Фантастика : Социальная фантастика : Там, где мы : Сергей Демченко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу

…Многие кубические мили воды превратились в пар, и дождевые тучи окутали всю Землю. В районе цепи Гималаев образовывались погодные фронты, несущие адский холод. Страшные грозы пронеслись над северо-восточной частью Индии, над севером Бирмы и китайскими провинциями. Плодородные долины Азии оказались залитыми водой, а по возвышенностям ударили ливни. Плотины не выдержали и рухнули, воды обрушились вниз, и понеслись дальше, затопляя всё вокруг… Дождевые ливни обрушились на планету, вулканы пробудились к жизни и выбрасывали многие миллиарды тонн дыма и пылевых частиц — и они поднимались в стратосферу.

Земля теперь походила издали на ярко светящуюся жемчужину, сверкающую мерцающим светом.

Демченко Сергей (Сергей Заграба)

Люди из ниоткуда

Книга 2. Там, где мы

Сеющий чисто и радостно разумное, доброе, вечное…

Он должен помнить и быть готовым. К тому, что Зернышко Беды, куда большее, чем пестуемый им самим нежный росток — украдкой брошенное кем-то в соседнем поле — непременно прилетит василиском на его счастливые плоды.

Чёрным, моментально вызревшим, приумноженным многократно «урожаем». Густым облаком семян, при первом же дуновении благоприятного ветерка, он накроет светлые всходы его…

Нет прощения Злу, но нет приятия и умножающим его, — бездействием, боязнью ли, покорностью ли своею. Достоин же презрения обходящий Зло, бегущий Зла. Умеющий давать абсолютное и бескорыстное благо должен уметь держать и не забывать в ножнах меч, как умеющий петь небесным сферам не должен забывать в высотах своих слов простых и понятий обыденных. И как Зло, смеясь, кладёт свои жертвы на весы свои, так и дана к наполнению Чаша для тел Детей Его…

Ибо лишь на том стоит и существует в мире хрупкая гладь Равновесия…

Сергей Заграба.

Глава I

…Многие кубические мили воды превратились в пар, и дождевые тучи окутали всю Землю.

В районе цепи Гималаев образовывались погодные фронты, несущие адский холод.

Страшные грозы пронеслись над северо-восточной частью Индии, над севером Бирмы и китайскими провинциями.

Плодородные долины Азии оказались залитыми водой, а по возвышенностям ударили ливни.

Плотины не выдержали и рухнули, воды обрушились вниз, и понеслись дальше, затопляя всё вокруг…

Дождевые ливни обрушились на планету, вулканы пробудились к жизни и выбрасывали многие миллиарды тонн дыма и пылевых частиц — и они поднимались в стратосферу.

Земля теперь походила издали на ярко светящуюся жемчужину, сверкающую мерцающим светом.

Альбедо Земли изменилось. Солнечное тепло и свет в большей степени, чем раньше, отбрасывались от Земли прочь, в космос.

Некоторые последствия столкновения можно было считать временными. К их числу относились, например, всё ещё несущиеся по океанам цунами. Многие из этих цунами уже трижды обошли вокруг всей планеты.

Или ураганы и тайфуны, безжалостными бичами хлещущие моря и сушу. Или льющие надо всей Землёй грозовые ливни.

Некоторые последствия носили более постоянный характер. Так, в Арктике вода выпадала в виде снега, и этот снег не растает теперь на протяжении многих и многих столетий…

(Примечание Автора: Здесь и далее — предположительно Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в современной обработке названий, имён и терминов Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».)


…Грязный, крупный, прокопчённый уже от рождения и не вызывающий прежнего восторга и доверия, снег которую неделю заботливо, быстро и бесконечно настырно лепил до безобразия пухлые горы сугробов. Достающих, казалось, уже до самих границ низко нависших облаков.

Он упрямо шёл, сыпался, кружился и валил, — словно задавшись целью окончательно спрятать, погрести под собою всё живое, обладающее горячей кровью и плотью.

Всё столь ненавистное и чуждое ему — сыну равнодушных небес и холода.

Было странно, даже дико осознавать и видеть, как по прошествии буквально трёх месяцев от первых оттепелей, подающих робкие надежды на скорое выздоровление, планета преподнесла ТАКОЙ препоганый сюрприз…

Жестокий, варварский «подарок».

Природа словно хохотала над этим миром, давя его ледяным каблуком, словно садист — бездумно ползущего по своим глупым делам морковного слизняка.

Уже четвёртый квартал, как на смену той поганенькой, но «весне», нам на головы нежданно и безо всякого на то предупреждения, как всегда это и бывало в Росси, рухнула очередная и внезапная порция ледяного «мороженого».

В виде внеочередной, — но уже практически полярной, — зимы.

Даже в самые первые недели и месяцы после катаклизма никто из нас не видывал подобного.

Анализируя свои Доисторические мысли, я вспоминал не раз и не два, и, как правило, с матом и проклятиями, собственные прикидки по этому поводу.

Да, я изначально предполагал нечто подобное, будь оно всё трижды проклято!!! И подспудно боялся, что эти мои собственные подозрения и самые худшие расчёты оправдаются.

Знал, что это — только начало, и что продиктованное припадком чьего-то единоличного безумия худшее для нас и всех выживших — ещё впереди…

…Последнее оледенение Земли, вызванное падением кометы, в результате чего вымерли динозавры, продолжалось не один миллион лет. И хотя нынешняя ситуация не в пример легче и менее катастрофична для планеты в целом, для слабого человеческого племени это очень серьёзное, если не последнее, испытание…

К тому же очень скоро на руинах цивилизации может вызреть чьё-то неуёмное желание «объединения». Такие всегда находились на фоне дезорганизованности и разобщённости, упадка и разброда, дабы раньше всякого разумного времени поднять пинками окровавленное население на борьбу ещё более самоуничтожительную, чем все войны, катаклизмы и моры разом. Борьбу за воссоздание новых «властных начал». А точнее, за собственные власть и амбиции…

Но я не спешил делиться своими грустными мыслями с кем-либо. Напугай я ими всех с самого начала, — можно было смело считать, что в нашем и без того напряжённом сообществе настроения и оптимизм рухнут ниже уровня ныне смёрзшегося в непреодолимой прочности кристалл дёрна.

Ну, предполагать-то я это предполагал, допустим. Ну, кое-что рассчитал. Что-то предвидел, — по опыту и логике имевших место ранее событий.

По знанию природы человеческой сущности…

Где-то в истории ныне загибающегося человечества. Где-то даже в далёком прошлом самой планеты…

Но чтобы та-ак нас снова приголубить?!

Так шаркнуть расхлябанным сапогом по ликующей морде…

К чёрту лирику!

Окурок остервенело, нагло примерзает, впиваясь клещом, при каждой торопливой затяжке норовя оторвать хоть кусочек, хоть мелкий лоскуток и без того растрескавшейся, спёкшейся кровянистыми волдырями сухой кожи синюшных губ.

Одеревеневшие пальцы рук и бесконечно давно потерявшие всяческую чувствительность костяшки высушенных адским холодом ног.

Промороженная до состояния шуги кровь и водянисто булькающие при дыхании истерзанные гадким воздухом и стужей лёгкие.

И глаза… — кровавые разливы безбрежной тоски и усталости на мертвенно-жёлтых белках. Лихорадочно сверкающие бусины, прячущиеся в глубине очерченных терпеливо сдерживаемой яростью впадинах чёрных глазниц…

Это мы.

Мы измотаны, голодны и давно на пределе.

И нас всего семеро. Лучших из тех, кто есть, кто ещё числится на этот момент в живых. Лучших, — тех, кто пировал и резался в картишки не раз и не два со смертью за одним потёртым кособоким столом, и оставлял её в «дураках», всякий раз вовремя и умело вынимая из колоды нужный козырь.

Семеро сгоревших, словно свечи, одичавших сердцем и обугленных душою существ. Людей, умеющих убивать гораздо лучше, чем причёсываться…

И всего лишь — семеро.

Это всё. Всё, что мы смогли собрать и выставить на кон в этой игре.

И далеко, далеко за нами осталась ещё жалкая горстка тех, кто со слезами и надеждой собрал нас в этот утопический и почти нереальный «сабельный поход».

Я не хочу и не могу уже даже вспоминать ничего из того, что дурным сном расплескало, разметало нашу жалкую, собранную по муравьиным крохам реальность, наш мнимый рай на берегу пылающей ныне своими серными водами «Реки Забвения».

Но раз за разом, — вновь и вновь, при любом удобном для них случае, — эти мысли лезут нам в головы.

И мы ожесточённо отхаркиваем их на снежную вату зимы, словно чужеродный сгусток из глубины поражённого недугом организма. Словно тугого, жирного червя, пожирающего изнутри наше измочаленное тело, мы вырываем из наших почти онемевших глоток горькую мокроту отчаяния.

Но как бы мы ни старались, проклятый змий успевает отложить в наши поры личинки воспоминаний, и мы опять, опять больны этой мучительной памятью…

* * *

… Он явился на рассвете. Вынырнул из туманного марева, подобно лёгкой лодке, скользящей по предрассветной глади озера.

В неплохо сохранившейся одежонке, в почти новых кирзачах. И ещё довольно крепок в ногах. Возрастом за шестьдесят, но работой у мартена явно не замордован.

Лысый череп и водянистые глаза, в сырой мути которых плескалась лохань не испитого греха.

В руках брезгливо, словно делая нам одолжение, визитёр держал сломленную по пути веточку с небрежно прилаженной к ней грязно-белой тряпицей. Пожалуй, лишь это помешало Круглову отстрелить ему, прущему прямо на ощетинившиеся стволами ворота, причинное место.

Парламентёр, чтоб тебе…

Он не прятался и не лебезил. Словно за его плечами незыблемым стальным монолитом стояло наготове несокрушимое воинство.

Смотрел чужак с вызовом и с какой-то… усмешкой, что ли? Ну, ни дать, ни взять — владыка этих мест!

Подобная наглость (или всё-таки глупая смелость?) пришельца впечатляла.

Не утруждая себя никакой особой речевой «подготовкой», никаким «вступлением», чужак останавливается метров за тридцать от границы забора. Он словно знает, что периметр заминирован, и не лезет дальше.

Стал аккурат на границе безопасности, гнида, и оттуда, с ходу, прокуренным и сиплым басом орёт:

— Эй, там! Я по делу. Не дурите. Кто там у вас за старшого?

Постовые на ограде удивлённо переглянулись — смелость, мля, города берёт!

Хохол лениво ухмыльнулся:

— А что, так скоро надо? Горит где? Так это не к нам, мы не пожарные. А что до старшего… Ну, я старший. Говори, чего надо, да по-быстрому вали, откедова пришёл. А то ненароком выйдет казус какой-нить… Больно ведь будет!

На реплики и подтрунивания странный и нахальный мужичонка обращал внимания не более, чем голодный комар на рёв кусаемого им слона.

Лишь осклабился гадливо:

— Слышь, солдатик! Ты мне не лей на уши, лады? Я ж за версту «хозяина» чую, и вижу, что ты — просто «бык», лошара с большою пушкой. Ты мне «хозяина» подавай, — я с ним, и только с ним, бакланить буду! А ты там постой тихо, пока мужики дело тереть станут…

От подобного хамства Хохол даже потрясённо икнул:

— Слышь?! Дык… А может, тебе это…, слышь…может, лучше отстрелить те чё-нить, а, старче?! На всякий случай. Чтоб ты ещё бодрее пошёл своей дорогой! — он даже начал «заводиться».

Заливистый, с хрипотцой смех был ему ответом.

Выставив напоказ, подобно коню, редкие гнилые пеньки зубов, незнакомец от души хохотал, хлопая себя по коленкам и приседая, словно лицезрел перед собою не боевой расчёт готовых на всё людей, а ярмарочный балаган, где чудил, — гадливый и придурковатый, — средневековый Петрушка.

— Ты? Меня?! Кишка у тебя тонка, шерстюга! Понял?

Хохол совсем растерялся.

На своём веку он успел повидать всякого, разных идиотов, — и тех, кто от начала времён дружил с «шизоидным геном», шествуя с ним под ручку по жизни. И тех, кто сбрендил уже после потопа. Но чтоб такого…

Смутить дерзкого и неунывающего, острого на язык Хохла?! Это нужно очень постараться, и обладать к тому же особым талантом.

В этот раз нашему извечному балагуру утёрли нос. Просто и безо всякого напряга.

На помощь задохнувшемуся от возмущения бойцу почти вежливо пытается прийти Круглов:

— Правда, дядя…. Шёл бы ты… по — добру, по — здорову, что ли?… Пошутил, ну и ладно. Не заставляй нас ещё один грех на душу брать! Тут ходить очень, очень опасно, знаешь…. Тут солдатик может — пух! — и бяка твоя всякая по земле растечётся…. Иди, иди с Богом, родной! Не засти нам тут горизонт…

Старый зек, легко угадываемый по «сленгу» и повадкам, неожиданно быстро успокаивается и злобно бросает, колюче сверкая зрачками:

— Смотри, а то застелют тебе… горизонт! Белым покрывалом, умник… Старшего твоего, говорю, зови! Я сюда не в шахматы и не в гляделки играть пришёл! — он разбушевался не на шутку, начав вставлять в речь непечатные обороты и шедевры из «фени».

Похоже, товарищ был настроен довольно сурьёзно. Правда, по запарке запамятовал, видимо, о приличиях.

Судя по поднятому им шуму, он представлял из себя не меньше, чем межпланетное правительство в изгнании…

И в мирное-то время дураков убивали за куда меньший их дебилизм. Однако ему удалось заинтриговать ребят, и те посылают за мной.

Мне сегодня разве что до смерти не хватало задушевных бесед с всякими умалишёнными, невесть как выжившими в водовороте «нижнего» города.

Однако юродивое чудо внизу всё не унималось, поэтому мне пришлось оторваться от крайне важного дела, — починки генератора, и подняться наверх. Вернее, меня позвали в тот момент, когда я этим процессом мудро руководил.

С появлением на Базе такой кучи народа у меня отпала необходимость во всём пачкать руки, а тем более чинить этот самый генератор.

Но дабы не терять навыков, я счёл за необходимость в ореоле «интеллигентного слесаря» стоять рядом с мужиками, что ковырялись в его нутре, и пить им кровь, беззлобно изгаляясь над их «умениями механиков».

Благо, моё положение «начальства» позволяло мне нагло и всерьёз рассчитывать, что меня отсюда всё-таки не попрут, кинув в сердцах вслед какой-нибудь особо поганой железякой…

При виде меня мужик оживился, снял треух и «припудрил базар»:

— Вот теперь вижу, — это старшой! У меня нюх, я же говорю! Тебе, старшой, отдавать бумагу и велено.

С этими словами он, важно оттопырив нижнюю губу, лезет за отворот верхней одежды и вынимает из-за пазухи засаленного ватника продолговатый зеленовато-коричневый матовый предмет, при виде которого в его сторону мгновенно зашевелились стволы и защёлкали затворы.

«Посол» делает удивлённые глаза, рука его замирает на полпути, и к нам на стены несётся его предостерегающий сердитый окрик:

— Но-но, не балуй там, гайдамаки…. мать…! Не граната это, чего переполошились? Это только футляр! В нём вот, — бумага. Тут всё и по делу. Лови, весёлый братец!

И, не дожидаясь ответа, он отработанным жестом, метко и точно, швыряет предмет поверх стены. Заточки с письмами через ограду зоны он, наверняка, метал уж ничуть не хуже.

Круглов сноровисто ловит летящий почти в него предмет, который на деле оказывается обрезком потемневшей латунной трубки.

Трубки, с обеих сторон запечатанной для сохранности содержимого парафином.

Пока мне передают сию вещицу, гражданин внизу, потоптавшись на месте, деловито сморкается и изрекает:

— Ну, пойду я. Передать — передал. Всё, значит, путём. Ну, бывай тебе, старшой, да не болей, по возможности!

Он развернулся и, слегка ссутулившись и засунув руки в карманы бушлата, двинулся было обратно. Затем словно что-то вспомнил, притормозил и обернулся:

— Это… На словах ещё вот велено передать: если вдруг надумаете миром, милости просим к нашему, значит, шалашу. Наладимся, чего там… А нет… — ну, значит, ТАМ… — он многозначительно кивнул куда-то за спину, — будут принимать «превертивные меры». Так, кажется. Ну, теперь вроде точно всё.

Он шмыгает носом и ленивой рысцой, вразвалочку, трусит к подлеску, по-жигански загребая сапожищами едва припорошивший землю сухой снежок.

… - «И предлагаем вам в течение ста двадцати часов, считая от часа получения Ультиматума, сложить и сдать имеющееся в наличии оружие, признать существующую Власть законной, и осуществить слияние вашей общины с коммуной Первого Дня.

Все имущество необходимо передать в Общий фонд резервного снабжения.

За Жизнь, Справедливость и Порядок!»

— Печать… Ух ты, блин… И подпись закорюкой: «Губернатор Кавказа Могилевский»…. Смотри-ка ты, вошь подрейтузная… «Могилевский» он… Тоже мне, — «спокойно, Маша, я — Дубровский»… Экая важная депеша! Даже подтереться такой страшно. — Офигевший донельзя Переверзя так и сяк вертит в руках лист настоящей офисной бумаги.

Практически идеально чистый лист, не порченный ни водою, ни грязью. Словно только что из распакованной пачки.

И тут же — свежий круг, идеальной формы — фиолет печати! Где взять такое ныне?!

Вокруг меня — удивлённо вытянувшиеся физиономии. Кто-то прыскает в кулак, кто-то озадаченно чешет макушку, не зная уже, — смеяться нам или плакать.

— Это уже третий претендент на властный горшок, Босс. Они что там, — белены объелись? Что за клоунада?! — Недавно проснувшийся после полуночного дежурства недовольный Глыба переводит недоумённый взгляд с меня на толпу собравшихся, которым я не спеша зачитывал этот дурацкий документ.

— Бред какой-то… Нет, ну надо же, — «Губернатор Кавказа»… Наместник Луны! — Чекун хмыкает и потрясённо мотает головой.

Я молчу… Ни они, ни все эти чокнутые «претенденты на престол», — никто не знает всего того кошмара, что ещё ждёт этот растоптанный сапогом Провидения мир.

Пережив первые последствия, практически все уверовали, что пронесло. Что самое ужасное позади.

Не ведая о грядущем, — и эти придурковатые самозванцы, эти новые Годуновы, и куда более серьёзные «куньи шапки», пока ещё никак не проявившие себя, и жалкие остатки смердящего человечества, — никто, разве что кучка чудом уберёгшихся «Знаек», разбросанных по всему миру, — не в состоянии знать о грядущем.

А уж если кто из этих «прохвессоров» и заикнётся о куда более худшем будущем, ему либо заткнут рот, чтобы не расстраивал людей по пустякам, не баламутил массы. И так, мол, натерпелись!

«Не будет, не может быть больше ничего страшного с этим миром! Всё, кончилось! Понятно?! Не будет, не будет более кошмаров!!!

А посему — молчи, молчи, вшивый пёс! Не кликушествуй…».

…А то и намылить шею могут. Перед надеваемым верёвочным «воротничком».

Не раз и не два ещё не сгнившие столбы и чахлые деревья украсятся повешенными «умниками». Я знаю… Я это точно знаю.

И не могу, не нахожу пока в себе сил рассказать им, огорошить их всех ещё более страшной новостью. Пусть для всех пока всё идёт так, как идёт. Может, так оно и лучше?

…Не прошло ещё и трёх месяцев с той поры, как мы получили своё первое «страшное чукотское предупреждение».

Накарябанное на почти истлевшем клочке хрупкого, высушенного невесть где ватмана, да за подписью «преподобного Андре», оно не вызвало ничего, кроме гомерического хохота населения нашего «городка».

Его приволокло под наши стены оборванное, всё в язвах, молодое существо с дикими глазами. Густо усеянное к тому же прыгающими, — по заросшему неряшливой порослью лицу и одежде, — мерзкими насекомыми.

Ни дать, ни взять — «сюрреалист» с Арбата! Насмотрелся я их в своё время. И этот… Такой же чокнутый и «продвинутый». Ходячий «креатив» с трижды пробитой насквозь башкой. Некогда весьма модные лохмотья теперь развевались на ветру, подобно обгоревшему знамени полка.

Сквозь зияющие прорехи которого было видно абсолютно голое и идеально грязное тело. Воняло при этом от этого воплощения «свободы от всяческих обязательств» так, что мы прослезились даже на собственном заборе.

Несло от тела воинствующего дурака то ли гнилой рыбой, то ли больными немытыми гениталиями, что неудивительно при такой-то жизни. Половые инфекции уже нагнули большую часть выживших несчастных.

От этого никуда не деться, — у огромной части человечества нет и ещё долго не будет средств их остановить. Похоже, мы здесь понемногу откатились к средневековью, когда от сифилиса и проказы вымерла половина Европы.

…Зато воспалённые глаза его были преисполнены странного огня, одухотворённостью одержимого и жаждою немедленных, безусловно решительных и конкретных действий. Казалось, дай ему поручение обмотать нитками земной шар — кинется выполнять.

И выполнит, не задумываясь.

«Ради всего и во имя в частности», что называется. А измочаленное и нереально худое тело его, казалось, абсолютно не ощущало сырого холода, вновь наваливающегося с севера.

И ко всему прочему оно беспрестанно бормотало и выкрикивало что-то про «волю Господню» вкупе со «спасением душ наших грешных». Правда, почему-то спасением душ, как удалось нам уловить из потока его горячечных слов, занимался некий бывший хирург.

Как я понял из визгливых кликушеств прокажённого, того загадочного эскулапа «посетили видения, и принял он сан святой»…

Уж не знаю, преуспел ли зело, но ведь и Магомет, когда начинал, вёл за собою максимум две тысячи сторонников. А через год — другой мусульманство стало, считай, второй религией мира…

«Оно» и огласило нам криком тогда сей «список», нервно подпрыгивая, словно шаман на раскалённой сковороде, поскольку никто из нас не рискнул бы взять из его жутко грязных когтей этот «документ».

Не крикни тогда тому «свободному художнику» Бузина, чтоб стоял «там, где стоишь», как пить дать разнесло б бедолагу вместе с его «гумагой» по окрестностям. Ибо не понимал он, по-моему, ни черта из написанного на табличках.

«Остановитесь — стреляют без предупреждения!», «Внимание — мины!» — для него это так и осталось тайною за семью печатями. Видимо, шибко занят был парень идеями о всеобщем братстве и единении, раз не замечал упорно элементарных вещей.

Зато проповедовал, ещё сверх прочитанного бреда, всякую чушь почти час, пока даже добрый и всегда спокойный Иен не сжалился над кретином и не пришиб слегка, — увесистым камнем, пущенным меткою рукою.

После чего тот поперхнулся обиженно на полуслове и удрал, напоследок осыпая нас проклятиями и обещаниями скорой кары небесной….

На этом бы и закончить судьбе нас смешить и расстраивать, однако через три недели Сабир, что нёс дежурство у «полевой радиостанции», засёк чью-то передачу на «центральных» частотах.

Собранное «недоразумение техники» на базе армейского образца, из всякого разнокалиберного хлама Луцким и Бузиной.

Это наше «радио» практически бесполезно шипело и потрескивало несколько часов кряду в день. Старательно и трудолюбиво выжирая с такой экономностью и тщанием заряжаемые нами батареи.

Но мы продолжали прилежно и со всей ответственностью «нести вахту» по очереди, всё ещё надеясь на маленькое чудо, — ожидая, что эфир пронзит чей-нибудь голос…

Взволнованный и красный Сабир влетел в помещение и заорал так, что зазвенели кастрюли на полках:

— Мужики, передача идёт!!!

Все, кто был на тот момент свободен, сообразив, о чём он так орёт, кинулись, гомоня и толкаясь, в пристройку. Где перед слабо топящейся «буржуйкой» стоял низкий столик, всё пространство которого и занимало это электронное убожество.

И оно говорило, чтоб мы были здоровы! Говорило! Живым, человеческим голосом!!!

Как оказалось, Сабир, будучи в этот день дежурным, зашёл на «радиопост» чуть раньше обычного, и как раз ставил на плиту чайник, дабы попить травяного чайку. Внезапно рация ожила, чихнула и прокашляла в эфир что-то неразборчивое и несуразное, вроде позывного.

Думая, что кто-то ещё вошёл в «рубку», кавказец буркнул, чтобы плотнее закрывали двери, а затем замер, осознав, что такой тембр голоса он где-то уже слышал…

Помнится, мы успели почти к самому началу передачи. Напрягши до предела уши и вытянув шеи, мы жадно и с волнением вслушивались в приглушённое расстоянием и помехами бормотание неизвестного «радиста».

А потом Круглов кинулся к аппарату, включил микрофон…

…Прошло ещё три дня, долгих три дня, прежде чем мы, — ликующие, как дети, и обманутые, как лохи, — поняли, что все эти «передачи от имени Временного правительства «Обновлённой России» — есть не что иное и не более, чем дурная игра, затеянная выжившим радиооператором откуда-то с Приморья.

Всё это время мы с самыми противоречивыми чувствами внимали его ахинее. Он нёс что-то о «скором воскрешении страны», о наведении порядка, реформировании остатков армии… и о необходимости проведения какого-то референдума о признании независимости…

Какая, к свиньям собачьим, независимость?!

От кого?!!

И тут нам, наконец, стало ясно, что парень практически неадекватен. Почти не отвечая на наши попытки завязать диалог, он всякий раз вяло приветствовал нас, а потом вновь и вновь монотонно бубнил застарелые (и самолично, видимо, изобретённые) политические речи, как заводной попугай на торжище.

Словно читал по ветхой газете монологи лидеров разных почивших в бозе партий…

Правда, однажды он ненадолго снизошёл до почти десятиминутного разговора с нами, в ходе которого как-то слабо поинтересовался нашим числом, бытом и возможностями. А затем, будто внезапно утратив к нам интерес, снова предался своему речитативу.

За что Нос в сердцах прозвал его «рэппером».

Легко себе представить наше разочарование и гнев, когда до нас дошло, что мы денно и нощно, организованно и с блаженными рожами, словно разомлевшие селяне у первого на деревне радио, слушали бред сумасшедшего!

Вспыхнувшая было надежда остро, словно жгучим перцем, ожгла морды краской позора и унижения.

В порыве какой-то дикой злобы я хотел было раздолбить проклятую железяку, однако Иен мягко перехватил мою занесённую было руку, и остановил меня:

— Сэр, этот агрегат может быть нам нужно в дальнейший время. Никто не знать, где взять потом такой агрегат. — Он подкупающе улыбнулся и слегка пожал плечами.

Он был прав, прав, этот чёртов, вечно умный и невозмутимый англичашка… Вечно спокойный и рассудительный, как сто Каа.

И я, скрипя до изжоги зубами, вырвал руку, бросил-таки уже схваченный увесистый молоток, и ушёл, не забыв, однако, плюнуть в сердцах в сторону поганой машины.

Мы едва успели успокоиться от этих двух событий, как на тебе….

Верно я говорю: если в дом зачастила шиза, держи наготове успокоительное средство.

Похоже, в этом году нам придётся готовить до полного комплекта и смирительные рубашки…

Потому как теперь мы — счастливые обладатели почти «документа».

И, несмотря на то, что большинству из нас попросту смешно, мы улыбаемся уже вымученно и растерянно. Как улыбается до смерти вымотанный проблемами человек шалостям трёхлетнего карапуза.

Что-то именно в ЭТОМ листке подспудно не даёт мне покоя.

— Сэр! Вы думать, что этот бумага есть серьёзный причин беспокойство? — Пожалуй, лишь Лондон трезво смотрит на всё даже во сне.

Вот и сейчас я перехватываю его напряжённый взгляд. И устало киваю ему:

— Да, Иен. Уж не знаю, почему, не знаю…но именно ЭТО кажется мне куда серьёзней, чем весь предыдущий шапито…

Снова впиваюсь глазами в плоскость листа, испещрённого ровным, почти каллиграфическим почерком. В нём заложена масса всего интересного.

Для наблюдательного глаза…

— Вот видишь, — это писал человек грамотный и образованный. И он уже имел дело с властью. С организацией какого-либо процесса. Возможно, был руководителем какого-то органа, сектора, отдела… Да козьего выпаса, наконец! — К нам начинает прислушиваться Вурдалак.

Пока ещё с долей скрытого сарказма он, сложив на коленях руки, уставился в пол на отстукивающие какой-то такт собственные носы ботинок.

— Я думать, Вы правы, сэр. Этот человек очевидно, что имеет грамотность. Уверенность и аккуратность в письме и ведении дело… Он — педант. — Лондону хорошо виден край листа, и он исподволь поддерживает мои размышления.

— Да что вы, в самом-то деле, мужики?! Из крайности да в крайность! — Упырь уже не выдерживает. — Очередной даун, пусть даже и образованный! Может, ещё с посольством к нему выехать? Санным обозом! Или ссаным…

Я не спешу со спорами и объяснениями, но знаю, что их придётся дать. И не только Упырю. Не только себе и Иену.

И когда я призываю всех к порядку и начинаю говорить, мне и самому, всё чётче и чётче, становится ясным, что не зря, ой, не зря…явился тот урка-лихоимец под наши ворота…

… - Начнём с того, что те, два предыдущих случая… — хохот и оживлённое шушуканье среди присутствующих.

— Так вот, господа хорошие, к своему и вашему великому прискорбию сообщаю вам: те два случая, которые мы с вами имели счастье пережить, по сравнению с данным «ультиматумом», похоже, не более, чем скалка против нейтронной бомбы…

При этих словах в помещении воцарилась недоумённая тишина. Уж не тронулся ли дражайший Босс? Что он несёт?

В представлении подавляющего большинства людей ультиматум, нота чьего-то грозного, но бесполезного протеста, чокнутый указ или любой пришибленный закон — это бред, конечно. Но… зато одновременно это — целая чехарда торжественно обставленных событий.

Полных помпы и приседаний, с радостным «гуканьем» и восторженным похлопываниями ладонями по щекам.

Занудливое, надоевшее…и вместе с тем именно официальное зрелище.

Стандартный сценарий, чьи глисты отложились в подкорке народа со спокойных времён. Когда какая-либо высохшая умом чурка, — с жилистым кошельком и витыми рогами собственника половины страны, — занимала добротный пост где-нибудь в МИД.

Когда она с удовольствием играла в приёмы всяких там делегаций, в торжественные ужины по случаю приезда очередного крашенного клоуна Буаглы Дуонгло Жыглына, — с выдачей верительных грамот и полной индульгенций на невозврат выдаваемых его горному Тыквостану кредитов…

Всё это сопровождалось таким дикими затратами и множеством условностей, что иного развития подобных событий никто из присутствующих (за исключением, пожалуй, нескольких человек) не мог себе и представить.

Там, в таком далёком и прекрасном прошлом, экраны заполняли дорогие костюмы, шикарные машины, расфуфыренные дамы и сиятельные рожи, сытые и кормленные, чьи слова и жесты, блеск и улыбки оплачивались и обеспечивались весом целых стран, — с их экономической и военной мощью, ресурсами и запасами.

Там несли ересь от имени держав, пороли всякую чушь и мололи абсолютную чепуху за деньги народа. Законным, заметьте, образом! А тут…

Тут явился под забор задрипаный мужичонка в занюханном зипуне, притащил какую-то сраную бумазейку…

Ту, в которой неведомый даун накарябал, пусть и красиво да складно, пару угроз, да шлёпнул «печатькой»… И уже наш железный Босс испугался, уже запаниковал…

Во всяком случае, я всё им именно так и преподнёс.

Уж я-то знаю, что в ИНЫХ от мирных условий ультиматумы приносят и нацарапанными на камнях. На коре и листьях пальм, на упругом мякише чужого глиноподобного хлеба; на тыльной стороне засаленного ремня, который скукожился в сухарь от пропитавшего его вонючего солдатского пота и крови. На содранной и подсушенной коже со спины или ягодиц молодой девушки, не познавшей ни сладостных мук любви, ни счастья материнства.

Или выжженными по букве, — на каждом из составляющих целую гроздь отрезанных ушах. Нанизанных при этом на нитку, словно сушёная хурма… Так, смеха ради.

Ну, могут и на атласном платочке начеркать. Или на коробке дорогих конфет. Это уже от эстетов. Тех, кто сидит в кабинетах, а не ползает по говну и грязи на брюхе, а за недостатком золоченых «Паркеров» карябает буквы ножом, штыком или патронной пулей.

Так я им и выдал.

Надо сказать, теперь впечатление на них это произвело. Пожалуй, не было ещё случая, когда моим словам не верили. Притихшие и подавленные, сидели «гражданские до корня ушей» товарищи. И лишь наша «боевая пехота» угрюмо молчала, как-то неловко и словно стесняясь, глядела в потолок, вздыхая о чём-то своём…

Они были, конечно, наслышаны о подобном методе «переговоров». Но, насколько я понимаю, воочию ни с чем из этого не сталкивались.

А сказка на ночь — она ведь существенно отличается от некоторых кошмаров наяву.

— А наяву, если я правильно всё это понимаю, факты могут быть таковы. Некто, обладающий реальной силою и властью, каким-то совершенно загадочным, непостижимым для нас образом, выжил.

И не просто выжил, но и собрал под своё начало изрядный «коллектив». Другого слова я пока подобрать не могу. Орда это, или организованное сообщество, — мы увидим потом. Понятно другое, — он, этот Икс, будем называть его пока так, возник со всей своей «братией» явно не вчера.

И не сегодня.

Смею предположить, что зачатки своего «ударного кулака» он собрал давно. Не удивлюсь, если окажется, что с самого Начала и заранее. Как мы. Или удачливее. И до поры, до времени ничем не проявлял себя. Копил силы. А теперь…

— Босс, а что же жрала эта коварная и тихая собака всё это время? Чем жила? На что содержала свою так называемую «гвардию»? — Голос Глыбы заставляет резонировать натянутые в помещении струны для просушки белья.

— Да! Чем? Как?! — собрание зашумело и задвигалось. Этот извечная тема, тема выживания при полной голодухе и раздрае была, пожалуй, самой злободневной всегда. И навеки. Несмотря на то, что в нашем рукотворном «раю» особых дефицитов и деликатесов не наблюдалось, мы были «на коне» в пищевой лавке наличествующего бытия.

И тем не менее…

Вы бы видели, каким лихорадочным блеском загорелись глаза наших «мещан», едва только встал вопрос о том, чем же запихивается в свободное от подлостей время и в перерывах между драк оставшаяся в живых часть человечества!

Как колыхнулись ряды стоящих и сидящих членов Семьи…

Пожалуй, только все те же наши бойцы остались более-менее спокойными. Но и они тихо и завистливо крякали да украдкой вздыхали…

Вы думаете, всех их, — и гражданских, и военных, — особо заинтересовала численность нашей потенциальной угрозы в человеческом выражении? Их вооружение? Возможности?! Как бы не так! Всё, что интересовало обыденную массу, что рисовалось ей в разыгравшемся воображении — это холмы, курганы, утёсы и скалы еды!

Более всего, я уверен, всех интересовало, — чего и сколько из имеющихся в своём распоряжении продуктов и разносолов в состоянии сожрать без их, естественно, участия загадочный мистер Икс!

Ох, уж эта мне вечно вожделённая жратва…

Спросите у любого пережившего лишения, что ему искать, за что стоит побороться, — за безопасность и военно-тактическое превосходство на высоте, иногда весьма помогающее сохранить в неприкосновенности собственный хилый погребок. Или же за пузатый бочонок уже плесневелых, перекисших огурцов и яблочко из чужого загашника?

Тех, которых человек не едал эдак пару лет.

Поколотите меня палкой по пяткам, если ответ будет правильным, нужным, логичным.

В этом есть своя, сермяжная, правда.

Воевать врага? Да завсегда пожалуйста!

Но… за хорошее питание и возможность быть ВСЕГДА сытым в случае победы.

Что делать, такова природа человека.

В меру сил и таланта руководитель обязан и может использовать даже этот позорный, но почти естественный для человека «жвачный челюстной зуд», — в свою пользу и с максимальной выгодой, и тут достигая поставленных целей.

И я уж совсем собрался было открыть рот, чтобы несколько «облагороженным» языком построить предположения и организовать массы, направить их энергию в нужное русло, как молчавший насупленным сычом до этого Круглов обронил вроде нехотя:

— Федеральное хранилище. Резервное. Ясно ж, откуда…

Всеобщий судорожный глоток и повисающая мёртвым колоколом тишина.

Тысячи, сотни тысяч тонн еды. Запасов. Запчастей. Предметов обихода. Оборудования. Одежды…

…Искрящийся спелыми, сочными фруктами и кристальными фонтанами утерянный Эдем посреди царства смерти и запустения.

Мелодичный звон хрустальной мечты тихим и нежным щёлком приобнял собрание.

Лица насупились и сжались кулаки. Возрыдал скупой в сердцах, да удавился мудрец.

Казалось, ещё немного — и набега на призрачные склады будет уже не избежать. Будут искать.

Искать до тех пор, пока есть силы.

Пока не найдут или не упадут без движения.

Господи, отчего ты сделал так, что пища сильнее всего человеку и зверю разум мутит?!

Пора положить этому конец. Я киваю Упырю и Чекуну. Выстрелы в воздух словно саблей режут пирог всеобщего помутнения.

Народ ошалело озирается и испуганно косит, словно зануканная конюхом ломовая.

К выстрелам вроде привыкли, но не в собственном же доме!

Ничего, так нужно.

Я ж понимаю, что мера была крайней, но зато теперь всё ваше внимание снова приковано ко мне, мои дорогие…

Можно и продолжать.

— К вопросу о снабжении нашего нового знакомца мы ещё вернёмся. Всему своё время. Тем более, что никто из нас так толком и не знает, — где находится, а самое главное, — как охраняется этот «великий храм еды», о котором тут все вдруг слюняво сомлели.

Зато я теперь точно знаю другое.

Этот человек вовсе не удачливый делец, которому повезло сколотить вокруг себя целый продовольственный и человеческий лагерь. Его разнородность не вызывает сомнения, но ему удаётся поддерживать дисциплину. И весьма неплохо.

То, что он признаваем «вождём», может говорить о двух вещах: либо он «авторитет», и в его рядах подавляющее большинство составляют бывшие заключённые. Либо… — я ненадолго умолк, собирая воздух в лёгкие, а затем закончил на одном дыхании:

— Либо этот человек имеет хоть какое-то отношение к военной машине. Бывшей, не обязательно уже государственной, но тем не менее всё ещё действенной, машине. И в его руках наверняка находится существенная, очень даже осязаемая мощь.

На которую он и опирается, вынося нам ТАКИЕ требования… И если его слова — не простые понты, у нас в ближайшие дни возможны серьёзные проблемы. Вот так, мои дорогие соотечественники!

Мои слова сперва поразили людей, словно током. Как? Только недавно многие из них пережили «додоновщину», с таким трудом втоптав его бойцов в камни ущелья, и снова — на тебе?!

Снова у нас под боком зашевелился какой-то «полководец», выставляющий, к тому же, всякие ультиматумы?! И задарма, в своё удовольствие, жрущего казённые харчи, типа не ведая, что творится вокруг?!

Да загнать его, козла горбатого!!!

Почти мгновенная смена настроения толпы — вещь опасная. И её порывы нужно сдерживать.

— А для тех, кто уже готов отправиться проломить ему голову, я сейчас расскажу ещё кое-что, почерпнутое мною из сего документа.

Головы снова повернулись ко мне. На лицах явственно читалось: «Ну, что там ещё, Босс? Давай, дочитывай там, не задерживай, и мы сейчас быстренько пойдём, да поколотим этого Икса подкованными тапочками! За всё сразу. Ну, давай, ври, не томи!»

Мне придётся рассказать им это. Может, даже приврать. Волей или неволей.

Иначе…

Иначе даже я, впервые со времени Потопа, не смогу их остановить. Голодные бунты сметают всё и вся, не считаясь с собственными потерями. И пусть у нас не голод в его настоящем понимании, но сам факт того, что кто-то весьма единолично, вольготно и безнаказанно, сидит на горе мешков с изюмом, мукой и сушёной картошкой… — это по нынешним временам может свести с ума кого угодно.

Да будь он хоть трижды драконом, ему не устоять!

Словно прочитав мои мысли, откуда-то из глубины помещения тихо и спокойно выступает Лондон:

— Господа… — он не повышает голоса, но его всегда слышат. Это его, особый, дар. Быть услышанным и среди рёва бушующего океана:

— Господа! Босс прав. Нельзя не оценить верно этот ситуация. Прошу вас, нужно слушать и понимать. Это письмо писать человек серьёзный. И умный. Нет похоже, что он может шутить.

Недоумённое ворчание Геракла, которому помешали оторвать башку писающей Гидре, будоражит воздух… Но на выход пока посматривать почти перестали.

И это уже праздник. Маленькая победа.

— Я склонен думать, что этот Икс — тварь хитрая и продуманная. И у меня не проходит чувство, что он чего-то не договаривает. Чего-то важного. Нам не мешает узнать о нём побольше. Когда вернутся наши разведчики…

Внезапно тишину ночи разрезает стакатто выстрелов. Секундное замешательство, и вот уже люди готовы к отпору. Споро, но без суеты подбирается снаряжение, толпа отработанно рассредоточивается на две колонны (одна, с оружием, — на выход, другая, с тряпками и в фартуках, — с дороги долой!).

В это момент медленно отворяются двери, и все глаза устремлены на скрип петель.

В проёме стоит белый, как мел, Луцкий. Он что-то держит в подрагивающих руках.

Похоже, мешок. И в нём что-то, что он протягивает в мою сторону.

Молча так, словно боясь словами растревожить, расплескать содержимое мешковины. Теперь я явственно вижу, что это узелок, сделанный из большого куска именно старой мешковины, перетянутой сверху толстой верёвкой.

Словно затерявшийся во времени гость из далёкого прошлого, когда по дорогам бродили «калеки перехожие», на чьих плечах покоились такие же котомки…

Как зачарованные, ближайшие к Луцкому семейники бережно принимают из рук бойца ношу, и растерянно передают её по цепочке в мою сторону. Вслед котомке тянутся любопытствующие шеи и шепчутся слова непонимания.

Лицо Иена темнеет. Глупая на первый взгляд, но страшная догадка пронзает и мой мозг, сердце начинает колотиться бешено и испуганно…

…Я никак не могу совладать с проклятым узлом. Но, ещё не развязав его, я ЗНАЮ, что там. Что хранят его сырые, странно бурые и так знакомо пахнущие приторно-сладким «ядом», недра…

…Женщины не переставали выть и голосить даже тогда, когда мы, потрясённые и оглушённые, вышли на морозный воздух; не помня себя, закурили и молча уставились в туманное марево гор.

Говорить о чём-то? На это у нас не хватало сил.

Шаловливый норд-ост начинал свою неспешную пляску, будто разгоняясь со склонов хребта, и теребил полы одежды, стараясь забраться поглубже своими ледяными ладонями.

…Головы.

Словно оторванные голодным демоном от тел, — с неровными краями свисающих мышц и торчащими из их огрызков шейными позвонками. С перепутанными, слипшимися трахеями, спадшимися артериями и сожжёнными волосами.

Окровавленные и подпаленные огнём кишки. Обмотанные ими, словно коконом, с вырванными глазами и без языков, — такими перед нашими взорами предстали головы наших троих разведчиков.

Троих из тех семи, кто ушёл за перевал днём раньше.

Тех, кого мы ждали каждый час…

Ни я, ни Упырь, ни Хохол, ни Иен…, ни другие — не простим себе их нелепой и жуткой смерти. Эльдар, молоденький парнишка из «стеблевцев». И Терехов. Точнее, то, что от них осталось. Что нам соизволили перебросить через забор. Страшная, кровавая посылка. И при ней — сопроводительное письмо. Словно издёвка. Как вызов, как насмешка. Ухмылка сильного в лицо прыщавого недоросля.

«С днём Российской Конституции, дорогие мои соотечественники! С праздником тебя, любезный господин Гюрза!»

Кровью. Буроватые буквы на саване белизны.

Это написано на примятом, слегка испачканном той же кровью, конверте.

Взмокшей рукою я быстро забираю конверт и сую к себе в карман.

Пусть пока полежит здесь, обжигая мне бок.

Не всякую бумагу следует читать взбешённому сообществу сходу…

Глава II

…Над Сахарой лил ледяной дождь. Озеро Чад, выйдя из берегов, затопило город Нгуимнгми. Нигер и Вольта оказались под водой. Те, кого пощадило первое цунами и не убило землетрясение, утонули. Их были десятки миллионов. В Нигерии вновь вспыхнуло восстание, заразив им и основную часть Центральной Африки.

Далее к востоку палестинцы и израильтяне внезапно осознали, что более не существует великих держав, способных вмешаться в их драку. На этот раз война пойдёт до победного конца. Остатки войск Израиля, Сирии, Иордании и Саудовской Аравии выступили в последний поход. Реактивных самолётов было мало. Для танков не хватало горючего. Пополнять запасы вооружения было неоткуда. Дрались на ножах.

И война эта не кончится, пока одна сторона не вырежет другую…

(Примечание Автора: Здесь и далее — предположительно Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в современной обработке названий, имён и терминов Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».)

…Тихо и сумрачно. В помещении горит лишь одна лампа. Не знаю, почему, но яркий свет меня сегодня раздражает… Время в полумраке всегда течёт медленно, лениво и размеренно. Мысли следуют за ним, как на привязи, едва успевая перескакивать через кочки разных тем.

…Я не спеша вгоняю последний, отполированный десятками наших рук патрон в магазин, перекидываю его вверх ногами и нехотя тянусь за пока ещё имеющимся в наличии скотчем. Ударом ладони вгоняю магазин в приёмное ложе…

«Спаренка» вышла аккуратной, и она куда целесообразнее «одинарки». Ты в два раза больше убьешь. Или в два раза дольше проживёшь… Это кому как может нравиться эта формулировка применимости. Нужно сделать таких ещё штук пять. Да, ещё ж пойти в арсенал… Там сейчас орудуют Шур и Иен. Интересно, сколько ещё гранат нужно приготовить? Или пока хватит тех, что ещё есть в нашем распоряжении?

Может, «губернатор», как я его теперь окрестил, блефует? Прёт напропалую, рассчитывая взять всех и вся на понт? И нет там у него никаких сил и жутких «ресурсов»?

…А ведь и правда, — неужели всё-таки откопал он, гадина, те знаменитые «резервы»?! Все эти «пресервы-консервы».

Всё это не важно. Точнее, не это важно, чёрт!!!

В сердцах отшвырнув в сторону молчаливый и бездушный карабин, откидываюсь спиною на прохладную стену. Вдыхаю полной грудью.

…Закрыть бы глаза. Погрузиться в нирвану спокойного сна, не водя во сне глазами и ушами, словно невротик…

Хорошо бы просидеть вот так, — ничего не делая, ни о чём не думая, — вечность! Голова словно наливается раскалённым свинцом.

В ушах и висках начинает с нарастанием гулко и болезненно стучать. Будто перепившиеся накануне вусмерть кузнецы выгоняют утренний похмельный синдром, неустанно шарахая молотами по наковальне…

Прикрываю лицо ладонями и тру, тру нещадно. Будто этим надеюсь как унять боль, так и словно смыть с себя остатки ночного кошмара, после которого я окончательно проснусь…и ничего этого не будет. Шершавая кожа рук раздирает морду чуть не в кровь, а мозг упрямо талдычит:

«Ты не спишь, не спишь, идиот! Хватит! Куда, ну куда ты собрался убежать от реальности, престарелый мальчишка?! Очнись, ты же здравый человек! Ты же…ты не просто какой-то беспомощный червь, — ты же почти бог в своём деле! Ты лучший из тех, кого рожала эта тухлая система за ближайшие почти полвека… О, когда дело касается собственной безопасности, она на высоте и рожает та-акое… Монстров вроде тебя. Так борись, чёрт тебя дери! Борись, не давай волю своим страхам! Делай, что должен, что умеешь!»

«Я уже и так сделал немало! Всё, что смог себе позволить… Неужели мне снова нужно делать ЭТО?» Сколько ещё мне нужно отправить на тот свет? Неужели так трудно оставить нас всех в покое?!» — Некто внутри меня словно не спеша жуёт, — он обедает моими сомнениями и деловито тычет в меня вилкой.

«Будь мужчиной до конца. На тебе люди, на тебе жизни всех этих людей! Если не ты, то кто сможет здесь хоть что-то, идиот?! Ты просто обязан хотя бы попытаться…». — «Он» отправляет в рот очередной кусок моих колебаний.

Да-да…, я спец… Да! Спец… Я… — «спец»…

Сейчас…, сейчас это пройдёт…

Дурь какая-то…

Сам с собою «трапезничаю».

Сейчас пройдёт.

Повторяю это растерянно про себя, словно сия дурацкая, забубённая «медитация» поможет мне изменить что-то в ходе событий. Или уговорить самого себя. Уговорить совершить чудо. Не иначе и не меньше. Форменное чудо….

Бред всё это. Бред и ещё раз бред! Полная чушь! Что я могу сделать? Что?!

Даже если я успею…точнее, успел БЫ…подготовить хотя бы с полсотни ребят… Даже если б у меня были хотя бы несчастные пара-тройка недель…

Но их у меня нет, и поэтому я чувствую себя бессильным.

Вернее, чувствую себя полным ничтожеством. Законченным и состоявшимся.

Рыбой, выброшенной штормом на берег и проснувшейся на прилавке магазина.

Волна жгучего стыда рванула в голову, словно где-то в области груди вырвало прикипевший, приржавевший за годы клапан, сдерживающий кипяток крови в чане измочаленного до состояния тряпицы сердца.

Я — спец… Я должен быть и оставаться им всегда. «В любое время, в любом месте, любыми методами, — всё, что угодно»… Соберись же, тряпка!

«Слушай, придурок! Я — ОДИН! Ты ЭТО понимаешь?!»

«Ты — один. Верно. М-мм…, как вкусно!..Но ведь ты сам, и только ты, знаешь, чего на самом деле стоишь!»…

Нет, не смогу. Не в силах я… Оставь меня в покое, проклятая, ненасытная тварь… Не переломить несгибаемого. Не сломать непосильного. Я устал. Чёрт, если бы кто знал, как я устал!!!

Словно ледяным, могильным холодом потянуло мне в лицо… и какая-то сила грубо и бесцеремонно рванула мою голову, положив жёсткую сухую ладонь мне на лоб, и рывком задирая её вверх. Заставляя «заглянуть» чему-то необъятному в узкие, пламенные разрезы «глаз».

«Звал?» — голос ласковый, словно бабушкин, зовущий отведать её горяченьких пирожков…

Бля… ещё один!

И хотя какая-то часть моего воспалённого мозга протестовала против такой вот реальности, утверждая, что такого быть просто не может…, другая вновь как-то странно привычно и охотно поддалась… столь бесцеремонно навязанному чёрному мороку…

Будь я в горячке, с радостью и почти с удовольствием принял бы пилюлю, и нашёл бы очередное оправдание собственным разыгравшимся фантазиям.

А тут…

«Опять Ты-ыыы… Будь ты трижды проклят, сволочь…» — с моих губ срывается стон.

«Ха! Удивил! Я и так — давно проклят. Так давно, что уже и привыкнуть успел! Да ты не рад, я вижу?! Это так невежливо с твоей стороны… А ведь помнится, — и ты, и твои, а точнее, уже МОИ товарищи, смеясь, утверждали, что даже я вам не брат…» — Он почти любезно скалится…

«Утри слюни, солдат… У тебя же нет выбора. ОН — кивок в сторону обжоры за столом, заваленным жратвою — прав. Ты ведь можешь и должен сделать это, не так ли?»

«Едок» приподнимает Ему в знак приветствия ложку, заглатывает торопливо… и тянется за очередным куском.

«Я?!.. нет, я не могу! Не могу, Ты же знаешь…»

«Не можешь? Ты?! Только не говори МНЕ ничего о том, что ты МОЖЕШЬ или НЕ МОЖЕШЬ, солдат… Не смеши мои старые рога… Нет, ну ты видел, пузо?»

«Пузо» с набитым ртом недоумённо пожимает плечами, — мол, дурак он, что поделаешь…

«Но я же дал слово!» — мне трудно и боязно сопротивляться этой Силе, этому «союзу двоих».

Я осознаю всю нелепость, бессмысленность собственных тщет, но у меня есть оправдание. Да, да! Есть, есть у меня железное, неопровержимое алиби!

«Слово? Неужели? Кому же, поделись». — Меня с интересом рассматривают, словно молодую, глупую муху, налипшую на первом же вылете на ленту при первых признаках оттепели. Рассматривают брезгливо и насмешливо. «Кормящегося», похоже, вот-вот стошнит прямо на скатерть.

«Я завязал…Ты же знаешь…» — мой собственный голос, слабый и беспомощный.

Неужели этот жалкий лепет, это заплетающееся бормотание, гаснущее до тихого шепота на полуслове, — мой собственный голос?!

«Завязал?! Хо-хо! ТЫ, которому ТАМ мы уже приготовили ложе из колючей проволоки на раскалённых добела угольях… Которого проклинает или боготворит чуть ли не половина этой жалкой планеты? Тот, за голову которого любая из стран, где ты наследил, готова отдать половину казны?! Да надо бы ещё определиться, кто ты, — Ирод или благодетель… А если идти ещё дальше, то и кинуть кости, кто хуже, — ты или я? Потому как ТЫ — и вдруг завязал?!» — аспидно-чёрные зрачки молниеносно приблизились, возникнув из Ничего; меня основательно тряхнуло…

Прямо в ухо мне ударил злобный свистящий шёпот: «Ты пожнёшь то, что сеял… Все эти годы. Именно ты, и никто другой, будет пить эту Чашу. И не тебе, человек, решать, — остановиться на бегу самому, или остановить следующую за тобою по пятам лавину. Тебе не убежать ни от себя, ни от прошлого. Оно живёт в тебе, рядом с тобою, вокруг тебя, человек… И оно рассеяно болью и памятью вокруг тебя, словно утренний осенний туман над стылою водою. Ты сделаешь это. Во что бы то ни стало — сделаешь»…

«Не буду!» — упрямое движение козла головою — в надежде стряхнуть наваждение.

«Я завязал!»

Он устало вздохнул:

«Ты упрям, как осёл, а потому слеп, как крот, человек. Такие, как ты, не «завязывают». Не уходят в сторону и не «заканчивают» таких вот «дел». Не уходят «на покой». Это живёт с тобою и с тобою же только и умрёт. Я дал тебе ЭТО. Я, и никто другой. Все вы втайне просили меня об этом. О могуществе и силе. Об умении презреть смерть и пройти через огонь… Вы получили то, что тайком даже друг от друга испрашивали, верно?»

Я подавленно кивнул.

«Вы успешно прошли сквозь самое пекло, через горнило, и не стали атомами в той «плавильной печи». Вас осталось мало, согласен, но никто из вас не ушёл по Моему недосмотру ТАМ. Все, кто отдал душу…ну, предположим, и мне…, - все они сделали это ЗДЕСЬ. По разным причинам, но здесь. Кто спился, кто повесился. Кого-то даже случайно отравили. Кто-то спёкся на «гражданке» и пустил себе пулю в лоб. Все — по-разному. Но никто — ТАМ… Верно?»

" Да…"

"Так чем же ты так недоволен? Я честно выполнил свою часть договора. Всё, о чём вы втайне просили у судьбы, — всем этим ведал я. И никто другой. Лишь в моём «ведомстве» можно договориться со Смертью, обмануть Судьбу… Я дал это вам сполна. Вы попользовались…и теперь решили «свалить» по-тихому?! Решив, что я потерял ваши следы?"

"Я не прятался!" — мне вдруг захотелось возмущённо поспорить, поорать, но Он резко перебил меня, брызнув пеной из смрадного рта:

"Ты хотел пересидеть, переждать, спрятаться… Червяк, пустое существо… Не сможешь… Ты знал в своё время, НА ЧТО ты шёл, не так ли? И привык. Привык, чего уж там… Ты часто с тоскою думаешь о прошлом. Уж ты бы навёл порядок… Сколько лет прошло с тех пор, как ты просто терпишь весь этот бедлам? Скольких ты с удовольствием размазал бы по стенке, распылил бы по воздуху? А? Но вместо этого ты ТЕРПЕЛ… Никуда из тебя это не ушло. Ты — СПЕЦ, и ЭТО — твоя работа. Твоя доля, твой крест…" — при этих словах Он страдальчески поморщился, как от боли, — "если тебе теперь так легче".

Мне нечего возразить. Разве что этот, самый последний и постыдный козырь:

"Меня никто раньше не спрашивал, — хочу я или нет… У меня всегда был приказ".

"Приказ?! Это кто же отдавал тебе эти «приказы»? Я?!" — Казалось, сейчас Он просто взорвётся от злобы. Секунду помедлил, остывая, а затем обронил, словно по здравому разумению, по доброте душевной, прощая несмышлёного ребёнка:

"Ну, хорошо, пусть даже так. А разве у тебя не было выбора, — подохнуть или всегда оставаться в живых? Ты ведь выбрал второе? Ты ведь мог просто выйти под пулю, специально пропустить удар ножом…, просто повернуться к смерти спиной, наконец! И всё закончилось бы враз и навеки. Ты ведь не сделал этого?"

"Не сделал", — я киваю тупо, как китайский болванчик, — мне отчего-то как-то неловко оттого, что я лишил кого-то и когда-то шанса и удовольствия увидеть меня идеально мёртвым…

"Да, не сделал. Ты принял мой «дар». Как и все вы. Легко и бесшабашно. Вот видишь, — всё сходится! Всё, буквально всё шло к тому, чтобы ты остался жить! Не для того ли я хранил тебя и тебе подобных? Не для того ли оставил жить, в то время как миллионы, сотни миллионов, ушли в «никуда»? Может, именно для ЭТОЙ минуты? Для ЭТОГО дела? Ведь ты ж не бросишь здесь умирать всех, кто тебе дорог, кто верен тебе, кто верит в тебя?!" — Его коварству воистину нет предела. Он пытается поймать меня на чувстве долга. Экая подлая тварь!

"Изыди ж ты, сволочь…", — у меня даже заныли зубы, так мне опостылело Его присутствие. "Не тычь мне в морду моей загнанной совестью, а?"

"А у тебя её нет, мил ты человек… Ты растерял её в тех лужах… нет, — в реках чужой крови! В тех горах трупов, что ты оставил на своём пути, праведник… Которые создал, позвав в покровители меня…" — Ехидство его слов прорывается даже сквозь серьёзность темы.

"Заткнись, гнида… Хватит. Я сделаю это… Но ты должен дать эту… как её? Клятву". — Эта «беседа» вымотала меня до предела. Я готов уступить Ему всё, что угодно, лишь бы никогда больше не видеть Его рожи.

"Какую же?" — Такое впечатление, что Он заведомо был доволен сделкой, каким бы ни был её исход.

"Что ЭТО я сделаю в последний раз…".

Он немного «подумал», — именно так я воспринял несколько секунд потери ощущения Его «присутствия», а затем почти удовлетворённо выдал:

"Ну, хорошо. Будем считать, что мы договорились. Сделай ЭТО, и я буду уверен, что ты отдал мне всё сполна. Все «долги», до единого".

"Все?" — мне не очень верилось, что Он наконец-таки отстанет от меня. Впервые за эти долгие годы.

"Абсолютно. Разве я когда-нибудь нарушал своё Слово?" — Он хитро прищурился.

"Проваливай. Я сделаю всё, как надо. И в последний раз". — Меня начинало лихорадить. Ещё немного, и я упаду от изнеможения. Тварь пьёт силы почище безводной пустыни.

"Я ухожу. Но учти, — попрощаемся мы с тобою только тогда, когда всё обещанное тобою будет исполнено, как договаривались. А пока… А пока, позволь, я сделаю на тебя небольшую ставку…" — Мне послышалось, или Он действительно довольно гадливо захихикал?! "Знаешь, мы там, у себя, любим иногда побаловаться… Ты отчего-то выглядишь предпочтительней. Пока выглядишь… А там посмотрим. Эй, ты!" — Он мотнул тому по-прежнему чавкающему скоту рогатым черепом.

"Давай, закругляйся там… Когда ты уже нажрёшься?! Пойдём"… — Спешно покидав в пасть какие-то особо лакомые куски, «Трапезник» лихорадочно, угодливо и безо всяких возражений собрал расстеленную скатёрку в узелок, прямо со всеми блюдами, и выскочил куда-то, тарахтя перевёрнутыми тарелками внутри узла. Наверное, помчался доедать где-нибудь в чужой душе.

"Ну, бывай, солдат. Не подведи меня…".

И оставив мне на прощание в воздухе запах серы, Он растаял.

Виски тут же отпустило.

…Я сидел опустошённым и выжатым, без сил и с осознанием того, что допустил какую-то непростительную слабость, которая стоила мне потери многих прежних ценностей и принципов.

Что-то горячее и влажное течёт у меня по верхней губе. Я инстинктивно смахнул ладонью неприятную субстанцию… и увидел, что рука в крови. Рассматриваю её пристально, будто вижу впервые. Перед глазами постепенно оживают обрывки разных сюжетов, в которых тоже была кровь. Но чужая. Интересно, сколько я пролил её именно в литрах? А в каплях? Если б даже за каждый литр давали по неделе тюрьмы… — да сидеть бы мне не менее трёх пожизненных, наверное…

Да плевать! Мне плевать на всё. Я — профессионал! Я буду делать то, что умею. Что умею и что хочу. И снова — так, как должен.

И пусть мне теперь точно не видать пушистых облачков и никогда не слыхать пения арф под сенью роскошных садов, ничто не заставит меня отступить. Как не могу уже отказаться от данного обещания. Он точно спросит.

Может, сиволапый рогач прав?

И мне стоит перестать играть в дурака, в эту идиотскую игру в миролюбие и никчёмный "гуманизм"?

Что и говорить, — я и сейчас убиваю. Убиваю вполне достаточно. И столько, что некоторым, я думаю, стоит счесть меня конченым животным.

Но сейчас…

Сейчас, пожалуй, стоит лить кровь уже не ради того, чтобы заявить о желании побыть в покое. Чтобы оградить от посягательств отдельных групп наши уклунки и чемоданы, набитые всякой полезной всячиной.

Теперь…

Хм, теперь кое-что существенно изменилось. Теперь мы должны выжить, как данность. Как класс, если это слово применимо к горстке людей, трусливо сбившихся в кучку на краю всемирной прожорливой трясины.

В конце концов, я действительно в ответе за тех, кого любил и люблю. Кому открыл когда-то двери и подарил призрачную, но надежду.

Начхать на все запреты, табу и условности этого оттраханного сверху мира?

Что же, это и в самом деле не так уж и трудно.

Особенно если учесть, с кем мне совсем скоро придётся иметь дело…

Будем считать, что меня мягко и ненавязчиво убедили. И фактически наняли. В конце концов, я сделал всё, что мог со своей совестью и когда-то наложенными на себя самим табу. И хватит тянуть лямку епитимьи!

Не моя вина, что мне ПРИДЁТСЯ убить всех, кто встанет у меня на пути. Пусть даже их будет чёртова погибель, прорва.

Пусть даже я буду убивать, может быть, последних уцелевших людей в этом регионе.

Да хотя бы и в этом мире! Довершая дело, так удачно начатое Небесами…

Да, да! Я буду убивать. Так, как следует. Так, как умею, как привык. И будь оно всё, всё проклято!

Я с трудом открываю словно засыпанные песком глаза…

…Тот, к которому я намерен наведаться в гости, должен быть готов. Я получил твой привет, я услышал тебя, добрый мой, старый мой друг Вилле… Приготовь же для меня всё, что только сможешь. Да не скупись…

Ты ведь знаешь, — я не прихожу на скудный стол. Иначе перестану себя уважать.

А зная тебя, твои таланты, я уверен, что нахомячил и стяжал ты за это время ой, как немало. Теперь тебе пригодится всё и все, чем и кем ты столь предусмотрительно разжился.

Ведь ты ж не думал, Вилле, что я приду к тебе в колпачке, с дуделкой и тортом?!

Радуйся хотя бы тому, что я приду один. Хотя ты и это тоже знаешь, сволочь…

Тебе нужен я. Именно я, и ты выбрал для этого верный, хотя и наиболее подлый шаг, чтобы заполучить меня к себе на «побывку» и последнее «свидание»… Именно для этого ты меня и нашёл. Случайно, но, скорее, вполне закономерно.

Такая скотина, как ты, выживет везде. Даже в этой круговерти… Но сколько верёвочке ни виться, всё когда-то должно закончиться. Или для меня, или для тебя. Двоим нам на целой Земле тесно. А что уж говорить о какой-то маленькой территории Кавказа, на которой мы будем просто толкаться локтями?

Представляю, какой радостный визг подымут хвостатые, когда мы начнём валиться с небес к ним в их начищенные до блеска кастрюли…

Да ради такого случая они будут сиять первородной красотой, полы будут подметены до первозданной материи, а пал будет разведён до небес!

Не удивлюсь, если вокруг него почётным кольцом караула встанут все умытые и причёсанные обитатели Преисподней.

Пропустить такое зрелище даже там не в силах, я думаю, никто.

"Пионерская зарница" в нашу честь будет ещё та…

Но даже аду, пожалуй, многовато двоих таких, как мы… Если мы сцепимся ещё и там, то боюсь, Люцик потребует внеочередного повышения за Вселенское Терпение. А это уже добродетель, знаете ли… Хоть и вынужденная.

Уж откуда-откуда, а ОТТУДА он нас вот так, запросто, взять — и с позором выпереть — просто не имеет права!

И Кое-кого он тогда просто очень, ну очень, обяжет…

А вот допустить возникновения предметов для торга подобного рода ни в коем случае нельзя…

Основы мира претерпят тогда весьма существенные изменения…

Поэтому один из нас будет долго плавать в киселе Небытия, ожидая своей очереди на костёр в свою честь…

А ждать придётся — ой, как долго! Пожалуй, дрова у свинорылых даже на одного нас никогда не закончатся.

Блин, откуда ты взялся, сволочь?!

Ведь я так хотел просто пожить ещё немного…

Эх, о чём это я? Наши пути по-любому должны были пересечься, рано или поздно.

Ты нашёл меня первым. Ты, мой ненавистный друг… Ты даже имел глупость убить тех, кто дышал со мною одним воздухом, на кого я мог рассчитывать.

А они… Они были вправе рассчитывать на мою защиту.

Теперь я большой должник. И их, и твой. Зря, зря ты сделал это, Вилле…

Ты слышишь меня, Вилле?

Я иду к тебе…

…Ощущение какой-то потери…, начинают свербеть нервы. Ах, да!

Поворачиваю голову в поисках своего бывалого друга. Ага, вот ты где! Завалился за топчан… Иди сюда, верная моя железяка…, и прости своего хозяина за допущенную преступную небрежность. За неуважение к твоей преданности.

Воронёная сталь осуждающе и как-то обиженно поблёскивает жирными боками, на которых от всяких приключений остались небольшие потёртости. Ничего, отсутствие парадного мундира не мешает солдату быть блистательным бойцом, верно? Так и ты, мой верный товарищ.

Ты всегда со мною, всегда рядом.

Хотя прости… В этот раз тебе придётся побыть одному, без меня, и дома. Там, куда я собрался, ты будешь несколько слабоват… и старомоден, что ли…

Любовно погладив карабин по прикладу, аккуратно откладываю его на застеленные одеялом нары. Тебя приберёт на место Шур.

Жди меня терпеливо, — ведь я всегда возвращаюсь, не так ли?

Медлю ещё немного, и встаю решительно, насколько позволяют ещё ватные ноги; иду к выходу. Как только я принял решение, всё словно снова стало на свои места.

Всё, как было когда-то. Ничего нового и неизвестного.

И мне уже ничто не кажется ни странным, ни противоестественным. Во мне проснулось что-то до боли знакомое и дикое, замешанное на дьявольском спокойствии…

Вот только б никто не увидел, что под моим носом цветёт маковым огнём почти детская юшка. Пожалуй, сейчас для меня это — самое главное…

Глава III

— Мне, наверное, следовало бы немного приврать и приукрасить действительность, но она настолько неприятна и неоднозначна, что мне даже не приходится выбирать между тем, что я должен вам, и тем, что можно было бы сказать, не вводя никого здесь в ступор. Потому буду валить на вас сразу всё.

Мои набившиеся в дом люди выглядели сегодня ужасно. Недосыпание последних двух суток и непрекращающиеся осадки, холод и сырость, усталость и напряжение ожидания неприятностей сделали своё дело.

Лихорадка подготовки к отражению всех и вся, что только может выпрыгнуть на нас с криками из-за угла, заставила осунуться и почернеть лица. Пронизала болью натруженные и огрубевшие руки. А события недавней ночи никому из нас и вовсе не добавляли энтузиазма.

Расстреляв обкуренных «метальщиков», что успели с хохотом, так лихо и бесшабашно, забросить нам за ограду страшную «посылку», мы предали останки разведчиков земле. Потрясение от увиденного ещё не прошло.

И было особенно тяжело осознавать, что это мог быть ещё далеко не конец…

Однако они и не подозревали, началом чего сулило стать то подмётное письмо, что я так благоразумно, как мне показалось сначала, сунул себе в карман.

Теперь я держу его перед собою, словно ядовитую змею, один укус которой станет мгновенно смертельным.

Тянуть время и прятать эту писанину, в которой заключены наши новые беды, было равносильно самоубийству.

Нужно искать ответы на вопросы, которых на нас в одночасье свалилось больше, чем в состоянии переварить крохотное сообщество, плывущее на утлом плоту среди бушующего океана…

Люди принесли за собою в помещение множество запахов. Стойко и едко пахло серой, оружейным маслом, щекотал ноздри бензин и издевался аромат горчицы. Почти мирные запахи, которые там, в их руках, становились духом смерти.

Но сильнее всего из влажной одежды выделялся запах пота. У нас сейчас нет времени на полноценную баню, увы. Мы заняты подготовкой очередной драки. Осточертевшей, опостылевшей до крайности заботой о сохранении живота своего…

Почти все пришедшие были с оружием, с которым теперь не расставались даже по ночам. Некоторые деликатно покашливали, скрипя немногими уцелевшими стульями; кто-то не мигая уставился в пол, кто-то тихо дремал в самом углу, смежив неплотно веки…

Я собирался ознакомить людей с содержанием послания, и всё не решался начать. Не знал, куда деть руки…и этот проклятый клочок бумаги.

Я растерянно мял его, и то прятал в карман, то вновь вынимал, расправлял… и тупо пялился в него, словно не мог разобрать почерк. Хотя всё, что там написано, успел выучить уже наизусть.

Молчание несколько затягивалось.

Нелегко огласить приговор самому себе, это понятно, но куда тяжелее лично зачитать его своим близким…

Меня выручил Чекун.

Вечно весёлый и неунывающий балагур, он всё крутился на своём месте, вертя головою и словно пересчитывая присутствующих. Чекун из тех, кто непринуждённым, отвлечённым трёпом ни о чём и о пустяках в частности, спасёт вашу репутацию, когда она начинает трещать по всем швам.

Даст вам время собрать воедино кисель мыслей. Отыграет пару необходимых минут, одним словом. Или первым даст направление речи и ход этим вашим безвольным мыслям, если вы вдруг начнёте тупить.

Сориентирует на местности, скажем так, и пнёт мягко под зад в нужном направлении. В нём засохшей мокрицей в уголочке умер великий импресарио, пиарщик и имиджмейкер высочайшего класса. Из тех, кто из абсолютных, признанных дураков — в глазах публики делает звёзд вселенской величины…

Вот и сейчас он вскочил, и начал легко и бодро, словно на партийном собрании прошлого века:

— А вот и побает нам сейчас о состоянии репозаготовок в районе товарищ Босс! Он зачитает некое послание от турецкого султана нам, глупым запорожцам. А можа, и наоборот… Ну, в процессе прений и обсуждений поймём, кто кого там словом обидел. Попросим же, товарищи! — и он задорно и дурашливо зааплодировал. И где он эту дурь в его-то годы видел, в каком кино?

"Аудитория" вымученно улыбнулась неожиданной в такой ситуации шутке.

Кое-где даже немного посветлели глаза, немного распрямились усталые плечи.

Что ж, деваться мне уже некуда, пришлось взять себя в руки и открыть рот:

— Это письмо…, - я нехотя показал им небольшой конверт. И на мгновение снова, — словно потерялся в мелькнувшей молнией мысли, заткнувшись. Уставившись на прямоугольник дешёвого материала так, будто видел его впервые…

Белоснежный, правильной формы… Сейчас он казался чем-то неестественным, почти сказочным. Как всё, что производилось когда-то на этом свете. Копеечный конверт, сложенный и склеенный лист идеально ровно обрезанной машиной бумаги… Кого из нас когда-то он мог бы удивить?!

Мы обращали тогда на окружающие нас простые или роскошные предметы внимания не более, чем на асфальт под нашими ногами.

Ценность той или иной вещи мы осознавали лишь мерой сомнительного престижа, который она вроде бы нам дарила.

Но и тут мы умудрялись переборщить с самооценкой.

Мы начинали считать, что не вещь украшает нас, недостойных. А именно мы своим немытым задом придаём ей шика, блеска и очарования.

Бриллианты, для полноты сияния украшенные нашими грязными соплями…

Эдакие высокомерные, подлые, злобные и мелочные хуторяне. Восседающие на золочёном коне Вечности… И колотящие его босыми ногами с цыпками на заскорузлых пятках.

Мы отчего-то самонадеянно возомнили себя богами среди всех, равных себе самим…

Мы словно напрочь забыли о том, что все мы, — состоятельные, важные, обличённые властью и просто "обычные окружающие", «обыватели», "электорат", — все, без исключения, сделаны из одной грязной глины.

Не раз и не два уже заквашенной Всевышним, — на гнили и прахе когда-то отживших.

Что мы — своего рода сублимат, вторсырьё, распаренная в клее Бытия субстанция из общей кучи постоянно используемого в конвейере времени материала…

В которое щедрой рукой Провидения намешаны все собранные за десятки тысяч лет, со всех миллиардов когда-то живших, испражнения, глупость и грехи.

Нравственные и физические фекалии, взятые ото всех.

Начиная от горстки первобытных блохастых древопитеков и заканчивая моральными уродами наших дней…

Наверное, чтобы мы по-настоящему оценили что-то в своей никчёмной, жалкой жизни, у нас нужно всё отнять. Жёстко, нагло…и навеки…

Эта, пустяковая, казалось бы, вещь…

Как всё относительно в этом мире…

Намочи его, скомкай… — и он превратится в серый жеваный комок странного вещества. А до этих пор он — своего рода символ погибшей, лопнувшей цивилизации. Простой и незамысловатый — отчего же он навевает такие мысли?

Эдакий последний сердечный привет из прошлого. Неизвестно теперь, когда ещё — мы или наши правнуки? — будут снова делать такие, или хотя бы ПОДОБНЫЕ, вещи… И будем ли вообще…

— …все вы знаете, каким образом и при каких обстоятельствах оно попало к нам…

Народ угрожающе заворчал. Отчаянная злоба гепарда, видящего, как к его логову с детёнышами приближается голодный лев…

— Я зачитаю его вам, безусловно. Но от комментариев по ходу чтения всех попрошу воздержаться. Не превращая собрание в балаган, прошу выслушать и просто задуматься. Я хочу, чтобы все прониклись смыслом и главной «идеей» письма.

А так же хочу сразу сказать, — мне не нужно от вас ни советов, ни предложений. После прочтения я поясню все непонятные моменты, и буду вынужден кое о чём вам рассказать.

То, что лично я вижу из всего этого безумства, имеет лишь один действенный способ разрешения.

Мой.

И каким бы он ни показался вам, — странным или безрассудным, — всё, что мне будет нужно услышать от вас, это готовность к его чёткому исполнению. Так что начнём.

Я вытащил из конверта сложенные листы и…

"Здравствуйте, мой любезный и незабвенный господин Гюрза!" Все, кто был в «зале», при этих словах недоумённо переглянулись. Вурдалак подавился водой из фляжки и закашлялся.

Пусть их недоумевают. Потом, всё остальное — потом!

"Так сложилось, что годы и расстояния давно разлучили нас с Вами, но память и знания о Вашей знаменитой личности я пронёс сквозь все эти трудные годы.

Возможно, Вы сейчас стары и немощны; а может, всё так же легко способны загонять палкой зайца…

Во всяком случае, я помню Вас именно таким.

Не обессудьте, что не пришёл к Вам в гости, как подобает в приличном обществе. Всё недосуг. Вы же в курсе, я думаю, того количества проблем, что свалились в наш мир из бездонного неба? Решением последствий которых я до сих пор занят.

Однако посылаю к Вам своих доверенных лиц, уполномоченных преподнести вашему Дому жёсткие, но щедрые дары в качестве подтверждения явной серьёзности моих намерений и требований. Кстати, как там всё-таки насчёт моих предложений?

Отчего-то мне подумалось, что такой смелый, непримиримый человек и неисправимый упрямец, как Вы, не слишком прислушается к моему первому глашатаю.

А посему счёл необходимым лишний раз уведомить о своих нешуточных интересах в Вашей стороне (или секторе, как Вам угодно) города.

Будучи по природе человеком занятым, прагматичным и сугубо деловым, я предпочитаю думать, что некоторая демонстрация моих намерений, на которую пришлось пожертвовать какую-то часть Вашего коллектива единомышленников, поможет в дальнейшем избежать более крупных и ненужных жертв. А также поможет существенно ускорить процесс достижения нами договорённостей. Повторяюсь ещё раз: время для меня дорого.

Я не ставлю себе целью вырезать поголовно всю эту возвышенность, как Вы могли изначально подумать. Моей задачей является воссоздание государственности и территориальной целостности страны.

Но уже в обновлённом, более разумном её виде.

И пусть обстоятельства диктуют мне сегодня необходимость проявления некой, кажущейся кощунственной, жестокости, — всему есть свои оправдания.

Во времена раздоров и войн, разрозненности и дележа остатков всемирного достояния, — разве есть другой способ встряхнуть народ, отбить у него охоту вольницы, и привести в чувство для объединения? Кроме карательных и жёстких мероприятий?

Увы, Вы это знаете не хуже меня…

Выбрав своим девизом "За жизнь, справедливость и порядок", я буду следовать ему до конца. Тех же, кто осмелится противостоять делу пробуждённой России, ждёт только один возможный в нынешнее время способ наказания: смерть.

Да, смерть, — ради дальнейшей жизни без смутьянов и лишних, ненужных личностей.

Я, как законный представитель Верховной власти в регионе, как Губернатор Кавказа, имею на то полномочия и полный спектр силовых возможностей. Поэтому я предлагаю Вам и Вашим людям ещё раз: сдайте оружие, пройдите процедуру ассимиляции с коммуной Первого дня, а в её лице — со всем новым народом России.

Примите и старайтесь исполнять новый Закон.

В этом случае вам гарантируется жизнь, свобода передвижения и вероисповедания. В остальном же — все прочие свободы и права (наряду с обязанностями) будут регламентированы и гарантированны вам Законом возрождённой России.

Уважаемый господин Гюрза!

В убедительной, простой, но доходчивой, как мне кажется, форме я продемонстрировал Вам и Вашим людям своё отношение к возможному неповиновению. Искренне прошу Вас и Ваше окружение не совершать глупостей. Не агитировать людей на неподчинение, не оказывать сопротивления представителям военного командования губернии. Дабы не доводить дело до кровопролитного решения вопроса путём спецоперации с нашей стороны.

В котором Вы и Ваши люди не будете иметь ни малейшего шанса.

Совсем уж лишние жертвы в столь трудное время ни к чему.

Тщательно взвесьте Ваши возможности, прежде чем делать поспешные выводы и совершать опрометчивые поступки. Через семьдесят два часа к Вашему району прибудут мои люди за Вашим решением. Прошу вручить им ответ и, во избежание возможных осложнений, не препятствовать им исполнить свой долг.

Уведомляю Вас, что если делегированные мною люди не вернутся к назначенному сроку, данный сектор ждёт карательная операция с нашей стороны.

Мне не хочется убивать мирное население. А поэтому надеюсь на Ваше личное благоразумие и вес в сообществе, который даст нам возможность провести слияние наиболее безболезненно и быстро.

И, наконец, последнее.

И возможно, не самая приятная новость лично для Вас.

Я намерен дать Вам шанс сохранить своё лицо и остаться в памяти пока ещё руководимых Вами людей таким, каким они Вас знали: волевым, решительным и мудрым руководителем. Добиться этого Вы можете лишь одним способом, — уйти.

Я разрешаю Вам удалиться в любую угодную Вам сторону, прихватив с собою всё, что сочтёте возможным унести на своих плечах и плечах Ваших домашних. Их жизни мне так же ни к чему.

Дело в том, уважаемый господин Гюрза, что двоим лидерам подобного склада, как наш с Вами, будет невозможно ужиться на одном таком узком пространстве суши. Не желая устранять Вас физически, поскольку не могу не уважать Ваши усилия по поддержанию порядка и выживанию населения района, я нашёл возможным проявить великодушие от имени Власти.

А потому объявляю Вам: Вы свободны.

Можете передать свои полномочия моим представителям, о которых я уже упоминал, и выбрать себе направление движения.

Однако безо всякого удовольствия и сожаления заявляю Вам: если к тому моменту, как истекут положенные Ультиматумом сроки, Вы будете на месте, Ваша личная смерть будет явлением неизбежным и решённым.

Думаю, мне не стоит повторять это ещё раз.

P.S.: Прошу Вас не трудиться и не строить никаких догадок относительно моей личности. Пусть Вас так же не беспокоит вопрос, откуда я знаю Вас и Ваши дела.

Можно сказать, что моё положение элементарно ОБЯЗЫВАЕТ меня знать всё, что касается того или иного вопроса…

С уважением, — Казимир Могилевский, Губернатор Кавказа.

10 августа 0002 года от Начала Эры"…

Сказать, что письмо произвело на людей сильное впечатление, — значит не сказать ничего.

Наверное, со времён изобретения колеса человек не испытывал подобного ступора. От возмущения, негодования и неожиданности. От того насквозь видного насмешливого хамства, коим было пропитано письмо.

Виданное ли дело, — приводить кого-то к присяге и под флаг, обобрав до нитки и оторвав голову его близким?!

Тем более, судьбы ещё четырёх парней из отряда Стебелева мы до сих пор ещё не знали. Об их дальнейшей участи Губернатор ничего не упомянул.

Значит ли это, что они целы и невредимы, или просто он не счёл нужным даже и говорить об этом?

Нарастающее волнение перекрыл зычный крик Переверзи:

— Так это что же получается? Отдать ему всё, вплоть до жён и детей, а самим пойти в уборщики?! И вообще, — где гарантии того, что нас после того, как мы откроем ворота и кладовые, попросту не поставят к стенке? За ненадобностью…

Трудно описать, что тут началось… Если подобную атмосферу и шум воссоздать в джунглях, птицы посыпались бы с пальм и деревьев мёртвым горохом…

В криках толку всегда мало. Потому как не знаю ни одного случая, когда в суматохе подобного торжища и площадного мата рождалось что-то конструктивное.

Поэтому я вынужден был громко и настойчиво потребовать тишины.

Бузина даже начал колотить по столу миской, словно в разгар уборочной на собрании в сельсовете.

Когда понемногу стихла эта "оратория безумия", я начал негромко и почти отрешённо. Так, словно говорил не о себе, не о нас, а о ком-то незнакомом, чьи следы и дела начисто затёрло всесильное Время:

— Я не зря просил всех не начинать скандала, потому как весь поднятый здесь и сейчас шум напрасен. Письмо написано выспренне, на первый взгляд, согласен. Но оно адресовано тому, кто за внешним пафосом поймёт скрытую издёвку.

Это письмо адресовано именно мне. Лично…

Чёрт его знает, что за мысли бродили сейчас в головах моих "сожителей по несчастью", но на их физиономиях уже можно было прочесть неверие в мою нормальность и адекватность. Как и в умственные способности того, кто писал весь этот высокопарный бред.

Какого ляда? Один дебил пишет полную ахинею о какой-то «губернии», порядке, власти…. Другой идиот всё это читает и не проверяя, верит…

Где могут крыться эти несуществующие понятия: Закон, Государство, Власть?! Посреди хлюпающей жижи "всемирных кубанских плавней"?

С чего это всегда такой самоуверенный Босс заелозил?

Дебилизм, точно…

— Вы не знаете и сотой доли всего, что кроется за этим. Да, я, как и вы все, не знаю такого господина Казимира. Могилевский который. Но с уверенностью говорю вам: я знаю другого человека, скрывающегося за этим дурацким именем.

Об этом я скажу немного позже…

Эта «верёвка» тянется издалека. Ещё задолго до тех событий, с которых начались наши всеобщие, планетарные беды. Из всего увиденного и понятого за прошедшие месяцы я лишь недавно вывел несколько умозаключений.

Первое: нас пасли.

Грамотно, давно, со знанием дела. Так, что даже я, а уж тем более вы все, ничего так и не поняли. Ничего не просчитали и не вычислили.

И уж если вам всем, несмотря на седины, жизненный опыт и опыт иного рода и характера, подобная расслабленность и недопонимание ситуации простительны, то относительно себя я хочу сказать следующее: я осёл.

Осёл, растерявший с годами и среди забот бдительность и хватку. Мне следовало бы многое понять сразу и предопределить наши действия заранее.

Предугадать ещё задолго до того дня, в который внезапно в рации защёлкал клювом наш неведомый, инфантильный друг…

Семейники снова стали удивлённо пялиться друг на друга: что Босс несёт? Каким боком тут малолетний полудурок, у которого всё же достало ума и возможностей оживить год молчавший эфир? Где взаимосвязь?

— Я понимаю ваше недоумение. Но если вспомнить и сопоставить логически цепочку вроде бы случайных событий и факторов, то многое, если не всё, становится на свои места. Вспомните хотя такие нелепости, как обстрел нашей лодки неизвестными. — В комнате началось оживление.

— Вроде бы ничего не значащий факт. Вроде того, когда после учинённого нами побоища с Радийки попросту пропала, канула в неизвестность, значительная часть жителей… Нам бы наведаться туда, перевернуть в поисках ответа всё вверх дном… Выбить кое-кому потроха, но вызнать правду… Но мы ведь не стали делать этого, верно?

Вертящий в руках нож Сабир поднял на меня изумлённые глаза:

— Ака, ну мы же не воры, не скоты какие-нибудь, чтобы копаться в грязных тряпках, и отбирать последнее у оставшихся?! Да и после того, как намылили им холку, — не истязать же уцелевших задохликов? Это куда хуже садизма…

— Ты прав, Сабир. Мы просто не те люди. Мы не стали бы с торжеством тащить домой их прелое исподнее. И то, что мы не пошли на эту «инспекцию», говорит о нашей… совести, наверное… Но именно благими намерениями, сам знаешь… Именно наша мягкотелость сыграла против нас же самих. Никто из вас разве не задавал себе вопроса: а в какую, собственно, сторону рванули внезапно всем гуртом эти неумелые крестьяне? На какие хлеба?

На несколько секунд над человеческим муравейником повисла кладбищенская тишина. Именно такие моменты хороши для вываливания на голову горячей правды:

— Я скажу вам наверняка, — эти люди ушли к господину Могилевскому. С чего я взял? Помните внезапное бегство местного жулика вместе с «жировиками» за часы перед нашим налётом на их обитель? Я могу с точностью до метра назвать направление, куда эта кавалькада сдриснула…

— Тоже туда, выходит! — Молодой боец от Стебелева не знает всех подробностей тех дней, — он просто заканчивает мою мысль. Но его поддерживают нестройным стакатто «дадаканья» все непосредственно причастные к событиям почти годовой давности.

— Теперь, когда нам видна общая нить рассуждений, вы можете и сами сопоставить некоторые странности и последовавшие за ними неприятности…

И тут всех прорвало. Сразу помянули и налёт тех полудесантников — полубандитов на Границу. И атаку незнакомцев на саму Радийку, свидетелями которых стала наша троица.

И непонятную пропажу одного из новичков, из числа «стеблевцев», как мы по сей день их и называем.

Ушёл парень почти налегке. Прихватив лишь «калаша» и пару рожков к нему.

Ушёл, как был, — без рюкзака и почти без запасов. Прожил здесь неделю — и канул в неизвестность. Тогда мы просто решили, что не принял салажонок наших правил игры, да отправился бродяжничать. Таких дуралеев всегда хватало. Для порядка поискали пару дней, да на том и забыли. Обнаружив лишь по маршрутам поисков несколько почти свежих, наспех замаскированных кострищ.

Кто уж ночевал у них в стылой и сырой мгле ночи, так и осталось загадкой. Однако я думаю сейчас и подумал тогда, что эти «кто-то» кружили именно вокруг нашего «стойбища». И довольно-таки целенаправленно…

Грубо говоря, мы прошли через весь комплекс разведывательных и «расшатывающих» мероприятий со стороны «спеца». Его едва «тёплое» присутствие угадывалось.

Кто-то упомянул даже визит священника со свитой.

— Что касается всех тех «случайностей», я могу сказать следующее. И вакханалии вокруг «радийцев», и банда у стен Границы, и первогодок даниловский, — всё это дела скорее спланированные. А что касательно отца-святоши… — тут я могу предположить, что он, скорее, совершенно невольно сыграл роль наводчика, информатора. По наивности души, по недомыслию ляпая языком о нас всем встречным — поперечным. Как об общине, в которой живут подобающе и достойно. Уж такова его «работа», — на чьём-то примере кого-то учить. Не удивлюсь, если этот беззлобный и абсолютно беззащитный человек сгинул по чьей-нибудь злой воле… — Я запнулся, не зная, как продолжить. Вывалить сразу всё? Одним махом? Или дозировать информацию? А, была не была! Нет времени на репетиции моего выступления…

— Другое дело все остальные факторы. Они намеренны. И чем дальше я оглядываюсь назад, тем яснее это понимаю. Нас, — лучше всех устроенных и организованных, — вычислили именно по их совокупности.

Притихшее и ошарашенное, маленькое людское море пережёвывало услышанное, и каждый задавал себе один — единственный вопрос: а как я, лично я, не понял этого раньше? Не поднял тревогу?!

— Да уж…, бля…, наговорили мы тут всем, да и показали, дураки, немало… Каждая мандавошка о нас теперь всё знает… — окончательно сбитый с толку и растерянный Дракула в раздумьях дёргал себя за и без того здоровенную губу, словно стараясь через неё вытянуть из себя смущение и обидное чувство того, что нас подло и коварно лоханули. — Бля…, - ну все, все, — кому не лень… Все насрали нам за воротник…

Не желая окончательно унижать и повергать в самобичевание своих, я всё-таки рискнул осторожно продолжить его мысль:

— Да, мой друг… А ещё наш доблестный балагур Хохол долго изгалялся в «мове» с тем «радиогением». Это была очередная, и можно сказать, самая последняя, самая свежая разведка в нашем стане. И наша самая свежая глупость. Мы щедро поделились с гадёнышем всеми своим радостями, бедами, и расхвастались перед ним всем, чем располагали. И не последнюю роль в этой феерии придурковатости занимал я. Если кто помнит, я тоже успел выделиться, и подробно и обстоятельно прощебетать в эфир несколько страниц из нашей биографии. Даю рупь за сто, — передача слушалась на нужных частотах…

При моих словах почерневший лицом Хохол чуть не свалился на пол со стула. Мужик не мог произнести ни слова. На его физиономии читался ужас от содеянного им по собственной глупости.

— Успокойся ты, красноречивый. Никто тебя одного не винит. В этом параде дурдомов принимали посильное участие все. Мы наследили и открыто обозначились везде, где только смогли. Как последние кретины, которым не терпится показать всем, что у них в карманах завалялись алмазы. Как собаки, что не прячась, обссыкают все встречные столбы; так и мы, — «пометились». И нас вычислили. Именно те, кто кое-что искал в этом мире…

Сконфуженные морды моих «близких» пылали костром понимания. Запоздалое прозрение — вещь настолько же бесполезная, как кружка без дна…

— …Но самое интересное для нас сейчас даже не в том, что мы вполне, как нам казалось, обоснованно не считали более нужным прятаться, и потому громко чихали о себе на каждом углу "комнаты страха"…

Я сделал небольшую паузу. То, что я собирался выдать сейчас, было основой, главной нитью всего дальнейшего разговора, всех последующих за ним действий и решений…

— Вспомните ещё порт. Убежище…

При этих моих словах все встрепенулись. История со странной «мясорубкой», в которую сдуру попали мы не так давно, — её знали практически все. Включая нашего кота. Торопливо пожирая вкусности, брошенные ему на нашей «кухне» женщинами, он не один десяток раз, должно быть, слышал их пересуды на эту тему. И из всех нас он один мог составить об этом наиболее пространный и подробный отчёт.

За суетою повседневности мы как-то подзабыли и об этом.

Нет, ну временами мы пару-тройку раз подкидывали друг другу эту тему для разговора.

Однако дальше курения, трёпа и озадаченного "да-аа, мля-ааа", с фантазиями на тему "а что ж у черепахи под панцирем?", уже почти не заходили. Хватало обыденных забот и проблем.

Ну, сидят какие-то уроды там. Ну, вроде наверх не вылазили. Хотя конкретно поручиться за это никто не мог. А повести туда людей с целью выковыривания забаррикадировавшихся незнакомцев мне совсем не улыбалось. Несмотря на лихость предложений некоторых смельчаков. Не та весовая категория у моих людей. Тупо вести их на смерть — значит, совершить преступление…

Как было знать наверняка, — что явится настоящим следствием такой вот «операции», — грудь в крестах или голова в кустах? Вместо фанфар с принудительным выводом на поверхность связанных и понукаемых стволами "пещерных жителей" вполне мог зазвучать минором похоронный мотив. Уж больно крепким и надёжным выглядело тамошнее нагромождение инженерии, спецбетона и стали. Оставить зубы большинства, если не всех мужчин Семьи, прямо в тех дверях — это как-то не льстило моему самолюбию. Тот, у кого имеются в арсенале ТАКИЕ возможности, может быть опаснее раненого тигра. Уж кому не знать таких вещей, как мне…

Факты — вещь упрямая. И даже тупице должно быть понятно, что становиться у них на пути не стоит.

— Так вот. Сопоставив уже все факты, трудно не сделать правильных выводов. Я хочу огорошить вас, сказав, что ноги растут именно оттуда. Шур, это же ты докладывал мне несколько раз, что по ночам со стороны порта слышал странные, устойчивые гул и шумы? Ты не ослышался, и это может значить только одно: находящиеся в бункере, кем бы они ни были, всё-таки нарушили обет заточения и вышли… Стреляли в нас, возвращающихся с охоты, именно они. И для меня потом уже не было секретом, что именно их звуки, отголоски их жизнедеятельности, ты слышал по ночам. Поднимать суматоху по этому поводу я не стал.

Потому как всё равно мы реально бессильны помешать тем людям выполнять то, что ими задумано…

Нам в любом случае выпала бы роль не более роли статистов, бессильных наблюдателей. И то не гарантия, что периметр тщательнейшим образом не охранялся. И тому, кто сунулся бы туда поглазеть на их перемещения, было попросту не сдобровать. В таких «заведениях» скромно, по десятку, не укрываются. Скорее всего, там от двух до пяти сотен одних только бойцов. Не стройбата, не штабистов и даже не ВДВ. Это специалисты самого высокого уровня. Им доверено охранять тех, кто наделён РЕАЛЬНОЙ, весомой и нешуточной, властью… Вам придётся мне поверить.

Поверить, что всё происходившее с нами за последнее время носило чей-то предумышленный и продуманный характер. Нас просто пасли. Как коз на выгуле. Не торопясь и тщательно. Тот факт, что мы до сих пор существуем, что наш тёплый и сытый огузок ещё тогда не попробовали на крепость калёными щипцами… не является чем-то значительным. Вроде свидетельства нашей неприступной прочности, нашей неуязвимости.

Он объясняется лишь одним простым фактором — занятостью и терпением наших оппонентов, давно и хорошо знающих нас. К нашему великому сожалению…

Я замолчал.

Давая время народу переварить и усвоить сказанное, можно и самому собраться с мыслями, и из кучи-малы заготовленной страстной и жаркой болтовни не по делу выделить, тщательно просеять то немногое, что по-настоящему имеет ценность и практический смысл.

— Жалею ли я о том, что не ринулся с вами на разборки с «портовиками»? Нет. Нам это не по силам. Не тот уровень. Пусть ни для кого здесь не будет секретом и обидным открытием, но среди нас, — я обвёл взглядом разом насупившихся мужчин, — да, среди нас ПОЧТИ нет тех, кому было бы по зубам напроситься на скоротечную драку с этими "ведьмами катакомб"… Да, мы сломали хребет Долдону, начистили рыло ещё паре группировок. И на фоне этого очень даже напрасно возгордились, решив, что нам теперь всё по плечу…

Хочу сказать вновь: нет, к моему великому сожалению, среди нас далеко не все обладают необходимыми навыками. Хотя бы их мизером, чтобы хотя бы на равных тягаться с элитным спецназом страны…

Шумный вздох оскорблённой гордости и разочарования был мне ответом. Правду знать о себе зачастую неловко, возмутительно. Но необходимо.

В это время тихонько приоткрылась дверь, и в образовавшуюся небольшую щель заглянул молоденький караульный. Перехватив мой взгляд, он радостно закивал мне и показал два пальца правой руки. Я едва заметно кивнул в ответ, — вижу, понял. Значит, вернулись ещё двое наших разведчиков. Слава Богу…

— …Чтобы окончательно расставить точки над всеми «i», я могу прямо сейчас назвать тех, кому ещё по плечу раздавать оплеухи подобным терминаторам. Прежде всего, это Иен.

Сотни глаз почти синхронно повернулись в сторону всё так же невозмутимо сидящего в уголке Лондона. Повышенное внимание масс, казалось, его абсолютно не трогали. Не вводили в розовую краску.

Но на меня… На меня он глянул с некоторым интересом. И я не стал тянуть с обоснованием:

— Да, Иен. Ты. Скажи нам ещё раз, — какой род войск воспитал в тебе такого отменного солдата?

— Сэр… — Мне показалось, что Иен слегка озадачен. Но всё ещё колеблется. — Мне казаться, я говорил этот факт. Королевская морская пехота Великобритания, сэр!

— Замечательно, спасибо. Так вот, — я обернулся к ничего не понимающей толпе, — разрешите представить вам, мои дорогие соотечественники, сёстры и братья! Весьма легендарная и уважаемая в мире личность, отважный солдат и превосходный стратег, тактик и командир… полковник Разведки военно-морских сил Её Величества Королевы Великобритании. Сэр Деррик Хоуп. Собственной персоной! Прошу любить и жаловать…

На миг мне показалось, что Лондона сейчас хватит апоплексический удар… Его челюсть непроизвольно клацнула от неожиданности, руки судорожно сжались в кулаки…но истинно английская кровь, истинно аристократическая выдержка помогла ему взять себя в руки.

Лишь едва уловимый блеск стальных глаз говорил мне о тщательно скрываемом волнении. Ещё бы, — не каждый день раскусывают, да так принародно и просто, одну из величайших фигур политических тайн почившего мира…

Что же касается присутствующих, то единственным выражением всеобщего переживаемого чувства в это момент был слабый звук. Полувсхлип — полустон нашего невоспитанного матершинника Переверзи:

—..б твою мякину, чтоб я сдох… на…, бля…!

Казалось, этой гениальной фразой, в которой издревле заложен весь спектр переживаний, потрясений и глубинных чувств русского народа, мужик выразил единодушное мнение всех. Ему порукой было всеобщее гробовое молчание. Что ещё можно было добавить, когда сказаны ТАКИЕ слова?!

— Но… сэр, как Вы смогли… — Иен нарушил молчание так обыденно, словно мимоходом спрашивал, — а никто не видел его спичек? Железные нервы у парня…

— Если Вы, сэр, будете так любезны немного подождать, я скоро всё объясню. И Вам, сэр Хоуп, и всем присутствующим здесь лицам. — Я вопросительно посмотрел на Иена. Кем бы он там ни был у себя дома, для меня он давно и надёжно Иен, Лондон. Надёжный и…добротный, наверное. Как и всё, что вышло с его уже мифической родины. Не могу сказать, что сходил с ума от «Ливерпуля» и «Липтона», но вот обувь, одежду, шерсть и «Роллсы» они делать умели.

Лондон кивнул мне почти учтиво, с достоинством, — мол, я подожду…сэр… Чёртова аглицкая аристократическая стать! А что Деррик был когда-то и остался аристократом до мозга своих крепких костей, я знал точно. Даже в сортире, при запорах, — держу пари, — сэр Хоуп держался, как на приёме у королевы.

Такова уж их природа.

— На фоне последних открытий сразу хочу оговориться, что наш большой гость с берегов туманного Альбиона вне всяких подозрений. Лондон — человек чести. Превосходный и отважный воин. И мы не раз убеждались в этом. — Одобрительный ропот был мне поддержкой. Заодно люди успокоились. В такое время впору подозревать собственный зад в сговоре с коленками сзади. Но если Верховный Вождь говорит… И в гуле семейников мне чётко слышалась нота всеобщего невысказанного облегчения.

— Далее. Наши давно уже знакомые лица, — Чекун, Хохол, Круглов и Бузина. И достопочтимый гражданин эстет русской словесности Переверзя. Меткие, вёрткие, выносливые, драчливые. И везучие. Что по нашим делам просто дар небес…

— Отдельными лицами в этой шеренге стоят товарищ Глыба, — Федор помахал мне при этом радушно лапкой размером с детский горшок, — и всеобщий любимец гильдии кузнецов, — малыш Ян. Вон какого детинушку лес вскормил…

Двухметровый «малыш» с пудовыми ручонками, грудью и плечами гладиатора смущённо заулыбался, не зная, куда себя и деть.

— Эти двое, если по-простецки — «дур-машины» с интересным боевым опытом, просто добить которые нужно иметь несколько жизней и вагон здоровья. Как в компьютерном квесте.

В технике рукопашного боя особо не сильны. Но обычно одного, ну двух "прямой наводкой" в лоб бывает от них вполне достаточно. В довесок работают неплохо ножами и штыком….

Гогот утопил мои последние слова. Что верно, то верно, — о недюжинной силе наших "трёх богатырей", — Переверзи, Глыбы и Вурдалака, — ходили почти легенды. Работая вместе, эта троица легко заменяла эскадру бульдозеров средней мощности. А каждый по отдельности они легко перетаскивали на себе за один присест почти столько же, сколько батальону вьетнамцев нужно одолевать всю ночь.

— Ну… — я подождал, пока стихнут излияния восторгов в адрес наших Геркулесов, и тоже позволил себе немного улыбнуться. — Вот, собственно, и всё. Все наши "резервы".

— Босс, а как же Вячеслав, наш Сабирушка, Шурко? Другие ребята?! — Казалось, народу не слишком было понятно именно такое деление нашего воинства. Как-никак, эти парни, да и почти все другие, проявили в своё время почти чудеса смелости и кое-какие умения в бою. Как наши, так и свежее пополнение. Они что, — безнадёжные?

— Относительно разговора о «портовских» они — просто "наши люди". Наши сограждане, если так понятнее. Отважные, смелые…, но они всего лишь часть нас. Не больше и не меньше. Мы всегда можем доверить им наши спины в бою, но… Но для некоторых видов операций им не хватает особенного «веса». Жира на боевых мослах, жил на хищной шее… Опыта и той, особой формы жестокости, которая и делает из обычного солдата универсального и изощрённого убийцу. Мясника, — умелого, расчётливого, хладнокровного, грамотного и даже утончённого негодяя. Художника, живописца смерти, если такое сравнение поможет вам всем понять именно ТАКОЕ умение бойца… Нет, не бойца. Хищника. Убийцы.

Глава IV

— Гос-споди…, Босс… Умеете же Вы найти эпитеты… Давно вот хотел у Вас спросить… А вот откуда Вы всё это…ну, и вообще, — столько, знаете? — Луцкий, видимо, действительно давно собирался задать мне этот вопрос. Но решился не сразу. Решившись же, выпалил с ходу всё, перебив меня на полуслове. А сейчас как-то робел, без надобности протирал и без того сверкающие очки, подслеповато щурясь без них на меня в свету ламп.

— Откуда? — Видит Бог, мне не очень хочется начинать этот разговор. Разговор обо мне. О чём угодно, — о птичках в гнёздах, о шуме листвы в саду ночною порой… Хотя — какая разница, о чём мне сегодня говорить? Я сам для себя — далеко не худший повод для разговора, ей-богу!

— Пожалуй, мне стоит об этом сказать более подробно. Потому как всё, что вы все действительно знаете обо мне, не боле чем отражение света от крохотного зеркальца на ночном небе.

— Вопрос твой, Лёха, правильный. Меня бы тоже весьма интересовал вопрос, — откуда старый предводитель кучки вооружённых землепашцев знает то, что просто не положено знать мирному инженеру. Строителю, пусть даже и продвинутому настолько, чтобы перечитать гору всяческой литературы, а на досуге распылять на атомы соседские курятники, — в познавательных целях, так сказать…

…Чужие откровения всегда вызывают повышенное внимание публики. А уж если песнь своей жизни затевает на гуслях откровения ваш, обычно такой загадочный и крутой шеф, — слушал бы и слушал. Боясь пропустить хоть слово… Поэтому легко себе представить, какую благодарную аудиторию я собрал. Мне не хотелось её разочаровывать, но сегодня я что-то не в форме. У порога вот-вот застучит рогами в ворота новая беда… А потому не буду особо соперничать красноречием с Нероном.

— Я мог бы много, очень много рассказать вам разных баек, историй и случаев из своей жизни, которые и сделали меня таким «всезнайкой». Но у нас просто нет на это времени… Ни одного лишнего часа. Поэтому я буду предельно краток, а вам предстоит успеть понять, впитать и запомнить всё то новое для себя, что вы сейчас услышите. Поскольку всё это я расскажу лишь ОДИН раз…

Последние слова я произнёс каким-то сиплым карканьем. Отчего-то запершило в горле. То ли потому, что я и без того говорил сегодня много, то ли по причине того, что… Я тщательно прокашлялся и постарался сделать голос почти уверенным:

— Никому из тех, кто знал и знает меня в этой жизни, мне не приходилось говорить ничего подобного. С девятнадцати лет я ношу это в себе, и ни при каких обстоятельствах не мог, не имел права трепать об этом, дав в этом клятву… — я поморщился… — своей стране…

Стране, которая вальяжно требовала от меня и получила очень многое, если не всё, на что я был способен. Но стране, которая ничего не обещала мне взамен. Кроме разве одного, — сурово покарать за то, "если ты когда-либо, где-либо и кому бы то ни было откроешь свою вонючую пасть"… — Я горько усмехнулся сам себе.

…Усердное сопение внимающего собрания говорило о том, что никто не хочет пропустить ни слова. Даже вечно шуршащий чем-то Чекун уподобился статуе мёртвого ленивца. До того он был неподвижен, восседая на полу по-турецки.

Я тоже решил присесть на край стола. Так как-то легче говорится, — вроде бы и не отчитываешься, вытянувшись перед аудиторией в рост…

— … Эти слова сказал мне когда-то крутой полковник, с жадностью старого вампира глядя мне в испуганные глаза. Глаза зелёного сосунка. И с того момента он начал мою перековку, как он выразился, "в совершенную и законченную кровожадную скотину"… Надо сказать, он сам был страшным человеком. Поначалу он казался мне чудовищем, наводящим ужас одними лишь своими словами и эпитетами… Но постепенно я как-то перестал замечать многие вещи, которые нормальному существу не умещаются в голове без риска «попутать». Как нечто само собой разумеющееся я начал воспринимать и впитывать вбиваемые в меня явления и понятия, несвойственные лишь одному понятию — человечности…

Можно неделями рассказывать весь процесс моей "переделки в реального мужика", как называл всё это безобразие полковник. Но речь сейчас не об этом. Говоря кратко, я вышел из его рук, и из рук мордовавших меня и ещё две сотни парней со всего света, инструкторов тем, кем я и стал в конце концов их совместными усилиями.

Среди нас были представители тридцати одной национальности и всех рас. Потому как в целях обеспечения наиболее полного успеха операции в том, или ином, районе мира — среди нас должны были быть, по возможности, представители тех краёв.

Кому, к примеру, как не чернокожему молодому «разгильдяю», да всему в золотых побрякушках и при "бабках",удастся для пользы «дела» лучше всего подкупить чёрного же полисмена? Или «уговорить» деньгами и «нормальными» угрозами чеха, — хозяина пивного ресторанчика, — не бежать в полицию, если нам вдруг приходилось убить этим вечером кого-то прямо в его кабаке? Конечно, иногда приходилось и убивать некоторых «непонятливых» и «несговорчивых», но мы старались делать это крайне редко, потому как убийство простых граждан во многих странах, в отличие от нас, будоражит общественность куда больше, чем когда прямо из бани в Турции крадут или шлёпают, к примеру, в борделе Токио руководителя чьей-нибудь Службы внешней разведки. Или давят собственными же трусами в туалете банка именитого банкира; находят с вывороченными наружу лёгкими и кишками известного бизнесмена… Как правило, это те люди, чем-то не угодившие тем, кто их поднял из грязи на вершину мира, кто им платил за услуги или анальный секс в перерывах между политической деятельностью. Кому помогали нажиться на воровстве из казны, а потом эти «неблагодарные» начинали угрожать благополучию «благодетелей». Либо это фигуры, которые по долгу службы и излишнему рвению взяли слишком большую лопату и подняли слишком жирный пласт, под которым хорошо жиреют чьи-либо черви…

Частенько мы выполняли «работу» и для того, чтобы поставить в какой-либо стране на нужный пост нужного человека. А ещё нас просто сбагривали с глаз долой, чтобы не засветить в определённый момент. И «предлагали», к примеру, просто «пошалить» где-нибудь на чёрном континенте, чтобы слегка «взбодрить» фондовый рынок или рынок золота и нефти.

Поэтому, занимаясь "крупными ставками", наши «начальники» не горели желанием растрачивать наши «таланты» на такие «неприятные» и «досадные» "мелочи", как резня мирного населения цивилизованных стран. Африка, Индокитай, Южная Америка — пожалуйста. Там хоть каждый обоснуйте себе малую вотчину, как глава колумбийской мафии.

Даже убийство высших силовиков не приводило в особое волнение население этих стран. А вот бюргеры, сэры, мистеры и паны жаждали крови, и не проедали плешь полиции правозащитные организации лишь потому, что мы особо там не "следили".

…На нас работали лучшие умы этого мира. Те изобретения и новшества, о которых и не подозревал ещё мир, у нас уже были. За всё платилось щедро и сполна. Во многих случаях деньгам даже не знали счёта. В то время, когда в бюджете вьюжил дефицит, вливания в некоторые разработки, наоборот, превращались из рек в наводнения. А потому мы всегда были на шаг впереди многих, если не всех.

Наши «хозяева» всегда, испокон веку, охотнее вкладывали «выручку» от продажи богатств страны в соблюдение всяческих своих «прерогатив» и охрану собственных интересов, чем в экономику…

…Говоря же вам об охраняющих "портовый бункер" солдатне…

Скажу честно, я не кривил душою в плане оценки их возможностей и навыков. Но и они не стоят даже доли того, что знали и умели мы. Те задачи, для которых нас готовили, подразумевали под собою, что мы должны уметь ВСЁ. Абсолютно. Принять роды, пошить чепчик, штаны и парашют. Отремонтировать локомотив, изготовить лекарство, собрать из соломы и овечьих «катышков» компьютер… Да много чего. Вплоть до построения атомного оружия или электростанции, — всё в зависимости от необходимости. От орудий созидания и выживания — до механизмов и факторов разрушения и превращения мира в тлен… Любыми способами и методами. От голой руки до ракеты с ядерным зарядом. От древней палки, пращи и лука — до любого современного вида вооружения. Мне трудно объяснить вам всё, но думаю, вы в состоянии представить теперь себе, ОТЧЕГО я знаю то, что знаю. Определённый лимит этих знаний я получал уже самостоятельно. В процессе собственной жизни и на основании собственного опыта.

Я прожил этой горькой жизнью без малого двадцать лет. За это время я натворил такого и измазался так, что мне никогда не отмыться. Ни перед людьми, ни перед Богом. Я знаю это твёрдо и окончательно.

В самых разных точках планеты мы выполняли различные, самые что ни на есть деликатные, «поручения» наших… господ, скажем так. "Заказчиков".

Я думаю, вы понимаете, о чём идёт речь. Не буду слишком глубоко вдаваться в хитросплетения этой мерзости, называемой "большой политикой", отделаюсь лишь парой примеров. Если где-то слишком уж зарывался какой-нибудь шейх или магнат, что наносило удар по "интересам страны", а на деле интересам кучки воротил, — нам давали команду «фас». И через некоторое время возмутитель спокойствия тихо исчезал со сцены.

Или так некстати для финансовых махинаций в мировых масштабах, что совместно проводили правительства разных стран, в какой-нибудь банановой республике начиналась смута… Там одним прекрасным утром самым непостижимым путём оказывались неведомые люди с белой кожей… И быстро отбивали у всех всяческую охоту размахивать железякой вокруг головы. Заливая улицы и городки кровью по колено. И всё устаканивалось. Эту часть работы делали мы. Всё остальное, — щедро оплаченное молчание прессы, политологов, правозащитников и наблюдателей ООН, — делали деньги… То же самое мы творили и в собственной стране… Начиная с девяностых. И эта страна, подготовив нас для таких вот дел, не мудрствуя вытерла нас из списка живущих. Вернее, мы были. Но были и жили какими-нибудь там… слесарями, "Васьками с улицы". Где-то даже числились: в паспортных столах, в военкоматах, в милиции… В отдельных шкафах, архивах, папках, сейфах… Тогда у нас появлялись документы и имена. Это на то время, пока мы внутри страны и сидим тихо…

Пока ходим по улицам и делаем вид, что вернулись из рейса, либо откуда-нибудь с Севера, где якобы работаем вахтовым методом.

Но если нас накрывали где-нибудь в Центральной Бобоедине… — нас просто не существовало. От нас отказывались, — нагло и беспардонно. Все данные о нас спешно перемещались куда-то в неизвестность.

У нас нет и не может быть родни. Мы не женаты и без детей. Нас в этой стране никто не знает. И никто не знает, кого именно поймали на болотах или убили во время операции где-нибудь в горах.

Для всего мира мы — мертвецы уже с рождения.

Без гражданства, родины и флага.

У нас нет фамилии.

Для всех мы зовёмся по кличкам. Меня до последних пор знали как Гюрза.

Командир особого подразделения, подчиняющегося наиболее высоким лицам страны — по никогда и нигде не существующему на бумаге «списку» допущенных к этому делу лиц — …и никому конкретно.

Нет, мы — не «Альфа», не «Витязи» и ни одно из их производных. Мы — отдельное звено.

Нас практически невозможно найти ни в одном хранилище данных, нас просто нет.

Мы — "люди из Ниоткуда"… Не так ли, сэр? — Я повернулся к Иену. Тот поднял на меня понимающие глаза лабрадора и как-то грустно отозвался:

— Да, сэр… Вы правы. Хочу сказать, что я в некоторый шок. Теперь я хорошо понимать, откуда Вы знать меня в лицо. И я — знать Вас, мистер Гюрза… Слышать о Вас. Я не иметь честь видеть Вас лично, только смутный, нерезкий фото…но должен был нейрализ такой, как Вы… И первый — Вас… Вы — профессиональный убийца, сэр. И я должен быть Вас остановить. Это старый, глупый политика, нет спор. Но это быть моя работа…так давно… И я сделать её так плохо… — и он печально покачал головою. Как я его понимал…

Когда ты пропустил, не смог «нащупать» тех, за кем упорно гонялся долгие годы…

— Бросьте, Иен… Судьба распорядилась крайне странно, я с Вами согласен. Истеблишмент сдох. И теперь мы с Вами — почти друзья. Товарищи. По несчастью ли, по оружию… Уже неважно. По большому счёту ни Англии, ни России, да и всей остальной воинственной Европы уже не существует. Страна, которой я давал клятву молчания, канула в лету.

Во всяком случае, думаю, что сам я не доживу до того момента, когда меня смогут наконец-таки вздёрнуть за ноги. Здесь ли — за этот рассказ, за прегрешения ли против чьих-то интересов в остальном мире…

Неважно.

Я надеюсь, что подохну гораздо раньше, чем это смогут предъявить мне или моим родным. Разве что с позором распнут моё чучело «предателя»… — Я улыбнулся собственным мыслям об этом факте. — А потому — давай не будем более об этом. Для меня ты — более не "сэр Хоуп". Не враг, не опасный противник. Ты вышел в отставку и занялся по поручению своей же страны вопросами экономики и бизнеса в "третьих странах", одной из которых была всегда и по-прежнему оставалась Россия. Даже несмотря на то, что наши правители изо всех сил причёсывали и умывали полусгнивший труп столицы, делая из неё "потёмкинскую деревню" для инвестиций Запада. Невзирая на то, что мы из штанов выпрыгивали, устраивая пышные празднества на весь мир. В то время, когда глубинки тонули по уши в грязи, — без газа и даже без света, в нищете и повальной безработице. Пир во время чумы… Почти такими же дикарями, размахивающими сумкой, под завязку набитой драгоценностями, мы и остались даже накануне катаклизма. Именно поэтому ты приехал сюда. А благодаря тому, что ты прибыл в Россию именно с целью определить возможности расширения благосостояния Евросоюза, желающего вложить деньги в наши руины туристической отрасли, ты оказался на этих вечно захламленных берегах. И ты обязан нашей необоримой нищете и вашей неуёмной жадности тем, что остался жив. Один из крохотного числа граждан своей страны, которым…ну, не скажу «повезло». В этом бедламе везение сомнительно. Но возможность дышать ты сохранил. И как бы ты ни пыжился, ты теперь — наш. Такой же, как мы. Почти русак! Разве что всё ещё не слишком хорошо говоришь по-русски… Ну, это не проблема. Погоди, — пройдёт лет пять, семь… И ты начнёшь забывать уже свой "шпрехен нафиг инглиш". Твои собственные дети замордуют тебя нашим говором настолько, что к их десятилетию ты будешь «гэкать» не хуже любого из нас… Так что прекрати, брось! Ты уже давно и навсегда не полковник, а я уже не тот "враг европейского лагеря" времён Картера и Рейгана. Ты здесь — и этим сказано всё.

Иен смотрел на меня всё это время как-то… да просто смотрел. Спокойно и без эмоций. Кивая задумчиво головою. Не с пустыми, туманными глазами упрямца, которому трудно доказать реальность. А глазами человека, философски относящегося к жизни и обстоятельствам. И в них, в этих глазах, так и не возникло даже намёка на враждебность.

Значит, он всё понимает…

Значит, он — из тех "понятливых и спокойных", один из которых умер с уходом Гришина. Мне не хватает этого рассудительного усача…

Весь наш «бомонд» мусолил про себя услышанное, так и эдак прикидывая, как ко всему вываленному мною относиться. То ли броситься меня качать, то ли при моём появлении где-либо пугливо прятаться по углам, прижимая к себе на всякий случай детей…

Неожиданно повернутая к ним моя вторая изнанка пока ещё не вползла, всей длиною змеи, в их несколько поражённое сознание. Меня словно впервые увидели, гоняя где-то с хохотом в лесу безобидную на вид макаку. А она вдруг остановилась, прыжком развернулась… и с жутким воем бросилась на преследователей, раскрыв пилообразные жабры и ощерив ужасную пасть, утыканную острыми и длинными, как шило, зубами… И теперь все не могли решить, — как со всем этим быть?

— Поскольку я вижу, что особого недоверия я у вас не вызываю… — я вопросительно поднял в зал бровь.

Негромкие возгласы поспешили заверить меня в почти лояльности.

Ничего, до завтрашнего вечера они ещё решат, что новый я — даже круче того, старого. Такого, каким они меня всегда знали. Всеобщая и безграничная любовь мне будет обеспечена. Обезьяним восторгам "обновлённым шефом" не будет конца. Все только и будут делать, что без конца упиваться разговорами о том, какой "он у нас, оказывается, страш-шшный и крутой". Мол, "пусть теперь сунутся!".

Так человек устроен. Прежде всего он уважает зримую мощь, силу. Памятники нереально огромным героям не зря всегда притягивали к себе восхищённые взоры. Тонны могучих витых мускулов — вот вечный повод для заливистого восхищения и тайной зависти. Какой хлюпик не мечтал стать таким, как знакомый дядя Федя-молотобоец? Какой культурист не сходил с ума и не садил организм от стремления переплюнуть Шварценеггера?

Преподай человеку урок того, что ты объективно сильнее его, умнее, но при этом будешь его ангелом — хранителем, только позови, — и тут же тебя с почётом потащат на руках до самого Ледовитого океана. Правда, есть риск, что там же вся бодрая масса на радостях и напьётся, окажется не в силах отволочь твоего истукана назад. Ну, да это неважно! Главное — правильно указать направление, вовремя эту массу кормить, давать по рукам и в глаз самым задиристым, чтоб не обижали зазря середнячков… И прикрикивать, где необходимо, на наиболее безбашенных. И масса — твоя безраздельно. Она даже охотно позволит себя поколачивать, скалясь чуть ли не счастливо под свистящими тяжкими батогами… Этому нас тоже… учили…

Вздыхаю тяжко и продолжаю уже с меньшим душевным подъёмом::

— Вот и славно. Тогда мне остаётся сказать ещё совсем немногое. Но, пожалуй, наиболее важное…

Поднимавшийся было гомонок стал стихать, и я продолжил:

— Я не напрасно так далеко забрёл в своих воспоминаниях и жалобах "на долю". Всё объясняется просто. Говоря, что я знаю, кто скрывается за именем Казимир, он же «губернатор», я утверждаю это на сто процентов.

Этот человек далеко не прост. Более того, — он редкостная гнида. Чудовище; зверь, каких мало. Зверь хладнокровный, расчётливый, грамотный, образованный. Изощрённый хищник. Пролитая им кровь, цинизм и амбиции сделали его самым мерзостным существом, какое мне когда-либо приходилось видеть или слышать о таком.

И..- мне не хотелось заканчивать эту фразу, но взявшись за гуж… — он куда опаснее и страшнее меня.

— Это ещё почему же? — Упырь сидит красный, будто ошпаренный кипятком рак. Мой товарищ уже обижен за меня. Он легко простил мне то, что я несколько симпатичнее его в жизни. Но такое… Его гордость за меня уязвлена. Как же так, — кто-то есть ещё ужаснее моего друга


Содержание:
 0  вы читаете: Там, где мы : Сергей Демченко  1  Глава I : Сергей Демченко
 2  Глава II : Сергей Демченко  3  Глава III : Сергей Демченко
 4  Глава IV : Сергей Демченко  5  Глава V : Сергей Демченко
 6  Глава VI : Сергей Демченко  7  Глава VII : Сергей Демченко
 8  Глава VIII : Сергей Демченко  9  Глава IX : Сергей Демченко
 10  Глава X : Сергей Демченко  11  Глава XI : Сергей Демченко
 12  Глава XII : Сергей Демченко  13  Глава XI : Сергей Демченко
 14  Глава XIII : Сергей Демченко  15  Глава XIV : Сергей Демченко
 16  Глава XV : Сергей Демченко  17  Глава XVI : Сергей Демченко
 18  Глава XVII : Сергей Демченко  19  Глава XVIII : Сергей Демченко
 20  Глава XIX : Сергей Демченко  21  Глава XX : Сергей Демченко
 22  ЭПИЛОГ : Сергей Демченко    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap