Фантастика : Социальная фантастика : Возлюбить себя : Сергей Демченко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  98  99

вы читаете книгу

Одно обстоятельство может послужить утешением для значительной части выживших: Проблемы, с которыми они столкнутся, по крайней мере, будут отличаться от тех, которые казались им подлинной мукой в минувшее время. Проблемы высокоцивилизованного общества сменятся проблемами, присущими примитивным цивилизациям. Вероятно, большинство выживших окажется обществом, состоящим из людей, заранее в определённой мере подготовленных к быстрому переходу, — от сложного и достаточно утончённого образа жизни, — к примитивному типу существования.

Роберто Вакка. «Наступление тёмной эры».
Моим неведомым друзьям, — сурвайверам и «постапокалиптикам», — исподволь, и даже не зная о том, вдохновившим меня на создание этой скромной книги. В которой я всё же рискнул несколько упорядочить их мнения и фантазии. И по-своему живописать настоящие реалии хотя бы одной из видов возможных мировых катастроф, вполне способных свалиться на головы незадачливых землян… Автор.

Демченко Сергей (Сергей Заграба)

Люди из ниоткуда

Книга первая: Возлюбить себя

Моим неведомым друзьям, — сурвайверам и «постапокалиптикам», — исподволь, и даже не зная о том, вдохновившим меня на создание этой скромной книги. В которой я всё же рискнул несколько упорядочить их мнения и фантазии. И по-своему живописать настоящие реалии хотя бы одной из видов возможных мировых катастроф, вполне способных свалиться на головы незадачливых землян…

Автор.

«Земля — слишком маленькая и хрупкая корзина, чтобы человечество складывало в неё все яйца»…

Роберт А. Хайнлайн

…До того, как вспыхнуло Солнце, как образовались планеты, был Хаос. И были кометы. Заполняющий межзвёздное пространство Хаос начал где-то сгущаться. Масса Хаоса была достаточно велика, чтобы он не рассеиваться в пространстве, и сгущение продолжалось. Образовывались бурлящие водоворотами клубы. Частицы космической пыли и межзвёздного газа сближались, касались друг друга, слипались. Сформировывались хлопья, а затем и состоящие из замёрзших газов комки. Шли века. Образовалось нечто вроде водоворота, имеющего пять световых лет в поперечнике. Отдельные местные сгущения, с бешенной скоростью вращающиеся вокруг центра, начали разрушаться; формировались планеты.

Вдали от оси водоворота сформировалось Это. Оно представляло собой бесформенное снежное облако. Частицы льда и снега постепенно соединялись воедино. Соединялись медленно, очень медленно, каждый раз — лишь по нескольку молекул метана, аммиака, двуокиси углерода. Время от времени облако сталкивалось с более плотными образованиями и включало их в себя. Таким образом, теперь в его состав входили и камни, и железо. Это было уже отдельно существующее, вполне устойчивое скопление. Формировались всё новые льдинки, образовывались химические соединения, которые могут быть устойчивыми лишь в холоде межзвёздного пространства.

Скопление достигало четырёх миль в поперечнике, когда пришла беда.

Катастрофа наступила внезапно. Она продолжалась не более пятидесяти лет, — ничтожное мгновение, если сопоставить со временем жизни скопления. Центр водоворота обрушился внутрь себя. Яростным пламенем вспыхнуло новое Солнце.

Мириады комет испарились в этом адском огне. Планеты лишились атмосфер. Сильнейший солнечный ветер вымел из центральных областей системы весь свободный газ и всю пыль, и унёс их к звёздам.

Но для скопления изменение оказалось почти незаметным. Оно находилось в двести раз дальше от Солнца, чем недавно образовавшаяся планета Нептун. Новое Солнце было для скопления не более чем необычайно яркой, постепенно тускнеющей звездой.

Во внутренних областях гигантского водоворота царила яростная активность. Кипели выделяемые камнями газы. В морях третьей планеты образовались сложные химические соединения. Газовые гиганты вскипали от пересекающих их вдоль и поперёк нескончаемых ураганов.

Внутренним мирам неизвестно спокойствие.

Подлинное спокойствие существует лишь там, где начинается межзвёздное пространство, — в той внешней оболочке, где плавают миллионы разделённых огромными расстояниями комет. И от каждой кометы до её ближайшей сестры — как от Земли до Марса.

Кометы плывут сквозь холодный чёрный вакуум.

Здесь, в оболочке, их бесконечная дрёма может длиться миллионы лет… но не вечно.

Ничто не бывает вечным…

(Примечание Автора: Здесь и далее — предположительно Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в современной обработке названий, имён и терминов Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера.»)

Часть первая: «Горнило»

ПРОЛОГ

— В который уже раз хочу для всех повторить, что это совершенно не опасно! В 1932 году астероид Аполлон прошёл от нашего общего космического дома на расстоянии двух миллионов миль. Это очень близко, господа, — по космическим масштабам просто в притирку. Ещё и ещё раз скажу, — для человечества нет никакой опасности.

Заглянем в прошлое. 1936 год. Астероид Адонис пролетел от Земли в одном миллионе миль. И что из того?

Помните панику 1968 года? Люди, особенно жители Калифорнии, искали спасения в горах. А потом и думать об этом забыли, за исключением тех, кто потратился на спасательное снаряжение. И которое никому так и не понадобилось.

Девяностые годы принесли нам радость общения с кометой Галлея. Мы все видели это чудо невооружённым глазом. Астероиды 2004 и 2006 годов, правда, оказались для нас до поры до времени невидимы. И обнаружить их удалось лишь после того, когда они направились уже к выходу из Солнечной системы.

Но ни их размеры, ни их траектории так и не сказали нам о том, что «небесных гостей» следовало, в конечном итоге, опасаться. Соотношение вероятности столкновения к вероятности прохождения на расстоянии составляла примерно один к трёстам тысячам. Это очень ничтожная доля вероятности, смею всех заверить!

Нынешнее небесное тело представляет нам, астронома и астрофизикам, великолепную возможность узнать много нового о внеземных объектах, их природе и происхождении. Ибо оно пройдёт в сравнительной (я снова подчёркиваю, — в сравнительной!) близости от нашей планеты.

Его внушительный диаметр и скорость полёта вдохновляют нас на изучение природы таких явлений. Над изучением которых усиленно трудятся сотни учёных, лучших умов мира.

Напомню нашим слушателям, что астероиды — это, скорее всего, обломки далёких, давно погибших планет. Современная наука склоняется к мысли, что это могут быть даже обломки легендарной погибшей десятой планеты нашей системы, — Фаэтона. Существует мнение, что ранее она могла быть даже обитаема. Однако мнение это пока не нашло достаточного подтверждения в серьёзных научных кругах.

На рубеже становления самой природы и микроорганизмов Земли она, скорее всего, уже билась в предсмертной агонии. И теперь её весьма вероятные останки служат нам напоминанием о том, чтобы мы как можно тщательнее хранили собственную маленькую планету.

И это всё, что можно сказать о таком рядовом событии, как прохождение вблизи Земли астероида номер 1349. Пожалуй, наши страхи и опасения, не имеющие под собою никаких научных баз, пусты и необоснованны…

— Благодарю Вас, доктор Трис. Вы прослушали выступление доктора Генри Триса из Топографо-геологического управления Соединённых Штатов. А теперь продолжаем нашу обычную программу….

* * *

Одно обстоятельство может послужить утешением для значительной части выживших: Проблемы, с которыми они столкнутся, по крайней мере, будут отличаться от тех, которые казались им подлинной мукой в минувшее время. Проблемы высокоцивилизованного общества сменятся проблемами, присущими примитивным цивилизациям. Вероятно, большинство выживших окажется обществом, состоящим из людей, заранее в определённой мере подготовленных к быстрому переходу, — от сложного и достаточно утончённого образа жизни, — к примитивному типу существования.

Роберто Вакка. «Наступление тёмной эры».

…На самом деле ЭТО оказалось страшным! При этом неизвестно, для кого более, — для тех ли, кто погиб в аду эпицентра сразу; кто исчез ли с лица планеты в течение последующих часов и дней. Или же для того, кто столкнулся со всем размахом и кошмаром последствий, которые будут давать о себе знать ещё не одному поколению выживших…

Однако же, смею утверждать, всё оказалось абсолютно не похоже ни на что из того, о чём мы иногда читали в глупых, но красочных книжках о катастрофах на уровне сельского округа или почти Вселенского масштаба. В коих повествовалось о пафосном и мучительном, но в конечном итоге счастливом и поучительном, выживании не знающих ни черта по жизни, но невесть с чего вдруг дьявольски о чём в ушлых, грамотных, и чертовски хорошо приспособленных к жизни в дикости, людей «богемы».

В них же, как правило, рассказывалось почему-то не о тех, кто реально смог бы противостоять возникшим в связи с мировым тарарамом вселенским проблемам. А велась отчего-то речь о кучке всезнающих и знойных служанок, деловитых кухарок-феминисток, едва образованных нуворишах и их шумоголовых секретаршах. Чьи «гений» и «способности» оказывались вдруг просто незаменимыми в сообществах, намеревавшихся выжить…

Об отставных плэйбоях и политиках, якобы за уши вытягивающих всхлипывающее и размазывающее сопли по лицу человечество из трясины жужжащего прибитой мухой мира. Об их подлинном триумфе после гибели Земли, щедро дарившей им ранее «буббле гумы», кокаин, платиновые кредитки и сияющие «Ламборджини».

А ныне — раздираемой катаклизмом планеты, дающей всем без исключения по морде вставшим на дыбы асфальтом…

Если верить тому «героическому эпосу», среди обломков крякнувшего пьяной уткой порядка именно эта категория лиц успешно справлялась с любыми трудностями. Благодаря столь редким, как вы понимаете, в буржуазном обществе профессиям юриста, артиста и бухгалтера, — дающих, видимо, просто неоценимые всеобщие естественные познания, -

в дыму пожарищ, в схватках ли с ружжом наперевес, с раскрашенной тональным кремом в боевую полоску ухоженной мордочкой, — они запросто и непринуждённо отстаивали идеалы человеколюбия. А никчёмные и изнеженные фермеры, технари, практики и рабочие, — те гибли просто склеенными вместе пачками.

Подобные книжки, наряду с однообразными и возмутительными в своей пошлости и лицемерии телевизионными сериалами о «честных милиционерах» и киноэпопеях, заполненных любовными соплями и «коммерческими» бреднями о состояниях, убийствах на их почве и горестных слезах по этому поводу, — охотно раскупались и смотрелись почему-то именно зажиточным классом.

Непохоже это было и на то, что видели все год за годом на ТВ. Или о чём слышали ранее на волнах всезнающего бесшабашного радио.

Где-то, если верить эфирным клятвам, ежечасно происходили форменные чудеса: кучка дипломированных полудурков от экстрасенсорики запросто двигала взглядом тяжеленные составы с бетоном, прогуливалась по Марсу и беседовала там с мёртвыми. Дерзко крутила дули инопланетянам, отыскивала для милиции по отпечатку козюли на обоях пропавших без вести, и останавливала гневно поднятым тапком торнадо.

До «Того дня», казалось, мир глотал и усваивал всю эту питательную информационную «лапшу» с похвальным гастрономическим интересом оголодавшей акулы, приглашённой на беспредельно щедрый банкет в городскую мэрию. И при этом каждый индивидуум явно испытывал истинное наслаждение от созерцания чужих горя, мучения и страданий.

Хихикающие дикторы, с наслаждением щиплющие друг друга за ляжки под столом в студии, со странным восторгом вещали о состоянии «полной задницы» на Таити… И сдабривали всё это новомодной шуткой.

Народ взвизгивал от счастья, что где-то и кому-то ещё хуже, чем им здесь. Большинство «оракулов эфира» не верили сами себе, с притворной скорбью развлекая опитых пивом дегенератов жуткими байками о подробностях землетрясений где-то на запятках нашего континента… Массы делали «х-хоооо!» и падали на спину, тихо млея и коротко поссыкивая при мысли, что «наконец-то проклятых узкоплёночных поубавилось».

Рыхлые, картавые заики-репортёры? О-оо, это и вовсе отдельное звено мокриц в пищевой цепи пожирателей скабрезностей!

В трогательно коротеньких пиджачках, тусящие среди обломков горящих домов и офисов, изысканно лавирующие меж визжащих от ожогов клерков. Они, распихивающие ногами пожарных и парамедиков, дабы взять потрясающее по своей силе интервью у самого изломанного свежего трупа…

Вороньё, кружащееся над внушающей им поистине священный трепет кучей из смеси венценосного дерьма, преступной сущности, страданий или пресыщенности упивающегося собственным ничтожеством человечества.

Вся эта могучая кожистокрылая стая не смогла, не сумела бы и при едином, совместном старании, живописать и доли всей той страшной картинки.

Ибо невозможно, почти нереально передать словами всю перспективу Большого Каюка; не найти кисти, способной нарисовать прыжки и зигзаги синюшного пузыря окровавленного «шарика», словно чьей-то жилистой ногой точно отправленного в плазменные печи Апокалипсиса…

…Трясущимися руками кутаясь в пледы, пенсионеры половины планеты при этом мечтательно цедила: «Вот так бы всем и гикнуться, — скопом и сразу, чтобы старости да болезней не видеть»…

Душевные люди планеты Земля…

Они счастливы, они просто рады утащить с собой в беду или на тот свет, просто за компанию, и близких им личностей, чтобы там, под сенью амброзии и верблюжьей колючки, им было кому почесать перед сном конопатую прыщавую спинку и поставить на лоб горчичник в минуты душевной слабости…

Человеку, — ничтожному микробу на ягодице Мира, — были отведены считанные мгновения и самые неудобные места в этом Театре Страстей. Истинные актёры и шоумены сего вызывающего содрогания спектакля лишь мелькнули стремительным росчерком, огненными смертоносными каплями разодрав пополам ветхий и пыльный занавес синеющего вечернего небосвода…

— Господин Президент, что Вы можете сказать о грядущем событии? Что предпринимает Правительство в этом отношении для подготовки к ликвидации последствий возможного трагического развития событий?

— Мне абсолютно ничего не известно о том, что астероид столкнётся с Землёй. — Снисходительная улыбка.

— Кому, как не Правительству, дано в полной мере знать о том, что может реально произойти? Последние доклады мирового научного сообщества говорят о том, что ни одной из стран не следует принимать в расчёт надуманных опасностей, возможность которых усиленно муссируется далёкими от настоящей науки кругами…

Поэтому мы не считаем нужным и необходимым устраивать в стране ещё что-либо более того, что уже предусмотрено и имеется для чрезвычайных ситуаций…

Ну, и далее везде всё в таком же духе. Словно по одному листу зачитано.


…Никто не успел толком оценить, посмаковать и обслюнявить в курилке масштаб, грандиозность и размах задумки постановщика премьеры.

Всё было кончено быстро и с садистской любовью к кровавым эффектам. Сомнительно, чтобы кто-то успевал хотя бы принять за это время пилюлю слабительного.

Сокрушительный «хук» в мягкое подбрюшье планета получила именно в час, когда она сомлела от перспективы прохлады в наступающей на той половине полушария ночи.

С кофе наперевес, с сигарами в натруженных подсчётом купюр пальцах, она уютно обустраивалась после лёгкого раннего ужина на балконах и лоджиях. Приобняв пышные зады продажных подружек и с биноклями в руках.

Когда самые закалённые в ничегонеделании и утончённые в праздности бездельники, любители ночной жизни, развязно и неспешно стягивались на площади и в летние кафешки городов. Чтобы в грядущем вечернем мареве первого сентябрьского вечера насладиться феерией космического действа…


…Словно перегретый Царь-колокол, брошенный в пучину, треснул и оскалился обуглившимися дёснами мир. Вспыхнув и блеснув ослепительным огнём космических «шутих», планета, как домовитая хозяйка, тут же понесла свои воды в ушате всеуничтожающей «стирки». Чтобы пенными обмылками океанов залить безумное пиршество человечества на заляпанной жиром Кухне Времён.

Точно так, как наиболее страдающие любознательностью по утрам похмельные индивиды, ради садистского опыта, заливают водой грязных маленьких насекомых в немытом с ночи стакане…

Ибо у Госпожи Величия не бывает детей — тараканов…

Не было в трагедии ни красоты, ни смысла, ни патетики книжной.

А было всё «прозаичнее в происшествии, и ужаснее в последствиях своих».

I

«Из всех важнейших достижений цивилизации наиболее значительным следует считать, пожалуй, лишь чистое, вовремя заштопанное бельё».

С. Заграба

На Земле разразилась беда. Через три миллиарда лет после того, как сформировалась планета, начал развиваться ядовитый мутант. Это была форма жизни, напрямую использующая солнечный свет. Использование более эффективного источника энергии давало мутанту огромное преимущество. Он был сверхактивен, силён, смертоносен. Распространяясь всё дальше, завоёвывая весь мир, он изливал потоки отравляющего атмосферу газа, он сжёг им ткани прежде доминирующих на Земле форм жизни, и теперь она стала лишь удобрением для мутанта…

В то же самое время беда настигла и комету. Её путь впервые пересёкся с дорогой чёрного гиганта.

Планета источала страшный жар. Через миллиард лет поток этого жара достигнет звёзд. Входившие в состав кометы водород и гелий вскипели от инфракрасного излучения. Затем пути гиганта и кометы разошлись. Но направление движения и скорость кометы изменились, — сгорающий газ её «покрывала», подобно ракетным двигателям, придал ей ускорения.

Вновь вернулось спокойствие. Комета, залечивая раны, нанесённые неожиданной встречей, плыла сквозь ледяную и безмолвную черноту, несколько уменьшившись в размерах.

Шло время…

Мириадами оборотов позже, когда по Земле, зажатой мёртвой хваткой ледникового периода, начали распространяться люди, чёрная планета появилась вновь. Климат на Марсе, завершая свой долгий путь, зашёл в тупик. Марс потерял свою воду.

Сотни, миллионы лет, — что они значат в кометном гало? Но сейчас пробил час и этой кометы.

Орбита её немного, но изменилась. Чёрный гигант сбил её с пути…

У кометы был шанс спастись. Гравитационные поля Сатурна и Юпитера могли отправить её обратно, — вытолкнуть назад, в холод и тьму. Но для этого Сатурн и Юпитер должны были занимать другое положение. И комета продолжала своё падение к центру сектора, где постепенно старело Солнце, ускоряла его, вскипала…

Вскипала! Скопления летучих соединений били струёй из тела кометы, выбрасывая клубы ледяных кристаллов и пыли, и оголяя понемногу прочнейшую внутреннюю «начинку»…

Жар с поверхности кометы просачивался внутрь её головы, вырывая из тела всё новые скопления газа. Словно на реактивных двигателях, комета разгонялась по своему новому пути, окружённая светящимся облаком. Голову кометы бросало то туда, то сюда. Умирающая, пронеслась она мимо Марса. Теперь она снова была почти прежним астероидом, растеряв элементы и соединения сопровождения, — свой «хвост». Её нельзя уже было разглядеть внутри облака пыли и остатков ледяного крошева. И облако было размерами примерно с сам Марс.

Телескоп с Земли нащупал её. Она походила на мерцающую точку — поблизости от того места, где виден Нептун.

До столкновения оставались какие-то месяцы…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».


…Чёрт, ну как же тяжела она, налипшая толстым слоем на ботинках, эта чёртова грязь! Эта протухшая и раскисшая в безобразное месиво «земля»…

Так, кажется, любовно называли мы ещё вчера свою, такую «отрадную обитель и колыбель»? Интересно, какого дьявола её вообще назвали Землёй?!

География — ярко выраженная тётушка Дура, которой с какого-то переляку показалось, что она давным-давно хорошо знает все свои грязные комнатушки в огородной тыкве Мира.

И ничего для неё нет страшного, что три четверти этой дурно пахнущей, заваленной непобедимыми отходами конуры залито водой. Ибо её это ничуть не смущает. Земля, — и точка! Основа всего.

Сама-то она в калошах, несмотря на ревматизм. Да так и стоит, в раскоряку, на этих островках мало-мальски сухого пола, громко называемого нами «континентами».

И теперь эти «континенты» в большинстве своём лежат в полном, пузырящемся гниением и сероводородом, дерьме. Куда ни кинь взгляд — царство смерти, хаоса и разрушения. Воды и грязи. Вони, сырости и тлена…

Сколь прекрасна была планета ранее, столь омерзительно, отталкивающе она выглядела ныне.

…Навещая из какого-то тоскливого чувства ностальгии по нежданно ушедшему жалкие остатки частных строений в покинутых кварталах, что пониже «моего» района, более или менее уцелевшие после катастрофы, мы всячески старались не сосредотачиваться на мыслях о практически полном упадке этого идиотского мира. О судьбе и ужасе положения ранее населявших их людей. Которым не повезло. Или повезло недостаточно.

Ибо покосившиеся и осевшие на почву хибары, как и то, что осталось от некогда величественных «Тадж-Махалов» ранее зажиточного класса, как нельзя лучше живописали нынешнее общее, — плачевное и безнадёжное, — состояние нашей донельзя хвалёной «техногенной цивилизации».

* * *

…Гигантский водоворот делался невыносимо тесным. Космические тела всевозможных размеров вращались вокруг друг друга, искривляя пространство, и топология его бесконечно менялась. Планеты и спутники их были изборождены шрамами. Планеты же, обладающие атмосферой, — такие, как Венера и Земля, — усеяны кратерами.

Каждый день она менялась. Из покрывавшей поверхность головы кометы пыли начал выделяться аммиак, — водород давным-давно улетучился. Масса кометы делалась меньше, а плотность её значительно увеличилась.

Скоро от кометы ничего не останется, кроме каменной пыли, намертво сцементированной водяным льдом. И голова её вновь станет монолитом величиной с гору.

С каждым часом всё больше разогревались газовые включения, и газ пробивал дорогу наружу. И разрывал голову кометы. Огромные каменные глыбы, кувыркаясь, медленно отделялись друг от друга, чтобы лететь рядом с Хозяином. Ещё немного, и комета, напрягая последние силы, агонизируя и нестерпимо сияя, вырвется из плена солнечной системы. Она уже почти прошла наиболее опасные участки действия планетарных сил, когда что-то жёстко и неожиданно преградило ей путь…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Облупленные, ржавые, выдутые ветрами покорёженные кровли и перекошенные, отошедшие от фундаментов пороги домов; мёртвый оскал оконных и дверных проёмов, из которых уже давно выворотили на дрова деревянные рамы и скособоченные тела выцветших от сырости и ветра дверей. Груды битого стекла из окон усеивали пока ещё не везде содранные на эти же цели полы, да буйную траву под стенами, возросшую обильно благодаря появлению вездесущей влаги.

Горы принесённого водою и ветром отовсюду мусора, и молниеносно ветшающие без присмотра дворы и хозяйственные постройки.

Отслоившиеся пласты стенной штукатурки, словно лохмотья растрескавшейся на трупе кожи; словно листы ватмана, на котором невидимыми чернилами была записана история последних часов поверженного в прах человечества…

Странным было то, что лишь трижды мы замечали там стремительные тени, тут же трусливо исчезающие при нашем появлении. Как мы понимали, немногие обитатели шарили по руинам в поисках всего того, что хоть мало-мальски поможет им существовать.

Гоняться за ними с гиканьем и с целью пристрелить или позвать для общения мы не собирались, так же как и они не горели особым желанием выскочить с приветственными криками и распростёртыми объятиями нам навстречу. Возможно, так оно было и лучше. Для обеих сторон. Похоже, им доставало ума понимать, что мы можем быть настроены не столь миролюбиво, как им хотелось бы. И что от одетых в камуфляж людей можно схлопотать сперва пулю, пущенную из предосторожности. А уж потом затеять с ними хоть мало-мальски продуктивный разговор. А нам доставало ума не совать нос не в своё дело, раз уж это не сулило нам никаких особых «барышей» или неприятностей.

Может, дело и обстояло бы иначе, имей они на это ресурсы, — большие, чем они сейчас располагали? И они попробовали бы на зуб кучку полудурков, шастающих по их «вотчине»? И рискнули бы посмотреть на наши потроха, упрятанные в более приемлемую для нынешних времён внешнюю упаковку? Что и произошло однажды, буквально в самые первые наши появления здесь. Впрочем, мы были практически готовы к любому раскладу при таких «прогулках».

Именно поэтому четверо отчаявшихся аборигенов, вылетевших с торжествующим рёвом на нас из-за угла, оказались нашпигованными свинцом куда ранее, чем они успели даже толком прицелиться. Визг пуль взрезал примолкшие навеки окрестности похлеще ударов кнута-арапника.

Излив на нападавших крохотный, экономный водопад хлёстких выстрелов, прозвучавших, как гром среди ясного неба в этой тишине, мы одновременно бросились врассыпную, присматривая попутно мало-мальски подходящие для обороны укрытия, и ожидая прибытия остальной враждебно настроенной массы в виде подкрепления атакующим.

Заняв более-менее приемлемые позиции, мы перезарядились и напряжённо замерли, зорко всматриваясь в темнеющие контуры почти неузнаваемых мною ныне переулков. Лишь единственный раз мне удалось приметить ещё одну, ошалелым зайцем скакнувшую за изгородь сутулую фигуру. И в то же время прозвучало краткое «буфф». Фигура споткнулась, будто с размаху налетев на невидимую преграду, на мгновение замерла, выгнувшись назад и слабо раскинув в стороны длинные руки, а затем пропала в каком-то палисаднике, куда канула, как в прорубь. Мой добрый друг Упырь был, как всегда, точен.

В результате ещё два десятка секунд ожидания, и пришедшее вслед за тем понимание, что «беседовать» более оказалось не с кем. Как и выяснить цель столь бездарного и поспешного нападения не представилось, в связи с этим, возможным.

Мы поднялись почти разочарованными. Ещё бы! Столько шуму, а поговорить теперь как следует не с кем. И чего, спрашивается, от нас было нужно?

А впрочем, и так всё было яснее ясного, чего уж там. Какие вам ещё нужны поводы для подобного безумства?

Вряд ли кто-либо в подобных условиях вываливается вам навстречу с оружием наперевес, радостно осклабясь и имея дружеской целью пригласить вас с семейством на пикник. Разве что желая приобрести у вас, пошарив жадными руками в карманах, какую-нибудь крайне полезную игрушку-безделушку, предварительно превратив вас в качественное решето или рваные картечью лохмотья. Весь вопрос при этом состоит лишь в разнице калибра, точности и скорости стрельбы. У кого они выше, тот и становится несравненно «богаче». Или живее. Это в зависимости от ваших навыков, совести и пристрастий. Или степени глада, терзающего ваше слабое, бренное существо…

Мы по-быстренькому осмотрели бесхозные теперь «трофеи» в виде видавших куда лучшие времена дробовиков и странного на вид сооружения, отдалённо напоминающего «Узи» грубой поделки. Наверняка «самопал». Под патрон «Калаша», но на пару магазинов, не больше. После чего «аппарат» попросту развалится или у него треснет ствол. И здесь народ проявлял чудеса выдумки и сноровки, изготавливая такие вот «шедевры» для обороны живота своего. Ну, или для другого применения. Того же грабежа.

Что поделать, — такова жизнь. Когда хлеб насущный перестают продавать за бумажки денежные и медь монетную, в ход идут свинцовые средства взаиморасчёта…

…Закинув никчёмные ружья в развалины, Упырь разломал печальный прототип «автомата» голыми руками на куски, после чего ещё старательно сплющил и без того изуродованную конструкцию ногами. Кто знает, — может, в борьбе за существование охотничье оружие обретёт нового, более здравого и более мирного владельца. А вот оставлять местным пусть и несовершенную, но опасную для нас «игрушку», неразумно. Так что уж пусть нас простят и скажут спасибо хотя бы за то, что мы не стали в этот раз злиться и устраивать здесь основательную «чистку»…

Идя в подобные места, знающий боец должен оценивать всё окружающее прежде всего с точки зрения поиска места возможной засады, из которой можно подвергнуться риску нападения. Грубо говоря, искать глазами и безошибочно определять тот угол, откуда можно получить кованным сапожищем под зад. И уж только потом — по содержимому и «жирности» общих «стратегических запасов» местности.

Лишь убедившись пусть в относительной, но безопасности собственной шкуры, можно позволить одному, ну двум нагнуться, дабы что-нибудь подобрать, эдакую полезную в хозяйстве бяку.

Ну, а если ему стараются подрезать ноги, солдат просто обязан сперва позаботиться о выживании, а затем — «навести порядок» в негостеприимном к нему районе.

Только так, и не иначе, можно быть уверенным в том, что «тропа на водопой» будет в дальнейшем более или менее безопасной.

Однако мы не стали никого здесь казнить, а попросту двинулись дальше, лишь усилив бдительность. Ни к чему было совершенно негативно настраивать против себя население клоаки. Трусость — отнюдь не меньший повод для отчаянного нападения, чем наглость, нужда или жадность.

Временами, когда мы проходили по этим местам, нас не оставляло ощущение, что за нами неотступно следят чьи-то зоркие и нетерпеливые глаза. И не одни. То мне, то моим спутникам время от времени словно жгло спину завистливыми или прощупывающими взглядами.

Казалось, что эти взгляды могли испепелить, имей они достаточно силы. Однако на нас по-прежнему никто более не нападал, и в районе стояла почти вечная тишина, лишь изредка нарушаемая шорохами, шелестом, шёпотом и скрипом. То есть, обычными звуками странных мест, в которых кто-то или что-то существует, но старается не попадаться на глаза любопытному исследователю. Но, тем не менее, никто не нарушал негласно установившегося «перемирия». Жители словно оценили нашу незлопамятность, и старались более не попадаться у нас на пути? А может, просто видя наше вооружение, экипировку и зримую мощь, уровень огневого и тактического превосходства, сочли неразумным становиться у нас на дороге с увесистым дубьём?

Не знаю, но тем не менее, они явно всегда видели наше приближение заранее, и тщательно скрывали собственное присутствие. Их поведение так и оставалось для нас загадкой. Какие-то чересчур уж тихие и пугливые здесь прозябают. Не чета другим, «буйным» районам города. Уж зайди кто ко мне на горку по-хозяйски, я сделал бы всё, чтобы вышибить незваных гостей далеко за порог. А здесь мы чувствовали себя неким «транзитом», который приходит и уходит, не нарушая особо устоявшегося порядка вещей.

Хотя мы и сами не могли бы толком сказать, зачем нам было нужно, подвергая себя опасностям, лазить по этим практически необитаемым руинам, где и поживиться-то было абсолютно нечем. И в которых прятались и вели беспримерно жалкое существование лишь мизерные остатки местного населения.

Видимо, подсознательно мы всё-таки жаждали именно для себя убедиться, что не весь ещё род людской почил в бозе. Такова, что поделать, природа человека, — он животное общественное.

Мы как-то совершенно добровольно взяли на себя обязанности эдакого регулярного «патруля» этих и иных мест, словно призванного вести наблюдение и ответственного невесть перед кем за «порядком» во вверенном ему квадрате. Своего рода хобби, развлечение, не дающее закиснуть навыкам и потерять бдительность. В смеси с несомненною пользой. Мы ведь в силу этого постоянно были в курсе происходящего вокруг нашего Дома. Это уже давало определённое преимущество во многом.

И пускай даже те, кто сегодня тихо обитает и испуганно шуршит обрывками газет ночами по соседству, завтра наверняка станут твои кровным врагом, — на данный момент человеку бывает главнее,

важнее знать, что хоть где-то коптит небо ещё чьё-нибудь дыхание. И что его хозяин при этом делает и задумывает. Против тебя же, разумеется…

Что и говорить, — даже встреть здесь мы кого, настроенного весьма дружелюбно, вряд ли чем-нибудь смогли бы мы им помочь. Превратиться в «Красный крест» мы были в то время не в состоянии. Вернее, не имели жгучего желания задарма прикармливать чужаков.

Что поделать, настали времена, когда еда, топливо, патроны и одежда стали самым популярным, дорогим и дефицитным товаром. А здешним «теням» предложить к обмену было нечего. Абсолютно.

Потому и шарились мы впустую по этим дичающим развалинам, стараясь особо не нарываться пока на неприятности и при этом не доставлять их тем, кто отчаянно цеплялся за последние искры угасающей надежды, копаясь в различном хламе.

Мы просто наблюдали.

По некоторым, обнаруженным нами оставленным следам, мы видели, что в основном люди обустроились здесь исключительно в подвалах наиболее крепких строений, которые неплохо ещё держали обретшие непоколебимую уверенность почвенные воды. Кои настойчиво и равнодушно точили всё, к чему прикасались. Думаю, именно там и грудились, ютились группки перепуганного и растерянного народа. Иногда в нас закрадывалось подозрение, что здесь начала формироваться некая секта, религиозная или иного плана, чей целью и нормой становился аскетизм и неприметность для мира. Даже уединённость, отрешённость и изоляция, если хотите…


В некоторых местах нам стали попадаться непонятные знаки, напоминающие символ Апокалипсиса, — планета, перечёркнутая красным крестом в ореоле дымного облака, вписанного в жирную паутину. Напротив таких мест, как правило, были сложены в небольшой, приземистый штабель какие-то камни. Напоминая собою аналой. Кажется, это был серый гранит. И, как правило, в этих местах было как-то чище, словно там мели и прибирались. И…свежее, что ли?

Торжественнее, это точно! Очевидно, как раз эти места местные могли почитать за святыню, и нарваться там на скандал нам почему-то не хотелось. Пусть балуются, чем хотят, пусть молятся хоть беременным паукам, лишь бы на Гору не лезли…

Мы старательно обходили места возможного их пребывания и шли дальше. Они тоже не рвались ко встрече и, за исключением того единичного случая, более нам ничем не докучали.

Возможно, та бестолковая атака как раз и была организована именно приверженцами новоявленного культа? И призвана была отвадить нас от новоявленных «святынь», к которым мы приблизились, наверное, как они посчитали, слишком уж близко? История знает немало примеров подобного оголтелого фанатизма, граничащего с глупостью. Как известна ей масса самых немыслимых и диковатых религий. От современников поклонения самым кровавым идолам, подношений и поклонов какой-нибудь сиволапой жабе, жертвенных костров господину Прогрессу — и до забубённых молитв на кастрюльки и кадки, окна, тряпки, половики и табуретки дорогого, приснопамятного прадедушки…

…Потерпев первое сокрушительное поражение и поняв, что мы ну никак не покушаемся на их «церкви при грядках», неизвестные пришли, видимо, к логичному выводу, что мы для них не опаснее летнего дождика. Если не слишком задевать низко летящие облака. Нейтралитет изо всех сил сохраняли здесь и мы. Поэтому и ходили через прилепившуюся к склонам «бугра» «Тихую Обитель» пока беспрепятственно.

…Повсюду царящие подавленность, ощущение беспредельного одиночества и потерянности составляли ныне основу бытия.

И ветер… Всюду властвующий среди нереальной тишины и запустения ветер, — хлопающий ставнями и скрипящий наполовину оторванными уцелевшими дверями, висящими на одной проржавленной петле… Ветер, шевелящий уцелевший ковыль подворий и редкие волосы куклы, невесть кем забытой на осветлённой водою и эрозией скамейке…

Опостылевший, затирающий последние черты уже Несуществующего Ветер, разносящий по свету тоскливую песнь Прощания…

* * *

…От астероида остались лишь жалкие крохи в виде роя мелких сопровождавших его обломков. Часть из них пролилась на Землю в виде метеоритного дождя. Несколько обломков больших, обломков поменьше, осколки смёрзшийся в лёд грязи, — следы от бесконечно давно произошедшего накопления «булыжником» кометного хвоста. Поменяв главного «владыку», эти неприкаянные «ошмётки» небесной материи с готовностью устремились за новым фаворитом, — куском какого-то другого небесного тела, оказавшегося поблизости. Они стали его спутниками, услужливо плетясь в хвосте его «фарватера»… Гравитационное поле Солнечной системы разбросало их по небу. Возможно, они когда-нибудь и вернутся в своё прежнее гало, но никогда уже им не суждено обрести былую мощь их прежнего «владельца».

На поверхности Земли возникали десятки, сотни маленьких кратеров. Когда обломок ударял в водоёмы, вспышка была столь же яркой, как и при соударении с сушей. Но рана, нанесённая океану, выглядела с высоты менее болезненной и значительной. Вокруг вырастали волны-стены, словно окаймляя рану, «врачуя» её…

Вода в океане вокруг кратера взметнулась на две с лишним мили в высоту. Ещё не достигнув наивысшей точки подъёма, она уже кипела. Давление расширяющегося перегретого пара вытолкнуло из кратера воду, подняв на поверхности океана гигантскую волну.

Раскалённый пар поднялся вверх почти прозрачной, словно слегка матовое стекло, колонной. Достигнув края атмосферы, мегатонны пара стали остывать, конденсируя влагу и рождая перезрелые влагою тучи. Они начали ронять из себя мелкие капли перемешанной с грязью воды. Падая, капли сливались в тугие, ещё горячие солёные струи…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Самым противным в последние недели после состоявшегося «хэппи-энда» называлось и оказывалось именно водой.

Словно в насмешку, наш некогда считавшийся чуть ли не Эдемом край, — с его постоянным водным дефицитом и одуряющей, липкой летней жарой, — теперь наконец-то клацал от холода зубами, булькал, тонул и барахтался в маслянистой, дурно пахнущей гниением жиже, щедро поливаемый сверху чуть лучшей по составу мутноватой, солёной консистенцией.

Создавалось такое впечатление, что мало нашлось бы на свете дряни, которой не было бы растворено в этих водах.

Нитраты и щелочи, сера и купорос, метиленхлорид, тетраэтиленхлорид, полиэтиленгликоли, селитра, хлор, фосфор, азотная и соляная кислоты, цинк и свинец, синтетические смолы, альдегиды и формальдегиды. Магний, нефтепродукты, уксус… Да мало ли ещё какой гадости «подарил» нам на прощание родимый порт?! Теперь всё это «богатство» было замешано в крепкий бульон и принадлежало уже всем, а не только кучке дельцов.

Пей — не хочу!

Ещё не столь давно всё вокруг было покрыто всяческим колышущимся на ряби воды хламом, — просоленными яблоками, разбухшим зерном, позеленевшими от водорослей и ила мешками, побелевшим от «химии» пластиком, мутными полиэтиленовыми бутылками, твердеющим целлофаном, преющим тряпьём, гниющими досками, ржавеющими бочками и свёрнутым в комки мазутом. Повсюду виднелись то затонувшие, то полувсплывшие остовы машин.

В машинах были люди, — мёртвые люди.

В разгар любого дня, в свете едва сочащегося с тускло-серого неба света, можно было видеть, что вокруг — море, по волнам которого нескончаемо плыли различные предметы и трупы. Плыли безобразно раздутые тушки собак, зайцев, коров, мелких лесных животных и кур. Бесчисленное множество человеческих тел, — изуродованных, избитых, опухших, изогнутых. Голыми и в треснувшей, пошедшей бахромой на опухших телах, одежде.

Плыло дерево во всех его видах и формах: стволы, мебель, части домов.

И над всем этим «великолепием» неустанно кружились разных сортов и размеров, счастливые до умопомрачения и жирные до безобразия, мухи. Наконец-то они получили долгожданное право ползать кому угодно по носу и безнаказанно угощаться желанными экскрементами. Уже некому было согнать их, пристукнуть газеткой или поймать на липкую ленту…

«Затопленная грязью Пятница».

И теперь, спустя всё это гадкое, потрясающе неприятное время, помноженная на впитывающую и удерживающую способность скального глинозёма, вода всё ещё оставалась основой главной бедой и составляющей всего сущего. Почти всего, что уцелело и ныне виделось вокруг.

Она была не просто всюду, — окружающее, казалось, было растворено в ней конкретно, надолго и всерьёз. Хочу вам откровенно сказать, что вода просто припеваючи живёт среди начинающих плесневеть у вас в мешке оставшихся сухарях, в ружейных стволах, в слипающихся от грязи и пота волосах под головным убором. Рождая липкие же и скользкие на ощупь колтуны, и так похожую на мокреющий псориаз розовато — жёлтую «лепь». Эта разновидность мощного, не знающего поражения от антибиотиков грибка, если не дай Бог привьётся, будет радовать вас своим присутствием на головешке не один год…

Вода нагло возлежит в ваших карманах и лениво ковыряет ледяным носом у вас в ушах. Уверенно и надёжно заседает в каждой ложбине, отверстии, дырочке, выемке и ямке. Вода трусливо прячется от наступающего братца-холода в ваших штанах, теребя уставшее тело и заставляя его отчаянно отбиваться шрапнелью прелой вони. Вони несколько дней немытого толком тела. При всём при этом вода ещё задорно перекатывалась, как на качелях, внутри ботинок, и старательной носухой рыла себе нору за шиворот, деловито разгребая липкими холодными лапками натёртую невысыхающим воротником шею. Вода сгущалась из паров на лице, тусила и миндальничала в носу, частенько выбегая подышать влажным же воздухом, и, спьяну не удержавшись, с размаху летела с весёлым гиканьем на и без того замызганную разгрузку.

Странно, почему во всех книжонках про «Это» о подобном, как правило, не говорится почти ни слова?! Ни о грязи тебе телесной, ни о запахе носковом…

Все герои там — словно только из Сандунских бань, и даже сексом по ходу развития сюжета, не моясь по неделе или две, умудряются заниматься, — без боязни поймать как минимум молочницу, да без содрогания от взаимного букета гадких запахов…

И как ухитряются?! По всей видимости, причёски у девушек там, по определению, держатся годами, не растрёпываясь.

А макияж им наносится навеки. Прокладки, — те просто вечные, под роспись выдаются. Попросту одна, раз — и на всю жизнь…

Лично я, просто не умывшись с утра, всегда чувствую отвращение к себе и к миру за окном в целом. Даже осквернять чашку кофе нечищеным щёткой ртом по мне — просто кощунство!

Так что в ЭТОЙ реальности мы, как и полагается нормальным мужикам посреди всеобщего погодного дурдома, идём и воняем дальше, чем в состоянии услышать. Как и все люди в таких ситуациях, прошу заметить!

И не надо тут нас дурить всякими там россказнями о том, что после пяти суток без душа, после высокобелкового питания «в сухую», курения дешёвых, ядрёных сигарет и тяжёлого марша под непрерывной гадкой моросью можно лезть в постель с красоткой. И с претензией на страстную взаимность целоваться взасос с королевой…

…Привычным и до смерти надоевшим жестом подбрасываю на спине вещмешок, пытаясь переместить его с коченеющей спины повыше к плечам. Тот злорадно треснул по загривку сместившейся в грузе банкой тушенки. Я помянул её гадким словом. Она отметила сие радостное событие тем, что подпрыгнула в мешке, ухнула затем вниз и предательски затарахтела по армейскому термосу на поясе…

Кс-ц-с- с!!! Глухой, царапнувший нервы звук разносится далеко, и в окружающей нас тишине звучит чуть ли не раскатисто. В крепких руках идущих мгновенно оживает движением холод влажной, настороженной воронёной стали…

— Не тарахти ж ты так, падла, — мрачно бурчу я в ноздри, досадуя столь неосторожному собственному поведению. Усталость давно даёт о себе знать некоторой потерей осторожности и столь необходимой в этих реалиях выверенной точности в движениях. Быстренько выбираю оружейный ремень и вытягиваю на ощупь пару снаряжённых магазинов.

Поскольку в леске слева в ответ на мою дурацкую неловкость тут же угрожающе треснуло, нехорошо засопело, ну и вроде как даже предвкушающе зачавкало.

Нет, не стоит думать, что в лесу сидит и ждёт путников неимоверный мутант или чудовище с иной планеты.

Почему-то многие уверены, что в условиях резкого сокращения человеческого поголовья планету тут же заселят некие уроды, — зубастые и ядовитые, неуязвимые для пули, штыка и снаряда.

Чепуха!

Крокодилы, если не передохнут, так и останутся крокодилами. Не переродятся они ни в каких там «челюстей» сверх уже у них имеющихся. А из безобидной лесной, тростниковой или лиманной черепахи за год или даже пятьдесят — ну никак не выведется стрраш-ш-ш-ная «кракозябо» вроде многотонного «сумчатого танко-тигра»! Как бы ни била по башке её радиация или какие-нибудь там «мутагены». Даже если представить, что у этой твари ВДРУГ появится достаточная кормовая база. Иначе сдохнуть ей суждено раньше, чем она вылезет на улицу и поймает свою первую сиволапую «добычу». Кого? Ну, скажем, льва? Или шакала…

Ну, вырастет у неё даже, допустим, пятая нога, да прибавит она в весе пару тонн и в скорости ещё метр-два в секунду.

И что она? Вытопчет и без того не существующие нивы? Выкорчует леса? Скорее, сдохнет она на первой же пробежке за трёхкрылой мухой, которая тоже прибавит в весе и разгоне…

Но отчего-то особо впечатлительным и нервным натурам с неуёмной фантазией кажется, что мир просто обязан в таких случаях выродить эдакого полоумного Годзиллу, разгуливающего по улицам поверженных городов. И кушающего пробивающиеся сквозь разрушающиеся строения лютики. Иначе что ж ему ещё жрать среди всеобщего запустения?!

— Упырь, проверь-ка там…, нах…, полянку эту. Что там ещё за… шастают? Зомби уже народились, что ли?! Не сидится кому-то там, видите ли, тихо! — я раздражен очередной непредвиденной задержкой, усталостью и всем миром, и теперь готов злобно стрелять во всё, что только увижу. Ну не верю я в колдовство и перерождение мира в полнолуние. Точно так же, как не верю в то, что, даже переселившись из раздолбанных хат в пещеры, люди смогут переспать с летучей мышью, отрастить острые иглы клыков или превратиться в говорящую крысу. Живущую к тому же в канализации и мастерски владеющую приёмами ву-шу.

А вот вырасти Негодяюшкой чей-нибудь жестокий с детства ребёночек очень даже в состоянии. И, внезапно захотев изысканно откушать или поиметь немного вашего добра, превратится в идеального и реального монстра, смотрящего с интересом сквозь изящные очки на привлекательной физиономии на цвет ваших кишок. Вид этаких «интеллигентус живодёрус». Которые в детстве запоем читали «Русалочку» и плакали над умирающим в соляной кислоте головастиком.

На таких мы тоже охотимся здесь изредка. В последнее время их тут что-то расплодилось, будто полёвок в неубранном вечно пьяными селянами поле.

Но они имеют две руки, две ноги. Арбуз головы. И так же покорно, снопом, падают от выстрела, как и в былые годы.

Так что здесь — лес как лес. Да, с некоторых пор он стал довольно неприветлив и хранит в себе некоторые потенциальные, и даже смертельные, опасности. Но они пока вполне суть земного происхождения.

…Крупная фигура на удивление легко и тихо, словно вообразив себя мышью на незаконном празднике в зерновом чулане, юркнула за кучу щебня, на ходу снимая предохранитель карабина. Под прикрытием тонких, почти уже голых ветвей, сиганула лихой обезьяной в овражек и скрылась из виду за гребнем осыпей балки.

Мы подтянули снаряжение и бегом рассредоточились по наиболее удобным огневым точкам. Хотя какой там «рассредоточились»?! Точнее, раскорячились, раздулись, расставили пошире иглы и распушили перья, стараясь малым числом прикрыть огромное пространство. Нас с Вурдалаком всего трое…

Нервов на переживания не тратили. Не совсем правда, что в ожидании засады человек прямо-таки весь исходит изжогой, подбирается, как утробный плод, усиленно глотая до кишок, до ануса собственный кадык. И готовясь достойно если не умереть, то хотя бы обгадиться. Или поставить очередной рекорд по забегу при первых же признаках опасности.

Ну, первые пять-семь дней, конечно, почти так оно и бывает у некоторых, что уж там греха в штанах таить… Особо когда вокруг шныряет голодное и жуткое в своей ненасытности людское сообщество, готовое разорвать самого Люцифера за лежалую карамельку. Затем…

А затем распущенность, изнеженность и неосторожность разлетевшейся фанерой цивилизации внезапно с вас слетают, как груши от удара загулявшего в селе «Запорожца» по бедному дереву. Те, «Кто Пережил», через неделю мух уже не ловили. Мушиная братия сама уже явно старалась от них держаться и «жюжжять» подальше в силу потенциального недружелюбия постоянно голодных человеков. Сама природа сделала нас в подсознании такими изначально, а пришедший «гросс бабах» подрубал, где ещё было надо, топориком обстоятельств.

Нет, — особенно кровожадными и тупо жестокими беспредельщиками, животными в кепках мы не были до этого, не стали и теперь. Мы просто осознали, что условия игры в новых реалиях обрели для всех несколько непривычный, но чёткий и не двузначный смысл. Что пришло всё-таки внезапно то, к чему мы были практически готовы, чего фактически ждали. И что право «стрелять и беречь» всучено нам в руки отныне и надолго вместо права «бежать и терять».

Это было из некоторых, немногих приятностей, принудительно принесённых в этот мир куском неведомых земной науке камешков и сплавов. Грубо говоря, время молчаливого зубовного скрежета и «тихих пуков» по подворотням прошло.

Слишком многое, если не сказать всё, было оставлено, безвозвратно потеряно нами в прежнем, «нормальном», «цивилизованном» существованиижизнивилизованнойвилизованной», о только увижу.

В ЭТОЙ жизни, что казалась нам теперь уже привычной и, на удивление, почти правильной, у нас больше, — уж простите великодушно! — не было ничего ЛИШНЕГО.

Что там говорить, — я никому и ни за что не отдал бы теперь и огрызка от червивого яблока. Как и засохшего стебелька порченного долгоносиком риса, будь это всё у меня этим или даже позаследующим летом!.

Жаден ли я так стал, или всё-таки вынуждено умён? Разберусь на досуге со своим порочным и недостойным поведением. Как доберёмся на Базу. Так поначалу полушутя мы называли наше на совесть заглублённое жилище. Позже «имечко» прижилось.

Конечно, до Базы в полном смысле снабжения и повальной затаренности на государственном уровне ей далековато. Но зато теперь у нас там было, кроме совсем уж лишнего, пожалуй, всё самое необходимое. Всё, что я, и такие сумасброды, как я, смогли стащить в нору и сохранить. И о чём мог бы, да не смел теперь даже и мечтать, какой-нибудь нынешний полоумный лишенец, пробирающийся с оглядкой по какой-нибудь загаженной, опасной для здоровья — во всех смыслах — территории, и прижимающий к груди заветный грязный пакетик со случайно выловленной у берега полутухлой рыбкой.

У нас же был своего рода последний бастион, оплот, крепость. Наследный «Терем опрокинутой навзничь эпохи», чтоб я был здоров, пока никто рядом не болен!

… Уж неведомо, кто там, наверху, в Отделе кадров, тиснул при рождении нам в метрики «не забыть бы чего надоумить», но дело своё этот тип знал железно. Те, чьи тяжёлые, заработанные на ниве безостановочной машины бизнеса рога, инсульты, любовь к излишней крутизне и удобствам не давали покоя в прошлой жизни, — все они так и попёрли с дорогими кожаными чемоданами, при постах и регалиях, в Небытие.

«Спец по рекруту» явно всучил им в руки горящую, в прямом смысле этого слова, «путёвку», и пустил вплавь устраивать себе прибыльный бизнес и вертикаль власти где-нибудь в последующих жизнях.

Остальных, нас, — орущих, обоссаных и мокрых, — он собрал ещё в родильных домах и долгие годы вкраплял им в голову, — с покрытых первородным пушком родничков и до первых седин, — некие невообразимые и дикие, на первый взгляд, идеи.

Взрослея, мы привыкали к пальцу у виска, старательно «заводящему» мозги у собеседников, но бредней своих не оставляли, стараясь при этом выглядеть «как все».

И тихо, терпеливо, — в стороне и без поднятия маршевой пыли и трубных звуков, — мы «лопатили» то, что сделало нас сегодня Живыми.

Это невозможно назвать страхом, «манечкой» или одержимостью «идеей Фикс».

Нет, — просто мы откуда-то твёрдо знали, что ЭТО рано или поздно случится. Что созвездие Небесной Лопаты обязательно примерится на замах к темечку Земли. И что к этому неплохо было бы подготовиться, что ли? Делай, что должно, и будь, что будет. Так, кажется?…

…Камешек ударился в рыхлую верхушку глиняной насыпи и скакнул в сторону, давая понять, что можно безопасно высунуть грязное, опухшее от сырости рыло, и встать в полный рост. Хотя к чему спешить? Стоит только присесть, как наваливается лень…

— Чё это вы там притихли? Обделались совсем? Вылазь, тут всё путём. — Голос нашего «ударного кулака» задирист и насмешлив.

— Ого! Герой, что ли, выискался?! Иди, попугай ещё, чего там бродит. Вон ты у нас какой большой!

— Ты там это, посмотри в лесу получше. Там точно что-то есть, — злое и страшное! Ты тоже. Вот и посоревнуйтесь! Нее, не вылезем пока, и не проси! — стараемся не остаться в долгу.

Пусть там вот и повыпендривается, шутник. По окрестностям побегает. «В спецназ» поиграет. Одна морда вон кошмарная чего стоит… Увидь такое — и сердечный приступ тут как тут. Вот уж уродилось-то…

Вурдалак, и всё тут! Иначе и не подумаешь, храни Господи…

Не знай я его так хорошо, при случайной встрече с ним тут же нажал бы несколько раз на курок, клянусь! Для верности. Даже держи он смиренно в руках просвирку и Библию. И ещё вполне натурально считал бы, что совершил для мира исключительно благое дело…

Так что пусть там потопчется и посопит сердито, умник. А мы посидим тут с Шуром, отдохнём пока, покурим спокойненько…

Экий красавец, однако! Впрочем, на самом деле любим его, как брата.

Хихикая потихоньку, действительно закуриваем, пуская дым в небо… Лишний привал перед последним броском. Думаю, он не повредит. Потому как ноги гудят, — сил нет!

…Огромный, как медведь, торчащий там пень пнём Упырь кажется глыбой на фоне рыдающего последнею бурою листвой леса. Я и сам не малыш, и похвастать оставшейся «статию дубовой» и по сей день ещё могу, но этот Монблан приплюснутый всё же покрупнее меня будет.

Стоит расслабленно. И не сердится, ну надо же! Улыбается, рожа, будто сотенную долларов ещё при той жизни нашёл.

Это я отмечаю сразу. Значит, всё в порядке, и есть ещё время перевести дух.

Поэтому ненадолго прикрываем воспалённые глаза, и устало курим.

Раз наш лысый «панцирный броненосец» спокоен, значит, и мы передохнём, пока он там от нас всякую опасность своим страшным обликом отпугивает. Значит, сзади в него не смотрит из лесу ничей прицел.

И что в этот момент он не гадит отважно в штаны, стоя на самодельной мине или подобной пакости, на которые внезапно, как выяснилось недавно, тоже оказались горазды некие, пока ещё неизвестные нам лица.

По правде говоря, не ожидал, что искусством окончательно и бесповоротно портить венец природы, доводя его до состояния воздушного фуа-гра, в этом районе будет всерьёз владеть ещё кто-то, кроме меня, любимого и одарённого.

По предварительным моим сведениям, все жалкие остатки коренного населения и случайно уцелевшего дачного перелётного сообщества в этом деле были подкованы хуже каменотёса, танцующего по поручению профсоюза медиков вальс бабочки.

Тем более по силам было украсть, объегорить, оскорбить, дать спьяну соседу по башке корявой тупой тяпкой. По крайней мере, в этом районе и на ближайшую зиму таких «способных» не должно было быть точно. Что ж, видимо, уже дополз к нам кто-то уцелевший из городского гарнизона. Эти ещё что-то могут. Десантники и прочее там… баловство. Азы науки да на все руки. Со всякой скуки. Нахватавшиеся верхушек вчерашние прыщеносые рэперы.

Пара непонятно как, но доживших до светлого «сегодня» ублюдков из городского наркоэскадрона уже оставила нам здесь «на вечное хранение» свои лапти и прочие трудноносимые «запчасти». Прямо на наших глазах.

Собирали мы их потом долго в лукошко, как грибы, — по кусочку, по лесочку. Не люблю я вонищи буквально под окнами фазенды, да и заразу прикармливать не хочется, потому иногда в таких случаях прибираться жизненно необходимо. Видимо, с парой консервных ножиков и «запасным указующим» пальчиком шли к нам, — погрозить, попросить, наверное…

Не знаю точно. Тротилом их и взбудоражило, судя по взрывным остаткам. Сдуру ли, или с какого перепугу, но картечную мину килограмма под два какие-то хлопцы всё-таки как-то сварганили и на тропке прикопали. Явно погорячились наши пока неизвестные одарённые «друзья». Таким зарядом можно и днище среднего танка, при желании, на зуб попробовать.

Хотя их вполне можно в чём-то понять. Когда ели в последний раз с недельку, да на копейку, с голоду да отчаяния и ядерный боезапас на неуловимую ящерицу выставишь. Видимо, вконец взопревшие в сырости и голодухе ребятки всерьёз рассчитывали поживиться чем-то у этих полуходящих Вертеров. Сигаретки там ли, рюкзачок с картошечкой ли…

Но при такой мощности заряда покурить можно было б только табачную пыль. Да распылённою анашу. И то, — лишь летая за ней, оседающей, непосредственно вдогонку по воздуху.

А может, на какой транспорт проходящий рассчитывали? А транспорт именно здесь может пройти именно мой. И вряд ли ещё чей-то. Но за это время я его пока ни разу не выгонял. И вряд ли им было знать, что он вообще у меня имеется.

И вот что ещё странно. С патронами напряг у минёров, что ли? Картошки после верного выстрела из-за куста куда как больше накопать можно. Да просто передушить носками этих доходяг, — куда уж проще? В принципе, я уже так и собирался сделать, наблюдая в бинокль за крайне неровным передвижением тех зомбиков по пересечённой раскисшей местности.

Судя по царящему в их рядах веселью, парни «приняли дозу» заблаговременно. И теперь старательно и с хохотом пересчитывали собою попадающиеся на их пути деревья. Это ж надо, а? Мир катится куском испражнения по наклонной, а эти и в такое скорбное время под завязку «обдутые» какой-то бодягою ходят! А может, на нас ту игрушку и ставили? А может, один минёр был, да ослаб совсем, чтоб кулаками — то махать? Или мина — это всё, что этот кудесник, любимец богов, сумел достать или приготовить?

Ладно, это неважно. Пока. Хотя всё это может предстать для Семьи неожиданной и почти досадной проблемой. Главное, мы будем считать, что предупреждены. А кто предупреждён, тот, как известно, стреляет чаще. И дальше.

II

Из точки соударения в сторону Мексиканского залива с бешенной скоростью понеслась, всё расширяясь, огромная волна. Её скорость составляла не менее 700 миль в час. Когда волна достигла мелководья у побережья Техаса и Луизианы, её нижние слои замедлили бег, немного изменив направление и скорость своего движения. Сзади напирали громадные массы воды. Им не терпелось подтолкнуть «товарку», и волна, словно нехотя, возросла ещё выше, выше…, и — чудовищная стена около полукилометра высотой со всей яростью и зверской мощью обрушилась на побережье…

Под несущей смерть водою в одночасье исчезли Техас и Галвестон. Затопляя на своём пути всё, волна мчалась всё дальше на запад Штатов. К Хаустону.

По широкой дуге, — от Техаса до Флориды, — волна сметала всё. По руслам рек, по горным ущельям и впадинам, по низменностям и холмам, — вода выискивала себе всякую дорогу в глубь американского материка. Словно спасаясь бегством от огненного ада, пылающего на дне океана…

Пройдясь поперёк побережья, вода уносила с собою несметное количество песка. Там, где прошёл этот каток смерти, появились глубокие нерукотворные каналы, — великое множество каналов и русел, соединивших Мексиканский залив с Атлантикой. В грядущих веках Гольфстрим окажется куда холоднее и слабее, чем раньше…

Л. Нивен и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Упырь и остальные — это моя «находка». И в какой-то мере мы все друг для друга — «страховка» от разного рода вредных для жизни случайностей. Вроде непредвиденно большого количества набегающих из леса чудом уцелевших, ополоумевших в отсутствие элементарного и вусмерть голодных амбалов. Не знаю уж, откуда бы им тут ещё можно взяться в ближайшие три — пять месяцев, откуда набрести?

Вот когда бабахнуло, тогда окрестности моего района наводнили тысячи. Самая высокая точка района, что скажешь… Мой дом здесь, как на ладони. Сполохи молний рассекали небо, и их было столько, что на них уже мало кто обращал внимания. Зарядивший из грязно-свинцового неба нескончаемый дождь щедро поливал собравшийся, как на прогулку, «свет». Тех, кто даже будучи разбуженным среди ночи, оделся отнюдь не по-походному.

Скорее всего, основная часть примотала сюда с каких-то развлекательных мероприятий, куда и выряжалась соответственно. Но всё-таки были и те, кто выглядел куда как скромнее. Население ближайших улиц и нескольких многоэтажек. Их в первые же часы подмыло прибывающей водой, и они торжественно осели, проехав какое-то количество метров по быстро раскисающему грунту.

Масса жалких, промокших до костей и никчёмных, в прошлом довольно праздных и изнеженных, лиц. Сотни и тысячи архитекторов, начальников, клерков, полуграмотных врачей и шарлатанов-лекарей, директоров посреднических фирм и терминалов; репортёров и секретарш, менеджеров, проституток и риелтеров, избалованных жён и детей бизнесменов.

Валютчики и торгаши, дилеры и банковские работники. И превеликое множество пенсионеров и лиц без определённого рода занятий. Любители дорогой жизни и сытого «завтра». Ботинки без подошвы, — дорогие, но бесполезные. Люди, потерявшие даже эти профессии, и ни к чему более в жизни не пригодные. «Жратва и состояние — это ль не достояние?!».

ТЕПЕРЬ это перестало звучать актуально. Осталось лишь «жратва». Всё остальное на свете надолго, если не на века, потеряло всяческий смысл. Дети асфальта, горшковые цветы тонконогой цивилизации, опрокинутой в сточную канаву Забвения… Вся эта «прелесть» прежнего нашего существования, к счастью, исчезла вместе с вечно перегруженными клубами фитнесса и салонами красоты. Так что пудрить носы теперь некому. Да и некогда, коли жить охота…

Все они, ранее суетливо заполнявшие собою жизненное пространство городов, уцелев только упущением отвернувшегося ненадолго Провидения, и столь непривычными для тела стараниями обутых в лакированные туфли и босоножки ног, явились сюда в надежде пересидеть «неприятность» в виде временного, как они считали, явления. На их памяти Город уже не раз заливало, хотя и не столь пугающе. Не столь масштабно.

В первое время они были, шастали и обнаруживались повсюду. Большей частью — растерянные и разозлённые столь «нагло» прерванным «кайфом их жизни». И некоторой частью — сохранившими присущую им самоуверенность, горластость, наглость, изворотливость, приспособленчество и хитрожопость. И все они, как один, нетерпеливыми крысами ждали спада воды и «восстановительных работ», которые ну просто обязаны уже, по их прикидкам, начать, наконец-таки, власти.

Однако, прождав пару дней и не заметив что-то гремящих и чадящих на ходу походных кухонь, спотыкающейся на бегу к ним армии и озабоченных чиновников с папками в сопровождении группы лебезящих инженерных работников, они оторопели. Не наблюдая штата дворников с мётлами и огромными лопатами, черпающими от их ног воду ковшиками, все как-то потухли и приуныли. До них пока не доходило, что никто и не собирается их, драгоценнейших, «спасать». Никто не явится и не возьмёт их, бедненьких, на закорки, как это ранее бывало. Когда их, не желающих замочить ножки после прошедшего смерча, перетаскивали на горбу через бурлящую мутными потоками улицу работники МЧС…

Разбившись на группы явно по симпатиям и бывшему социальному положению, они стали нерадивым и неряшливым Мамаем левее нашей точки метров на восемьсот. Обдирая в хлам окрестный лесок, они лепили, как могли, подобие шалашиков, абсолютно не защищающих от дождя. Эдакие бобровые хатки в исполнении однолапого гриззли.

Это неприспособленное к жизни без удобств стадо перемесило в тесто вокруг всё, до чего смогло дотянуться. Орда, не умеющая оставаться чистой без груды прибамбасов. Не умеющая толком ни напиться без крана, ни пообедать без холодильника. Ни даже, простите, навалить кучку, не замарав при этом задницы по самую шею. Стон и плач в хлам и вдрызг поверженных со зла похмельным Зевсом Помпей стоял по окрестностям.

С известными предосторожностями выбираясь попарно ночью наружу, мы слушали всю ту какофонию стенаний, плача, проклятий и мата по адресу нерасторопности властей, по адресу друг друга, как и всю ту нескончаемую хулу на Бога и небеса. Словом, всё, что так охотно списывают на «немилосердность обстоятельств».

Общий смысл хора с оркестром сводился к «что ж я маленьким не сдох?!».

Сделавшись по первах подобием разлюлисто-малинистого пионерского лагеря, ожидающего обещанных по путёвке кашки, ухода и купания, эти идиоты не додумались ни до чего лучшего, как тут же назначить передел имеющегося у некоторых жалкого имущества. Сильные попробовали на зуб слабых. Пытаясь заставить вновь быть у себя на побегушках. Трудовой класс сражался с классом «начальственным» за всё сразу — и ни за что конкретно. И при этом сам весьма неумело и по-глупому воровал потихоньку у ранее имущего.

Тряпки, кепки, чистые платки, целые и непахнущие носки…

Всяческие побрякушки в виде перочинных ножиков и слипшихся конфеты не раз перекочевали по разным ртам и карманам. И в считанные дни некогда благополучная и модная людская тусовка превратилась в сборище бомжей. Что по внешнему виду, что по повадкам и психологии.

А затем начались окончательные брожение и раскол. Даже в такой ситуации плелись интриги и облапошивались ближние. Всё это, будучи обнаруженным, порождало новые скандалы и кровавые разборки. Ор и вопли пылающих «благородным гневом», привыкших к поклонению и восхищению их сомнительными обвислостями дам, потрясали при этом окрестности.

Именно они, — эти ранее весьма состоятельные, а ныне оборванные и грязнющие, но всё ещё не понимающие ещё своей нынешней повальной нищеты, привыкшие к унижению других фурии, — становились причинами многих драм, науськивая мужчин друг на друга за сущую ерунду. Через некоторое время новые «выбывшие из игры» пополнили количество жертв наводнения, будучи сброшенными в овраги и балки. Время от времени поляну охватывала массовая истерика. Словно в корчах, в ней билась в основном женская половина, очевидно, представившая себе, во что превратится подаренный мамой французский пеньюар, оставленный по недосмотру в затопленной ванной…

Горячие пальцы рвали на себе волосы, лица окружающих и нервно тискали воротники блузок. Которые с каждым часом грели что-то всё меньше и меньше. Вся эта свалка человеческого мусора орала и дралась, гадила и выла, била с остервенением своих и чужих детей, едва те подавали голос на «хотения» и ударялись в жалобы.

Рвала из рук и изо рта соседей торопливо запихивающиеся туда куски, если таковые вдруг обнаруживались. Хвалёное «достоинство» и напускное «величие» человеческой расы не продержались и трёх суток.

«Люди» превратились в массу дикарей. Первобытных и кровожадных.

…- Критерии моральных ценностей, присущих цивилизованному обществу, выработаны в течение тысячелетий, когда постепенно, но верно и надёжно, в человеке умирали и отживали своё примитивные, низменные инстинкты, свойственные первобытному сообществу…

— То есть, Виктор Семёнович, настоящее, современное нам сообщество представляет собою эдакую коллекцию, сонм собранных по крупицам добродетелей, с готовностью принимаемых индивидуумом табу, условностей, этических норм и концепций, результатом культивирования которых призвано стать преображение человечества в высоко духовное сообщество, могущее и готовое совершить качественно новый скачок в будущее, где нет места жестокости, преступным наклонностям и примитивизму того же неандертальца?

— Абсолютно верно, абсолютно. Именно к такому сочетанию моральных качеств и зрелости мышления пришла на сегодняшний день общепланетная человеческая семья. Особенно на этом фоне, со своими давними традициями человеколюбия, доброты, самопожертвования и бескорыстия, добросердечия и жертвенности, выделяется наша страна. Моё мнение, что те немногие исключения из правил, говорящие о наличии в обществе отдельных преступных элементов, представляют собою не более чем некоторые издержки, болезни бурного роста, которые вполне искоренимы государством и другими институтами в недалёком будущем. Можно с полной уверенностью сказать о том, что общество заметно, коренным образом «очеловечилось»…


…Не могу без горького смеха вспоминать, с каким вожделением и торжеством они ловили и распинали затем над костром несчастного одинокого ёжика, имевшего несусветную глупость и несчастье среди ночи перебегать по своим делам полянку у них перед самым носом. Джордано Бруно испытал, я думаю, гораздо меньше мучений…

Сожрав, наконец, последнее, что удалось найти или что совершенно случайно завалялось в карманах, народец совсем сбрендил и схватил друг друга и немногочисленных окрестных жителей за глотку.

Резня по округе началась уже буквально спустя пару дней после наводнения. Нося характер от тихой поначалу до всё нарастающей. Пока не превратилась в постоянное увлекательное занятие для масс.

Вылакав из бассейнов аборигенов всю привозную воду, перебив и кое-как разорвав меж собой не успевшую спрятаться домашнюю живность, благодарные «гости» бросили свои навесы «под пальмами», построенные вначале из побуждений типа благородных, и попросту выгнали на улицу, а то и «завалили», многих окрестных хозяев, не имевших оружия. И не оказавшего организованного противостояния.

Вся эта дружная кагала с подходящими случаю торжеством и помпой поселились в их домишках. Без зазрения совести убив чужих детей и уложив в их ещё не остывшие постельки собственных.

При этом некая активная группа на короткое время заняла и мой, стоящий прямо сверху убежища, дом. Благородство и человеколюбие кончилось в одночасье одним прекрасным утром по совету бурчащего не на шутку желудка. Не ведающий жалости и пощады солитёр звал хозяев на «подвиги».

Многих же местных сгубило наивное «человеколюбие».

Даже имеющие стволы, не все пустили их по прямому, — желательному и настойчиво рекомендуемому в таких случаях, — назначению. Что было абсолютно равносильно самоубийству. Уж лучше бы они предварительно сами пустили себе и домочадцам пулю в лоб. Одержимые столь неуместным в такое время сочувствием, они и не представляли себе, что нужно не призывно открывать ворота, а именно стрелять в ближнего.

Стрелять точно, часто и густо, не дрогнув рукой. Стрелять до тех пор, пока перед забором не будет свободного места, куда мог бы упасть очередной труп. Чтобы они так и стояли, — мёртвыми, ровными рядами. Взявшись для эстетики и красоты линий за руки. Закончив патроны, рвать их зубами, но не допускать близко ни одного, — ни к своим детям, ни к своим родным озверелую толпу. А не кормить их и, уж тем более, не приводить их самому в свой дом.

Ибо, как только на пороге объявляются незваные гости, дом обречён…

Они не могли себе и помыслить, неразумные, что уже к вечеру они сами, их дети и родные, окажутся, в лучшем случае, на той же улице. И в тех же условиях, из которых они приняли «несчастных». «Если ты пьёшь с ворами — опасайся за свой кошелёк»…

Можно принять к себе двух, ну трёх обездоленных. И то, — лишь при условии, что ты сам не доешь завтра последнее. И что за воротами их ещё не толпится несколько сотен, тысяч. Иначе остальные через полчаса преисполнятся злой решимости, толкнут ногой калитку, войдут и вселятся уже сами. И хорошо ещё, если вслед вам выкинут хоть тощую котомку.

Так уж устроено подавляющее большинство «гомо хапиенс». Пусти лису на порог — с печи её уже не сгонишь. В этом люди сродни медведям, разоряющим чужие пасеки. Если поддаться на вопли «зелёных», и не насовать сходу этому разбойнику полну пазуху свинца, то вскоре и пасечник определённо рискует стать свежим медвежьим помётом.

…Не стоит думать, что я асоциальный, не знающий жалости и не ведающий сочувствия, тип. Я просто чётко за свою горькую жизнь усвоил, что даже жалость и сочувствие следует весьма порционно проявлять лишь к адекватным, лучшим и достойным. То есть, — к единицам. Остальные же забудут о вашем «благородстве» через пару часов, а спустя сутки они уже положат сушить свои потные ноги вам на вашу же столь опрометчиво добрую шею. «Не верь, не бойся, не проси».

Прожив в дни благоденствия Стрекозами, — сытно и энергично, не обременяя себя думами о том, что рядом кто-то обездолен, — в случае беды такая личность уже сама ищет сочувствия в лице того дурного Муравья, что её «до вешних только дней». По-настоящему, человеческая раса имеет «встроенный и нескончаемый ресурс» жестокости и безнравственности.

Если кто-то считает, что ему есть мне что возразить по этому поводу, пусть вспомнит революцию, голод в Поволжье, на Украине, в Ленинграде. Уж не собственных ли детей ели граждане?! Не соседских ли малолеток поджидали с вожделением в тесноте тёмных переулков, алчно облизывая острие топора и громыхая приготовленной кастрюлькой?

Ни одна, даже самая жестокая и репрессивная система, не в состоянии обеспечить порядок и сохранение человечности в условиях военного истребления или физической гибели расы.

А уж говорить о полном безвластии и подавно не приходится. Когда знаешь, что войска уже не войдут, а милиции не дозваться даже и в мирное время, ты сам себе уже солдат и защитник.

Да и то сказать, — разве усмиряющей голодные бунты армии когда-либо удавалось подавить заодно буйство свихнувшегося без хлеба и мяса разума?!

Сидя под землёй на глубине почти четырёх метров практически в полной темноте, чтобы не сжигать невеликие запасы кислорода, и держа мощные стальные двери на всякий случай под массированным прицелом, мы страдали от духоты, тесноты и недостатка света. Но терпеливо ждали. И представляли себе, как взбесились бы массы, узнай они, что прямо у них под ногами находится набитая под завязку «кладовая харчевого счастья»…

В этом случае, нам пришлось бы устроить второе Ледовое побоище. И смею заверить, я сделал бы это тогда на совесть, с готовностью и на славу…

Без оглядки на столь ныне и ранее модные «гуманные» книжки и неугомонные крики о человеколюбии. Их пишут и издают, как правило, именно те, кому палец-то в рот и не клади.

…- Господа и дамы, наш долг — забота об обездоленных. Наш Фонд создан в основном на пожертвования простых, рядовых граждан, которые смогли поделиться плодами своего труда в виде денежных переводов и наличных взносов. Ими были собраны несколько миллиардов долларов пожертвований, из которых львиная доля…

— Скажите, уважаемый господин Председатель, а кого из богатых людей мира можно было бы уже отметить в качестве наиболее активных членов Фонда?

— Видите ли…, я очень надеюсь на то, что не сумевшие, — в силу своей, очевидно, занятости, — принять участие в нашей миссии известные личности, чьи состояния могли бы очень нам помочь, найдут таки возможность… — ропот зала и недоумённые переглядывания…

…Да простит меня Всевышний, — не будучи в состоянии накормить двумя хлебами, вам следует научиться угощать «гостей» кулаками, камнями, палкой и пулями, если не хотите сами стать потехой или обедом толпы.

По удачному стечению обстоятельств, но более всего — по моему собственному тщательному предварительному расчёту, вся система моего убежища была выстроена довольно хитро. Так что, лишь зная, ЧТО и ГДЕ следует искать, можно было рассчитывать хотя бы догадаться, что за хитрой системой фальшивых стен и перегородок, прямо под домом, находится не банальный, пусть и аккуратненький, подвал. А нечто куда более ценное в их теперешнем положении.

Оставленный в «предбаннике» «фальшивого» подвала для отвода глаз минимальный запас обычных продовольственных ресурсов любой семьи, — вроде пяти килограммов картофеля, пары морковин и десятка старых банок с домашними компотами, — сработал, как надо. Принятый с восторженным рёвом за несказанную добычу, он был вынесен и распотрошён в перья за секунды. Всё нужное и полезное было заблаговременно перенесено нами под землю. Как из дома, так и со двора.

Всё самое ценное, что могло пригодиться, — накормить, согреть, укрыть, защитить. Ещё раз в наш подвал как-то заглянули уже другие претенденты на поживу.

Не найдя более ничего съестного, в сердцах сломали на дрова маленький стеллаж, захлопнули двери и двинулись дальше.

После чего подвал и вовсе оставили в покое. Что можно искать в пыльном и пустом помещении, которое до вас уже обнесли? Если б эти товарищи были несколько поумнее, они могли бы спуститься к центру Города и поискать в полосе прибоя некоторые продукты, притаскиваемые к берегу из порта услужливыми волнами. Одних только апельсинов, я думаю, там могло бы быть под сотню тонн. А так же десятки тонн всяческих других продуктов и даже вещей.

Склады и таможенные терминалы порта были всегда забиты доверху всевозможными товарами. Отчего-то мне кажется, что наиболее предприимчивые жители-одиночки с другой стороны бухты втихую так и поступали, плавая среди трупов и обломков, без брезгливого кривлянья носом выбирая в воде, — в сетки и мешки, — всё, что могло помочь им прожить хоть некоторое время. Но это можно было делать только по «свежаку».

Проплавав в перенасыщенной телами воде, всё это богатство, не успевшее быть погруженным на пароходы, довольно быстро пропитывалось солью, сероводородом и мерзостной гнилью. Да попросту разбухало, раскисало и тонуло. И готов поспорить на блок такого дефицита, как хорошее курево, что даже абсолютное большинство местных жителей понадеялось на те же привычные большинству горожан «восстановительные работы».

Само по себе всегда меня удивляло то обстоятельство, насколько железно жива вера человека в то, что беда, пришедшая к нему в дом, ну никоим образом не может затронуть «главную мощь» района, края, штата, области, страны…

И что вот-вот найдутся, деловито соберутся и под пастушью дудку с металлофоном впечатляюще явятся «великие силы великой страны». Призванные, созданные и сформированные в могучие отряды, чтобы быть направленными именно к их грязному порогу.

А время уходит. Как уходило попусту оно и в те дни. Просидев на крышах домов среди уползающих в горы переулков, простой народ так же отвалил челюсть и прозрел. Но было уже слишком поздно. Всегосударственный продовольственный и промышленный рынок закрылся ох, как надолго…

…Загадив мой дом на славу, компания попытавшихся обжиться в нём молодых ублюдков покинула его в четыре дня, напоследок попытавшись сжечь. Льющий постоянно с небес, как из брандспойта, дождь не позволил пожару натворить особых дел. В поисках «лёгкой» еды народ обшарил, казалось бы, всё и вся. Перевернул каждый камень и заглянул в каждую трещинку.

То из окружающей флоры и фауны, что умному и знающему человеку удалось бы приспособить в пищу, этим стадом было бездарно и быстро затоптано, загажено и распугано. Или оно попросту бесполезно погибло после перемены погоды, не будучи распознано бездарной массовкой. Те же массами объявившиеся лягушки и лесные жабы, в которых они первые дни кидались камнями, и которых угодливые «джентльмены» нещадно молотили палками, потому что они, как заявляли брезгливо их «принцессы», «противные»!

Так вот, — те же жабы через три дня после последнего съеденного сухарика всем без исключения уже стали казаться венцом красоты и привлекательности. Особенно в жареном виде и на прутике. Но, поскольку значительная часть их, перевернувшись вверх белым брюхом, уже тухла и пухла в воде, а остальная, не найдя полусолёную мутную воду особо привлекательной, передохла или куда-то смылась, «охотникам за трофеями» достались лишь несколько десятков самых дурных или попросту недобитых представительниц земноводных.

Даже имея некоторый запас в виде домашнего скота и даров почвы несчастных владельцев частного сектора, привыкшая к полуфабрикатам и не знающая экономии толпа не растянула этот неожиданный спасительный резерв на какой-то период, готовя из него жидкие блюда в виде супов и бульонов. А тупо сожрала всё в несколько приёмов. Потребила с удовольствием в виде сочного жаркого и шашлыка, приготовленных над собранным на скорую руку костром. Пир во время чумы удался на славу.

А дальше… Дальше и пошли ж, — поинтересоваться здоровьем этих самых жаб…

Местные богатеи, смекнув, что сопротивлением против такого столпотворения не выжить, оскалились было в радушной улыбке и выборочно набили пришлым, как им показалось, «солидняком», свои дворцы под завязку. Но это не помогло и им. В порыве отчаяния грызущиеся массы уничтожали друг друга за здорово живёшь, наивно подозревая соседа по поляне в укрывательстве продуктов и чистой воды. Обвинения в краже приводили к десяткам поножовщин. За неосторожно брошенное слово головы нервно разбивались, как орехи. Особенно «борзые» граждане вооружились ещё и возможностью «поквитаться» с теми, кому завидовали ещё при спокойных временах.

Поэтому собственные сады и штыри оград зажиточные «хлебосолы» так же прилежно украсили своими телепающимися на ветвях телами и даже несколькими насаженными на заострённую арматуру заборов головами. Они так и торчали там некоторое время, вспухая и сочась тухлой сукровицей, пока мы не сняли их и не прикопали сочувственно.

Едва кто-то «особо умный» числом до сотни организовался и сунулся на «Радийку» в обход, а не через затопленную балку, как оттуда им оказали весьма неожиданный для раздухарившихся деляг «тёплый» приём из пары десятков охотничьих стволов. Вот там, вопреки ожиданиям раззадоренных безнаказанностью в первом месте «захватчиков», добра своего отдавать упрямо не пожелали. И огрызнулись.

Да так, что сразу отстрелили у наглецов всяческую охоту «подвинуть» правообладателей с «продовольственной скамьи». Горохом с матюгами и криками посыпавшись вниз по склонам редколесья, оставляя на них убитых и орущих раненых, перепуганная, «прополотая» картечью «пехота» враз оставила подобные попытки нарыть морковки в тех огородах. И зареклась ходить в ту сторону даже «по-маленькому».

Когда же мучения одуревшей от голода, грязи, сырости и холода толпы достигли апогея, она кинулась совершать опрометчивые поступки один за другим. Часть наиболее рационально мыслящего молодняка, числом около сорока, предложила идти за перевал.

Однако подавляющее большинство, даже из числа родившихся и выросших в этом городе, в жизни своей никогда там и не были. Потому крайне слабо представляли себе, что же полезного там их ждёт. И уж тем более они не лазали по горным замерзающим кручам в босоножках на шпильках. Потому данное предложение гордые и изнеженные индивиды, имеющие грудь спереди, а ум и честь снизу и несколько сзади, негодующе отмели сходу. Набычившись и заявив, «что они ещё не выжили из ума настолько, чтобы скакать, подобно козам, по кручам». Сопровождающим их подкаблучникам осталось лишь тупо кивнуть лысыми чурбаками голов и согласиться.

Всё, что «цивилизованному» человеку приносит неудобства, заставляет его поработать ногами или руками, с готовностью признаётся им как «бредятина и ахинея». Предложивших этот вариант «послали». Те переглянулись, пожали плечами, потоптались немного, и всё-таки выдвинулись самостоятельно к перевалу. Видимо, именно в этом указанном им направлении. Отчего они считали, что вековая кормилица всяких бездельников и проходимцев, многострадальная Кубань непременно уцелеет, я судить не берусь. И не знаю уж, как им удалось бы произвести заплыв через наново родившуюся и бурлящую тихими водоворотами бухту, но больше мы о них не слышали. Искренне рассчитываю, что их там всё-таки какие-нибудь бяки съели.

Другая же, наиболее грандиозная оставшаяся часть, выбрав себе в течение трёх суток драк и споров самого мудаковатого предводителя из числа возможных (по-моему, преподавателя какого-то местного отделения московского Филькиного университета), заглянула ему в нечищеный почти неделю рот.

И узрела там мысль, что им всем всё же стоит попробовать себя в пешем переходе по вершинам скал, но лучше в сторону Анапы и Тамани. Для чего необходимо хорошо запастись водой в дорогу. Как-то меня не удосужило выйти и рассказать этим идиотам, что на их пути будут куда более чистые родники и ручьи. Особенно в такой дождь. Потому народ в последний раз ограбил население, растащив всё, — от тапок и туфель до калош и прабабушкиных башмачков. Напялив всё это на непривычные к тяготам ножки, «козье племя» скривилось и охромело буквально через пару минут.

Переход беременного Суворова через Альпы, честное слово!

С первым энтузиазмом, растащив за секунды кухонный и садовый инвентарь дачников, толпа тут же, булькая канистрами, пластиковыми бутылками и бачками, кастрюлями и бидонами, наполнила их водой через платочки, — по совету опять всё того же «бывалого индейца», — где? Правильно, — в ближайшей канаве. Где не так давно опустились на дно многочисленные, полужидкие уже трупы. И в которую точно такие же трупы вместе с прочей дрянью натащило ещё ранее штурмующим морем из города. Затем бодро напилась впрок и двинулась колонной, — со стонами и проклятиями, — за новоявленным Данко.

В колонне членов клуба «Безразмерное здоровье», идущих к светлому «завтра», попались даже несколько машин, под крышу забитых абсолютно бесполезным в нынешней их жизни барахлом. И немногими счастливцами, с презрением взирающими на пешую часть арьергарда. Подозреваю, что, пройдя с десяток — другой километров в ту сторону, можно начать натыкаться вначале на брошенные застрявшие машины. А чуть далее — и на умиравших десятками, а затем и сотнями в дороге от тифа, холеры и прочей радости свежезаложенного мирового кладбища. На голодный желудок эта «радость» валит ослабевших без пищи в несколько раз быстрее.

Думаю, если до пригородов Анапы добралась хотя бы десятая часть ушедших, сил на обратный переход у неё уже не было. К тому же вполне естественно, что либо на пути туда, либо на обратном пути, эта странная горячечная «свадьба» в поисках пристанища и пищи пыталась заглядывать в тамошние посёлки, населённые народом неуравновешенным и скорым на расправу. Не чета тем, которых выбросили на помойку в моём районе.

Продавцы наркоты, самогонщики и браконьеры, где оружие, как минимум, через одного, не сильно радуются, когда к ним заходят на огонёк. И уж тем более, при таких стеснённых и для них самих обстоятельствах.

III

Всё увеличивающаяся стена воды мчалась на восток…

В южной части Атлантического океана левый край волны попросту перехлестнул Мыс Доброй Надежды, опустошая земли, которыми владели, сменяя друг друга, готтентоты, голландцы, англичане и африканеры.

Своим правым крылом волна с истинно вселенским задором ударила в Антарктиду. На протяжении десятков миль в длину и не менее трёх миль в ширину все льды оказались разбитыми вдребезги. Прихватив их в качестве «наполнителя» с собой, волна пронеслась между Африкой и Антарктидой. К тому времени, когда она «вырулила» на оконечность африканского континента и совершила затяжной поворот, ею было утеряно более половины её первоначальной силы. Но со скоростью более 300 миль она всё ещё заходила на «боевой разворот» по направлению к Индии, Австралии и островам Индонезии…

Когда она прокатилась по низменностям Южной Индии, её стиснули узкие берега Бенгальского залива…и вода обрела — почти полностью — свою прежнюю мощь. И выросла чуть не до прежней высоты.

Сметая всё, до чего оно могло дотянуться, цунами обрушилось на обширные болота Бангладеш. Наконец, задержав свой безумный бег у подножия Гималаев, вода встретилась здесь с частью потока, прокатившегося через основную часть Евразии, и несущегося теперь из долины Ганга. Удар грудь в грудь был страшен. Когда схватившиеся между собою воды отхлынули, весь священный Ганг был до отказа забит трупами…

Л. Нивен и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…В общей сложности, бедлам под нашим носом продолжался почти десять суток. И лишь через день после отхода Золотой Орды, когда мы уже окончательно распечатали толстенные двери и заняли круговую оборону, на нас выползла та начальственно — властная стая рыл в сорок. Где уж они отсиживались всё это время, ума не приложу. Скорее всего, в некоторых домах элитного райончика, расположенного ниже и правее нас. Но было вполне очевидно, что им до поры до времени оказалось не с руки показываться перед «простолюдинами» на дорогих джипах и при параде. Видимо, боялись быть беззастенчиво битыми и ограбленными. Не видно заметно, чтобы эти особо пухли от недостатка чего-то или же, наоборот, созрели до того, чтобы мешками что-то раздавать.

По всей видимости, ситуацию они поняли тоже практически заранее. И кое-что смогли для этого приготовить. Все в хорошей походной одежде и обуви. С оружием, семьями и даже с сопровождением!

Именно это кодло и попыталось доставить нам первые серьёзные проблемы, упёршись рогом в мой забор и обнаружив над ним мою озадаченную столь грандиозным шествием физиономию.

Они решили «разрулить» проблему по-своему, привычно, а именно предъявив свои «права» на собственное выживание за наш счёт. Типа в обмен на осуществление «грамотного и профессионального» «общего руководства» нами, дикарями глупыми.

Я офигел, надо признаться. Меня даже слегка перекосило от подобной наглости. Но, набравшись терпения и не желая пока пускать в дело своих притаившихся стрелков, счёл нужным им пояснить, что ну никак не предусматривал наличия в своём доме ещё и властных структур, и не имею потому целью оберегание для потомков «институтов законности».

И что тщательно и обстоятельно изучил в детстве труды, известные миру как «Сказка про то, как один мужик двух генералов прокормил». Затем подробно рассказал, куда и коим образом им следует двигаться всем своим бодрым наличным составом, буде пока они при памяти…

Их простодушному удивлению и «праведному гневу» не было границ, и кто-то из них даже неосмотрительно выстрелил. Если я правильно понял, это оказался нервный и юркий зелёный милиционерчик, которого, видимо, возмутила моя «неуважительность» и «непочтительность» к его подопечным.

Видимо, он нашёл отвратительным и недостойным, просто кощунственным моё наглое свободомыслие…

В конечном итоге мы даже устали их, недоумков, убивать, обороняясь и нападая; отправлять к праотцам всеми возможными способами.

Так что тем, — из первой волны, — кто благоразумно уполз за Маркотх на костлявых коленках, можно сказать, в конечном итоге со смертью ещё повезло.

Хотя, кто может сказать, — а вдруг дуракам действительно повезло?! И даже больше, чем нам. Перевалы сейчас, конечно, уж месяц тому как надёжно перекрыты крайне ранним снегом, и если их почти голые задницы не примёрзли к скалам, то за ними реально жив и пока здоров снежный, девственно чистый и навечно полудикий Кавказ. Вот только ждали ли их там с хлебами? Там хватает и своих, кому по душе их спокойное существование в чистоте, тепле и почти сытости.

Правда и то, что там по весне тоже могут начаться некоторые проблемы с чумой, малярией, вшами. Но вот вода у них там только пресная, чего не скажешь пока о нас. И кристально — чистая, горная. Без полезных примесей в виде трупного яда и растворённых в ней нечистот и всяческих химикалий. И электричество имеется. Даже частные электростанции, говорят. И что это я не родился где — нибудь в Архызе или Дербенте?! Верите, — я всю жизнь ненавидел баранину! Шашлык — только свиной! А теперь вот…

Хотя Америку вот немного жаль.

Утонули — то и там больше хорошие ребята — фермеры. Шашель вроде бизнес-элиты могла бы стать неплохим удобрением для их ранчо. Лишь в Скалистых горах кто-нибудь ещё будет пасти с индейцами в их резервациях скот. В стороне же от нас, по моим расчётам высот и рельефов, — ну прямо не нарадуешься: живая и трудолюбивая Турция, её соседи Иран, Сирия…

А в Европе — австрияки, румыны, болгары, итальянцы, чехи, словаки, албанцы, испанцы, греки. Вот где окопались и угнездились счастливцы! Не думаю, что у них будет слишком много поводов для дележа и драки. Там практически у всех есть либо тучные почвы, либо горные пастбища. Практически вся инфраструктура у каждого своя. И фактически нетронута. Даже горнолыжные трассы, того и гляди, заработают… Албанцам и курдам в отсутствие «добродетелей» — Штатов и ООН — быстренько подстригут ногти по самую голову и загонят на рудники.

Греки наедятся до изжоги своих апельсинов и всё-таки решатся в кои-то веки поработать на полях Болгарии.

Румыния тоже вроде, — не одними цыганами и торговлей костями Дракулы жила. Тоже знает, как картошка родится. Все будут сыты, больных и чокнутых сожгут в топках паровозов, введут «дойче орднунг», и всё устаканится. Уж эти-то патронов и бурого угля на всех накопают. В течение максимум пары лет договорятся с Азербайджаном, и качнут туда себе по новым трубам газ и нефть. И пока там своих проблем, оливок и свежего мяса хватает, им будет не до нас.

К ним теперь не доорёшься и не домашешься. Скорее всего, там вообще прочно угнездилась мысль, что побережье России также стёрто и затоплено, как и центр страны. Оно отчасти так и есть.

Когда добрых размеров налетевшим метеоритом каменная глыба диаметром около километра брезгливо и подозрительно легко была расколота надвое, та изменила орбиту. И обратила, наконец-таки, своё величавое внимание на крохотную голубую крупинку в космосе. Всю полноценную радость двух состоявшихся ударов, как наиболее гостеприимные хозяева, приняли на себя, судя по крикам в эфире, предгорья Аппалачей и острова Зелёного Мыса.

Как ни смешно это звучит, но многим в нашей стране из-за такого расклада ещё крупно повезло. После удара маленьким «мячиком» со стороны Антарктиды, вдребезги разнеся Нью-Йорк и Вашингтон, приготовивших сытные хлеба, разгорячённый залётный гость, после столь восторженного приёма на суше, решил освежиться своей второй, и основной половиной, в Атлантике. Ещё издали, очевидно, заприметив разряженную цветами стайку радужно настроенных туземцев, он благодарно и устало ухнул прямо перед их носом, подняв при этом живописный фонтан колоссальных «брызг». Счастью и восторгу заворожённого столь необычным зрелищем мира не было предела.

Ласково разбудив океан и подняв с его глубин миллионы тонн крайне полезного населению планеты донного хлама, гость по-шустрому организовал ещё и тёпленькую купель в виде эксклюзивного цунами. Трудно сказать точнее, но метров до 250 высотой язычок воды он, видимо, прилежно поднял. Желая развеселить и позабавить сёрферов, волна столь заботливо изготовленного кошмара послушно и старательно, с чувством ответственности и порученного долга, зашагала в сторону сиятельной Европы транзитом через Западную часть густонаселённого Африканского микрорайона.

Прорвавшись через Сахель в центральную часть Африки и, подустав в пути, она с гордостью за сделанную работу немного отдохнула и двинулась назад, в родные пенаты океана. В это время атмосфера планеты уже вовсю трудилась над покрывалом плотной облачности, созданием дождей и ураганов из грязи, копоти и соли.

Приласкав «носиком» Лиссабон и сдавленная крутыми отрогами Атласа, волна, подумав, решила чуть-чуть удивить ещё Англию и Голландию. Как добропорядочные соседи, к ним с готовностью присоединились Дублин и Брюссель. Не желая совсем уж обижать матушку Россию, волна оторвала от себя рукав и через Гибралтар швырнула сей первый свой подарок в Средиземноморье…

Другая же, — основная её часть, — мерно и целенаправленно двинулась на Балтику. Это и дало шанс в виде дополнительного отрезка времени кое — кому с Урала, Старорусской и Приволжской возвышенностей пошвырять в корзинки заветренную колбасу, пачку «Примы» и панталоны. Да благоразумно рвануть к тёщам, — в деревни на этой местности.

Если б камешек хряснулся где-либо в Норвежском море, Россия умерла бы куда как раньше и вернее. Но большинство населения Центральной России погубило не само наводнение, а пресловутое русское разгильдяйство. Что равносильно тупости. Все надеялись на какое-то чудо и живо интересовались, — что же скажет районный Собес по этому вопросу, и как оно дальше-то будет? А вдруг водка и газ в связи с этим резко подорожают?

Вместо того, чтобы орать, бегать в панике и немедленно переместить себя хотя бы на ближайшие холмы, одни жители Средней полосы мчались глянуть, как там их бизнес. Другие площадно матерились и кормили кур. И до конца ждали, — чем порадуют синоптики? Когда до Черноморских курортов нашего края часов через шесть дошёл-таки практически полуночный отзвук всеобщей вакханалии, он выглядел сперва как просто очень, очень высокой скорости прилив. Большинство отдыхающих, кто не слушает в отпуске радио и не смотрит телевизор, с падением жары и после ужина вновь заполонили набережные и пляжи. Чтобы по вечерней прохладе окунуться и найти пару на ночь. Они с интересом наблюдали поначалу за столь редкостным зрелищем. Тем паче, что о смерчах в море наслышаны были все, а вот полюбоваться воочию на тревожное и величественное не доводилось… Благо, что спектакль и впрямь разыгрывался редкостной зрительной силы. Полыхающее зарницами и грозами небо, готовя затяжную дождливую премьеру, дивно подсвечивало бурлящее такими милыми водоворотиками море… К тому же так неожиданно и быстро начался сильнейший отлив. Дно моря обнажалось, являя народу своё исподнее…

Грубо говоря, идиоты целыми стаями толкались на берегу, пили вино в кафе и ждали выкидывания морем «ракушек». Когда же как-то так же подозрительно быстро и уже по самую задницу в воде оказались сидящие на берегу зачарованные дети, народ наконец-то спохватился. И тогда из зачарованной темноты плавной и могучей стеной выступило Нечто.

В темноте, в прибывающей с гулом воде, в сутолоке, автомобильных пробках и в лихо прокатившейся по всему этому сверху волне, гибли тысячами. То, что не досталось морю на берегу, оно прихватило и слизнуло с дорог и в самих населённых пунктах.

Весь развесёлый Геленджик, сонная Анапа, деловитый центр Новороссийска и все другие от Азова до Каспия, куда рвались спасающиеся, отмерили для себя над головою от 30 до 60 метров, приказали долго жить, и без ласт нырнули навеки. Стоявшие на рейдах корабли пытались, я думаю, сняться с якоря и удрать. Но, как видимо, большинству из них не удалось побороть приливную волну. Уверен, что через время мы ещё увидим их торчащие над водой мачты или плавающими вверх килем. Поскольку некоторые из них опрокинулись и затонули именно на не слишком глубоких участках. Если удастся, в дальнейшем мы собираемся по-быстрому взглянуть на содержимое их трюмов…

Шумная и не слишком многочисленная ватага полусонных, полуодетых местных жителей, как наиболее опытных в деле виденных стихий, или попросту вставших по малой нужде с постелей, при известии о шустром приближении воды, рванула было с ором налегке из прибрежной полосы в гору. Слегка разбавленная при этом прислушивающимся к мнению местных отдыхающим людом. Но долго ли там пробегаешь без телеги харчей и запасов рубашек на каждое рыло? Кто сдулся сам, кому-то «помогли» «верховые» местные Маркотха. Легко представить себе ту мясорубку.

А тут ещё и жуткие ливни, попросту смывающие всё и всех со склонов; внезапное похолодание, а народ в одних очках и шортах… Думаю, этим районам суждено навеки украсить себя и свои горные склоны тысячами выбеленных костяков. Джубга, Туапсе, Сочи?… Да, там уж тоже поначалу было, где повыше спрятаться.

Но опять же, — стоящие на кручах Большого Сочи хатки не резиновые, а исконные хозяева — не распорядители гостеприимного рая. Тоже крови, небось, пролилось за соленья и кроликов тётушки Дарьи, зипун дяди Ашота, немало. Да и дорога к Сочи, после подъёма воды и безудержных ливней, попросту сползла в море. Вместе с массой спешащих по ней людей и автомобилей…


Так что сценарий был всюду примерно одинаков. По всему периметру с той стороны, как ни крути, мы пока практически окружены водной гладью, кишащей расползающейся человеческой плотью и жрущей всю эту гадость рыбой чёрт — те каких теперь уже пород! Моря и океаны смешались в общий бульон. Особо теплолюбивая и пресноводная, как и принесённая водой из более южных морей рыбёха в основном подохла. Или была съедена своими новыми взаимоконкурентами.

С недавних пор мы даже при наличии у нас жгучего желания и потребности в воду стараемся особо не соваться. Кто его знает, — чего там у нас в ней поназаводилось? Да и болячек нахватать в этом рассоле не хочется. Там сейчас столько растворено удобрений, химикатов и прочего, что ею можно бальзамировать мёртвых. До конца весны минимум весь этот коктейль будет крайне неприятен и опасен для здоровья. По расчётам знаю, где вода будет почище, — туда и пойдём на моторке на днях. Уж больно интересны мне нетронутое топливо заправочных станций и кое-какое оборудование.

Да и рыбки половить там можно почти без боязни хапнуть дизентерии и тифа. А посему, с учётом всех факторов, мы сейчас более-менее закрыты от вторжения огромных масс голодного и озверевшего люда. Да попросту и некому уже особо-то на протяжении сотен километров с трёх сторон к нам «вторгаться». Матушка Кубань, Ростов, Воронеж, Поволжье, Москва, Питер…

Далее — от Уральских чахлых гор до Казахских степей, до Алтая и Саян, до Монголии и Тибета на карте нашей страны — лишь островки горных цепей и отдельные торчащие из воды холмики, покрытые вопящими от горя и гнева людьми. И далеко не на каждом их них есть магазин и телефонная будка с номером морга. Всё это теперь владения новотворённого всемирного Океана.

Лишь на границе Ставрополья и Черкессии в городках, станицах и аулах остаётся довольно много населения. Там высоты от шестисот метров начинались. Это я знаю точно, — пошагал пешком и поездил там я немало. Пастбища и поля там есть довольно тучные, кое — какая промышленность, энергетика опять своя, пищепром. Кизилом, земляникою и грибами лес, поди, тоже ж балует. А леса там есть! И ох, добротные, — лет двести — триста валить, — не перевалить. И бук там, и дуб, и граб, и орех…

От дров и паркета до гробов и заборов! Им сюда пока всерьёз не добраться, как и нам до них. Да и не нужен им наш Берег Скелетов. Китаю и Африке повезло больше. Да, некоторые районы Китая тоже на время превратятся в большой Дворец Водного спорта. Но если китайцы через пять лет любой ценой, пусть и на наполненных гелием трусах, полетят в космос, то за Африку, как и за нас, я что-то беспокоюсь. Это раньше там, в Африке, были бананы и жара, а по пятницам — раздача гуманитарной похлёбки в перерывах между племенными танцами. А теперь там прочно и основательно поселился вопрос: кто злее и питательнее, — львы или негры? Судя по численности последних, какого-нибудь великого народа «буато-да-бота-да-с-бодуна-то», исторически и с завидным постоянством проявляющего недюжинные способности к поеданию скоромного… Я лично рекомендовал бы львам научиться далеко и грамотно плавать, уделив «особое внимание работе над дыханием»…

Так что по всему, мы, сидящие тут на пологих горках, на высоте в среднем около семидесяти метров от нынешнего уровня моря, пока рискуем максимум подвергнуться набегу не слишком многочисленных жителей ближайших горных хуторов и соседних пригорков. Там хватает пока еды в подсобных хозяйствах, но, правда, хватает и лихого люда. Я видел это по лицам, как говорят. Как достаточно его и в моём районе из тех, кто выжил, чудом находясь по дачным и собственным домам, и из числа прихлынувших в день Купели из города. Это ещё тысячи полторы — две. Но главная беда не в этом. Этих мы пока сдерживаем не без успеха, хоть и с известным напряжением. Не так уж и весело, конечно, время от времени отстреливать лезущих через заграждения и заборы земляков. Тем более, что не так и много из них по-настоящему боевитых.

Правда, на моей памяти, на протяжении всей своей жизни я никогда и не наблюдал за своими вечно завидующими и грызущимися меж собой соседями особой теплоты к своей персоне. Потому и плачу сейчас им той же, но уже крупнокалиберной, монетой, и со спокойной совестью.

Беспокоит меня другое.

Есть здесь некий перешеек. Извилистой грядой, раскинув щупальца, петляет он среди горных вершин и воды, уходя через неширокие, образованные морем протоки, своими ответвлениями в перевал. Пока он под неглубокой, но водой. По нему не пройти.

Но как только вода отступит…

И там, где ранее в горах были курортные зоны и природные заповедники, проживают и неплохо себя чувствуют горцы. На высоте до трёх тысяч метров спокойно существуют Адыгея, Кабардино — Балкария, Карачаево — Черкессия, Дагестан, Чечня…

За Азербайджан и Грузию я особо и не думаю, — далековато. Турция и прочий оставшийся в добром уме и здравии мир — для них куда ближе и приятней нашего вонючего затона. Не резон им плыть или идти в нашу-то сторону. Ослиными тропами по горам они будут за бугром быстрее. Но там другой кальвадос, — Армения окажется между молотом и наковальней. Спор за Карабах и давняя неприязнь с турками дадут о себе знать сразу же.

Грузины сцепятся до крови с абхазами и осетинами. Чечня и Дагестан? Тоже невелик шанс. Те больше на ту же Турцию и Иран смотрят. И тоже им есть, что «решать».

Чеченцы вновь обратят внимание на ингушей, а прижатым к разлившемуся Каспию дагестанцам придётся несладко от обеих дерущихся в клочья сторон.

Короче говоря, полномасштабная война на Кавказе обеспечена в любом случае. И всё-таки некоторые ближайшие из этого вышеперечисленного «содружества» ещё вполне могут и здесь заявить о себе. Кто сможет знать, — что им тут может вдруг понадобиться?

Народ горячий. Фантазии и амбиции на высоте. А вдруг как выход в море, да на эту сторону, народу срочно потребуется? Тоже — для дружественных визитов в уцелевший мир, да коротким путём? Бухты — то, — наша да Геленджикская, — удобны, но при этом для нас так неприятно рядышком…

Хорошо, коль двинут до Туапсе через Горячий Ключ, или на Адлер, и там на джонки свои мирно и сядут? А как сюда вынесет? Россия уж как государство более не существует, как ни крути. А они — это сохранившаяся государственная, политическая и военная машина. Опять же, — ресурсы и резервы для подобных и иных авантюр у них ещё явно имеются. Не только кизяки и ослики.

Наибольшую опасность для нас в данном случае всё же будут представлять уцелевшая часть Адыгеи, которая вполне может скооперироваться для совместных целей с довольно инфантильными до поры в политике карачаевцами и черкесами. Поневоле вспоминаешь собственную песенку о том, что «этим миром снова будут править те, кто ближе к Богу на горе высокой жил»… История с Араратом повторяется? Пока сам Бог миловал от подобных территориальных претензий и визитов. Но чем кот не шутит, когда пёс подох? А сколько просто банд, бездельников, мародёров будет гулять по окрестностям и спускаться из-за перевала со временем? То, что города утонули, ещё не значит, что утонул весь люд.

Потому и с некоторой опаской посматриваю в сторону Маркотха. И утешаюсь тем, что для моих родных и близких мне людей лучше быть живым орденоносцем осторожного позора, чем исключительным олицетворением доблести мёртвых среди подводных коряг где-нибудь в лесной балке…

Плюйте в чай тому, кто думает или проповедует иначе! Потому и забрался и спрятался я в своё время по возможности подальше и поглубже от «торговых и караванных» путей.

IV

Небесный молот нанёс массу мелких ударов по суше. Возникли жуткой силы ветры: воздух из наружных слоёв атмосферы перемешался с нижними, рванувшись словно в воронку и моментально заполняя образовавшуюся, — после прохождения астероидом атмосферы, — пустоту.

Словно пылесосом, через многочисленные прорехи небесного одеяла планета жадно всасывала в себя леденящий холод космоса… Она вращалась, и направление возникших внезапно ветров стало искривляться — против часовой стрелки. Завихрения быстро превращались в дрожащие спирали — это зарождались невиданные ураганы…

Влажный перегретый воздух могучими толчками уходил вверх, планета быстро остывала. Образовывались и уносились в своё разрушительное путешествие торнадо. Когда погодные фронты начали своё неспешное движение по планете, они стали изрыгать сотни, тысячи этих торнадо. И те дико отплясывали свой безумный танец над руинами поверженных городов. Дождевые тучи окутали всю Землю…

Джузеппе Орио, «Основы смертных начал». 1465 г., в обработке Л. Нивена и Дж. Пурнель, «Молот Люцифера».

…Вот сейчас…, - только докурим… и пойдём. Да, точно. Пойдём… Встанем, понимаешь, всё тут бросим… И пойдём, чтоб ему… Ещё минутку, пожалуйста. Ещё минутку…

В опасной для Семьи ситуации Дракула может напоминать бегемота, у которого на рассвете жаркого дня отняли любимую лужу… А так — над его добротой в быту даже тараканы безнаказанно смеются.

Иногда приятно иметь за спиной полностью снаряжённый для карательного похода тяжёлый танк.

Скоро мы пойдём с ним и другими парнями за перевал. Как я знаю, там, в селениях, полно баб, ещё с прежней жизни одуревших от пьянства мужей, бесконечных их похорон от белой горячки, переходящих в пляску гостей с баянами. От следующего за ними затем по пятам одиночества. Нужно «наболтать» там остальным нашим парням вдовушек. Негоже молодому без бабы…

Хотя какие там «молодые», нафиг! Мы с ушастым — клыкастым моим дружком почти ровесники, а ведь мне через четыре года пятьдесят. А остальные приближаются к тридцатнику, или уже перевалили его.

Что-то мне подсказывает, что если мы бы это «сватовство» затеяли, то от прочих не устроенных таким образом, невостребованных претенденток, придётся отстреливаться уже на ходу…

Не, лучше дубьём да камнем. И обойтись бы без гранат. Не по-хозяйски как-то на бабу гранату переводить…

В такое — то трудное для мира время. Да и патроны, увы, нынче в кулинарии уже не купишь…

Решено! Мотовству — бой!

Шучу я. Во-первых, у этого, вечно чавкающего с наслаждением бульдога, есть супруга, — рыжая бестия стервозных повадок и хамской наружности, но на деле неплохой человек и толковая во многих смыслах персона. Вот уж пара, — Упырь и Ведьма!

У меня тоже своя. Родная и любимая.

Так что бабы — это другим членам мужской половины Семьи. Идти, видимо, действительно придётся. У нас ещё по-любому двое бойцов «на выданье».

Кстати…

Упырь, Вампир, Кровосос, Вурдалак, Дракула и прочее он — только для меня. Внешность — ну вылитый кровопийца, выкарабкавшийся накануне Святок из склепа! Особенно как повадился брить башку наголо. Отсюда и повелась за ним кличка. Оно и понятно, вшей он теперь не боится, а добрым людям кошмары снятся…

Вообще-то он Славик. Вячеслав, значится. Этот примат несуразной, бычьей крепости и ужасной наружности, со слегка гундосым голосом. Просто имечко, что называется, в тему, да к тому же так утомительно долго проговаривать его настоящее имя…

Пусть лучше Упырь. Быстро и весело.

И это чудовище — давний мой друг. Просто невероятно, что именно этим летом их, попробовавших однажды давно воды и сервис заграницы, внезапно затянуло к нам в гости на захудалое и непомерно дорогое российское Черноморье.

Соскучился по истинно русскому хлебу, натуральным арбузам без пестицидов и азовской тарани, а, Славик? Или тоже что-то учуял подспудно?

Как бы там ни было, на мои настойчивые приглашения посетить меня в «бархатный сезон» накануне Большого Тарарама они откликнулись…

По — любому, судьба. Слава Богу, что в этот раз карты за тем столом сдавал я…

— Босс! Шур! Ну вы чё там, уснули?!

Это про меня.

Ещё одна препоганейшая черта «Большого кровожадного Джонни» — это его незатухающая с годами способность отвлекать людей от гениальных мысленных рассуждений и приятного времяпрепровождения…

Я разочарованно вздохнул и откликнулся:

— Чего тебе надобно, чудовище?

…Ладно, сколько ни сиди, всё ж моложе и богаче не станешь. Пора двигать.

Я встаю из-за камня и уныло машу рукою начинающему уже мёрзнуть, а оттого втихомолку злиться и пыхтеть в воротник, Упырю… Типа, не суди нас строго, трусов, и всё такое… Доверяем тебе наши никчёмные жизни, но живём, презренные, с опаскою. Так что уж не обессудь!

Вячеслав перекинул «Вепря» на локоть и решительным носорогом попёр к нам. Я и племянник вышли, но оружия пока не опускали, — неприкрытая спина Дракулы и лесок с его звуками всё ещё не обещали райских танцев и призового за них коктейля.

— Если я ещё не оглох и не ослеп, то в лесу — собаки. Три-четыре единицы. Что-то жрут. Наверное, труп откопали. Ничего нового. А вот на «Радийке» уже интереснее, — там либо кто-то тоже «ищет корм», либо хоронят кого. — Славик задумчиво почесал за ухом и глубокомысленно изрёк очередную глупость:

— Разговаривают как-то больно много и громко. Не как обычно.

Я делаю кислое лицо:

— Так то ж раньше на похоронах громко плакали, а теперь всё больше радуются, как на свадьбе… Мода, — она ж не стоит на месте, дурень!

Шур сердито бурчит:

— Вот уж, гад, в натуре, — дожили…

Это было уже отчасти правдой. Когда кто-то «уходил», мало приспособленные к пиршествам сообщества тихо вздыхали и тайком крестились с облегчением, — «пайка» теперь вакантна!

В аккурат при моих мыслях о пайке Вурдалак полез в мешок и выкопал оттуда обёрнутую фольгою галету. Снова собирается подкрепиться, обжора…

Пусть его ест. Всё равно мне нужно немного подумать.

…«Радийка». Бывшая радиостанция рыбного порта среди дачного сухостоя гористой местности. Нереализованная извечная мечта «совдепа» об оазисе. Тамошние дачи — место временного летнего обитания рыхлых туристов-ротозеев и склочных местных домохозяек, поднятых своими, помешанными на усеянных тлёю огурцах и изъеденной проволочником морковке мужьями, святым субботним утром из квартирных постелей…

С каждым выходным, с приходом весны, отъезды на дачу в пожарном прядке становились всё более «необходимыми».

Выдрав с клочьями кожи из кроватей жутких заспанных созданий в виде тёщ, детей и сопящих рядом «бигуди», они первым делом бережно доставали, словно знамя полка, вожделённую лопату из чулана.

Торопливо запихиваясь на ходу варёной яичной скорлупой вперемежку с кислым и столь ненавистным самими, но так любимым их тёщей, ржаным хлебом, первыми гремели засовами гаражей, пустыми вёдрами и тазами по крышам древних таратаек именно они, — обладатели чуланного типа хибар на трёх вырванных у города сотках. Загрузившись до убийства рессор, вся эта чадяще-гремящая кавалькада руин отечественного автомобилестроения, с гордостью обречённых к позору грешников, натужно и хрипло карабкалась вверх по матюгающейся вслед из окон улице. Словно всем назло, именно в предопределённое Кораном время. Называемое «признаком отличия белой нитки от чёрной».

Выползая первыми лучами из-за гор, южное кислотное солнце громогласно обещало отважно согнутым над грядками спинам вселенские муки, радостно потирало протуберанцы и, довольное, накаливало себе на ранний завтрак сковороду…

С каждым днём вылазки на истерически спасаемые пересохшие увалы, на ссохшиеся неодолимыми по крепости комьями и покрытые трещинами в руку шириной, почвенные наделы, становились всё более ранними. Словно личное доморощенное чистилище под гордым стягом «дача» убегало с каждым утром всё дальше от измученного мартышкиным трудом хозяина.

Одуревшие от ночной духоты птицы сипло и злобно орали, нагло и отчаянно требуя от выжженной лесистой полупустыни обещанных в стихах Тютчевым и Фетом «прохлады и неги».

Деловито протирая засахаренные рыла, с готовностью просыпались и готовились к непрерывному штурму кислой и потной человеческой кожи разжиревшие на дармовом фруктовом и навозном изобилии мухи да назойливые оводы.

И всё это раннее великолепие венчали стоящие, будто всю ночь у калиток, высохшие от задолженности перед Хароном старухи. Что бдительно взирали на распределение человеческих усилий на нечеловеческие потуги создать оазис на камнях посреди огненного солнцетворного ада…

Зато на каменистых склонах, ровными и тучными рядами, насмешкой и издёвкой вольготно набухал соками чёрный, сладкий до умопомрачения виноград, просто весною мимоходом всунутый когда-то в кучу камней полупьяным виноградарем из «винного посёлка» на Мысу.

Этих не стало первыми. Честные, мозолистые, но пустые и наивные руки — неважный инструмент в деле спасения шкуры, которая охотно лопалась от усердия на солнцепёке, но за которую голова не думала дальше графика подачи из крана трёх ковшиков мутной, горячей от зноя воды. Либо о чулках для хранения лука, которые отдаст жена из старых запасов на следующей неделе. Не все из них остались в городе или погибли здесь позже.

Но, не будучи по природе ни продуманными, ни воинственными, из всего вооружения эти люди знали лишь топор и вилы, а из дачных и квартирных запасов — полукислый компот да пару кило серых макарон. При этом семьи их, как ни странно, оказывались весьма многочисленными и не в меру прожорливыми.

Как и весь простецкий люд, свято и слепо верящий в заботу и обязательства государства перед своими гражданами.

Глядя на них, я уже понимал, отчего их главы семейств так никогда и не купили себе ничего, кроме «Москвича» или трижды убитой в гордом бою с бездорожьем «Тойоты» 70-х. Из уцелевших и отчаявшихся затем спешно сколачивались «банды», о скромных и стыдливых подвигах которых, вроде мелкого воровства и трусливо отнятых у бабулек простыней, я уже слыхал.

Пока им доставало ума не беспокоить свой район, — действовали в других. Время от времени в гористых частях уцелевшего города слышались выстрелы. С каждым днём всё чаще.

…После того, как солнце переваливало далеко за полдень, на больших лакированных джипах и дорогих седанах подкатывали на свои «дачки» состоятельные, упитанные кабаны с малолетней любовницей, или такой же освиневшей и не в меру наглой супругой.

Эти с недовольством и грустным взором из-под насупленных бровей осматривали своих «вынужденных» соседей, вздыхая и искренне сокрушаясь о невозможности строительства персонального Освенцима для остальной, — «неблатной», — части населения. И топтыгами напра


Содержание:
 0  вы читаете: Возлюбить себя : Сергей Демченко  1  Книга первая: Возлюбить себя : Сергей Демченко
 3  I : Сергей Демченко  6  IV : Сергей Демченко
 9  VII : Сергей Демченко  12  X : Сергей Демченко
 15  XIII : Сергей Демченко  18  XVI : Сергей Демченко
 21  XIX : Сергей Демченко  24  XXII : Сергей Демченко
 27  XXV : Сергей Демченко  30  XXVIII : Сергей Демченко
 33  XXXI : Сергей Демченко  36  XXXV : Сергей Демченко
 39  XXXVIII : Сергей Демченко  42  II : Сергей Демченко
 45  V : Сергей Демченко  48  VIII : Сергей Демченко
 51  XI : Сергей Демченко  54  XIV : Сергей Демченко
 57  XVII : Сергей Демченко  60  XX : Сергей Демченко
 63  XXIII : Сергей Демченко  66  XXVI : Сергей Демченко
 69  XXIX : Сергей Демченко  72  XXXIII : Сергей Демченко
 75  XXXVI : Сергей Демченко  78  Часть 2 Наше дело — жить : Сергей Демченко
 81  IV : Сергей Демченко  84  VII : Сергей Демченко
 87  X : Сергей Демченко  90  II : Сергей Демченко
 93  V : Сергей Демченко  96  VIII : Сергей Демченко
 98  X : Сергей Демченко  99  XI : Сергей Демченко
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap