. Очень старая музыка. Классический русский рок. Ты, наверно, не знаешь, что это такое…

Но Катенька знала и поспешила обрадовать Марика:

— Я знаю! Дядя Ионыч играл на гитаре старую музыку. Он говорил, что это классический русский рок.

— Серьезно?

Катенька тонко запела:

— «Я пытался уйти от охотников на мертвецов… я брал острую бритву и правил твой нос… моя жертвааааа… жертвааааааа моя…» Это припев, — объяснила Катенька. — Он повторяется несколько раз, для усиления смысла песни. Правда, смысла я не поняла, — призналась девочка, — но песня всё равно нравится: пусть и без смысла.

— Это Желтый Наутилус или как-то так, — сказал Марик. — Очень старая и жестокая песня, деду она не нравится, а мне — да. Мне кажется, блин, что она о наших серых. Я как-то видел, как мертвяк осколком стекла отрезал… — Марик осекся, виновато посмотрел на девочку. — Тебе это неинтересно, наверно. Мы-то к Снежной Пустыне близко, серые часто попадаются, привыкли к их выходкам. А у вас там, возле Лермонтовки, мертвяков, говорят, вообще нет. Цивилизация!

— Нет. — Катенька кивнула.

— Смотри, у меня Желтого Наутилуса много, тоже по сети переслали…

— А как это — «переслали по сети»? — спросила Катенька.

— Ну мой компутер соединен с другими компутерами посредством проводов и беспроводных сигналов в одну огромаднейшую компутерную сеть. И по этой сети можно пересылать друг другу что угодно: музыку, запахи, игрушки, осязательные эффекты, видюшки с приколами. А можно просто болтать.

— Ты можешь разговаривать с другими людьми через эту штуку? — удивилась Катенька. — Вот так чудо!

— Да какое там чудо, блин! Вот, смотри… — Марик нажал на кнопкодавке пару клавиш. В видеоящике появилось белое окошко в зеленой рамке. Внутри окошка располагалась колонка, состоявшая из разнообразных имен и кличек. — Видишь? Моя знакомая Drakonitsa в сети. Она из Лермонтовки: твоя соседка, считай. Хорошая, блин, девчонка, хоть и заносчивая чутка. Если хочешь, можем с ней поболтать.

— У нее такое странное имя?

— Это не имя, а ложноним. На самом деле ее зовут Оля Тер-Молодцова.

— Оля, — прошептала Катенька, до крови кусая мизинец. — Я запомню. Это, наверно, важно.

— Ну не так уж и важно, — пробормотал Марик. — А если начистоту, то совсем неважно: вся эта болтовня в сети бессмысленна. — Он нажал кнопку:

— Олька? Ты тут?

— Марик! — Катенька вздрогнула и обернулась, пытаясь понять, где прячется неизвестная девочка, голос которой она только что услышала. Но вот что удивительно: рядом не было никаких девочек!

Не сразу Катенька сообразила, что голос идет из звучалок компутера. Компутер каким-то непостижимым магическим образом превратил голос неизвестной девочки в разумное радио, которое не только произносит слова, но и может в прямом эфире отвечать на вопросы.

— Марик, братишко! Че да как? — воскликнула Drakonitsa.

— Намано всё. — Марик усмехнулся. — Вот, показываю знакомой сетку.

— Знакомой? Че за знакомая, почему я как всегда не в курсах? Ну-ка, знакомая, прояви себя!

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Катенька с девчачьим радио. — Меня зовут Катя.

Drakonitsa захохотала:

— Приветище, подружко!

— Че да как, Олька? — спросил Марик. — И ваще?

— А че ты интересуешься?

— Да, блин, интересно.

— А че я должна отвечать?

— Да ни че!

— А че ты такой дерзкий?

— А вот так!

— И че?

— Вот че!

— Ха-ха!

— Че «хе-хе»?!

— Нихехе! Нихехе!

У Катеньки голова пошла кругом: она совершенно не понимала, о чем говорят Марик и Drakonitsa. Видимо, подумала Катенька, их речи слишком умны для меня; подожду, может, перейдут на язык попроще.

— У нас тут буря, — сказала, наконец, Drakonitsa. — Родаки сидят у телеящика и трясутся от страха, как трусливые мохноклюи. — Она захохотала. — А мне пофигу! Если захочу, паду гулять по крышам, как кошко! И никто меня не остановит, если че!

Марик бросил взгляд на зарешеченное окошко, расположенное под потолком. Снежная буря лепила на стекло символы новой власти — хаотичной власти разбушевавшейся стихии. Среди снежинок вспыхивали и гасли злые синие искры.

— Я б на твоем месте не стал выходить из дома, — сказал Марик. — В такую погоду даже я не рискну — в клочки порвет.

— Ну да, как я забыла про нашего смелого погонщика туров! — Drakonitsa захохотала. — Если ты не падешь, то никто не падет! Куда мне до тебя, п-п-плин!

— Зря ты, Олька, — мягко сказал Марик. — Я ж о тебе забочусь, а ниче-то там.

— Лана, сорьки, — буркнула Drakonitsa. — Я с родителями погавкалась, че-то настроение нулевое… не хотела тя обидеть, Маричек, прости засранку.

— Да ниче.

— А откуда твое подружко взялось? Эй, Катюха, ты откудова такая правильная на Марикову голову свалилась?

Катенька понурилась.

— Не доставай ее, Олька, — поспешно вмешался Марик. — Она жила на ферме возле Лермонтовки, всего боится.

— Ферма? — Drakonitsa задумалась. — Цыплячья, штоле? Че за ферма, почему я как всегда не в курсах?

— Большой серый дом, — прошептала Катенька. — Из северного окна видно черные пятна на горизонте, черные линии и холодные черные огни.

Она обняла себя за плечи:

— Наверно, это и есть Лермонтовка.

Drakonitsa долго молчала.

— Как-то ты странно говоришь, будто не по-русски или чё там, — настороженно сказала она. — А че, ты в Лермонтовке ни разу не была или чё?

— Нет.

— А чё так? Там же, наверно, час езды на драндуплете. Или даже меньше. Или че?

Катенька молчала.

— Але, гараж!

— Олька! — Марик нахмурился. — Девчонка черт знает скока жила без общения. Не доставай ее.

— Тоже мне, прынц на белом коне! — Drakonitsa фыркнула. — Ферма на севере… — Она постучала пальцами. — Чета я слышала недавно про ферму на севере или че там… не знаю тока про твою или че ваще… в новостях чета было. Ща вспомн…

Что-то загремело неподалеку, ударило по ушам ватными молотками и резко стихло — будто радио выключили.

Drakonitsa замолчала.

— Ну вот и всё, — грустно сказал Марик, нажимая клавиши. Катеньке показалось, что кнопкодавка вместе с громом испустила свой маленький пластмассовый дух.

— Случилось что-то ужасное, дяденька? — испуганно спросила девочка.

Марик улыбнулся:

— Ничего особенно ужасного. Буря, блин. Снег вспучило где-то у Камней из-за перепада температур. Искры метров на сто вверх поднялись и зафигачили радиоволны или че там; несколько часов доступа в сеть не будет.

— Очень жалко, — прошептала Катенька. — Мне понравилось слышать голос тетеньки.

— Да какой, блин, тетеньки? — Марик раздраженно ударил манипуляшкой по столешнице. — Ты чего, блин, несешь? Она твоя ровесница, может, чутка старше. Кто тебя научил так говорить? Этот твой грязный турище… как его там… Ионыч?

Катенька покраснела:

— Не говори так про дядю Ионыча! — Ее глаза засверкали ярче драгоценных каменьев. — Ты ничего не знаешь о нем! Дяденька хороший, заботится обо мне!

Марик долго смотрел на девочку, удивленный произошедшей с ней переменой: казалось, еще немного, и она кинется на него с кулаками.

— Ладно, — сказал Марик. — Прости или чё там.

Катенька опустила руки. Марик коснулся ее щеки кончиком пальца. Девочка вздрогнула. Марик провел пальцем по свежей царапине:

— Это тоже твой «хороший дяденька» сделал? — спросил.

Катенька оттолкнула руку:

— Тебе-то какое дело? Али ты мой брат?

— Ты — моя гостья, — сказал Марик. — Гостья, она как родственник. Даже роднее. Так что ты теперь моя сестренка. А если сестренке кто-то или что-то, блин, угрожает, я хочу знать, что именно — чтоб помочь.

Катя отвернулась:

— Я упала, Марик. Упала и ударилась об стену, вот и весь сказ.

— По крайней мере, ты не назвала меня дядей, — заметил Марик. — А про Ионыча мой дед как-то рассказывал. Говорил, он взял из приюта девочку, но не для того, чтоб заботиться, а чтоб она работала у него по дому. Еду готовила, прибиралась и так далее. Такой вот он человек.

Катенька промолчала.

— Еще дед говорил, что девочку хотели забрать обратно в приют, но Ионыч каждый раз откупался от инспекторов посредством самогонной взятки. А еще, блин…

— Замолчи! — Катенька замахнулась.

Замерла на секундочку.

Ударила — звонко, отрывисто.

Марик удивленно потрогал щеку. Катенька сидела рядом, склонив голову, и била себя по руке:

— Плохая, плохая! Что ты натворила, мерзавка такая? — Она заплакала.

— Кать, да ладно тебе, не изводись…

Катенька вздрогнула, медленно сползла со стула на пол и упала перед мальчишкой на тощие коленки.

— Простите, дяденька. Ради всего святого, простите. Иначе я и не знаю, что делать: со скалы в пропасть разве что, да и на том свете покоя, наверно, уже не найду.

— Ты чего? — Марик схватил ее под мышки. — Вставай, не дури! Это я виноват, идиот, наболтал лишнего… это ты меня, блин, прости, Катька…

— Каюсь, дяденька. Я виноватая и нет мне теперь прощенья… проклята я теперь!

— Перестань сейчас же! — Марик приподнял Катеньку, оттащил к креслу, усадил. Катенька упала в кресло, как тряпичная кукла, нелепо раскинула руки. Пустыми глазами уставилась мимо Марика:

— Простите, дяденька…

— Катя… — пробормотал испуганный Марик. Ткнул девочку пальцем в плечо. — Ты чего? Че случилось-то? Ты это… очнись… и не надо извиняться. Честное слово, блин, не надо!

Катя закрыла глаза, будто уснула. Вздрогнула и слабым голосом попросила:

— Простите, дяденька…

Марик засуетился. Открыл шкаф, порылся в аптечке, но ничего кроме бинтов и йода не нашел. Бросился к двери:

— Катя, погоди, я быстро!

Он открыл дверь и чуть не закричал от страха, уткнувшись в выпирающий живот высокой темной фигуры, от которой пахло вином и специями. «Ионыч!» — мелькнуло в голове у Марика. Но это был дедушка. Выглядел он встревоженным. На поясе у деда висела кобура с пистолетом.

— Деда… — прошептал Марик. — Деда, ты чего?

Дед посмотрел в глубь комнаты. Марик проследил его взгляд, вспыхнул и умоляюще зашептал:

— Деда, я ничего… ничего такого ей не сделал, вот те крест… и не собирался, ей-богу!

Дед положил руку мальчику на плечо:

— Успокойся, внук. Я знаю. Ты девочку обижать не станешь.

— Я глупостей наговорил, и ей стало плохо. Тут моя вина, признаю.

— Всё будет в порядке, — сказал дед ласково.

— А чё ты с пистолетом, деда?

— На всякий случай, — бросил старик Пяткин.

Повернулся к девочке:

— Катенька, ты как?

— Спасибо, дедушка, мне уже лучше.

Марик отрывисто выдохнул, резко обернулся. Катенька сидела в кресле, вытянувшись как струнка, бледная, но с живым блеском в глазах, с легким румянцем, быстро возвращающимся к впалым щекам.

Дед подошел к Катеньке, погладил по голове. Девочка потянулась за сухой и теплой морщинистой рукой, словно котенок. Марику почудилось, что она мурлычет.

— Сложно тебе пришлось, кроха, — ласково сказал дед. — Ну ничего: думаю, скоро всё образуется. Есть у меня знакомый инспектор по делам несовершеннолетних, честнейший человек, вот такой! — Он показал Катеньке большой палец. — Не какой-нибудь проходимец. Уж я за тебя похлопочу, будь уверена.

— Деда, а где эти… — Марик уставился на пистолет. — Неужели ты их…

— Не говори глупостей! — грубо приказал дед и чихнул. Достал платок, смачно высморкался и прогундосил: — Почтенный Ионыч с другом Федором пошли спать в комнату для гостей. Кажется, они немного перебрали вина.

Марик скривился.

— Как бы ни было, они наши гости, — сказал дед. — Так что будь добр, учись сдерживать эмоции.

— Прости, деда, — прошептал Марик.

— Девочка переночует с тобой в комнате, — сказал дед, кашляя в шарф. — Надеюсь на твое благоразумие.

— Конечно, деда.

— Запрись на ночь, — подумав, сказал дед. — И никому не открывай, кроме меня. Понял? Что бы ни стряслось, никому не открывай. В случае чего, свяжись с кем-нибудь по сети, пусть вызовут милицию.

— Связи с сетью нет, деда. Буря.

— Тогда будем уповать, что ночь пройдет гладко.

— Ты считаешь, что они… — прошептал Марик, косясь на девочку.

— Я ничего не считаю, — бросил дед, прижимая платок к покрасневшему носу. — Но с такими людьми надо держать ухо востро. — Он наклонился к Марику и сказал очень тихо, чтоб Катенька не услышала: — Ты сам видел, во что они превратили несчастного ребенка. Если до крайности дойдет, разрешаю воспользоваться пистолетом, который лежит у тебя в нижнем ящике стола. Но это только в самом крайнем случае. В самом, слышишь! Ради игры вздумаешь с огнестрелом побегать — вздую. Понял, внук?

Марик кивнул:

— Конечно, деда. Я не подведу.

— Вот и умница.

Дед перешагнул порог.

Замер. Обернулся.

— Спокойной ночи, ребята, — сказал ласково.

— Дяденька! — Катенька подбежала к двери, остановилась, не зная, как выразить словами спутанные мысли. Помяла край футболки в кулаке и прошептала, пряча глаза:

— Дядя Ионыч хороший. Заботится обо мне. — Она радостно вскинула голову. — А дядя Федя как-то купил мне альбом и акварельные краски, и я рисовала картинки, но дядя Ионыч увидел альбом и… — Катенька опустила голову и выдавила: — Дядя Ионыч хороший.

— Конечно, кроха, — нежно сказал дед, погладил Катеньку по голове и вышел. Марик подошел к двери и закрыл на засов. Заныли половицы под дедовыми ногами. Потом дед ступил на лестницу. Марик и Катенька стояли и слушали, как Пяткин грузно спускается по скрипучим ступенькам и иногда сморкается в платок, и Марик подумал, что дедушка уже очень старый. Крепкий, но старый, и ему недолго осталось жить, и скоро Марик останется совсем один, если не считать осточертевших туров и старого пса Балыка — как он там, кстати? А как туры? Вдруг испуганное непогодой животное выкопается из земли и поднимет кого-нибудь из собратьев на рога? А если… Марик помотал головой, прогоняя скверные мысли, и преувеличенно бодро произнес:

— Не волнуйся, всё будет хорошо!

— Хорошо, дяденька.

Марик взял засмущавшуюся Катеньку за руку и подвел к своей тахте:

— Будешь спать здесь. А я — в кресле.

— Но разве удобно спать сидя, дяденька? — Катенька вспомнила ночевку в вездеходе, и ее передернуло.

— Кресло раскладывается. — Марик улыбнулся. — И волшебным образом превращается в кровать.

Катенькины глаза засияли:

— Правда, волшебным?

Марик засмеялся:

— Шучу я, дуреха!

Катенька потупилась.

— Видишь маленькую дверцу в углу, возле секретера? Там ватерклозет и раковина. На полке две зубные щетки, одна совсем новая, в пластике, не распакованная, можешь ее взять. А я почищу зубы старой.

— Почистишь зубы? — Катенька виновато посмотрела на Марика.

— Ты что, блин, зубы никогда не чистила? — спросил мальчишка. Он попытался пошутить: — Даже я, внук фермера, погонщик туров, чищу зубы каждый день…

Катенька улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой, которая совсем недавно обожгла Ионыча. Марика улыбка заставила покраснеть от стыда — он ощутил смутную вину перед девочкой.

— Я никогда не чистила зубы, — произнесла Катенька.

— Это несложно, — сказал Марик. — Я научу. — Ему пришло в голову, что если Катенька завтра-послезавтра уедет с Ионычем, это умение ей не пригодится. Марику стало тошно от такой мысли, и он кинулся в ватерклозет. Взял с полки щетку и зубную пасту.

— Вот, смотри: выдавливаешь пасту на щетку посредством нажатия пальцами на край тюбика, а потом… — Он провел щеткой по зубам. — Вот так… туда-сюда… ну… понимаешь?

Катенька зажала рот ладошкой и захихикала.

Марик улыбнулся, неловко почесал затылок щеткой.

— Ну а чё… — пробормотал он. — Прикольно…

— Прикольно, — согласилась Катенька с улыбкой. — Очень-очень прикольно!

Марик, обрадованный тем, что удалось развеселить девочку, положил щетку на место и кинулся к компутеру.

— Щас я тебя еще кое-чем удивлю! Ты, наверняка, ничего подобного не видела! Вот смотри, что мне один друг из Есенина понаприслал… видюшки с настоящими смертями от несчастных случаев! Вот дядька в канализационный люк упал, смотри, как подбородком забавно шандарахнулся… идиот, правда? А вот тетка переходила дорогу, на нее чуть велосипедист не наехал, она отпрыгнула и — хрясь! — под машину. Ужас, правда? А вот мужика на стройке катком переехали… или вот еще, мужик скворечник вешал, с дерева упал и спиной прямо на решетку… кошмар, да?

Марик обернулся. Катенька смотрела мимо видеоящика.

«Дурень, — мелькнуло в голове у Марика. — Такие гадости девчонке показывать… тоже мне, удивил».

— Я, в общем-то, не хотел ничего такого… — буркнул он. — Хотел мультяшку включить…

Катенька молчала.

Проклиная себя за проявленную в неподходящий момент кровожадность, Марик прошептал:

— Ты это, блин… прости.

Катенька спросила:

— Дяденька, а почему у вас на картинках только взрослые дяденьки и тетеньки умирают? А дети как же?

— Ну… — Марик почесал нос. — С детьми тоже, наверно, несчастные случаи приключаются… но это как-то неправильно, видюшки с мертвыми детьми смотреть…

— Почему неправильно?

— Ну чё там… — Мальчишка совсем растерялся. — Как это можно так… дети, они ж, блин, маленькие, не выросли еще… а на них смотреть, как умирают. Лучше уж совсем не смотреть. Нельзя смотреть, вот и все дела, и думать об этом тоже нельзя, неправильно. Поняла?

— Поняла, дяденька.

— Ну ладно, — сказал Марик. — Ты иди зубы чисти и там всякое… а я пока за компутером посижу, порублюсь во что-нибудь.

— «Порублюсь»? — переспросила Катенька.

— Ну… пошпилю, в смысле. В «Старпера», например.

— В «Старпера»?

— Ну… это такая компутерная игрушка, клевая. Про сумасшедшего старика, который путешествует по зоне и всех стреляет, и думает, что все в зоне — мертвяки, а на самом деле это обычные люди. По ней, кстати, много книжек написали, фантастических, целую серию. У меня почти все есть! — похвастался Марик. — Вон, на полках стоят. Дед из самого Толстого привозит.

Катенька помялась и тихо попросила:

— Дяденька, вы не выключайте компутер, когда ляжем спать. Мне очень приятно, что он светится рядышком. — Катенькины глаза сами засветились, как крохотные видеоящики. — Пожалуйста!

Марик кивнул.

Глава одиннадцатая

В ночи раздался голос Ионыча, вялый с похмелья, кровоточащий от унылой мысли, терзавшей ржавым саморезом нетрезвый разум:

— Как же мы так, Феденька? Встали на путь разбоя и преступления.

Сокольничий зашевелился под одеялом. Сел на кровати, схватился за голову:

— Тарелка в том повинна, Ионыч, как пить дать. Мы с тобой люди верующие, положительные, по своей воле так бы не поступили.

— Думаешь?

— Недавно проверял тарелку и знаешь, что услышал? Стук какой-то! Точно тебе говорю: то стучали механизмы, предназначенные для управления нейронными сетями наших мозгов!

— Так я и думал… — пробормотал Ионыч потрясенно. — Нейронными сетями управляют, ироды, свободу поступка на корню душат.

— То-то и оно, Ионыч. То-то и оно.

— Ладно, черт с ней, с тарелкой. Мы ведь, если задуматься, не праведников убили, а так, шваль, мерзейших госчиновников, бюрократов.

— Орудия мы с тобой, Ионыч, орудия в руках божиих, по-другому и не скажешь. — Федя сокрушенно покачал головой и почесал заскорузлую пятку через дырку в носке. — Но не всякий праведник нас поймет. И в Китеж-град путь нам уже закрыт.

Ионыч поднялся, заглянул в окно — снаружи бушевала, ломаясь о крепкие стены, непогода. Ионыч заложил руки за спину, прошелся по комнате.

— Праведники не поймут, — согласился Ионыч. — Они, праведники эти, привыкли чужими руками жар загребать.

Федя вздохнул:

— Делаем за них всю грязную работу, а они еще и недовольны.

— Вот, к примеру, старик Пяткин, — продолжил Ионыч. — Праведный вроде старикан. А с меня триста рубликов сколотил самым бессовестным образом. И где, спрашивается, благодарность за то, что мы черную работу за него сделали, чтоб он чистеньким оставался, перед всевышним незапятнанным? Где благодарность, я спрашиваю?

Сокольничий долгое время молчал. Видно было, что со словами Ионыча он не совсем согласен. Старик Пяткин пришелся по душе добросердечному Феде. В конце концов, не так часто встретишь человека, который тебя и накормит, и напоит, и переночевать оставит. А триста рублей… а что триста рублей? Они за вечер наели и выпили хозяйского больше чем на триста; пожалуй, что и на пятьсот. Особенно Ионыч старался, бочонок красного вина с корицей выдул, наверное. А корица — приправа редкая, с самой Земли поставляется.

— Федя, — позвал Ионыч сердито. — Ты не слушаешь меня?

Сокольничий вздрогнул:

— Слушаю, Ионыч, слушаю. Просто задумался: не поджидают ли нас в Пушкино. Вдруг пропажу Владилена Антуановича уже обнаружили?

— Думаешь, Пяткин догадался о чем-то и сдал нас?

Добрый Федя ничего такого не предполагал, но все-таки сказал, чтоб лишний раз не гневить Ионыча:

— Видимо, так.

Ионыч подошел к стулу, взял брюки, решительно сунул ногу в штанину.

— Ты куда, Ионыч? — спросил Федя.

— Надо потолковать с этим Пяткиным. Хочу проверить, правда ли он о чем-то догадывается…

— Дык ночь на дворе! — Сокольничий покосился на будильник. —

— Пол четвертого времени; спит он еще.

— Зато я не сплю, — заявил Ионыч. Сунул под ремень пистолет, а сверху надел теплый вязаный свитер.

Сокольничий молча наблюдал за его приготовлениями.

— Если что, спеши на выручку, Феденька, — сказал Ионыч. — Тут такое дело, сам понимаешь. Мало ли что может произойти!

Сокольничий кивнул закрывшейся двери, примостил голову на мягкой подушке и мгновенно уснул.

Ионыч не успел сделать и пары шагов по коридору, как заметил черный силуэт у окна. Пригляделся: женщина. Красивая. Белокожая, царственной осанки, в черном платье с глухим воротником, в изящных бархатных сапожках с серебряным напылением. Женщина стояла, сложив руки на груди, и смотрела в заледенелое окно. Ионыч подошел к ней, замер, принюхиваясь: от красавицы пахло шанелью. Ионыч давно не разговаривал со зрелыми женщинами и не знал, с чего начать даже самый обыденный разговор. К тому же он совершенно не ожидал, что в доме живет еще кто-то, кроме деда и внука Пяткиных, и оттого почувствовал полнейшее смятение.

— Красиво, — сказала женщина печально. — Смертельно красиво. Танец холодной смерти, ядовитый пляс искрящих снежинок — всё это так завораживает!

— Весьма завораживает, — согласился Ионыч робко.

— Вы знаете, что местный снег губителен для человеческого организма? Что, в отличие от снега на Земле-матушке, этот снег кроме воды содержит вредные для здоровья канцерогенные добавки?

Ионыч почесал макушку. «Дама-то интельгентная попалась!» — подумал он с уважением и некоторой опаской.

Сказал:

— Я что-то читал об этом, госпожа.

— Современные люди так мало читают! — Женщина печально вздохнула. — Это так меня беспокоит! — Она прижала руку к сердцу.

— Вы совершенно правы, уважаемая… — заикаясь, пробормотал Ионыч. — Тут я с вами спорить не буду: не читают; не хотят, собаки, читать.

— Зачем вообще нужно спорить? — Женщина закрыла глаза. — Споры отдаляют людей друг от друга. Почему люди не примут одну точку зрения, единственно верную?

— Простите, почтенная, — вежливо сказал Ионыч, — я — человек простой, в философии не силен, но тут с вами соглашусь на сто процентов: споры нафиг не нужны. Не переношу, когда со мной спорят, убить такого спорщика готов!

— Мы с вами понимаем друг друга, — помолчав, прошептала женщина. — Я ощущаю смутное родство с вашей простой русской душой.

Ионыч почувствовал, что краснеет.

— Как вас зовут? — пробурчал он.

— Ах, разве это имеет значение? Здесь, на чужой планете, вдали от матери-Земли мы нашли друг друга; к чему нам имена? клички? звания? Зачем все эти несущественные символы собственного бессилия перед могуществом природы? Разве мы не можем сойтись в танце страсти без ненужных имен?

Ионыч из слов незнакомки понял, что пора переходить к более активным действиям. Он сделал шаг к красавице, намереваясь заключить ее в сладкие объятья, но в этот момент в коридоре зажегся яркий свет.

— Анна!

Отморгавшись, Ионыч увидел, как старик Пяткин насильно уводит незнакомку. Ноги женщины заплетались, она бормотала под нос: «Это судьбоносная встреча… боги предначертали…», но сопротивляться не пробовала. Пяткин без слов затолкал женщину в пустую сумрачную комнату, запер дверь на ключ. Изнутри послышалось мелодичное пение.

Ионыч почувствовал себя обделенным.

— А чего это вы, почтенный Пяткин? — спросил он с раздражением. — Мы тут, между прочим, беседовали; о высоком, кстати.

Старик повернулся. Шарф, закрывавший нижнюю половину лица, чуть сбился, стало слышно хриплое стариковское дыхание.

— Это моя дочь, — сказал старик. — Анна — мать Марика.

— Ваша дочь? — удивился Ионыч. — Я думал, она умерла.

— Моя дочь не в себе, — сказал Пяткин. — Она больна душой, и я вынужден держать ее взаперти, вдали от посторонних глаз.

— Не кажется ли тебе, почтенный Пяткин, что это несправедливо? — спросил Ионыч, мысленно представляя Анну в интересном виде — в неглиже и на качелях, окруженную желтыми одуванчиками. — Твоя дочь — свободный человек и имеет право поступать, как пожелает.

— Моя дочь в таком состоянии, что кто угодно может воспользоваться ее доверчивостью для удовлетворения самых низменных потребностей, — резко ответил старик. — Не тебе меня судить, почтеннейший.

Ионыч после слов об удовлетворении низменных потребностей чуть не лопнул от похоти. В его мысленных представлениях Анна сидела на качелях совершенно голая и бросалась в него сочными вишенками, а Ионыч в ответ кидал в Анну березовые веточки. Они беззаботно смеялись; пели птички, по деревьям скакали зайчики.

— Простите, уважаемый Ионыч, — пробормотал Пяткин, отворачиваясь. — Я не должен был этого говорить.

Ионыч потянулся рукой за пояс. Пяткин вздрогнул, бросил на него быстрый взгляд.

Они вытащили пистолеты почти одновременно. Черные зрачки огнестрельных чудовищ смотрели друг на друга ехидно и не без предубеждения. Голубые искры плясали на белоснежном стволе Пяткина, а ствол Ионыча оставался черным, холодным и маслянисто поблескивал — как нефтяное пятно.

— Я мог оставить вас выживать снаружи, — медленно произнес старик. — Но я так не поступил. Я знаю, в тебе мало благодарности, почтенный. Но прояви хотя бы каплю благоразумия: в этом узком коридоре сложно промахнуться. И, клянусь богом, даже если ты нажмешь на спуск долей секунды раньше, я успею выстрелить тоже. К тому же…

Ионыч испугался спокойного голоса старика. Испугался до такой степени, что его указательный палец дрогнул и против воли нажал на спусковой крючок. Бах! Старик замолчал на полуслове и, сипло каркнув, завалился на спину. На белой майке в районе тощей груди вспухло темное пятно.

— Соврал, ирод, — пробормотал Ионыч, роняя пистолет на пол. — Соврал, не успел выстрелить… — Ослабевшие ноги не выдерживали крепкого мужицкого тела, и Ионыч опустился на колени. Перед глазами танцевали красно-коричневые пятна. — Но как убедительно набрехал, пес шелудивый: у меня чуть инфаркт не случился…

В коридор выскочил сонный Федя. Охнул, подхватил Ионыча под мышки, поднял и прижал к стене. Ионыч всхлипывал: такое с ним случилось впервые за много лет. Несколько раз в него целились и стреляли, но ни разу Ионыч не испытывал такого звериного ужаса, как после спокойных и уверенных слов старика Пяткина; никто с ним до сих пор так не разговаривал.

— Ну что ты, Ионыч… — бормотал сердобольный Федя, рукавом вытирая Ионычу слезы. — Понимаю, жалко негодяя, чуткое у тебя сердце, но ведь он наверняка первый направил на тебя ствол…

— Первый, — промямлил Ионыч. — А я только в целях самозащиты…

— Какой подлый удар в спину со стороны этого Пяткина! — возмутился сокольничий. — Пригрел, опоил, а потом — гад! — пристрелить пытался.

Ионыч медленно приходил в себя. Поднял пистолет, сунул за пояс.

Сказал:

— Этот Пяткин мало того что убийца, так еще и маньяк. Представь, Федя, он держит взаперти собственную дочь в целях насилия над ее личностью.

— Каков подлец! — выдохнул Федя. — А я его выгораживал… Прости, Ионыч! Да кабы я знал…

— Прощаю тебя идиота. — Ионыч похлопал Федю по плечу. Подошел к старику, пнул в бок.

Кажется, сломал ребро.

Чуток полегчало.

— Он ее насиловал, а я всё видел, — не моргнув глазом, соврал Ионыч. — Такого надругательства над женским телом я стерпеть, конечно, не смог и вломил ублюдку промеж глаз. Мой коронный прием, ты с ним хорошо знаком, Федя. Подлец умолял меня на коленях не рассказывать внуку о факте насилия, предлагал крупную взятку, но разве мог я обещать, что скрою ужасную правду? Тогда шелудивый пес Пяткин стал угрожать мне пистолетом.

Федя перекрестился:

— Каков негодяй! Такие, как он, ни бога ни света не знают, а убить для них, что таракана раздавить — раз плюнуть. Повезло тебе, Ионыч, что вообще жив остался.

— Редкостный подонок, — согласился Ионыч, роясь у Пяткина в карманах. — А вот, кстати, и ключи. Сейчас мы освободим несчастную женщину. — Похотливо тряся ляжками, Ионыч потрусил к двери, за которой тихо пела сумасшедшая Анна.

— Деда?

Ионыч и Федя замерли. В дальнем конце коридора мелькнула резко очерченная тень подростка с пистолетом.

Ионыч растерялся и брякнул:

— О, Маричек, вот и ты! А дедушка твой, как видишь, утомился и заснул прямо на полу. Сейчас мы его разбудим…

— Да-да, разбудим сейчас, — подтвердил сокольничий, прижимаясь спиной к стене, чтоб не попасть под огонь.

— Со мной часто такое бывает, — сказал Ионыч, пытаясь нащупать рукоятку пистолета. — Иду себе по бульвару, никого не трогаю, вдруг раз: спать захотелось. А если хочется, то почему бы и не поспать? Особенно если лето, а день выдался душный, ленивый.

— Всегда надо делать то, что хочется, — дрожащим голосом подтвердил сокольничий. — Иначе ячмень на глазу вскочит или изжога начнется — такая есть русская примета.

Марик медленно поднял пистолет. Ионыч заскрежетал зубами:

— Ты чего это вытворяешь, негодник? Шутить со мной вздумал?

Мальчишка выстрелил в Ионыча, не целясь. Пуля чиркнула по стене, с глухим стуком ударила в дверной косяк. Посыпалась труха, щепки. Запахло чем-то терпким, дурманящим, кисловато-сладким. Ионыч вытащил пистолет, неторопливо прицелился. Мальчик развернулся и побежал.

Пока страх гнал его, он мог бежать очень долго и без устали. Но страх растворялся, а в душу по капле, словно яд, вливалась ненависть. «Эти вонючие турища только что убили деда!» — мелькнуло в треснувшем сознании мальчика.

Марик остановился, повернулся…

Левую руку словно кипятком обожгло. Хлопца развернуло, бросило к стене. Боль прокатилась от плеча к кисти жгучей лавиной. Ионыч приближался к нему с пистолетом в руке. Лицо у него было белое, глаза белые, руки белые и совсем не дрожали — как у робота; Ионыч привиделся Марику меловым отпечатком на черной стене, и мальчишке стало безумно страшно. Он дернулся, побежал. Ионыч нажал на спусковой крючок: осечка. Марик, не обращая внимания на боль в раненой руке, забыв о пистолете, влетел в свою комнату, захлопнул и запер дверь на засов. Без сил опустился на пол, лицом к двери, вспомнил о пистолете, поднял его и прицелился в дверь. Бросил взгляд вправо: перепуганная Катенька сидела на кровати, укутавшись ватным одеялом до подбородка. Глаза у нее были безумные, белые, почти как у Ионыча.

— Сейчас-сейчас… — прошептал Марик, дернул рукой и скривился от боли. Прошептал: — Ты не бойся, выдюжим.

Он поднялся и подошел к шкафу. Скинул с полки на пол бинты, схватил бутылочку йода. Зубами сдернул резиновую пробку, прикусил и вылил йод прямо на рану: пуля пробила руку насквозь чуть ниже локтя. Кровь в ране будто вскипела. Марик закричал и едва не проглотил пробку. Уронил пузырек, и йод пролился на ковер.

«Дед отругает… — мелькнула мысль. И тут же: — Нет, не отругает, не сможет больше отругать».

Марик наглухо перебинтовал плечо. Рыча, зубами разорвал бинт, кое-как затянул узел. Взглянул на застывшую от страха Катеньку: подумал, что надо было попросить ее перебинтовать. Впрочем, Катенька находилась в таком состоянии, что вряд ли смогла бы помочь.

Мальчишка через силу улыбнулся:

— Ты не бойся. Нам бы только до Драконицы достучаться… или еще до кого. — Марик сел за компутер. — Достучимся, блин, расскажем, что тут, и порядок. Возьмут твоих опекунов тепленькими. — Мальчик попытался подключиться к сети. — Важно не паниковать. Дед говорил, что самое главное в напряженной ситуации, успокоиться и найти возможности. — К сети подключиться не получалось. — Ч-черт… — пробормотал Марик, щелкая курсором манипуляшки по кнопке «Соединить». — Ну же! Давай! Давай!!!

В дверь вкрадчиво постучались.

— Мальчик, открой… — попросил Ионыч медовым голосом. — Надо разрешить недоразумение. — И тут же, зло: — Твоему деду плохо, у него случился сердечный удар! Ты что, свиненок, совсем не заботишься о погибающем родственнике?

— Это твой внучатый долг! — добавил сокольничий неуверенно.

— Внучавый, — поправил Ионыч.

— Внуческий. Кажется, так правильно.

— Заткнись, Федор.

— Проваливайте! — закричал Марик, не оборачиваясь. — У меня пистолет! Я выстрелю, если попытаетесь войти!

Он продолжал жать кнопку.

Соединить-соединить-соединить.

«Успокойся, Марик. Подумай».

Соединить-соединить-соединить.

«Важно думать. Проверить, всё ли учел. Убедиться, что поступаешь правильно. Думать».

Соединить-соединить-соединить, блин!

Сзади послышался шорох. Марик развернулся вместе с креслом.

Катенька трясущимися руками двигала засов.

— Катя, — прошептал потрясенный мальчик. — Ты же… — Он направил пистолет на девочку. — Прекрати сейчас же или я… я выстрелю, будь уверена!

Девочка посмотрела на него и улыбнулась. Той своей милой и искренней улыбкой, которая так крепко впечаталась в память мальчика.

— Катенька, девчоночка, открой дверь, — вкрадчиво позвал Ионыч. — Твой дяденька пришел, молока тебе принес.

— Катя, пожалуйста, — прошептал Марик, целясь в девочку. — Пожалуйста, не надо.

Катенька замерла.

— Катя, если это грязное турище зайдет сюда, оно убьет меня… — прошептал мальчик. — И тебя тоже. Ты что, не понимаешь?

Молчала Катенька: не двигала засов, но и не отпускала.

Во второй раз позвал Ионыч:

— Катенька, девчоночка, открывай дверь. Твой дядя пришел, молока тебе принес.

Катя потянула засов.

— Катя, нет!

В третий раз, с особенным психологическим нажимом, позвал Ионыч:

— Катенька, девчоночка, открывай дверь. Твой дядя пришел, молока тебе принес!

— Катя!

— Простите, дяденька. — Девочка обеими руками схватила засов, уперлась ногами в пол и отодвинула. Дверь с грохотом распахнулась, Катеньку отбросило к стене. Марик не верил глазам: она все-таки предала его!

А он так и не выстрелил.

Пуля как оса вонзилась ему в правое плечо: раздробила металлическим жалом кость. Марику показалось, что он ныряет в забвение, как в бочку теплого турьего молока, но тут нахлынула боль: горячим потоком обварила тело и за шкирку втащила в сознание. Мальчик жалобно вскрикнул и повалился на пол вместе с креслом; пистолет выпал из руки и отлетел под тахту.

— Свиненок. — Ионыч вошел в комнату, огляделся: острым, словно заноза, взглядом зацепился за мальчишку. Его глаза как тупые столовые ножи вспарывали Марику душу. Тяжелораненый хлопец попытался встать: Ионыч ударил его ботинком в живот. Марик скрючился на полу.

— Больно, свиненок? А вот будешь знать, как во взрослых стрелять!

— Нехорошо это, во взрослых стрелять. — Сокольничий Федя покачал головой. Увидел на столе наручные часы с кожаным ремешком, украдкой схватил, поднес к уху, послушал и, удовлетворенно причмокнув губами, поглубже затолкал в карман.

— Турища вонючие… — прошептал мальчик. — Чтоб вы сдохли! — Перед лицом смерти он хотел вести себя стойко и невозмутимо, как взрослый мужчина, но у него не получалось: ярость и боль захлестывали с головой.

— Что ты сказал?

Ионыч пнул Марика в бок. Мальчик закричал. Ионыч наклонился, пошарил рукой под тахтой, вытащил пистолет.

— «MARIK». — Ионыч поглядел на рукоятку. — Именной. Дед из тебя убивца растил, штоль?

— Вот они, плоды современного воспитания. — Федя возмущенно покачал головой. — Забывают о традициях, за модой гонятся. Модно из ребенка убивца растить — они и растят. А потом что? Катаклизмы на соседей обрушивать станете?

— По всей стране вспышки насилия из-за неправильного воспитания, — сказал Ионыч, глядя в видеоящик. — Что это у тебя тут? Съемки несчастных случаев? Насмотрелся дряни в тырнете, да, свиненок?

— Это тут не при чем… — прошептал Марик, покраснев. — А дед не растил из меня убивца, он хотел, чтоб я мог защитить дом от таких турищ, как вы…

— «Туфищ как фы», — противным голосом передразнил Ионыч. Подошел к сидящей на полу Катеньке. — А ты чего? Чего смотришь, вертихвостка? Продала дружка, да? — Катенька непонимающе смотрела на Ионыча. — Доносчику — первый кнут, — процедил Ионыч, схватил Катеньку за волосы и потащил в ватерклозет: девочка не упиралась, только на глазах у нее выступили слезы от внезапной боли. Ионыч макнул ее лицом в унитаз. — На, подавись! — Катенька булькнула. — Ну, пей! Иль не по вкусу? — Катенька молчала. Ионыч отпустил ее, прошептал: — Руки об тебя марать неохота, доносчица подлая. — Катенька сползла на пол, закашлялась, хватаясь за горло. На пол полилась вода, пахнущая лимоном.

— Хорошее средство для устранения неприятных запахов, — сказал Федя, принюхиваясь.

Ионыч уставился на него.

— Из унитаза пахнет цитрусом, — объяснил сокольничий. Зашел в ватерклозет, взял с полки банку с чистящим средством. — Надо бы название запомнить. Хорошее, похоже, средство. — Сунул средство в карман. — Потом перепишу название.

— Не смейте обижать Катю! — закричал Марик, поднимаясь. Руки его повисли как мокрые ветошки. Но Марик твердо решил, что сможет забрать у Ионыча свой пистолет и застрелит его. Он даже успел в деталях это представить. Сделал шаг. Сокольничий отшатнулся, прижался спиной к полке, уронив на пол стаканчик с зубными щетками, испуганно моргнул.

Ионыч обернулся.

— Не трожьте ее… — Марик сделал еще один шаг. — Не имеете права! Я вас…

Ионыч захохотал. Пихнул Марика ногой в живот: мальчишка повалился на тахту. Кровь брызнула на простыню.

— Ну-с? — Ионыч навис над хлопцем, прицелился в него из пистолета. — Будешь просить прощения, неблагодарный свиненок?

— Как тебя зовут? — задыхаясь, спросил Марик.

— Что?

— Ты не знаешь как тебя зовут, вонючий турище? Жаль. Я хотел хорошенько запомнить твое имя, чтоб знать, кого проклинать до конца дней после того, как я убью тебя!

— Ты — не свиненок, ты — волчонок, — усмехнулся Ионыч. — У меня нет имени. Зовут меня по отчеству: Ионыч. Со мной верный друг Федя и маленькая девочка по имени Катенька.

— Катенька не с вами, она ни в чем не виновата… — прошептал Марик. — Вы запугали ее.

— Да ну? — удивился Ионыч и выстрелил мальчишке в ногу. Марик дернулся, собрал остатки силы и плюнул Ионычу в лицо. Ионыча накрыло волной ярости: он схватил подушку и несколько раз ударил Марика по лицу. Подушка порвалась, перья взметнулись в воздух. Ионыч бросил подушку хлопцу на лицо и еще раз выстрелил. А потом еще. Патроны кончились, но Ионыч продолжал жать на спусковой крючок.

Сокольничий положил руку Ионычу на плечо:

— Всё, Ионыч, хватит уже.

Ионыч вздрогнул, убрал пистолет и отвернулся, содрогаясь от гадливости.

— Что ты, Ионыч, в самом-то деле? — Федя похлопал Ионыча по плечу. — Ну, не переживай ты так. Страшная вещь, конечно, случилась, но что теперь делать… А я скажу тебе что: жить дальше! Помнить и жить!

— Жуткое это дело, Федя: ребенка убивать, пусть мы ни в чем и не виноваты… — Ионыч усердно прятал глаза. — Давай ради частичной очистки кармы хотя бы спасем ту несчастную женщину, Анну, из заточения.

Федя кивнул, распихивая по карманам карандаши с Марикова стола:

— Дело богоугодное. Только учти, что я в карму не верю, а верю я в святой Китеж-град.

— Что-то совсем тяжко на душе, — пожаловался Ионыч, хватая бледную Катеньку за руку. — Надо срочно какой-нибудь положительный поступок совершить.

— Женщину спасти — самый что ни на есть положительный поступок.

— Твоя правда, Федя.

— Это мудрость во мне русская говорит.

Они ушли. С минуту в комнате было тихо. Потом ожили звучалки включенного компутера; заговорили сердитым голосом девочки по кличке Drakonitsa:

— Ну и? Давай, начинай хихикать, Марик. Я всё слышала и признаюсь: пару секунд даже верила в тот бред, что ты со своими знакомыми разыграл для меня. Убийство в прямом эфире, п-плин… Маричек, неужели ты думаешь, что я не в курсах, что ты обсмотрелся этих своих видюшек?! — Она крикнула надрывно, безумно: — Придурок! — Чуть спокойней: — Если ты не ответишь, удалю тебя из контактов и больше никогда не буду с тобой разговаривать! И е-мейл твой сотру нафиг! Потому что ты поступил фигово! А я, блин, из-за тебя всю ночь не спала, идиотка фигова, волновалась… а ты… шутник фигов! — Она вздохнула — как на излете — и прошептала: — Даю тебе пять секунд, и если не ответишь, удаляю: пять… четыре… три… два… два на веревочке… два на ниточке… один! — Она помолчала для очистки совести. — Вот как! Ну если для тебя шутка важнее, чем я, тогда прощай, тупой вонючий пастух!

За окном в заснеженный воздух поднялись злые синие искры.

С громким шипением из видеоящика выпалился точкель.

Глава двенадцатая

Завтракали в столовой. Сварили картошечки с укропчиком, разнообразных салатов настругали, зажарили огромный кусок сочной турятины. Катенька шоколадный пудинг сообразила, сверху пьяную вишню положила — для эстетической красоты. Ели из глубоких деревянных мисок, плевали на пол косточками и пуляли скатанным хлебным мякишем в массивный гарнитур красного дерева. Катенька носилась из кухни в столовую, таскала еду и выпивку. Выпивки было много, самой разнообразной: сливовые и ореховые настоечки, яблочная наливочка, кисловатое домашнее винцо, водочка государственного образца — всё, как полагается.

Наконец, Катеньке разрешили передохнуть и пожевать сухую хлебную корку с солью.

— Ты за мальчонку сильно не переживай, — сказал Ионыч, тщательно разжевывая кусок туриной ложноножищи. — Наркоман он был.

— Ширялся, — подтвердил Федя, впиваясь зубами в затесавшийся среди благородных блюд простой русский куриный окорочок. — Пастухи ширяются, чтоб с ума не сойти от постоянного общения со скотиной: обычная практика.

— Этот твой Марик в состоянии наркотического опьянения угрожал нам огнестрельным оружием, — заявил Ионыч, перекидывая из руки в руку пышущую жаром картофелину. — Сам не понимал, что творит.

— Так и было, а мы действовали в порядке самообороны. — Сокольничий перекрестился, выдул полный стакан крепчайшей ореховой настойки и закусил щедрой ложкой салата «Оливье». Рыгнул, смущенно хихикнул.

Катенька прошептала, слизывая соль с корки:

— Если вы, дяденьки, так говорите, то, верно, так оно и было.

— Вот именно, — сказал Ионыч, ради шутки прицеливаясь в Катеньку туриным хрящиком. — Так оно и было. Однако мы должны разобраться в причинах произошедшего и сделать нужные выводы, чтоб избежать подобных событий в будущем.

— Да что тут разбираться! — рассерженно бросил сокольничий, выплевывая на пол косточки вишни, вымоченной в коньяке. — Ширнулся, пистолетом угрожал! Чего тут думать-то? Или ты, Ионыч, нарка богопротивного оправдать решил?

— Ты старшим-то не перечь, Федя, — заметил Ионыч, надкусывая сочное белобокое яблоко. — Ишь, разошелся! Сказано разобраться — значит, разберемся.

— Ионыч, ты мужик умный и многое пережил, — сказал Федя, который и не думал успокаиваться и грыз при этом слоеный пирог со щучьей икрой. — Но сейчас я тебя понять не могу: зачем наркомана защищаешь? Им же, наркоманам, палец в рот сунь — руку по локоть отъедят!

Ионыч степенно раскурил папироску, затянулся и, закусив домашней колбаской, выдохнул сизый дым в лицо доброму сокольничему:

— Бездушная ты скотина, Федя. Мальчонка хоть и наркоман, но все-таки еще ребенок. Был ребенком, вернее, пока трагически не помер. А ты недостойные вещи задвигаешь: мол, если наркоман, то и не выпью за упокой души несчастного шкета.

— И не выпью! — заявил сокольничий, отодвигая от себя бутылку вишневой настойки. — Спасибочки, не будем: за наркоманов пить не намерены.

Ионыч схватил бутылку вишневки и выпил через затяг. Довольный собой и жизнью, обтер жирные губы скатеркой. Щелкнул пальцами, запуская в Катеньку вишневой косточкой:

— А я, как видишь, почтил память огольца! Выпил и не жалею! Потому что в отличие от тебя, бессердечного, сердце в груди имею. — Он постучал себя кулаком по животу. — Вот тут оно где-то. И хоть повинен я в смерти мальчонки только косвенно, душа у меня болит по-настоящему. А тебе, истинному убийце, всё по барабану, совсем о сострадании забыл.

— Погоди-ка, Ионыч. — Сокольничий почесал затылок трезубой вилочкой с наколотой на нее рассыпчатой картошечкой. — Как вдруг получилось, что я убийцей оказался? Это ведь ты, ты убил, Ионыч!

— Слушать тебя, бессердечного, больше не желаю, — заявил Ионыч и отвернулся к окну. За окном падали снежинки, с виду — вылитые звезды; где-то в снежной хмари серые следили за падающими снежинками-звездами и загадывали свои однообразные унылые желания.

— А и не слушай, — глухо отозвался Федя и уронил голову на сложенные руки. — Да только не виноват я ни перед тобой, ни перед богом, ни перед святыми, что проживают в священном граде Китеже! — Могучие плечи сокольничего затряслись.

Катенька погладила сокольничего по руке:

— Не плачь, дядя Федя. — Девочка отвернулась и прошептала: — Зачем плакать, болью сердце истязать? Не надо, дяденька… Хочешь, я тебе новые варежки свяжу?

«Мне хотя бы одни связала», — подумал Ионыч и сказал:

— Более всего нам надо разобраться в странном поступке Катюхи: почему она предала своего друга и открыла дверь. Почему ты так поступила, Катерина? Отвечай, не смущайся: люди мы свои, ругать зря не станем.

— Я открыла? — Девочка зажмурилась. — Ничего не помню, дяденьки. Серая муть в голове, страшно мне, знаю, что ужасное что-то ночью случилось, но чтоб открывала — не помню. И друга не помню, нет у меня друзей и не было никогда…

— Забывчивая наша, — вздохнул сокольничий и налил себе водки. — Блаженны забывчивые.

— Не помнишь? — удивился Ионыч. — Что, совсем ничего?

Катенька дожевала корочку и принялась собирать грязную посуду со стола.

— Катерина! Отвечай!

— Не помню, дяденька. Ничего плохого о вас не помню: помню только, что вы обо мне заботитесь, кормите и поите, помню, что жизнью вам обязана, а больше ничего и не помню.

— Помнишь о моем добре, а варежки одному Федьке вяжешь, — заметил Ионыч. — Почему так?

— Варежки вяжу… — повторила девочка и, не слыша окликов Ионыча, побрела на кухню — посуду мыть. Мыла и напевала простывшим голосом: «Я пытался уйти от охотника на мертвецов… я брал остренький ножик и правил тебя — моя жертва… жертва моя…» Что-то ей эти слова напоминали, какое-то недавнее событие, но Катенька не помнила точно какое. Домыв посуду, она вышла в коридор и пошла куда глаза глядят. Шагала по коридору, а кто-то хлопал в ладоши совсем рядом: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, как ребятенок на детском утреннике. Катенька посмотрела влево и увидела за окном серые некрасивые лица. Мертвяки прижимались осунувшимися рожами к замерзшему стеклу и хлопали в ладоши: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп.

— За окном буря, шум, вой, не должна я слышать, как вы хлопаете, — пожаловалась Катенька и схватилась за голову. — Но я слышу, слышу! Скажите, серенькие, почему я ничего не помню из того, что недавно произошло? Очень хочу вспомнить, но не получается. — Она подошла к окну и приложила к стеклу ладошку. Мертвяк замер, нарисовал белым пальцем на стекле сердечко. Пририсовал стрелу, протыкающую сердце, и капельки крови — хлоп-хлоп! — потекли к раме.

— Больно сердечку? — прошептала Катенька.

Серый медленно кивнул. Из-под черных глаз вытекла желтоватая жидкость — как слезы; тут же и замерзла.

— Глупенькие мои мертвецы, — ласково сказала Катенька. — Как бы я хотела вас пожалеть, согреть. Хочу впустить вас в дом, но не могу: если впущу, дяденьки рассердятся, побьют вас и снова на мороз выгонят.

— Катька-а-а-а! — закричал из столовой Ионыч. — А ну подь сюды!

Девочка вздрогнула, отшатнулась и нечаянно толкнула дверь, обитую иссиня-черным мехом. Дверь охотно отворилась: Катенька вошла в сумрачную комнату. Зажала ладошками рот, чтоб не закричать от страха: под потолком висела мертвая женщина в изорванном черном платье, с голыми ногами в


Содержание:
 0  вы читаете: Девочка и мертвецы : Владимир Данихнов  1  Глава первая : Владимир Данихнов
 3  Глава третья : Владимир Данихнов  6  Глава шестая : Владимир Данихнов
 9  Глава девятая : Владимир Данихнов  12  Глава двенадцатая : Владимир Данихнов
 15  Глава пятнадцатая : Владимир Данихнов  18  Глава третья : Владимир Данихнов
 21  Глава шестая : Владимир Данихнов  24  Глава девятая : Владимир Данихнов
 27  Глава четырнадцатая : Владимир Данихнов  30  Глава семнадцатая : Владимир Данихнов
 33  Глава третья : Владимир Данихнов  36  Глава шестая : Владимир Данихнов
 39  Глава девятая : Владимир Данихнов  42  Глава четырнадцатая : Владимир Данихнов
 45  Глава семнадцатая : Владимир Данихнов  48  Глава четвертая : Владимир Данихнов
 51  Глава седьмая : Владимир Данихнов  54  Глава одиннадцатая : Владимир Данихнов
 57  Глава четырнадцатая : Владимир Данихнов  60  Глава семнадцатая : Владимир Данихнов
 63  Глава третья : Владимир Данихнов  66  Глава шестая : Владимир Данихнов
 69  Глава девятая : Владимир Данихнов  72  Глава тринадцатая : Владимир Данихнов
 75  Глава шестнадцатая : Владимир Данихнов  78  Часть четвертая К вопросу о некромассе : Владимир Данихнов
 81  Глава четвертая : Владимир Данихнов  84  Глава седьмая : Владимир Данихнов
 87  Глава десятая : Владимир Данихнов  90  Глава вторая : Владимир Данихнов
 93  Глава пятая : Владимир Данихнов  96  Глава восьмая : Владимир Данихнов
 98  Глава десятая : Владимир Данихнов  99  Глава одиннадцатая : Владимир Данихнов



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение