Фантастика : Социальная фантастика : Чаша : Светлана Дильдина

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




Чаша

   В «ястребе» мальчишка летал впервые. Дух захватило, когда привезли на маленький аэродром… правда, где-то в области желудка неприятно заныло: бродяг на «ястребах» не катают.

   — Ну, и куда летим? — нарочито развязно спросил у похожей на симпатичную селедку дамочку в летной форме — пилот, что ли? Чудеса. Докатились — «ястребов» водят женщины…

   Та не отозвалась. А Сверчка двое в коричневой форме вежливо препроводили в салон и пристегнули ремнями. Сверчок понажимал немного на кнопку ремня, убедился, что та заблокирована.

   Ну и пёс с вами, подумал. Разбиваться будем, так и сдохну пристегнутым. Все равно парашюта нет. Потер затылок — перед отправкой на аэродром Сверчка подержали под какой-то лампой и сделали укол в основание черепа. Неприятно довольно-таки, но терпимо. Зато салон — сказка. Ничего лишнего, а смотрится дорого — не понять, то ли красное дерево, то ли пластик…

   «Ястреб» почти не гудел — так, успокаивающее бормотание. Набрал высоту.

   — Вот это дела… — Восхищенно сказал Сверчок, таращась на лежащее внизу белое поле, рыхлое, изборожденное синими полосами. — Облака, блин. — И оглянулся. Рядом никого не было, и он ощутил сожаление — не поделиться. Откинулся на мягкую спинку, немного поерзал, пытаясь каждой клеточкой ощутить, насколько удобно. За последний месяц привык к хорошей жизни. Много чего давали — бесплатно, ну, так на халяву сыр только в мышеловке бывает, известно. Еще понять бы, где она, эта самая мышеловка.

   А уж внимания Сверчок нахватался — полные горсти. То пожилой тип, то молодой сухощавый, в очках, то женщина с роскошной прической — сразу видно, парик. Толпа народу, в общем. И все чего-то хотели от Сверчка. То подсовывали бумажки, на которых надо было чертиков рисовать и всякую прочую мишуру, то велели на кнопочки жать. Даже в тренажерный зал притащили — заставили упражнения разные делать, отжиматься, прочую чушь — а сами подсчитывали, чего и сколько, давление мерили, глаза просвечивали, разве что черепную коробку не вскрыли.

   Сверчок переносил подобные процедуры кротко, будто ягненок. Порою злился, но больше смешно было. Кормили вдоволь, и вкусно, между прочим. Разговаривали учтиво. Эх…

   Он потянулся, снова покосился на облака. Вот прогуляться бы по такому полю — ширь необъятная, ни конца, ни края… Замечтался, задремал понемногу. Вскоре услышал:

   — Выходи, путешественник!


   Вышел, потянулся. По сторонам поглядел. Дышалось тут замечательно — свежий такой воздух, явно не городской, и тонкий аромат в воздухе — цветы какие-то южные… у той, в парике, были похожие духи…

   Впереди стена высилась, огроменная — с такой высоты ежели грохнуться, останется лужица. Странная такая стена, синяя — и широкая-преширокая. Из бетона, вроде как. Не просто забором — она изгибалась, будто описывая круг. Это какому ж умнику понадобилось подобной стеной территорию ограждать? Шорох тормозов, по звуку — остановилась дорогая машина; но это было неинтересно. А вот стена — забавней, намного.

   — Там что, цирк или стадион какой-нибудь? — спросил у провожатого. — Эй! — не дождавшись ответа, оглянулся — и хмыкнул.

   Рядом с ним стояла и растерянно улыбалась девчонка. У нее до талии свисала обалденная коса — черная, толщиной в руку. И глаза были круглые, синие.

   — А ты чего здесь? — спросил Сверчок, с любопытством разглядывая девчонку. Аккуратно одета… нет, эта не из бродяг. То есть, его тоже привели в человеческий вид, но по этой Синеглазке видно сразу — она привыкла к хорошей одежде, новенькой, а не двадцать раз перелатанной. И вся такая округлая, ухоженная. Тихое въедливое шипение не дало додумать.

   Сверчок поднял глаза и присвистнул. На подростков надвигалась вторая стена. Э, нет, машина с высоким бортом. Но цветом — один в один, такая же синяя, только с металлическим отблеском.

   — Прошу, — сверкнула зубами очередная дамочка, приглашая подняться по лесенке в кузов. Синеглазка шагнула было вперед — послушная девочка, но Сверчок ухватил ее за пояс.

   — Погоди. Эй, — крикнул «проводнице», — А поподробнее?

   Та вытаращилась, будто ни разу не видела говорящего подростка. И все улыбалась, а губы ее, ярко-алые, переливались, как на рекламной открытке.

   — Вам не о чем беспокоиться, — пропела «открытка». — Машина доставит вас в место, где вы будете жить. Там вы найдете новых друзей и занятие себе по душе.

   Синеглазка колебалась, готовая подчиняться напевному примурлыкиванию.

   — Слушай, — крикнул Сверчок. — Давай так. Пока не скажешь, что это за бесова стена, я и с места не двинусь. Бродяг на «ястребах» возят и на личной машине, ага, щас поверил.

   — Мальчик, ты совершенно напрасно тревожишься, — завела было «открытка», но сзади аккуратно так подхватили Сверчка и поставили на лестницу. Раз-два, по ступенькам.

   — Против грубой силы не попрешь, — буркнул Сверчок, оказываясь в кузове. А Синеглазка зашла сама, и села на лавку напротив Сверчка, ручки на коленях сложила, ресницами хлопает, умница.

   — Давай знакомиться, что ли, — дружелюбно сказал Сверчок.

   Та робко кивнула, всем видом выражая готовность дружить. Прямо щенок приблудный… еще бы косой завиляла.

   — Ну и как же тебя зовут, Синеглазка?

   — Я… Ой, я не помню, представляешь, — смущенно улыбнулась она.

   — Да ну? — весело отозвался Сверчок. — А меня вот — Сверчок, а имя… — он нахмурил брови, наморщил лоб. Э… голова, ау? — расхохотался, тоже несколько виновато: — Слушай, и я забыл! Это перелет действует, правда! Это из-за облаков и в голове туман!

   — А меня по дороге везли, — виновато сказала девчонка.

   — Откуда?

   — Я уже и не знаю теперь… Меня несколько раз перевозили с места на место. А раньше жила… — она погрустнела, — В Столице. Ты не спрашивай только, пожалуйста — голова болеть начинает, когда пытаюсь думать о прошлом.

   Машина ехала недолго. Скоро дверь перед подростками распахнулась, и их позвали:

   — Выходите, ребята.

   Сверчок вылез, невольно от яркого света сощурился — стекла в машине были тонированными, успел к полумраку привыкнуть. Осмотреться толком не дали — мельком: двор, клумбы, высокое здание — этажей пять, не меньше. Люди в светло-серой униформе с невиданными до сих пор нашивками пригласили — идите за нами. Раздвижные стеклянные двери, холл небольшой — светло-голубой мрамор и металл. Красиво… Сверчок, не стесняясь, вертел головой по сторонам. Потрогал лист раскидистой пальмы, мимо которой шли к лифту.

   Синеглазка скромно держалась позади мальчишки — шагала резво, но и перед глазами не мелькала. Воспитанная девочка.

   На какой этаж лифт приехал, мальчишка не разглядел — быстро… третий, четвертый или аж пятый? Служитель местный как нарочно стал так, чтобы кнопку закрыть. А в лифте, кстати, даже зеркало есть… не то что в старых домах, где Сверчок кататься любил. И пол — блестит, надраенный. Синеглазка незаметно какие-то прядки возле уха поправляет… девчонка, собственная рожица ей важнее всего. Ну, или надеется хорошее впечатление произвести…

   Приехали.

   Долго шли коридорами… Сверчок окончательно заблудился. Вроде бы прямо, то есть не совсем, а типа как по дуге… но двери какие-то, кстати, некоторые не просто так открывались — служитель карточку в щель совал.

   — Да вы тут что, оружие, что ли, храните? — не выдержал.

   — Наоборот, — улыбнулся служитель — и не очень понравилась эта улыбка. Нет, вполне себе хорошая… но излишне скупая, только губы и дернулись, а на лице радости не отобразилось.

   — Заходи, — сотрудник тутошний распахнул перед мальчишкой дверь.

   Сверчок уже привык, что водят по кабинетам — за истекший месяц и тестов напроходился по горлышко, и прочего разного. Приведший его протянул людям, что сидели в комнате за столами, бумаги — те подписали, печать сверху ляпнули — и пристально, дружелюбно, как показалось, оглядели мальчишку.

   — Ну вот, — сказал один из них, негромко и не очень понятно — будто к себе обращаясь.

   Подросток попытался было глянуть в бумаги — но ему не дали подойти к столу.


   Разделили с девчонкой. Не мешкая, переодели — темно- изумрудные штаны из легкой немнущейся ткани, такая же футболка. Одежда понравилась. Вдобавок вручили объемную сумку со сменным комплектом и мелочевкой.

   В коридоре столкнулся с Синеглазкой — она так и осталась в кружевной кофточке и юбке в сборку. Как есть кукла, где еще такие глазищи увидишь?

   — А ты чего? — кивнул, указывая на ее наряд.

   — Я попросила — можно не переодеваться? — почти шепотом ответила девчонка. — Мне разрешили, дали — вот… — она показала сумку, такую же, как у Сверчка.

   — Дай-ка… — повертел ее сумку в руках, это было удобней, чем снимать с плеча собственную. Серая, немаркая, серебристый ободок отделки. И ни одного знака — что за компания, или хоть ярлычок… ничего.

   — Ты не знаешь, куда нас? — спросила Синеглазка, опасливо озираясь.

   — Не бойся… я два года на улицах, ничего, выпутывался. Я тебя не брошу, — прибавил мальчишка, оглядываясь по сторонам — пригодится, дорогу заметить.


   Коридор, коридор, лифт… открытый выход — балкон. Э, нет. Не балкон. Что-то вроде платформы маленькой, с серебристыми ажурными перилами. А внизу… не разглядеть пока, слишком близко вторая стена.

   — Спуск в ад, — изрек мальчишка, думая позабавить Синеглазку. А проводник покосился на него… странно.

   Мягко так затормозила платформа — прибыли.

   — Идите, не бойтесь, — сказал провожатый — Сверчок пренебрежительно фыркнул, и Синеглазка испуганно замерла. Платформа поехала вверх.

   — Идем, ты чего? — потянул девчонку за руку.

   И они спустились по лесенке — четыре ступени.


   Площадка была — широкий квадрат. С трех сторон стены, с четвертой, похоже, обрыв. И даже парапета нет — так, возвышение крохотное. У одной стены — конструкция то ли каменная, то ли пластиковая, нечто вроде стены разноуровневой с выступами, встроенными кубиками всяческими. И все — синее, с уклоном то в серое, то в зелень.

   Сумасшедший дизайн какой-то, подумал Сверчок.

   На площадке волновалось карманных размеров море. Человеческое. Подростки, полураздетые или одетые примерно как и Сверчок… э, нет, в футболках были только девчонки. Некоторые — с короткой стрижкой, сразу и не сообразил.

   — Ай, парочка, два подарочка! — проорал какой-то встрепанный парнишка, выкатываясь прямо под ноги Сверчку и Синеглазке.

   — Не, ты глянь, какая коса. Что, правда настоящая? — то ли взаправду изумился, то ли с издевкой воскликнул другой, гибкий, легкий, будто танцор. Похоже, всерьез, вон как уставился.

   — Саиф, хочешь отрезать и себе пришить?

   — Ха-ха-ха!

   — Эй, не орите там! — буркнул кто-то с краю. Сверчок не успел разглядеть толком, но в том углу явно сидела как раз парочка… она расплелась, и подавший голос поднялся, пошел вперед.

   Глаза у него были совершенно кошачьи — неприятные, чуть раскосые, желто-зеленые. Смуглая кожа… кто-то из островитян? И лицо — наглое, некрасивое.

   — С приездом, золотые рыбки, — протянул он, чуть откидывая назад голову.

   Ай, плохо, подумал Сверчок. Может и драка быть… Вот уж чего не надо, их много, и по большей части мышцы очень даже вполне.

   — Здравствуй, — в свою очередь показал улыбчатые зубы, стараясь принять удобное положение. Вот, смотрите — я вас не боюсь, и не агрессивен совсем, и в глухую оборону не ухожу, и вообще рад познакомиться. А Синеглазка сжалась, улыбается виновато, вцепилась в ремень собственной сумки и притирается поближе к Сверчку.

   — Надолго к нам? — глумливо так спросил «островитянин».

   — Только одну ночку переночевать. Не прогоните, люди добрые, — сокрушенно сказал Сверчок.

   Смех подтвердил, что идет он по правильному пути. Можно и клоуном прикинуться ненадолго, главное не переборщить. Живо скатишься в самый низ.

   — Весельчак, значит, — прищурился желтоглазый. — Отлично. Как раз подойдешь.

   — Для чего? — насторожился мальчишка.

   — Для здешней жизни. Прислали тебя развлекать этих! — большим пальцем указал через плечо куда-то вверх. — Вот и будешь выделываться. А взамен — вкусно кушать и знать, что кто-то на тебе богатеет. Таки вот, рыбка. А не повезет — гордо и красиво помрешь, и отлетит твоя душа прямо на небо.

   — Вот уж нет! — возмутился. — Они не смеют…

   — И кто за тебя вступится? — насмешливо протянул, издевательски так.

   — Но я же… свободный человек, — сказал Сверчок слегка растерянно.

   — Ну и гордись этим. Толку-то. — Потянулся, прищурился: — И как же тебя зовут, человек?

   Хохот.

   — Я… — безуспешно пытался вспомнить, потирая давешнее место укола. Пока этот, с наглыми глазами, не ткнул пальцем в грудь над его левым соском.

   — Читай… человек.

   — Что читать? — вконец растерялся Сверчок.

   — Балда. Подними майку. А лучше сразу сними, пользы от нее…

   Сверчок не нашелся с ответом, не понимая, что это, шутка? Выставить себя шутом гороховым не хотелось. Но углядел какие-то буквы на груди у этого, местного. До этого все больше в лица вглядывался — надо ж понять, что за народ… Непроизвольно задрал футболку, скосил глаза; буквы — яркие, сочно-коричневые. Такие же, как у подростка напротив… Словно приклеенная пленка слюды. Попытался стереть, думая — краска; не поддавалась, тер все яростнее. Едва не содрал кожу. Пока тер, прочесть успел — и неважно, что вверх ногами.

   «Альхели».

   Услышал смешки, все более громкие по мере того, как он пытался стереть краску. Вот гадость… значит, поставили там, перед «ястребом», пока спал… То-то его по кабинетам гоняли, штуки всякие, датчики… как щенка, усыпили.

   Оглядел старожилов, пристальней, чем вначале. Раз говорят, а не бьют сразу, то можно. Имя, значит? Скорее готов был к прозвищу… порой такое могут приляпать — не отмоешься. А здешние… услышал смешки совсем откровенные, понял, что с минуту уже стоит неподвижно, таращится на припухшие буквы. А ничего так слово, и чужим как-то не кажется. Приятно даже звучит… Переключение? Снова коснулся места укола — тоже, наверное, обработка.

   Пусть…

   У этого, с наглыми глазами, на груди написано — Мирах. Перевел взгляд на остальных.

   Видел на своем веку разные сборища… одну вспоминать жутко — все в черном, а глаза белые, неподвижные. Травы перебрали ребята. Шли по улице, всё сметая — от бачков мусорных до голов. А эти вроде смотрят нормально, и не понять, вместе ли, по отдельности? И кто вожак? Мирах или тот, амбал здоровый? Тоже морда наглая. Связываться еще… лучше пока помалкивать и присматриваться. В меру, конечно, помалкивать — «тряпок» не любят нигде.

   — Как тут живут? Какие правила? — осторожно спросил.

   — Правила просты, — осклабился Мирах. — Делай, что хочешь. Если силенок хватит. Но помни… перегнешь палку — эти, — кивок в сторону и вверх, — Заставят ответить. Ну и еще об одном помни. Нас чаще выпускают парами, а то и командой. Кое-кто нехороший возвращался отдельно от головы. И мозгов в этой голове не находили потом — так и сжигали пустой черепок.

   Тоненько вскрикнула Синеглазка. Мирах обернулся к ней, смерил одобрительным взглядом.

   — Не дергайся, птичка. Спокойней. Ты из домашних, видать.

   — Я… моего отца обвинили в растрате, и меня…

   Даже сейчас речь ее звучала безукоризненно правильно. Сверчок ощутил острую жалость. Домашняя девочка. Вежливая. Добрая, по глазам видно. А остальные… Обвел взглядом площадку. Не все подошли. То есть подошли-то все, развлечение, как-никак, но потом часть разбрелась по своим делам. Никуда новички не денутся.

   Мать их туда… вспомнились причудливые ругательства сторожа-алкоголика. Какая команда? Какие мозги?!

   — Погоди, — ой, как противно похолодело в желудке. — Погоди-погоди. Ты о чем вообще? Как… развлекать?

   Тот вдруг кивнул понимающе.

   — Совсем ничего не знаешь? Ничего, объясним.

   Сверчок… Нет, Альхели еще раз обвел глазами тутошних. Старше шестнадцати вроде нет никого, хотя кто разберет. Мальчишки — в штанах синих, бледно-оранжевых, бежевых. И у всех — коричневые буквы на коже… не портят даже, будто украшение. Имена, так сказать. Приятно познакомиться.

   Этот — Мирах, запомнил уже. Не самый старший, но, видимо, та еще штучка.

   Маленький совсем, от силы двенадцать — Наос.

   Еще один, ровесник Наосу, только светленький — Сабик. Стоит, пряник жует.

   Высокий, темнокожий, молчаливый, с тонким лицом — Гамаль.

   Регор — из старших… сильный, похоже. Вон мышцы какие.

   Шедар… тоже из старших, красив. Модель, тоже, блин…

   Кто еще? Нунки, Табит… Саиф, гибкий, как лоза, сразу видно…

   А этот, с краю, напряженный весь — Нат… короче всех стриженный, почти ежик на голове.

   И это еще не все. Там еще двое, чем-то своим заняты, но вот поворачиваются; если зрение напрячь, разглядеть можно — Эниф, Хезе… Ладно, неважно. Повертел головой.

   И девчонки.

   Синеглазку он уже знал…

   — Эй, ты что, совсем!? — заорал он, видя, как Мирах шагнул к Синеглазке и бесцеремонно потянул за вырез блузки у нее на груди. Девчонка ойкнула, а в Альхели вцепились руки, не давая шевельнуться. Мирах дернул блузку сильнее, не жалея пуговиц, и верхние две оторвались, ворот отошел, обнажая грудь.

   — Ну вот, — сказал он удовлетворенно: — Читайте! — и отошел. Альхели, оторопев, стоял столбом и глядел, как Синеглазка плачет, закрыв руками лицо. А на коже ее красовались прихотливые яркие буквы. Он хотел отвернуться — не потому, что стеснялся, чего там — просто жаль стало девчонку. Но не удержался, пригляделся к буквам. Альриша. Риша, ей это больше подходит. Мягкое имя, домашнее.

   — Вы не брат и сестра? Не припомню, чтобы похожие имена выдавали сразу! — засмеялась какая-то рыжая дылда. Из проема в стене еще одна девчонка выбежала — в лифчике, ярком, как от купальника. Сразу видно — не нижнее белье. Ну и — вся грудь видна, считай. Значит, и так они ходят? Хотя вон у той, носатенькой, кучерявой, груди и в помине нет. Маленькая совсем, как и Наос…

   — Да какие они родственники! — вернул на землю голос Регора. — Вообще не похожи. А девочка сладкая…

   — Ты, верзила, попробуй только… — напрягся Альхели, но Мирах помотал головой:

   — Регор, замолкни. Ты чего на детей кидаешься? Она сейчас от испугу разрыв сердца схлопочет, — и махнул рукой кучерявой: — Ну, чего застряли все, забирайте, переоденьте и все такое.

   — Риша, постой! — дернулся было Альхели, но Шедар ненавязчиво взял его за руку сзади — не рыпнешься.

   — Тихо, тихо. Никто ее не обидит. Ее же к девочкам увели, дурачок. А ты не кипятись.

   Убедившись, что Синеглазка ушла благополучно, вспомнил:

   — Ты сказал — приносят отдельно от головы, — голос все-таки предал. — Это о чем?

   — Ты вряд ли слышал о Чаше, — Мирах спокойно кивнул и указал в сторону каменного дизайнерского безобразия, приглашая пойти и сесть там. За ним, кроме Альхели, последовал Шедар и еще трое подростков, остальные пренебрегли давно знакомыми сведениями.

   — Ты и не мог знать о Чаше — доходы не те, — так же невозмутимо проговорил Мирах, устроившись поудобней. Пошарил пальцами в поясе, вытащил белую горошину, положил под язык, блаженно зажмурился. Кто-то из подростков вздохнул завистливо. Альхели не понял, что было в поясе у Мираха, но понял — это была демонстрация для него, новичка. Что-то весьма ценное по их меркам. Наркотик? Вряд ли… Но понял одно — Мирах ему чрезвычайно не нравится. Даже больше Регора.

   А тот отвел за ухо волосы — длинные, почти до плеч — и продолжил.

   — Ты не жди, что я тебе тут лекцию разверну. Обойдешься. Мы здесь — как лошади на скачках, дорогие, хоть и беспородные, правда. Ешь, пей, отдыхай. Живи, пока не соскучатся по тебе эти, — уже знакомый жест. Причем «эти» он явно произносил с большой буквы. — А там — спустишься в Чашу, и будешь бегать, пока она не устанет.

   — Бегать?

   — Можно стоять. Можно спать, — продолжил под хохот окружающих — только Шедар не смеялся.

   — Иллюзии там, человек, понял? — отсмеявшись, продолжил Мирах, чем вызвал новый взрыв хохота.

   — Иллюзии? Ну и в пень их. Пусть мелькают…

   — Рыбка золотая, когда такая иллюзия подкрадется и схряпает тебя вместе с потрохами, тогда будешь доволен, верно? — усмехнулся Мирах, и продолжил серьезнее: — Ты пойми, я ведь шучу, конечно, только это взаправду. Иллюзии, да… только разные они в Чаше. Какие-то навроде миража — поплавают перед глазами, и ладно. А какие-то — смертельные, так что не расслабляйся. Со временем учатся определять. Доживешь — и ты разберешься. Только от них еще уберечься надо, вот так, человек Альхели. А происходит сие действо внизу — вниз ведет лестница, ее не убирают — вдруг найдутся желающие вне очереди погулять по придуманной травке? Своей-то нет, все синее, как нос у пьяницы.

   Он встал:

   — Лекция закончена.

   — Слушай, это что-то, — Альхели прижал пальцы ко лбу. — Ну это же бред. Какая Чаша? Зачем? Я не намерен кого-то там развлекать.

   Мирах склонил голову к плечу. Прищурился. Альхели уже готов был возненавидеть его за этот прищур:

   — Новички часто выпендриваются. Ну, или молчат. Посмотрим, что ты запоешь после первого выхода…


   Неожиданно Шедар встрял, обратился к сидящему рядом амбалу:

   — Регор, ты переселись в свободное «логово», или к Наосу, что ли… у меня есть пяток лишних горошин. Твои будут… Я новичка к себе заберу, объясню пока толком, что тут и как.

   — Вот еще, мне и на своем месте неплохо, — огрызнулся Регор. Но вяло, без особой агрессии. Переселится, подумал Альхели. Что-то ему такое ценное пообещали. И колесики в голове перещелкнули — Регор — бугай здоровый, но не вожак. Вожаков не покупают. А Шедар ничего вроде, глаза умные и незлые.

   Сейчас Сверчок готов был слушать хоть пса болотного, настолько было мерзко и муторно. Вскинул глаза — стены, тошнотворного синего цвета, всегда ненавидел, и разные — местами поблескивают, явно металл, а местами — матовые.

   — Чаша, значит, — промолвил, потирая буквы на коже. — Ну ладно…


   Если поначалу Сверчок недоумевал, что значит «логово», то теперь уж точно не осталось вопросов. Потому что иначе не назовешь. Что это за комната такая, с покатым потолком и странными кроватями-желобами в стене? Ничего так кровати, мягкие, правда. И все синее до омерзения… снаружи хоть посветлее, а тут — сочный такой цвет, довольно-таки темный. Ну и светильники — в форме не то звезд огромных, не то планет-спутников маленьких.

   Осмотрелся. Сказал с тоской:

   — Почему — синий?

   — Подавляет агрессию… А попросту говоря, успокаивает. Ничего, в Чаше цвета другие, и наверху, в гостевых и смотровых — тоже. Так что особо спокойным не станешь.

   Шедар на своей постели-желобе устроился — и принялся рассказывать. Вот что понял Сверчок: там, внизу, не поле и не арена, а котловина, место особое, называется Чаша. И Чаша эта — живая, скорее всего. Но, судя по всему, сумасшедшая. А может, откуда-то из дальней галактики, и обладает разумом, нормальному человеку непостижимым. В общем, она пейзажи создает по своему настроению. Полоса препятствий, так сказать. А специально отобранные подростки раз за разом эту полосу преодолевают.

   А очень и очень богатые люди смотрят на сие безобразие — не задаром, естественно. Да еще и ставки делают: пройдет-не пройдет, покалечится-не покалечится… самая замечательная ставка — выживет-не выживет. Красота, в общем. Скучать не приходится.

   Вот что сказал Шедар. И прибавил:

   — Вас на место Атика прислали. Он ногу сломал, бедро — наверное, сочли, что бегать, как прежде, не сможет уже.

   — Подростки, говоришь. Что им, взрослых рыл не хватает? — натянуто улыбнулся Альхели-Сверчок.

   — Ты попробуй, потренируйся — не мышцы, что тоже важно, а полосу проходить. Тут аппараты стоят. Впрочем, никто не заставляет… — голос Шедара был настолько бесплотным, что чувствовался подвох.

   — Эй, погоди. Ты расскажи толком, — Альхели рассматривал стены и полок. Мягкие… ворсистые, то ли мох, то ли непонятная ткань — стены, конечно, до потолка не дотянешься. С виду не очень приятно, зато наощупь — теплая, и послушная. Альхели сел на лежанку — та чуть прогнулась, позволяя телу максимально удобно устроиться.

   — Взрослые не выдерживают. Они сильнее, крепче, да… но Чаша порой выдает такое… у нас более гибкая психика, говорят, — губы зло дернулись. — Ну, ты сам посмотришь. Аппараты подключены к Чаше, только все равно лажа — лишь представление дают, отдаленное.

   — А тренироваться — обязательно? Если — не захочу? Заставите?

   — Да нет, — Шедар вытянулся на лежанке. — Нет, не переживай. Живи себе, как на курорте.

   — То есть, если я тренироваться не буду, мне в Чаше каюк? — уточнил Альхели.

   — Кто бы сказал заранее! Она разная, очень разная, порой просто рай настоящий — если идти в одиночку, — Прибавил жестко: — Только если другие увидят, что ты — никто и звать никак, и на всех тебе наплевать, и сам ты в Чаше — только помеха, можешь до следующего захода и не дожить, понял? Не думай, мы тут не самоубийцы. Дышать как-то всем хочется.

   Альхели погрыз нижнюю губу. Убедительно звучало, хоть и не утешающее.

   — А кто такой Мирах?

   — Да то же, что я и ты. Живет здесь больше года уже.

   — А ты?

   — И я, — голос его потускнел. — Еще Кошка…Тайгета и Гамаль из долгожителей… остальные недавно.

   — И Регор?

   — Этот месяцев пять… дубина.

   — Он вроде жизнью доволен, — заметил Альхели.

   — А, и ты углядел? — одобрительно вскинул бровь Шедар, — Доволен… И впрямь дубина. На силу надеется. Думает, еще с полгода, и ворота перед ним распахнут. Он и так уже едва-едва по возрасту тянет.

   — А ты?

   — И я… — голос как будто выключили. Звук остался, а цвет исчез окончательно. Так же бесцветно Шедар прибавил:

   — На всякий случай я тебя на закате отведу к аппарату. Сегодня тебя не тронут — поздно уже, а завтра могут и выпустить. Вряд ли, но бывает такое. Ну, хоть посмотришь…

   — Нас тут всех держат, как скот на убой, да? — прямо спросил Сверчок.

   — Да нет… Кровь сама по себе не очень-то интересна. А вот когда научишься выпутываться из бреда этой гребаной Чаши… Порой сами смотрим — не оторваться.

   — И вам показывают?

   — Показывают… не всегда. Никогда не знаешь, видят тебя другие или же нет. Это — запомни. И лучше всегда держи в голове — видят, не надейся на случай.

   — И как часто вы так… развлекаетесь?

   — Каждую неделю по два раза, — Шедар лег на живот, скрестил руки под подбородком. — Порой бывают внеочередные заходы. Например, новичков выпускают. Потому и хочу, чтобы ты начал пораньше.

   Он чуть подумал и продолжил, тщательно подбирая слова:

   — Одиночные заходы редки — разве что поступит заказ на кого-то определенного. Ну и новичков поначалу заставляют идти в одиночку… Обычно по двое-трое, нередко бывает и четверо. Если веришь в кого-то могущественного надо всем этим миром, молись, чтобы не попасть в «пятерку». Чаша дуреет тем сильнее, чем больше человек в нее выходят одновременно. Из пятерки никогда не приходили целыми все. И для кого-то этот заход обязательно будет… последним.

   Сверчок-Альхели подумал. Потом еще подумал, очень неприятную мысль.

   — А калеки бывают? Их отпускают сразу?

   — Да.

   — Прямо так, на свободу? И тех, кто давно здесь — когда время выйдет? А если кто надоест, захочется новенького?

   Шедар не ответил. Сказал:

   — А иногда, только это дорого стоит, может поступить заказ на «шестерку». При мне — за год — было один раз…

   У Сверчка мороз по коже прошел. И тело как-то сразу одеревенело.

   Шедар улыбнулся, грустно и весело одновременно:

   — Лечат они хорошо. Поначалу новички от любого синяка чуть не в обморок падают, потом привыкают — перестают бояться травмы. Кто-то горит на этом, если нет головы — отказывает чувство опасности. Но большинство, напротив, начинает понимать, как можно отделаться малой кровью. Тут главное не бояться — понимаешь, мы как-то участвуем в бреде Чаши. Мы что-то подстраиваем под себя… Если ее любить или принимать, как партнера — нормально.

   — Любить? Ты сумасшедший.

   — Такое тоже не исключено, — улыбнулся, на сей раз совсем светло.

   — Сколько тебе лет?

   — Шестнадцать с половиной. — Вопрос не понравился Шедару. — Ты любопытный парень. Это хорошо. Подвижный ум, и все такое, как говорят психологи. Только слишком спешить не надо. Ты ведь не экспонаты разглядываешь в музее — да и там не стоит бегать от одного к другому.

   Он образован неплохо, подумал Альхели. Порой такие словечки вставляет… экспонаты, внеочередные… А может, тут нахватался, кто их разберет. Вот бугай тот, Регор, точно прост, как полено…


   Площадка-квадрат снаружи весьма широкой была, а две стены — изрыты входами, как будто термитник какой — или нет, у термитов все же по всей высоте входы-выходы, а здесь только внизу. Лестница — прутья в виде эдаких ребер, отчего лестница казалась скелетом чудовища, вымершего настолько давно, что кость превратилась в металл.

   «Логова», тренажерные, душевая — ну и столовая, разумеется, и еще комнатки непонятного назначения. Дизайнер точно был спятившим, решил Альхели. Особенно столовая позабавила — очень светлая, стены даже бело-голубые, а не синие, и везде изогнутый металл понатыкан — красота, да и только.

   — Зоопарк, — высказался Сверчок. — Я такую клетку видел у тараканов… большие такие твари, с кулак величиной, и шипят. Мерзость… вот их показать покрасивей и постарались.

   Шедар ответил улыбкой. Хороший парень, похоже…

   По тренажерным залам провел — там народ был, немного, правда — занимались, никто их не заставлял. Тренажеры особого впечатления не произвели, разве что одна круглая штука, в которой можно было вниз головой болтаться. А остальное — видел уже, пока сюда отбирали-готовили.

   А вот следующая ерундовина оказалась поинтересней. Пустая широченная комната, темная — поначалу решил даже — черная, но нет, тот же приевшийся уже синий. А у стены в самом начале аппаратик стоит, почти в человеческий рост — панель широкая с кнопками, несколько шкал. Сходу не разберешься, понял Сверчок.

   — Что это за зверь?

   Шедар улыбнулся уголком рта. Указал на середину темного зала:

   — Стань там. Стой смирно, если что, глаза закрывай.

   — Эй, погоди, — встревожился новичок. — Ты что делать собрался?

   — Стань там. — Улыбка Шедара стала шире — и вполне себе дружеской была, хоть и чувствовался в ней подвох. Решив, что трусом прослыть — совсем никуда не годится, подросток храбро дошел до середины и остановился.

   — Ну?

   — Порядок, — кивнул Шедар, и что-то нажал.

   Темный зал взорвался красками и предметами — прямо на Сверчка неслась огромная птица, вроде кондора, черная на фоне оранжево-алого неба — приближалась со скоростью хорошего самолета. Мальчишка вскрикнул, невольно присел, закрывая руками голову.

   — Охх… — прошептал он, сообразив, что не птичьи когти впились в плечо, а Шедар осторожно встряхнул его.

   — Все хорошо. Примерно с этим тебе и придется столкнуться в Чаше. То есть это самая легкая часть…

   — Глюки, да?

   — Понятливый ты, — и все же хорошая у Шедара была улыбка. Даже после пережитого позора Альхели не ощутил себя ничтожеством.

   — Не глюки. Иллюзии, если уж правильно называть. Их опасаться не следует.

   — Ничего себе не следует, — довольно-таки слабым голосом отозвался Сверчок. — А когда летит на тебя такая дура…

   Шедар похлопал его по плечу:

   — Ладно, про иллюзии ты все понял. Теперь покажи, что умеешь, — кивнул в сторону тренажеров.

Заставил Сверчка выдать все, что тот может — едва не на голове попрыгать и ушами подвигать. Мальчишка считал, что в хорошей форме находится — а едва не сдох. Отдышался, впрочем, довольно скоро.

   Шедар снова чуть улыбнулся и серьезно сказал:

— Ничего.

Сверчок подобрался на всякий случай — но сообразил, что насмешки в голосе Шедара нет. А тот пояснил, поняв сомнения новичка:

— Сюда присылают подвижных и крепких. Готовых более-менее сразу выйти на полосу. Обучать, нанимать инструкторов… смысла нет. В Чаше каждый сам ведет себя так, как может и считает нужным. И тренируется самостоятельно. Мы поможем, конечно.

— А если человек растеряется?

— Для этого и существует аппарат, — он указал на штуковину с панелью и кнопками. — И никто не бросит новичка в первом заходе. Это уж полной тварью надо быть. Кроме того, новичков даже в «тройках» сразу не выпускают — это же верная потеря ресурсов.

   Подозвал:

   — Теперь нажми это — и попробуй пройти.

   Сверчок как столбом стоял, так и не двинулся. Подозрительно косился на темный зал — только что видел там… и нет ничего.

Шедар кивнул — давай, мол. Не бойся. Альхели нерешительно тронул блестящую, ярко голубую кнопку — та мягко провалилась под пальцем, пискнула. Впереди засветилось нечто вроде серебристого полога.

   — Ну, иди, — Шедар легонько подтолкнул его в спину. — Иди, режим самый простой, ничего не пугайся. Сюрпризов, вроде птицы, сейчас не встретишь — настройки не те. Просто шагай вперед, старайся миновать препятствия, которые будут, и не удивляйся особо.

   — И не думал бояться, — отозвался новичок, пытаясь подавить неприятное сосущее чувство внутри. Шагнуть вперед было не легче, чем спрыгнуть с высоты в воду… на «слабо» Сверчок никогда не велся, прыгал только ради себя самого. Пересилить, задавить этого неприятного червяка внутри… но червяк возрождался.

   Альхели задержал дыхание и шагнул в мутноватое мерцающее марево.


   Много месяцев назад Сверчок просочился за чужими спинами в «комнату ужаса» — была такая в парке аттракционов. Ужасы по большей части оказались смешными, только пятилеток пугать — но кое от чего сердце заколотилось всерьез. Не признался бы никому… А сейчас — как не признаешься? Вышел на ватных ногах.

   И, пока шел по темному уже залу, навстречу двигался… не двойник, скорее, наоборот. Тот, с замашками хозяина подворотни; упруго шел, уверенный в себе до нахальства — а новичок едва ли не полз, изо всех сил стараясь марку держать. Не перед этим… перед собой.

   — Ну как? — Мирах обращался к одному Шедару, будто новичка и в помине не было.

   — Я думаю, он быстро научится, — сказал Шедар, кинув благожелательный взгляд на белобрысого паренька. — Он прошел за пятнадцать минут, и отделался синяком на коленке.

   — Сразу — синяк? — поморщился Мирах, и лицо его отобразило некую пренебрежительную снисходительность. — Ну что, поводишь его?

   — Не я. Или не сейчас. — Причин Шадар не стал объяснять, и Сверчок видел — двое подростков рядом с ним скрестили взгляды, не враги, но соперники точно. Хотя… Шедар быстро перевел взгляд на что-то вроде пролетевшей мухи, а Мирах примирительно сказал:

   — Пусть Табит с ним в паре пройдет.

   — Я позову, — Шедар направился по коридору прочь, напоследок еще раз ободряющую улыбку новичку бросив, и Сверчок ощутил сожаление. Будто нашел друга и тут же теряет.


   Табит был невысоким, крепким, коричневым — хотя не столь темным, как другой тутошний… Гамаль, кажется. В левом ухе его поблескивала недлинная серебряная серьга — метательный топорик. Не вязалась с его напрочь лишенным экзотики образом. А вот Мираху бы — пошла.

   — Погляди, — говорил он под пристальным взглядом Мираха — тот прислонился к стене и разглядывал новичка и его добровольного инструктора, будто лошадь выбирал. — Вот две панели. Одна — самостоятельная работа. Устанавливаешь, даешь отсрочку пару минут — и пошел. Параметры и время выбираешь сам. А вот эта шкала для работы с помощником — в этом случае препятствия тебе подкидывать будет он.

   — А чудовища? Вроде птицы?

   — Это примитив. Порой Чаша создает таких тварей… глянешь, и наизнанку вывернет. Но здесь аппарат их увидеть не позволяет. Только рельеф имитирует, да показывает несколько шаблонов.

   Скупо улыбнулся — непривычно было это движение губам.

   — Ну, давай.


   Небо медленно переливалось: из зеленого становилось коричневым, из однотонного — полосатым. Это забавным казалось, хотя мешало сосредоточиться: предмет, тень от которого только что направлена была в одну сторону, вдруг оказывался лишенным тени совсем или, напротив, скрывался в полумраке.

Земля под ногами покачивалась, будто шли по ковру, под которым бегало и прыгало множество мелких зверьков. Порой в грунте образовывались ямы, то сухие, то заполненные булькающей золотистой влагой.

— Запомни: если в такую ямку наступишь, схлопочешь ожог. Но они, по счастью, встречаются редко.

Сверчок не стал бы врать, если бы отвечать пришлось на вопрос — страшно ли? Еще бы. Поначалу особенно. Хоть, когда один шел, было куда страшнее. Потом присмотрелся немного — пейзаж меняется медленно, то валуны из земли вылезают, сонные, вялые, то непонятные образования в воздухе зависают — не то пузыри, не то лица. Подлетят почти вплотную, уставятся — неприятные, но безобидные.

Табит наставлял: следи  одновременно за тем, куда наступаешь и за тем, что происходит вокруг. На вспышки, смену цветов и всяких чудовищ внимания не обращай. Старайся не терять из виду товарищей — если что, сам будь готовым помочь, но на других не рассчитывай. Будешь надеяться, что кто-то добрый спасет — останется от тебя  мокрое место.

— А если и мне опасность грозит, и другому?

— Тогда уж сам выбирай… Но лучше о себе думай. А то никого не вытянешь, и сам накроешься.

Новичок резво перепрыгивал с кочки на кочку, карабкался по невысоким склонам, чувствуя молчаливую поддержку хмурого бронзовокожего паренька. Понимал, что ходят они по кругу — зал для тренировок большой, конечно, а все не настолько. Но чувство направления отказало напрочь.

   Сверчок чувствовал себя слепым — настолько яркими были краски, что ощущение реальности ушло совсем, и он боялся шаг в сторону сделать от проводника.

   Когда погасло безумное небо, сменившись неярким светом плафона, вновь показалось — лишился зрения.

* * *

   А «логово» девчонок было — сказка.

   Здесь жили растения. С узкими листьями, похожими на очень длинные и очень гибкие иглы, и листьями широкими, темными, глянцевыми настолько, что их поверхность зеркальной казалась. Настоящий сад, правда, без единого цветка… если не считать пучки мелких, блеклых, больше похожих на пыль, чем на цветочную гроздь.

   Риша, как ей объяснили, должна была разделить помещение с Шарой и миленькой белокожей девочкой по имени Майя.

   — Да переоденься ты, — жалостливо сказала эта самая Майя. — Так ведь в разорванной не будешь ходить! И все равно придется — это тебе по-первости разрешили.

   Риша растерянно открыла сумку, извлекла два комплекта верхней одежды — в запаянных пластиковых пакетах. Одежда… штаны, как у мальчишек, футболка да лифчик — вроде топа, совсем узкого. Красный комплект — и оранжевый.

   — Какое оно… яркое, — удрученно сказала новенькая. Испуганно замолчала — еще подумают, вот привереда.

   — Ой уж! Там дизайнеры не последние, смотрят, что и кому идет, — потянулась одна, рыжая.

   — Да, конечно…

   — Ну, ты потребуй иного — у тех, наверху. Ежели настаивать будешь, они позволят, — вступила другая.

   — Да я сейчас поищу, — вскочила носатенькая Шара.

   Засуетилась, вытаскивая из ящика возле постельного желоба разные тряпки. А девочки были дружелюбны, некоторые даже ласковы, и страх отступал. Только снисходительно поглядывала смуглая широкоскулая красавица Тайгета — к синим штанам зеленый верх, ужас какой, — да посмеивалась рыжая Нашира.

   — Кончай в своем барахле рыться, — прозвенел серебряный голос, и в «логово» вплыла Шаула. Протянула Рише одежду, будто паж подносил королеве кубок с вином.

   — Держи — тебе лиловое пойдет, и неярко, — сказала Шаула, немного хмурясь в задумчивости — точно ли подойдет?

   — А не велико? — осмелилась подать голос новенькая, сравнивая свое сложение с крепкой фигурой Шаулы. Та улыбнулась:

   — Завязки подтянуть — дело легкое, а штаны на резинке. Футболка — ну и пусть велика немного. А вот грудь у Шары совсем плоская — тут уж никак…

   — В Чаше привыкнешь, что лишние тряпки только мешают. Но при мальчишках лучше раздетыми не бегать, — фыркнула рыжая.

   А место для спанья указала Шара — не то кровать, не то желоб, мягко вроде, и, говорят, удобно.

   — Послушайте, — робко сказала Риша, — Но как-нибудь письмо передать наружу можно?

   — А некому передавать, — печально отозвалась Шара. — Имени ни одного не вспомнишь. Лицо — с трудом, но можно, игрушки там всякие, что в детстве были, я вот собачий ошейник помню… у нас такая псина возле крыльца жила… за пальцы любила хватать…

   — Но ведь нас отпустят когда-нибудь?

   Тайгета фыркнула:

   — Ногами вперед…

   Шаула сморщилась, замахнулась на товарку — уйди! Потом лицо ее оживилось, преобразившись из невыразительного до почти хорошенького:

   — Еще как можно. Если кто-нибудь тем, наверху, заплатит…

   — Я ничего не понимаю, — жалко сказала Риша. — Я совсем ничего не понимаю.

   Шаула сгребла ее в охапку, прижала к себе, будто мать. От нее пахло свежестью и чаем с лимоном. А девчонки другие болтали наперебой, стараясь помочь новенькой освоиться — только чересчур уж усердствовали. Голоса их сливались в нечто вроде птичьего щебета или трескотни полевых кузнечиков — приятно, только бессмысленно.

   Риша пыталась слушать и улыбаться — да, да, конечно, я все понимаю, воспитанная девочка, а хмуриться и хныкать нехорошо, и тогда людям неприятно будет общаться с тобой; а девчонки сидели рядом, попутно занимались своими делами — одна землю в цветах рыхлила, другая вязала салфетку, кажется — мимоходом бросая ободряющие фразы.

   — Места свободного много — если захочешь, потом выберешь себе отдельное «логово». Хотя в одиночку все же не любят у нас. Только Мирах живет один.

   — Душ у нас общий — ну, там поворот в разные стороны, мальчишки направо, девчонки налево, дальше сама разберешься.

   — А вещи мы сами стираем, так интересней — а вот еду нам спускают сверху. А если там, наверху, сговориться, пришлют что-нибудь эдакое. Мне как-то ананас приносили, размером с голову… правда, я не просила, это в подарок.

   Заката здесь не было — небо и днем казалось тускловатым, туманным, а вечером совсем выцвело — и перешло в белесую ночь.

   На новом месте Риша заснула мгновенно. И даже смешки девчонок, обсуждающих что-то одним им известное, не мешали.

   Ночью ей снился дом. Комнаты, мебель — только лиц не видела. А на подоконнике стояло много-много маленьких чашек, безобидных, в горошек.


   Мальчишки вставали рано — еще рассвет не входил в полную силу. Почему бы не встать? Среди дня никто не запретит поваляться на мягкой постели, а чувствуешь себя бодрее с утра. «Совами» были Нунки и Эниф — их не будили.

   А остальные облюбовали себе разные тренажеры. Сверчок взобрался на велосипед — красивый такой, как настоящий… всю жизнь о подобном мечтал. Хоть так, на месте покрутить педали. Увлекся — будто и впрямь мчался куда-то.

   — Слезай, сумасшедший гонщик, — рассмеялся Шедар. — Пошли, накататься успеешь.

   Все, кто тренировался в тренажерном, наперегонки помчались в душ. Шестеро; Сверчок особо не приглядывался, чего там, но все же внимание уже не в первый раз обратил. Мелочь, а неприятно — у всех те или иные шрамы, отметины на теле, порой едва видимые. Вспомнил, что у девчонок примерно такие же замечал — только девчонки-то в майках, там особо не разберешь. А на руках — есть.

   — Разглядываешь? — до чего ж у Мираха все-таки голос противный… наглый до одурения. — Хочешь такие же — или боишься?

   — Да пошел ты! Чего мне бояться? — не сдержался новичок.

   — А, вот и правильно. Вот и лезь на рожон, а мы посмотрим, как ты шею сломаешь…

   — Да отстань ты от мальчишки, что привязался! — вмешался Шедар, входя в душевую. Объяснил: — Эти следы оставила Чаша…

   — Не самые лучшие украшения, — буркнул Альхели.

   — Да, вот и постарайся без них обойтись! — рассмеялся Мирах.

   — Ну, перестань! — Шедар одернул приятеля — или уж кто они там, на врагов, вроде не похожи. Сказал новичку: — Будешь себя слишком беречь — недолго протянешь.

   — Понял, Снегирь? — ухмыльнулся Регор, слушавший разговор.

   — Почему снегирь? — растерялся мальчишка.

   — А потому, что волосы белые, — небрежно ответил Саиф. — А вот например этот — Ушастик… — он указал на нескладного подростка именем Хезе. Новичок смерил его внимательным взглядом. Да нет, уши были совсем нормальных размеров и даже не оттопырены.

   — Почему? — снова спросил он, вызвав дружный смех.

   — А потому что лапша у него там постоянно… и на других вешать пытается! — охотно продолжил объяснения Саиф. Мотнул головой в сторону девчоночьей половины: — А вон Тайгета у нас — Кошка, Шаула — Мама… да ладно, всех выучишь.

   — Прозвища — это так, — улыбнулся Шедар, показав жемчужные ровные зубы — как у модели с обложки… — Веселей же. А к имени привыкнешь очень быстро. Они это делают грамотно, впечатывают в подсознание…


   Из душа они вышли с Шедаром. Приятно с ним было общаться… только ведь пора и самому давать отпор, всю жизнь за чужой спиной не просидишь.

   — Чем вы тут занимаетесь? Кроме физухи? — спросил новичок.

   — Ну, можно читать, например. Только не всегда помогает. Порой дохнем со скуки…

   — Тут и библиотека есть?

   — Слишком серьезное слово… это народ достает иногда. Книги, записи… в целом не одобряется, но пока немного — смотрят сквозь пальцы. Время от времени отбирают. Кстати, не так уж неправы — нечего голову забивать, а то привидится в Чаше… Да и какой с тебя толк, если будешь все время проводить за книгой или клавиатурой?

   — И как можно достать? — заинтересовался Альхели.

   — Наверху, в гостевых. Ну или у наших — если договоришься. Народ, в общем, не жадный…


   Девчонки тоже в душе с утра побывали — чуть позже, старались с мальчишками не пересекаться, хоть одним направо, другим налево.

   Странно было Рише смотреть на них. Чужие все… а держатся, как подруги. И с ней… будто сто лет знакомы. Только не расспрашивают о прошлом.

   — Ай, коса у тебя какая! — завистливо говорили девчонки, и, с сожалением: — Обрезать будешь? Стоило бы!

   — Не хочу, — тихо возражала Риша. — Это как память…

   После душа и завтрака — не сразу, конечно, чтоб все снаружи не оказалось — новенькую повели к гордости конструкторов местных — так называемому аппарату, с которым Сверчок познакомился еще вчера.

   Нашира, худая, веснушчатая, вещала:

   — Фантазия у Чаши бредовая, так что увидеть можешь все, что угодно — хоть собственную прабабушку с хвостом и рогами. Но вообще личные заморочки наши она на свет не вытаскивает, сама стряпает. По-настоящему реальны только разломы, трещины, жгуты всякие… Ну, и так далее. А если увидишь какого-нибудь страхозавра — наплюй, живых монстров Чаша не создает. Только не слишком увлекайся плеванием — за какой-нибудь рожей с рогами вполне может скрываться реальный разлом.

   К аппарату девчонку проводила Шаула, или, как ту называли насмешливо, Мама. Некрупная вроде девушка, а тяжеловатая, основательная в каждом взгляде и в каждом жесте. Про таких говорят — справная. Нашира следовала рядом, уснащая колкостями воздух. Но, в общем, это было терпимо, и даже там, за серебряным занавесом было скорее интересно, нежели страшно — и кубики, выскакивающие из неоткуда, и смешные шипящие цветы; и до стены, твердой прохладной стены под руками Риша добралась очень быстро, не сбилась с дороги, и даже споткнулась всего один раз.


   Покачиваясь, улыбаясь устало непонятно чему, она направилась к выходу вдоль стены — рукой о стену опиралась время от времени, отходя от напряжения не столько физического, сколько нервного.

   Шаулы не было, не было и Наширы.

   У аппарата стоял тот, смуглый, именем Мирах. Задумчиво постукивал пальцами по блестящей поверхности панели.

   — Ты хорошо держишься. Надо же… быстро прошла.

   — Спасибо, — робко улыбнулась она. — А где Шаула?

   — Где, где, — отозвался, измеряя ее взглядом и сверху, и снизу, и даже изнутри, кажется. — Объяснил, куда ей идти, чтоб не мешала…

   Мирах шагнул ближе, и Риша, все еще улыбаясь, посторонилась — но поняла, что он не собирается следовать в зал, и теперь стояла, растерянная, почти прижимаясь спиной к стене. Мирах сделал еще шаг к девчонке, стал прямо перед ней, так близко, что она боялась пошевельнуться. Он был выше на полголовы, может, больше немного, и в синеватом полумраке выглядел резным изображением божка с островов. Чувствовала дыхание — запах мяты и апельсина, это от тех белых шариков, уже знала Риша, при ней такой под щекой катала Нашира. А Мирах смотрел упорно, и рукой провел по груди Риши, слегка сжал ладонь — девчонка оцепенела, уже понимая, чего он хочет, а в пустом зале даже эхо не отражалось от стен — совсем никого.

   Но он убрал руку.

   — Будешь спать со мной.

   — Нет…

   — Дура. Помогу выжить.

   — Не могу, — всхлипнула Риша, пытаясь отстраниться, не чувствовать тепло его тела.

   — Что, противно? — с усмешкой. — Бедная детка!

   Подцепил пальцами ее косу, повертел кончик, отбросил, будто мусор.

   — Пошли, страдалица.

   — Не… не разговаривай со мной так, — прошептала Риша, чувствуя себя ничтожной, раздавленной. Ну, почему она не умеет давать отпор?

   — Так это как? Ну, хочешь, я вообще говорить не буду! — он обхватил ее за шею и талию, целовал, разжимая губами губы, не давая кричать — но Риша и не кричала, слишком напуганная. И даже безропотно пошла следом. И даже разделась сама.

   И только потом, пристроившись на краю желоба, пытаясь прикрыться хоть косами — заплетенными, распустить волосы не догадалась — расплакалась навзрыд, отчаянно. И все же — тихо, кулак прижимая ко рту, чтобы рыдания заглушить.

   Мирах не разозлился. Сел рядом, сказал примирительно:

   — Ну, ты чего строишь из себя? Регор нравится больше? Так он в Чаше ради тебя и пальцем не шевельнет. Здоровый бугай… на силу надеется, идиот. Ну? — потянул к себе. Риша дрожала, боясь вырываться.

   — Я же… а если — ребенок?

   — Думаешь, доживешь? — отозвался цинично. Потом, успокаивающе, пальцами поглаживая ее шею: — Не бойся. Тут никто не залетит. Они, — кивок вверх и вбок, — Не позволят.

   Было больно.


   — Ну и сама согласилась, — говорила рыжая Нашира чуть свысока. — И нечего реветь. Сама за ним пошла.

   Ее никто не трогал — впрочем, и не только ее.

   Половина девчонок держалась весьма независимо. Общими же были Шара, красивая тихая Майя, да Мира, которой явно нравилось подобное времяпровождение. А у Тайгеты был Гамаль, и попробовал бы кто навязаться еще — от парочки получили бы нехилый отпор. И кулак у Тайгеты весил потяжелее, чем у Гамаля.

   — Мирах еще ничего, он если для себя выбрал, то тебе же лучше. А не хочешь — пошли его подальше, только сама, не жди, что кто-то добрый вступится. Только сама.

   Риша только хлюпала носом.

   — Но я не могу возражать, он сильнее намного…

   — Да ладно, глазки протри? Отбиваться будешь — отстанут. Ну, может, перепадет пару раз, но всерьез лезть не будут. Там, наверху, насилие не очень-то одобряют. Да и в Чаше отыграться за обиду — раз плюнуть. Мальчишки знают, с кем связываться — себе дороже. А ты рот открыла и киваешь, на все согласная.

   В Чаше… Что же, сделать какую-то пакость Мираху — там, внизу, когда подойдет их черед? Риша сглотнула судорожно. Разве она сумеет? Нет, никогда. Пусть лучше… руки его, блуждающие по ее коже, и волосы, падающие ей на лицо, когда он опускает голову низко, и запах мятного апельсина — и горячего чистого тела, тяжесть его. И… И это будет еще… он сказал… будет.

   Она заплакала снова.


   Скучно бывает, сказал Шедар. Почему бы и нет? Только не тогда, когда заход в Чашу. В эти минуты все прилипают к экрану — и те, для кого зрелище организовано, и те, кто на сей раз на заход не попал. Только устроители попались хитрые: показывают не все. Чтобы, значит, пищу для воображения дать… или для ссор, к примеру.

   А если трансляции нет — сиди и смотри на небо, пока не вспыхнет в нем звезда рукотворная. Красная вспышка — смертельный исход, зеленая — кто-то ранен. Белая — все прошли чисто. Только не спеши радоваться — зеленая звездочка только то означает, что на момент окончания очередной серии шоу никто не умер. А там, наверху, кто знает, что будет? Искусны врачи, слов нет. И все-таки не всесильны.

   Все это рассказывали новичкам. Риша отмалчивалась, а Сверчок подозревал, что над ними просто смеются — если уж все так страшно, почему подростки тутошние не выглядят ни сломленными, ни испуганными?

   Да и вообще — кто их разберет… Например, суеверия разные. Верили во что-то свое некоторые, а остальные только посмеивались.

   — Все мы дикари в душе, — сказал на это Шедар. А ему Альхели не верить не мог.

   Вот, например, Хезе утверждал, что над Чашей живет большая собака, и будто бы отряхивается порой — там, высоко, мокро ведь, когда звездные ливни идут — и тогда роса выпадает повсюду. Регор на это отвечал, что, по его мнению делает собака… Хезе не обижался.

   — Собака-то почему? — спрашивал Сверчок, но Хезе лишь плечами пожимал — видел… Чаша — не от мира сего, почему в ней законы земные должны соблюдаться? А собака — это друг, это помощь. Вот она и смотрит сверху, и помогает порой.


   В Чаше никогда не было холодно. Теплый климат субтропиков — и регуляция тепла самой котловиной. Так что мальчишки зачастую даже футболок не надевали — разве что к вечеру, когда свежело и снизу поднимался жидкий туман.

   Еду на платформе спускали, раз в сутки — вот жмоты, подумал было Сверчок. После первой такой платформы обратно взял собственные мысли. Раз-то он раз… Пластиковые коробки со всяческой снедью — такого в жизни не видел. И подогретое, и холодное… как раз на сутки хватает, а потом сваливаешь все эти коробки на очередную платформу, новую порцию забираешь. Рай, говоря проще.

   Только тарелки мыть самим приходилось — ну, девчонки хоть и ворчали, а мыли сразу за всех.

   Так вот о еде.

   Пища была дорогой. Не тяжелой, и калорийной. Вода — минеральная, соки… Сверчок долго крутил коробку, пытаясь понять, что за диковинные фрукты на ней изображены. Половины так и не понял.

   Девчонки, жившие здесь, добровольно брали на себя обязанности хозяек. Некоторые будто старались наверстать то, чего, возможно, никогда не успеют узнать. Только Нашира, насупясь, обосновалась в одиночестве на конце стола и раскладывала по разным кучкам крекеры с забавными мордашками зверей.

   Сабик сидел, скрестив ноги, прямо на табурете, и напоминал озабоченно вылизывающего шкурку котенка — он так же старательно облизывал пальцы, липкие и оранжевые от апельсинового сока.

   — Сладкоежка, — добродушно сказала Шаула, видя, как он с жадностью разламывает очередной апельсин и запихивает в рот добрую половину долек сразу.

   — Хочешь? — тут же откликнулся Сабик.

   Альхели вспомнил слово — идиллия. Как это… пастушки на лугу, овечки… опять же, котята. А внизу — котловина, обнесенная металлическим поясом — живая и хищная, живущая отдельной от всей планеты жизнью.

   Дурдом.


   Тренировками Альхели увлекся всерьез — хотя с аппаратом работать побаивался. В остальном же очень хотелось не хуже других себя показать.

   Все были хороши, вдобавок каждый — в чем-то своем. Саиф, к примеру, едва ли не в узел мог завязаться, акробат из него вышел бы превосходный. У Мираха реакция была потрясающая, и вестибулярный аппарат, кажется, отсутствовал вовсе — подросток мог битый час вертеться в колесе вниз головой. Нашира цепкостью отличалась особенной — если ухватится, например, за выступ, фиг отдерешь.

   Сверчок чувствовал себя неуверенно с этими подростками. Он-то что умел, если по чести сказать? Бегать весьма неплохо, но несерьезным казалось такое умение. А учиться приходилось всему. И в рукотворную копию Чаши выходить, деваться некуда. О том, что будет и настоящая, как-то не вспоминал. Тем паче пока никого никуда не спускали.

   Аппарат позволял работать не более чем троим одновременно.

   Подростки жаловались новичку, не на помощь рассчитывая, конечно — просто накипело:

   — Вот твари… если б и выпускали только тройками, еще ладно. А так… и без того в Чаше куда тяжелее, так еще и не научишься вчетвером проходить.


   Буквы на коже отчаянно зачесались. Альхели ожесточенно зацарапал ногтями кожу, но его ухватила за руку Тайгета:

   — Иди, это тебя Чаша зовет.

   — А я не пойду, что я, клоун, всяких… чудаков развлекать? — вскинулся Альхели, а Тайгета смотрела понимающе и свысока-иронично. Хотелось вопить и кататься по земле, настолько невыносимым был зуд. Он свернулся в три погибели и зашипел — зуд сменился болью.

   — Иди, балда, — склонилась к нему смуглая девушка. — Зачем мучиться?

   — Я… не… пойду, — выдавил он, и сел на корточки, уже не думая, как это выглядит со стороны. Казалось, чем плотнее он сожмется, тем слабее станет жгучая боль — но она, подумав немного, вспыхнула с новой силой, заставляя раскручиваться в обратную сторону, выгибаться, едва не касаться затылком пяток.

   — Вот ненормальный, — послышался мальчишеский голос, — Ему за опоздание прибавят, если не спустится.

   — Поднимай его, — вступил второй голос, кажется, Шедара — Альхели чувствовал, как его оторвали от земли и потащили куда-то, чувствовал, потому что боль начала проходить — осталось неприятное покалывание.

   — Ставь, — его, как плюшевую игрушку, водрузили на металлическую плиту. Поддержали, чтоб не упал — Альхели расширенными глазами повел по сторонам, пытаясь сообразить, где находится — и отшатнулся испуганно. Перед ним был обрыв.

   — Спускайся, и перестань волноваться, — ободряюще сказал Шедар. — Все хорошо.

   — Ннне пойду… — сквозь зубы промычал подросток. Поглядел вниз, будто впервые…

   — Иди, — в голосе Шедара появились осуждающие нотки, и Сверчок сделал шаг вперед, на ватных ногах. Он не уверен был, что сумеет спуститься — руки и ноги дрожали; но прутья, огибавшие лестницу, давали надежду.


   Тропа под ногами пружинила. Идти было весело — он почти позабыл о страхах, воздух, льющийся в легкие, пьянил не хуже забористого коктейля. Так вот она, Чаша, подумал Альхели, и едва не рассмеялся от удовольствия. Небо розоватое, полосатые облачка плывут быстро-быстро — не плывут, а катаются по небу. Шагах в десяти виднелся небольшой уютный лесок, иллюзорный, естественно — не миновать никак. Конечно, лучше бы туда не заходить, но Альхели помнил советы: Чаша непредсказуема, порой стоять куда опасней, нежели идти. Так что Альхели шагал по зеленой траве, едва не насвистывая песенку. Нет, право же, в этом воздухе что-то было…

   «Шагнул — иди вперед. Не пытайся срезать».

   Он не успел испугаться, когда земля стала дыбом, и он полетел на сверкающие алмазные пики.

   Говорят, вся жизнь проносится в голове перед смертью. Ничего такого не пронеслось, но… То ли Хезе был виноват со своей дурацкой собакой — почему-то ярче всего перед глазами встали осколки бутылок, которые Альхели бросал с крыши.

   Пики прошли сквозь тело и распустились цветами вроде подсолнуха.

   Альхели поднялся на четвереньки, отчаянно тряся головой. Шуточка, мммать… Состояние эйфории ушло.

   — Ну, ладно, — пробормотал подросток, обращаясь к Чаше.


   Когда над головой загорелось небо — белая вспышка — не сразу понял, что все закончилось. А вот, пожалуйста — снова нет ничего вокруг, даже тропы нет, поле — только то ли дерн, то ли глина, и дымка белесая, куполом. И сверху спускается огромная металлическая клешня, мягкая изнутри. Альхели на ватных ногах делает шаг — и клешня смыкается вокруг него, взмывает в небо.

   Его не сразу вернули к своим — сначала доставили на круглую металлическую площадку, и очкастый врач замерял пульс, ощупывал, проверял что-то ему одному интересное. Потом Сверчка вели галереей, спустили на лифте в знакомый уже коридор — в день приезда вели как раз по нему — и на платформе отправили к стайке подростков.

   Только увидев знакомые лица, на которых и любопытство было, и насмешка, и сочувствие, немного пришел в себя.

   — Долго ты шел, — сказал Эниф.

   — Сколько? — выдохнул, радуясь, что голос вроде не очень дрожит.

   — Полтора часа. Там, на экране, счетчик… больше двух часов не держат, спускают «краба». Разве что большая группа идет.

   И прибавил завистливо:

   — Эх, повезло. Тебе сплошь иллюзии подсовывали, легко отделался! Такой доброй Чаша бывает нечасто. — И прибавил чуть осуждающе: — Только смотри, не больно-то расслабляйся. А то подумаешь — мол, ерунда какая, легко пройду…


   — Ты жив! — кинулась ему на шею Риша, когда остальные расступились, любопытство удовлетворив. Прямо так и кинулась, обняла. Дрожит вся. Неловко стало — при всех, будто жена мужа из боя встречает. А было-то… ну, в целом, не так уж страшно. Зря пугали.

   — Ладно тебе, — сказал грубовато, и отстранился. Но подмигнул Рише — порядок!


   Жить тут оказалось вполне себе можно. Распорядок нехитрый — в общем, какого хочешь, такого и придерживаешься, но за долгое время выработался определенный. Альхели быстро подстроился. Подъем примерно в одно время, душ, еда, потом болтовня разная, потом тренажеры. Ну, так и летит время до вечера. Раз в сутки можно было поболтать со служителями, которые еду привозили — спускались разные, то разговорчивые, то не очень. Три дня прошло — особо скучать не приходилось.

   Вполне себе приятным житье оказалось.

   Только Мирах распоряжался Ришей, как собственностью — нет, он не гонял ее на «подай-принеси», но постоянно подчеркивал — это моё. Притягивал к себе, когда вздумается, да еще фразочки выдавал, вроде «поучись у Миры, она-то умеет»… понятно, о чем. Девчонка молчала, и глаза ее каждый раз наливались слезами — она отворачивалась, и порой даже улыбаться пыталась, глядя при этом в пол.

   Альхели видел, что происходит, но изнывал от бессилья. Рядом постоянно пасся кто-то здоровый… Альхели пока не мог драться с ними. Но, в очередной раз увидев поспешно идущую сторонкой Ришу, кинулся к ней:

   — Ты плакала?

   — Нет, — поспешно сказала она, отводя красные глаза.

   — Ты… эта сволочь… ты же лучше всех! — не выдержал он, и рванулся напрямую к Мираху, который только что вышел из своего «логова» и стоял, щурясь на солнце, словно голодный кот.

   — …!!! — выкрикнул Альхели, набрасываясь на него. Мирах видел, как тот несется, но то ли не ожидал, что новичок посмеет в самом деле напасть, то ли реакция его после полученного удовольствия была замедленной. Альхели кулаком въехал ему в лицо, разбив бровь. Больше ни одного его удара не достигло цели — а сам он вскорости валялся под ногами сразу нескольких, и все еще пытался подняться, готовый убить любого — если сумеет. Подростки накинулись на него, как голодные звереныши на добычу, и Альхели, пытаясь из подступающей черноты достать хоть кого-то, слышал крик Мираха, который разгонял не в меру ретивых помощников.

   «Я все равно тебя пришибу», — подумал Альхели, и провалился в ничто.


   Раньше, чем толком пришел в сознание, он почувствовал холодное у себя на лбу и веках. Попытался поднять руку и скинуть это — но тело отозвалось неподъемной болью. Его стон услышал кто-то, находящийся рядом — мокрая тряпка была поспешно снята с лица. Альхели открыл глаза. Подле него сидел маленький Наос и улыбался застенчивой, заискивающей полуулыбкой.

   — Вот ты и очнулся, — радостно сказал он. Альхели поморщился. В голове работали пьяные прессовальные машины… пьяные — потому что они все время промахивались. И гудели.

   — Мирах…

   — А что он? Бровь ты ему разбил. А чего полез-то? — скороговоркой зачастил Наос. — Он драться умеет не хуже Регора, даже лучше, тот неповоротливый.

   — Ты… доктор нашелся, — не сдержал стона, — А сам-то — тоже кинулся бить?

   — Не… Ты еще всем чужой, а полез. Зачем сунулся?

   — Надо было…

   — Зря. Они могут и сами сцепиться, если что, а когда кто-то со стороны лезет… Но ничего, сойдешься. Чаша здорово всех меняет…

   Он погрустнел немного, спросил:

   — Нравится тебе тут?

   — Ну ты даешь, — рассмеялся Сверчок, несмотря на боль. — Валяюсь с разбитой рожей — а он спрашивает… Но, в общем, не знаю пока. Мне особо идти некуда.

   — А я домой хочу, — сказал Наос. — У меня родителей не было, только бабка. Она вредная была, но ничего. Сейчас думаю — совсем ничего. Все свечки жгла и крестом вышивала, красиво. Книги старинные собирала. Говорила — не воруй. А мне то пожрать чего особенного хотелось, то просто чего-нибудь яркого… Может, меня за это и наказали, забрали сюда. А что, у всех есть, а у меня нету? — задумался.

   Альхели было очень больно, очень горько, и он с радостью оборвал бы эти неуместные излияния. Но плохо двигалась челюсть, и немного неловко было — все же о нем позаботился этот малыш… А Наос мечтательно продолжал:

   — У нас занавески на окне были, знаешь, такие, с бабочками. Старые. Я все говорил — сними ты, блин, эту рухлядь… А бабка бесилась, будто какое сокровище…

   — Тебе сколько, скажи пожалуйста? — от боли в голове Альхели стал чрезвычайно вежливым. То есть хотел съязвить, но не получалось, как-то само собой сбивался на тон благовоспитанного пай-мальчика.

   — Двенадцать было, когда привезли — меня единственного взяли так рано, — добавил с гордостью. — Сейчас тринадцать, наверное. Я тут четвертый месяц примерно.

   — У вас, как в каменном веке, да? Или настолько все счастливы, что и часов не наблюдаете? — блин, до чего же мерзко… голову оторвать бы да положить рядом. И губа саднит — ладно хоть зубы целы.

   — Почему же каменном? — оскорбился мальчишка. — Можно и каждый день считать, хоть календарь себе заведи и отмечай… а зачем? Сам поймешь, когда пора будет — наружу… если дотянешь, — вздохнул. Прибавил по-детски, будто о фантиках говорил:

   — Я иногда хочу умереть. А потом вдруг — страшно. А Мирах — надежный, он просто так не бросит, и не подставит.

   — Сволочь твой Мирах. Такую девчонку…

   — Риша-то? — округлил брови Наос. — Да ладно. Регор, что ли, лучше? Или Саиф? Чего она, ревет, что ли? Так они все поначалу ревут… ну, многие.

   — Балда, — с досадой сказал Альхели, видя прекрасно полное отсутствие опыта у самого Наоса. — Повторяешь, как попугай…


   Риша подкараулила его на выходе из душевой — даже застесняться забыла, хоть мальчишка стоял перед ней в мокрых плавках, и сам еще вытереться не успел. Глаза у нее — синие-синие, перепуганные, едва не на лоб лезут.

   — Сверчок, я слышала… Мирах сказал — если он будет так себя вести, сдохнет не позже чем через месяц. Так они это — всерьез? Перед своими-то им зачем притворяться?

   — Не знаю, всерьез или нет, — отозвался немного зло. Тоже, пришла помощница… прямо шпион во вражеском логове. Тьфу ты… и вправду, в «логове». Рассмеялся.

   — Слушай, они ненормальные, — прошептала Риша. — Они же гордятся этим… тем, что проходят через этот кошмар раз за разом. Они гордятся тем, что там, внизу, выживают. Ты понимаешь?!

   — Да, — хмуро ответил Альхели. Короткая веселость прошла. — Я тут спросил одного — а что вы от имен этих не избавитесь нафиг? Нельзя, говорит, это шифр опознавательный. Так или иначе подействует, разве что совсем вглубь резать… и ножей нет. Говорит, мальчишка один, новичок, ногтями пытался… заражение крови схлопотал и каюк, идиот.

   — Не спасли?!

   — Он прятался до последнего — потом и не стали, кажется…

   — Я хочу домой, — прошептала Риша. — Я домой хочу, слышишь?!

   — Что я тебе, ангел с крылышками? — грубо отозвался Альхели. А Риша вцепилась в него и бормотала, заливаясь слезами:

   — Сверчочек, ну, миленький, ну, пожалуйста, я домой хочу, я не могу тут!

   — Нет у тебя дома больше, пойми, дуреха! — воскликнул он, вскакивая и отталкивая девчонку. Противные такие мурашки-паучки ползли по коже, стало страшно, так страшно, как никогда в жизни. А Риша согнулась пополам, запихнула косу себе в рот, сдерживая рыдания, и все бормотала бессвязное, и рефреном всплывало: домой!

   Саиф подошел, неслышно, будто большой кот. Сиамский — такой же поджарый и гибкий.

   — Ревет? — спросил, кивая в сторону девчонки. Будто бы сам не видел. Равнодушное такое лицо, самоуверенное…

   — А пошли вы все знаешь куда! — сквозь зубы прошипел Альхели, стараясь не выдать страха — заткнуть уши, не слышать этих всхлипов и стонов; это не Риша, это птица-горевестник, про нее рассказывал кто-то забытый там, в прошлой жизни. Она так оплакивает живых и мертвых, ей все едино.

   — А! — выкрикнув злобно хоть это, раз больше ничего не шло на ум, он со всех ног помчался к «логову» — уткнуться лицом в мягкое ложе, забыться, ведь все так тихо, спокойно, и можно поверить, что наконец дома — не там, с якобы родителями, а дома по-настоящему. В надежном, уютном месте, полном любви и заботы. И не слышать, не слышать бесконечного всхлипывания!

   Лежал, скрывшись от всего мира, еще и одеяло легкое на голову натянул.

   Успокоился понемногу — да что же такое, будто младенец — страшную сказку услышал и прячется под кровать. А там тоже страшно, там бука сидит. Был в Чаше, в одиночку был — и ничего! И нечего, блин, голову терять от дурацких рассказов!

   В себя пришел окончательно.

   Стыд испытал — Синеглазка… ему ведь выплакивалась, единственная не чужая здесь, а он — трус последний, вот сволочь… Побежал, спрашивая всех встречных — где Риша?

   — Ее Мирах увел, — радостно сообщил Наос. — Саиф было пытался к ней… ну, того, а Мирах ему по уху вмазал. Моя, говорит.

   И прибавил, уже не столь весело:

   — Только если она все время реветь будет — плохо… недолго протянет. А жаль, симпатичная, и коса такая диковинная… ни разу не видел. Слушай, чего сейчас все девчонки стригутся?

   — Не все, — буркнул Альхели.


   Раз в неделю подростков в обязательном порядке забирали наверх — врачебный осмотр, процедуры, кому надо — и стрижка. Хоть стандарта единого не было, и на том спасибо.

   — Как любимых болонок… — кривился Мирах, но большего себе не позволял — привык. «Островитянин», про себя прозвал его новичок. Тот, в неярком серо-сиреневом, и вправду смотрелся каким-то резным божком с островов. Так и подмывало поинтересоваться его родословной… только ведь не ответит. А окольными путями выведать не удалось — видно, не очень-то распространялся.

   Но уж точно не был высокородной болонкой.

   Наверх уходили двумя партиями. Когда медики заканчивали с осмотром подростков и прочим, на полтора часа выпускали недавних своих подопечных в бассейн. Плескаться можно было, прыгать наперегонки и с вышки прыгать. Вода отливала бирюзой и лазурью, прозрачная до умопомрачения — когда на вышке стоял, казалось, что дно едва прикрыто водой.

   Сверчок даже засомневался — а может, оно все стоит того? Жизнь-то, как у магната какого-нибудь. А что, вкалывать от зари до зари — лучше, что ли, чем побегать в Чаше по иллюзорной травке?

   С Ришей поделился соображениями. Та головой помотала — нет, мол, не согласна…

   Ну и ладно, подумал Сверчок.

* * *

   Склон начал резко забирать вверх — Сверчок слово бы дал, что холм на глазах становится круче. Солнце палило — странно, а ведь снаружи было совсем нежарко. Он остановился, вытер мокрое лицо.

— Не останавливайся, идиот, — бросил Саиф. И он, и Табит шагали вперед уверенно и упруго.

Ничего особенного не происходило — мелкие кочки вспучивались и опадали, время от времени в земле появлялись небольшие трещины.

— Неужто проскочим? — прошептал Саиф. И сглазил, естественно.

Прямо перед ними, взревев, разорвала землю и ушла в небо огромная шея какого-то ящера. Альхели отпрянул, не удержался на ногах — и покатился по склону. Пыль набивалась в глаза и ноздри, и Сверчок лишь в последний момент  успел углядеть — он катится к провалу, чему-то вроде колодца. Или раскрытой пасти чудовища? Уцепившись руками за острый, вросший в землю камень, сумел остановить падение. Что-то кричал Саиф. Сверчок вскинул голову — тот стоял наверху в странной позе, будто собрался прыгать. Через миг ясно стало — над Саифом просвистел усаженный шипами хлыст. «Лиана», как их называли… Саиф пригнулся заранее — чувствовал…

Альхели справился с учащенным сердцебиением и принялся карабкаться вверх по склону. Куда идти, он уже понятия не имел — но Саиф и Табит наверняка знали, и стоило держаться поближе к ним.

Камешки сыпались из-под ног, но склон Сверчок одолел. Наверху все выглядело иначе — никакого ровного поля, сплошь сухой колючий кустарник, растущий между камнями.

И Саиф с Табитом подевались куда-то. Сверчок постоял у куста — иллюзия? Тронул пальцами сухую хрупкую ветку. Где-то неподалеку раздавался противный шорох и потрескивание, словно жевали очень большое насекомое. Подросток постарался не думать об этом — и начал осторожно пробираться сквозь кустарник. Пожалел, что оставил майку наверху — сохранить кожу неисцарапанной не удавалось. А хруст приближался, и краем глаза Сверчок видел нечто темное, многоногое — оно ползло сюда. Кустарник мешал, оставляя на коже бесчисленные алые борозды, но Альхели уже бежал, обламывая ветки и не заботясь о царапинах. В кустарник вползало чудовище — гибрид жабы и многоножки, с гладкими черными надкрыльями. Из пасти гибрида свисало нечто желтоватое, липкое. Тварь подминала кустарник под себя, приближаясь неумолимо.

Сверчок снова упал — и, пока выпутывался из колючек, потерял несколько секунд. Теперь масляно поблескивающая панцирем туша возвышалась над ним. Альхели вскрикнул, дернулся в сторону — и его схватили крепко.

— Тише ты!

За плечи Сверчка сжимали коричневые руки. В ухе нежданного помощника покачивалась сережка. А туша многоногая — исчезла, как не бывало.

— Ты… видел? — слабым голосом спросил Сверчок у Табита.

— Видел. Бревно ты… говорил же сто раз — Чаша не создает живого! Под ноги надо смотреть, а не на чудовищ! Глянь, куда ты едва не свалился.

Совсемя рядом был обрыв — неглубоко вроде, но все дно утыкано кольями.

— Я видел… подобное. В первом заходе.

— Там иллюзия была. Здесь — настоящие. Настоящие никогда не блестят, запомни. Эх ты, чудило… Вставай.

С горки скатился Саиф, тяжело дышащий, встрепанный.

— Целы? Пошли!

Дальше идти было проще — двигались валуны, грозя раздавить в лепешку, но нехотя так, с ленцой. Здесь лидировал Саиф, гибкий, будто змея. Валун еще думает, куда ему повернуться — а Саиф уже в проем скользит; оставалось держаться вплотную к Саифу и не мешкать. Табит пропустил Сверчка перед собой — сам отделался порванной штаниной, когда последний камень сомкнулся с другим чересчур быстро.

В трех шагах блестело кольцо — окончание полосы.

— Ой, блин, прошли… — выдохнул Саиф. И опять ухитрился сглазить. Земля под ногами разъехалась — теперь от металла отделяла трещина в рост человека шириной.

Сверчок растерянно замер, прикидывая, можно ли преодолеть расстояние в прыжке.

— Не стой. Может быть хуже…

Они побрели вдоль трещины, а заветный финиш был рядом — не дотянуться. Земля развлекалась — двигалась вверх-вниз, будто на аттракционе «горки», когда-то Сверчком любимые. Больше в жизни на них не сяду, думал мальчишка. Пока «горки», к счастью, были миниатюрными.

   Хлыст цвета гнилой зелени выскочил из земли, лениво мотнулся. Попал бы в аккурат по новичку — но того будто за ногу дернули, заставив упасть на колено.

— Ты что? — мигом обернулся Саиф.

   — Я… меня за ногу… — сбился Альхели, но Саиф посерьезнел пуще прежнего, сказал, помогая подняться:

   — Они помогают порой.

   — Кто?

   — Мертвые…

   И, видя вытаращенные глаза Сверчка, пояснил угрюмо:

   — Наверх поднимают не всех погибших… бывает, и не находят… редко. Так вот, они из глубины за нами следят. Их — не бойся. — И заорал: — Чего стоишь, идиот?!

   Впереди было чисто. Пара минут отчаянного бега — и они на кольце.

   Новичок оглянулся — пестрое небо погасло, и земля позади казалась обыкновенной — камни небольшие, рытвины, комья глины…

Значит, вот ты какая, Чаша…

   За мальчишками спускалась «клешня».

— Ты ранен? — подкатился к нему медработник.

— Нет, — буркнул Сверчок.

Но его все же забрали в санчасть — обработать царапины.

Альхели только сейчас осознал, как он выглядит. В зеркале коридора увидел — ужаснулся. Перемазанные буро-грязными разводами лицо и тело… и светло-голубые глаза, совершенно ошалелые. Будто из сумасшедшего дома сбежал.

   Разобрал смех — а вот посмотрите, дамы и господа, как это бывает, когда грязь и кровь! Вживую, не на стереоэкране, когда любимых артистов по три часа гримеры раскрашивают! Посмотрите — и поаплодируйте, вам такой полосы в жизни не одолеть!

   А ведь небось сердце подскакивает, и ахаете, когда любимая мышка подопытная в пропасть валится!

   Ну и подавитесь.


   Знал — все, что сказано в Чаше, посторонним не слышно. Видео передавать котловина позволяет, а звуки — нет. А на кольце металлическом, что поясом окружает Чашу — все слышно нормально.

   А еще знал — камеры круглосуточно следят за подростками, но сидят перед ними люди ленивые — в самом деле, что могут двадцать подростков выкинуть такого опасного? Без оружия, кстати — если рук-ног не считать. Ну, провинившихся всерьез накажут, конечно — разбитую голову всяко увидят. Опять же — звука нет. Если специально включать, можно что угодно подслушать. Иногда включают наверняка. А постоянно — зачем? Можно подумать, подростки что важное скажут. Только гомон бессмысленный, уши себе забивать.

   Наверное, наслушались хорошего о себе, вот и предпочли побыть глухарями, смеялся Саиф.


   Но все-таки Нат не рискнул о планах своих заявить во весь голос.


— Ты ведь хочешь отсюда смыться? — шептал он прямо в ухо, наваливаясь на плечо Альхели. Дыхание его щекотало ухо, и хотелось одновременно слушать внимательно — он говорил о свободе, — и отстраниться. В голосе Ната было… нечто неуверенное, будто он и сам лишь перед собой играл эдакого всезнайку.

— Ну?

— Бежать отсюда — бессмысленно, Мирах не раз говорил, а я Мираху верю. И не сговоришься ни с кем — за себя дрожат. Но там, наверху, лазарет, оттуда можно — только надо попасть…

— Ну и как же ты попадешь? Постучишься башкой о стенку, черепок и расколется? — Альхели не любил быть грубым, но этот мальчишка с ежиком волос и бегающими глазами не нравился… только он предлагал свободу…

— Зачем башкой? — почти обиделся Нат. — Надо вместе… Ты мне чего-нибудь сломаешь, я тебе…

— Ты с ума сошел. С переломом — бежать?

— Так не ногу же обязательно. Например, палец, — он опасливо покосился на собственные пальцы, будто они могли начать ломаться уже по высказанному желанию владельца.

— С пальцем тебя обратно спустят. Нет, не годится, — мотнул головой Альхели, глядя на Ната уже совсем заинтересованно. Вдруг спросил:

— А если палец ломать, почему со мной договариваешься? Это неприятно, но просто…

Нат тихонько втянул в себя воздух:

— Не… Не могу.

— Страшно? — подпустив в голос насмешки, поинтересовался Альхели.

— Да хоть бы и страшно! — окрысился тот. — Я ж тебе по-человечески предлагаю…

— А почему — мне? Я новичок, а тут у тебя много старых знакомых. С ними спасаться не хочешь?

— Какие они знакомые, — тоскливо сказал Нат. — Психи… Девок я в расчет не беру — те, мелкие, вроде Шары, сбежать не сумеют, а постарше — стервы редкостные… ну их. Я два месяца тут, насмотрелся. Не хочу больше. Так как, договорились?

Взгляд его бегал, то заискивающе останавливаясь на лице Альхели, то начиная шарить вокруг.

— Ничего я ломать не буду, — отрезал Альхели. — Ни себе, ни тебе. Себе — особенно. Еще  не хватало, чтобы с незажившим переломом вернули сюда и выпустили в Чашу…

— Да что ты, кому мы нужны? Вышвырнут, и бежать не придется…

— Тем более. Оказаться на улице калекой — ну уж нафиг…

— Тогда… — голос его совсем стих, и Нат едва не приклеился к губами к уху Альхели, шепча:

— У меня лезвие есть, я уж всячески изворачивался — подарили там, наверху…

— Зачем?

— Ну… порезать — это ж не перелом.

— Я спрашиваю — зачем тебе его дали?

— Дали? — он как-то весь сморщился, покачал головой: — Ну, просил я, и дали… Кому-то записи дарят, мне — это.

— То есть, кому-то захотелось развлечься, поглядев, как ты с этой штукой управишься. —

Альхели привстал, собираясь уйти.

— Погоди, — Нат вцепился в него. — Ну, чего ты? Это ведь шанс…

   Он показывал зажатый в кулак полукруг, из двух половинок — темной и светлой. Складной пластиковый нож, игрушка, считай… Альхели видел такие — за прозрачность они «стеклышками» назывались. Их нельзя было затачивать — потому и хватало раза на два-три.

— Шанс… Ладно. Только тебе я «стекло» не доверю, понял? Не хочу, чтобы ты натворил дел…

— Тогда прямо сейчас, да? — заискивающе спросил мальчишка, и вздрогнул.

   Вот и проверка на храбрость… и особо мешкать нельзя, еще спустятся сверху и помешают. Но по живому-то как? Особенно если это тело твое собственное.

   — Давай тебя, — неуверенно предложил Сверчок, а Нат испуганно головой затряс: не, ты первый…

   — Дурак. — Хотел было покрепче высказаться, но передумал. Можно подумать, сам он не трусит…

   Отчаянно зажмурился и полоснул по ребрам сверху вниз — было даже не больно, только горячее потекло по коже и пальцам. Нат тихонько охнул. Глубоко получилось… острое лезвие, не ожидал, что настолько. Альхели открыл глаза, покосился на дело рук своих и сказал довольно-таки кровожадно:

   — Ну, понял? Бери!

   — Нет, я не смогу, — теперь зажмурился Нат. — А давай ты? То же самое?

   Сверчок едва не выругался, тем паче, что рана заболела — жгучая такая боль, и кровь стекала на штаны. Со злостью он сжал «стеклышко» покрепче, испытывая желание голову этому Нату отрезать.

   — Ладно!

   И снова невольно закрыл глаза, мысленно представляя лист бумаги, по которому чертят карандашом. Услышал вскрик. Поглядел.

   Получилось совсем криво — поранить другого оказалось куда тяжелее, да и Нат, придурок, шарахнулся назад. Если бы не стена, совсем бы сбежал.

   «Хреновый из меня уголовник», — подумал Сверчок.

   А что еще думал и делал, запомнить не успел — слишком быстро спустилась платформа с охранниками, и обоих подростков туда втащили, не церемонясь. Мог бы запас известных ругательств пополнить — да не слушал почти. Растерян был, и удивлен — быстро же среагировали… значит, и вправду следят?


Здесь, наверху, настоящее небо. Только его не разглядеть — на окнах плотные жалюзи, и потолок выложен былым пластиком. Белое все… словно вырыта норка в сугробе. Да не холодно отчего-то…

Воздух тут был на диво безвкусным. Будто не только микробов убивали дезинфицирующие лучи, но и саму душу воздуха, отчего дышать им было скучно и даже противно. Альхели предпочел бы хорошенькую медсестричку — хоть поглядывать на нее, если уж откажется поболтать — но следил за его состоянием мрачный мужик с руками, как у гориллы.

   Нат не соврал — попытки задушевно беседовать с тутошними работниками, тем паче с охраной оказались бессмысленными. Безразличие, или страх — разницы никакой. Им — жить и кормить семьи.

Вытягиваясь на простыни, Альхели закрывал глаза и видел Ришу… коса болталась у нее за спиной, била по бокам при беге, и скоро во всем мире не оставалось ничего, кроме этой косы. Маятником — вправо-влево, вправо-влево, и к самому кончику подвязано острое бутылочное стекло.

За стенкой был Нат. Альхели не видел его, да и видеть особенно не желал.

А там, внизу, Чаша… При мысли о ней сосет где-то в желудке, и холодеют конечности.


Санитар принес еду на белом пластиковом подносе. Каша… на вкус ничего, но противная, скользкая. Там, в бытность свою Сверчком, какую только дрянь не жрал… ну, совсем-то дряни не касался, все же брезгливым был. Но по сравнению с этим… тут ведь все витаминизировано, блин, полезно для здоровья. А есть не хочется.

Хоть бы Ната увидеть, подумал.

— Не подскажете ли, как там себя чувствует мой товарищ? — предельно вежливо осведомился Альхели.

— Чувствует, — лаконично ответил санитар, и ушел, оставив Альхели наедине с кашей.

Тот откинулся на подушку, прикусил кончик ногтя.

А внизу сейчас получили еду, наверное, и часть сидит и жует, собравшись кружком, а кто-то сказал — отвалите от меня с вашей едой, и занимается своими делами, будто и впрямь есть дела неотложные. А Хезе — треплется наверняка, он даже когда жует, треплется. Вот ведь язык, помело… Их бы с Гамалем сложить и поделить пополам.


   Тоскливо. Солнечный зайчик не скачет — ползает по стене… Жалюзи твердые, не шелохнутся. И все белое, белое… неживой цвет. И синее — там, внизу — неживой. Тут все будто роботы — словно все самое яркое и неправильное вобрала в себя Чаша…

   Три дня прошли, на четвертый зашел санитар:

   — Пошли.

   — Как, меня уже вылечили? — делано-обиженно изумился Альхели.

   — Нет, еще пара процедур осталась. — Он очень сердито взглянул: — А потом тебя ждет теплый прием внизу… даже не представляешь, насколько теплый.

   — Ну отчего же. — Сверчок потянулся. — У меня богатое воображение, мне это сказали, отбирая сюда. Ну, двинулись.

   По дороге никого особо не встретили. Альхели заметил несколько дверей, одна из них была приоткрыта и вела в коридор. Мальчишка собрался было нырнуть в нее, но «горилла» не вовремя обернулась.

   Пришли.

   Процедурный — обыкновенный; приборы какие-то, стерильная чистота, не то что в дешевых больницах. Обыкновенный, ничего себе — привык…

   Стянуть больничную распашонку, плюхнуться на обтянутую белой тканью лежанку, ощутить сначала прохладу, потом тепло этой ткани…

   Женщина в светло-желтом халате навела на затянувшуюся рану металлический конус, нажала на кнопку. Из конуса полился мягкий согревающий свет. Стало щекотно.

   Альхели не выдержал, зашевелился, улыбаясь.

   — Не делай так больше.

   — А? — удивленно вскинул глаза на женщину, потом сообразил — она говорила о ране, а не о том, что он вертится.

   — Почему же? — улыбнулся шире.

   — Тебе и без того хватит острых впечатлений.

   — А если не хватит?

   — Хватит. Хороший ты мальчишка, — она отвернулась. В голосе врача было нечто… человеческое, не служебное.

   — Хороший, так заберите меня отсюда, — крайне вежливым и немного наивным тоном сказал Сверчок.

   — Не могу. Моей кредитки плюс имущества целиком не хватит и на половину тебя.

   — Опа. Что же я так дорого стою? Неужто из-за того, что прошел несколько тестов? А раньше никому вроде не нужен был.

   — Не из-за тестов. Из-за этого, — она положила пальцы на коричневые буквы. — Весьма дорогая операция, мальчик. И никто не станет выбрасывать деньги на ветер.

   — По-моему, у нас запрещена торговля людьми, — язвительно буркнул он.

   Та лишь вздохнула.

   Когда Сверчок попрощался с ней — вежливо, но не чрезмерно — паясничать не хотелось; она ответила быстро и скупо.

   Зашагали обратно.

   На сей раз ему повезло — «гориллу» отвлек какой-то высокий «аист» — тип с тощей шеей и длинным красным носом. Альхели со всех ног кинулся дальше по коридору, нырнул в ту самую дверь — с облегчением увидел, что дверь запирается. Повернул ручку; завертел головой, пытаясь сообразить, что и как.

   Коридор был коротким, в конце переходил в комнату с широкими окнами. И — приятно, но не ко времени — кадки с какими-то кустистыми пальмами… Стоят себе, зеленые и довольные — пальмы то есть, не кадки. А за ними — небо… прочной слюдой отделенное от мальчишки. Он подбежал к окну, хотел выбить стекло — но сообразил, что стекла в подобных заведениях, как и в богатых домах — дорогие, их так просто не разобьешь.

   — Мммать…

   Дергал за все ручки подряд — одна поддалась, когда дверь уже выламывали.

   Альхели выбрался на козырек — внизу расстилался пустой двор, покрытый серыми бетонными плитами. Съехав вниз по опорному столбу, побежал вдоль стены. И вдруг остановился, едва не завыл. Знак… если и впрямь так дорого стоит… и даже в Чашу заставил спуститься… кретин! Его же найти — раз плюнуть!

   — Чееерт… — простонал шепотом. Но знак пока не горел. Не хватились, наверное… А может, он и гореть не должен — здесь, не над Чашей. Просто найдут, как по маячку. Если Сверчок до такого додумался, остальные вряд ли глупее.

   Несколько пустых машин недалеко от карниза — жуки доисторические, блестящие, выползли и греются на солнышке. Вон та, крайняя, едва не подмигивает синей не включенной фарой… значок на решетке радиатора — колибри в круге. Ничего себе марочка…

   И Сверчок был уверен — здесь машины не запирают. Попробовать можно. Водитель из него… хреновый, что ни говори. И к таким моделям кто бы его подпустил… Но он все же открыл дверцу, юркнул на сиденье.


   Когда несколько минут спустя сотрудники и охрана подбежали к стоянке, Альхели вылез из машины. Прищурился от яркого света, отдувая от лица льняные волосы — ветер…

   — Что, не умеешь? — спросил один из охранников.

   — Ну почему же. Непривычно, и все-таки разобраться можно.

   — Пошли, — кивнул в сторону дома один. — Бегаешь — значит, здоров.

   Молча кивнул в ответ и пошел следом, чувствуя на себе взгляды. Вот ведь придурок. Лучше не раскрывать рот — там, внизу, засмеют, если узнают: пока разбирался с кнопками, перед глазами стояла Риша. Жалко ее. Жалко… бросать.


   Сверчку доводилось ездить в закрытых лифтах — когда кабина вздрагивала и срывалась с места, либо проваливаясь вниз, либо уходя вверх, на краткий миг становилось страшно. Кто знает, что происходит снаружи? Вдруг кабина-коробка пробьет крышу и унесется куда-нибудь в черноту? Или — вниз, к сердцу планеты, где плещется лава… или попросту будет лететь себе и лететь — вечно, так и не растворив дверцы?

   Что-то подобное испытал, когда его в Чашу спускали — хоть платформа открытой была.


— Явился? — Мирах сидел на выступе и покачивал ногой. Хмуро так смотрел, не-по хорошему.

— Знаешь, а тебя плохо воспитывали, рыбка золотая.

— Хорошо меня воспитывали, — спокойно сказал Альхели, присаживаясь на тот же уступ на расстоянии чуть больше вытянутой руки. — Нат вернулся?

— Нет еще. Будет, куда он денется.

— Жаль.

— Да ну? Настолько не нравится? Или обиделся, что он тебя? — Мирах пятерней провел по горлу, изображая всего из себя порезанного Альхели.

— Это не он. Я ему «стекло» не доверил.

— А он — тоже сам?

— Тоже я.

— Хм… Хищная ты, рыбка, — усмехнулся Мирах. — Не страшно было — обратно?

— Не страшно. — Повернулся и посмотрел прямо ему в глаза, наглые, желто-зеленые. — Если ты спрашиваешь о том, какой прием вы могли мне устроить. А если о Чаше — да, страшно. И врет тот, кто скажет, что совсем ее не боится. Сколько бы гонору ни было — вот как у тебя.

Мирах кинул в рот белую «горошину». Снова покачал ногой, что-то мурлыкая себе под нос.

— Иди, рыбка. — Спокойно так. Дружелюбно почти.

Альхели поднялся, сделал несколько шагов, и тут Мирах окликнул его:

— Да, Регор на прежнее место вселился, там, с краю, ему больше нравится. Так что просись к кому-нибудь в «логово», или занимай пустое. Я бы на место Ната посоветовал падать — ну его, Энифа и Хезе он задолбал…


   Нат появился на следующий день — Альхели подозревал, его так долго продержали наверху только потому что Нат до последнего притворялся больным. Теперь его грудь и живот пересекал толстой розовой нитью кривой шрам. Сгладится…


   Подростки уходили в Чашу, спускаясь по блестящей металлической лестнице. Кто-то смеялся, большинство были серьезными.

   И возвращались, не считая, что приобщились к некоему таинству.

   А Сверчок смотрел на экран — и думал.

   Не бывает в жизни таких небес и земли — небес, меняющих цвет с кислотно-зеленых на ядовито-сиреневые, переливающихся, кольцами и волнами расходящихся. Земли, которая сама вряд ли знает, что выкинет — и будет кроткой, как усталый довольный щенок, или яростной, будто натасканный пес в яме для собачьих боев…

   Так и не получалось до конца осознать, что видел — не фильм, а самое настоящее. Благо, пока все заканчивалось хорошо. Но время тянулось, густое, даже вдыхал будто не воздух, а упругую плазму, если бывает такая.

   Полторы недели прошло — а будто полжизни.

   Он уже знал, что красно-розовый, пахнущий малиной гель хорошо заживляет царапины и не дает образовываться шрамам, кроме разве что самых серьезных. И те сглаживает понемножку.

Этот гель у подростков был всегда при себе — чтоб не звать врача в случае свары между своими…

   Конечно, ссоры были обычным явлением. Ладно если до драк не доходило. Теперь Сверчок понимал, почему на него в первый раз так дружно накинулась целая свора — скучно ребятам, а тут развлечение.

   А когда Наос и Нашира сцепились из-за пластиночки-книги, форменным образом готовы были друг друга съесть, Мирах вмешался, вырвал пластинку и шваркнул со всей силы об пол — только отлетевшая металлическая заклепка сверкнула.

   — Ой, — горестно прошептал Наос, присаживаясь на корточки возле искалеченного напрочь сокровища.

   А Нашира гордо и зло сверкнула глазами — и удалилась, как королева.

   А еще у них были приметы. Увидеть во сне птицу — готовься к смерти. А если перед выходом в Чашу успеешь отщипнуть перышко-лист с одного из цветов, росших тут давным-давно, еще до любительницы растений Майи — вернешься целым. Перышек было много, но Майя все равно огорчалась — весь цветок оборвали…

   Успевали не все — это ж ведь, когда знак о себе заявит, надо к девчонкам бежать. А заранее оторвать — не считается.

   Сверчок и сам порой удивлялся, как быстро он, городской мальчишка, приучился доверять приметам и всякой вроде бы дребедени; скоро поймал себя на том, что старательно вспоминает сны — не было ли знака?


   Белые горошины, рассасывались медленно, в голове от них становилось ясно, а тело наливалось легкостью необычайной. Поначалу Альхели думал — наркотик. Еще чего, подняли его на смех. И без того иллюзий хватает — по самую маковку. А это — прочищает мозги. Только в Чашу с такой вот горошиной все равно не выйдешь. Зато можно заранее запастись, так сказать…

   — А почему нельзя — в Чашу? — спросил.

   — Задолбал ты со своими вопросами, — беззлобно сказал Саиф. — Потому что мозги они прочищают, а на мышцы — обратно действуют, понял? Но голова ясной остается подольше…

   Саиф вызывал чувства смешанные. Змеисто-гибкий, высокомерный, задиристый, он был на удивление интересным собеседником. Кроме него разве что Шедар способен был собрать возле себя кружок благоговейно разинувших рты подростков… ну, и Тайгета, когда бывала в духе. Саиф знал все. О звездах, морях, небесных орбитах, даже о банковских операциях. А было ему — пятнадцать. Порой Альхели казалось, что он и собственное имя помнит, только скрывает.

   — Кем ты по ту сторону был? — спросил как-то Альхели.

   — По-разному… и красть приходилось — нормально, — хитро прищурился Саиф.

   — А знаешь-то все откуда?

   — Балда! Я и читать любил. И книги, и записи воровал, между прочим.

   Голос его, грудной, немного меланхоличный, был приятным для слуха — таким голосом хорошо рассказывать сказки для малышей.

   — А может, ты брешешь все? Ну, про самолеты и прочее…

   — Может, — Саиф хохотнул. — Только, скажи, разве плохо у меня подвешен язык? Тебе и Мираху в жизни такого не выдумать… а Регору — и не выговорить. Только чтобы складно плести, тоже многое знать надо.

   Он посерьезнел, сказал:

   — Только я ведь не вру… ну, почти. Я если отсюда выберусь, обязательно убегу и оттуда, куда отправят. Дело свое открою…

   — А где денег возьмешь?

   — Украду. Не впервой…

   Рядом сидели, едва не соприкасаясь плечами — в Чаше быстро привыкали делить общее пространство. Поскольку если от других шарахаться будешь, быстро отправишься на тот свет.

   — И откуда взялась эта Чаша?

— Лет сорок назад, — Саиф устроился поудобнее, — На нас грохнулась одна дура с неба. Ушла глубоко в землю. Говорят, это прозрачный, немного мутный кристалл. На месте удара образовалась воронка… ученые долго вертелись вокруг, но половина с ума посходила.

— Откуда ты знаешь? — спросил Альхели. — Все-таки врешь, я думаю…

— Нет, он не врет, — вступил незаметно подошедший Нунки, тонкокостный, русоголовый мальчишка лет четырнадцати, — Откуда узнал, это дело его… Только все правда. Изучать воронку пытались. А потом… ученые хотели вырыть кристалл из земли, или разрушить, правда, еще не придумали, как. Но несколько самых богатых людей собрались  и выкупили Чашу… кто-то придумал, как можно ее использовать.

— Сволочи… — обронил Альхели.

— Поначалу туда запускали нанятых за деньги, но охотники быстро перевелись. Потом — взрослых бродяг и преступников. А потом…

— Это тебе дядя сверху рассказал, которому ты постельку греешь? — резко спросил Саиф. Нунки не смутился, только посмотрел печально большими коровьими глазами:

— Да.

   Сверчок растерялся — о таком он еще не слышал. Но промолчал.


   — Зоопарк, — говорил Мирах. — День открытых дверей, п…! Приходите, дорогие посетители, пока наши зверушки причесанные и приглаженные! Только раз в неделю платформы сюда спускают… не пропустите шоу…

   Его резкое лицо и так-то недобрым было, а сейчас и вовсе — вылитый божок войны.

   — А те, на платформах, нас совсем не боятся?

— Не боятся, — сквозь зубы ответил Мирах. — С ними постоянно охрана, а если и останешься наедине, так мигом вызовут, ежели что.

— Ну и… можно успеть, — сказал Альхели, поражаясь собственной кровожадности. Но почему-то мысль об убийстве не вызывала никакого отвращения… впрочем, и радости — тоже.

— А смысл? — хмыкнул Мирах. — Пробовали, не думай. Башку разнесут на раз, охранники-то. Толку? Здесь… — он прикрыл глаза, постоял, подставив тусклому солнцу лицо. Сказал буднично:

— Я не хочу подыхать, как тупое мясо. Тут я — живу, понимаешь? Не в смысле — ем типа, дышу… я ЖИВУ. И эти все, кредитками увешанные, такого в сто лет не поймут.

   Платформы спускались, огражденные серебристыми перилами. Легкие, едва ли не воздушные — казались эдакими пирожными. В них были люди. Обычные, в костюмах, вечерних платьях. Не больше двадцати человек… они смеялись, перешептывались, выглядели дружелюбными и спокойными.

   И Сверчок понял, будто в мозг вставили иглу — пронзительно-больно, — что здесь, в Чаше, не скроешь ничего. Не от этих, нарядных, болтающих на платформах — от своих, с коричневыми буквами на груди. Ничего не скроешь, совсем, и не надо выпендриваться — и страхи твои, и гонор они поймут и увидят прекрасно. Так же, как сейчас сам Альхели видел Нунки, идущего к некоему пожилому типу в дорогом темно-сером костюме, и улыбку Нунки видел — заранее надетую, плохо пристроенную на тонких губах. Он хочет жить и выбраться отсюда, и потому идет.

   А эти, на платформах, так ничего и не поймут.

   А Шедару махала красивая, молодая совсем, с платье стоимостью, наверное, с пол-города, пушистом, рыжем, сияющем, и Шедар отвесил снисходительный изящный поклон и застыл на месте, а лицо его тоже было маской, еще хуже, чем улыбка у Нунки, потому что ему было больно по-настоящему.

   И Альхели не выдержал, отвернулся. А после кинулся со всех ног в «логово», не слушая окликов. И плевать, что ЭТИ хотели познакомиться с новичком.


   — Ну, вот, — Мирах вывалил в «желоб» богатый улов. Несколько пластиночек-книг, и, самое главное — пару новых записей фильмов. Книги тут же расхватали, но получили по рукам:

— Обратно, живо!

С неохотой кинув добычу на синюю поверхность желоба, Сабик сказал обиженно:

— Чего выпендриваешься-то? Отдашь все равно… Ты ж сам не читаешь почти.

— Нечего хватать все подряд, не сороки. Получите в свой черед. Вот еще, — он положил перед подростками плоскую коробку с золотыми буквами на крышке — нарядный такой логотип, броский. Белочка стилизованная. Компания, производящая видеоигры — весьма дорогие, кстати.

   — Мирах, ты божество!! — заорал Саиф, валясь перед ним на колени. — Девчонки, тащите ваши кактусы, будем ему благодарственный венок сооружать!

   — Придурок, — довольно хмыкнул Мирах.

   — Шедар говорил — не одобряется, — недоуменно спросил Сверчок у Хезе-Ушастика.

   — Верно.

   — А книги, записи — где Мирах их достает?

— Наверху, где же еще. У этих. Если не совсем явно, охрана терпит…

— Хм… — представить себе Мираха-попрошайку Альхели не мог, даже при всей неприязни к «островитянину».

А Хезе продолжил, уловив его сомнения:

— Э! Ты бы видел, как он с ними держится! Будто вот-вот плюнет кому-нибудь на лысину. А эти чудики прыгают рядом на задних лапках! Услужить всегда рады!

— Да, скажешь тоже! Кто они — и кто мы!

— Нет, ты и вправду никак не сообразишь, — рассмеялся Хезе. — Ты в зоопарке был? Там какой-нибудь верблюд плюнет на них, так они утираются и весь день ходят гордые. Кредитки есть, ума нет. Как же, зверушки, блин. Экзотика — если такая у тебя соизволит подарочек взять, еще и лапку пожмешь, и поклонишься, чтобы все видели — я, мол, любитель искусства, ценитель истинный!

   Значит, заходы в Чашу — искусство. А почему бы и нет?


   Удовольствием было смотреть, как пальцы Табита бегали по клавиатуре — невероятно быстро и точно. Он чуть наклонялся вперед в особо ответственные моменты, и покачивалась серебряная сережка-топорик.

   Саиф примостился рядом с приятелем, зачарованно глядя в экран, где летали, кувыркались, распадались на части и вновь собирались люди, чудовища и непонятные геометрические объекты.

   — Вот ведь насобачился! — не скрывая зависти, восторженно шипел Эниф. — Это кто ж ему такие штуки до Чаши подсовывал, а? Это ж игра дорогущая!

   — Мирах, дай поиграть! — канючил Наос, увиваясь вокруг старшего.

   — Дитё, ты сначала на кнопки жать научись, — беззлобно отвечал тот.

   Сверчок тоже засмотрелся на руки Табита и на кран — только и на Мираха поглядывать не забывал. Тот отошел в тень и посмеивался, показывая крепкие зубы. Только было пригасшая неприязнь усилилась — ведь лестно ему, что ребята на него едва ли не молятся, когда притаскивает подачки… Там, наверху, сам принимает подарки, как собачонка — кость, и хвалится перед другими. Берите, мол, мне не жалко… вам в жизни такого не получить. А захочу — поломаю у вас на глазах.

   Игра сразу потеряла всю свою привлекательность. Пусть там, как настоящий, герой кульбиты выделывает и палит из немыслимого оружия.

   Плевать…

   Мирах заметил, что Альхели отделился от кучки подростков и направился прочь.


Фильм собрались смотреть ближе к ночи.

   Экрана настоящего не было, и проектор установили перед блестящей темной стеной в одном из тренажерных залов. Ничего себе получилось… порой мешали смотреть блики, но это было совершенно неважно. На стене, прямо перед подростками, два идиота вели гоночный автомобиль прямо через курятник, колеса, утыканные перьями, возмущенно кудахтали и пытались взлететь, а идиоты ссорились прямо в машине, вырывая друг у друга руль.

Подростки хохотали, не в силах сидеть спокойно.

— Ой, не могу, — всхлипнула Тайгета, уткнулась в плечо Наширы, а та повалилась на Энифа.

— Не мешайте, вы, там! — возмущенно шипел Наос, вытягивая шею и периодически вцепляясь в закрывающие обзор шевелюры то Сабика, то Миры.

   — Выберусь отсюда, — говорил Хезе, — И посмотрю все это на стереоэкране.


   Комедия закончилась непростительно быстро, а спать не хотелось, и на Мираха насела толпа — вынь да положь второй фильм! Он отбивался, едва не рычал, но с толпой совладать не сумел.

   — Да подавитесь вы! — наконец просто взвыл он, и швырнул в Шедара второй кассетой.

   Второй фильм веселым был, конечно, только с моментами душещипательными — девчонки даже всхлипывать начали. Про собаку-ищейку, наркотики — ну и любовь, куда ж без нее. Момент, когда раненый пес лежал на быстро краснеющем снегу на фоне заката и Сверчка едва не заставил носом зашмыгать; а вот Наоса-таки проняло. Но конец оказался хорошим. Славный такой конец.

   — А ну живо пошли все спать! — зверствовал Мирах, разгоняя желающих пообщаться и обсудить увиденное. — Вон, уже глаза косые у всех! Завтра вызовут, и будете дохлые, как мухи зимой!

   И прибавил угрюмо:

   — И на мою помощь тогда не рассчитывайте!

   Риша на сей раз спокойно ушла вместе с девочками, и Сверчок облегченно вздохнул.


Утром за завтраком все вяло жевали, изредка обмениваясь впечатлениями о вчерашнем — острота ощущений еще не ушла, но досадно было, что самое интересное завершилось и теперь еще невесть сколько ждать нового.

   Наос подсел к Хезе и о чем-то горячо шептал ему. До слуха Сверчка донеслось возмущенное шипение Хезе:

   — Ты что, иди вон к девчонкам! Я не могу!

   Тот настаивал, и рожица у него была одновременно испуганная и довольная. Наконец Хезе поднялся, махнул рукой и скрылся в «логове»; Наос поспешил за ним; скоро оттуда послышались приглушенные, явно спорящие голоса — и смешки.

   Эниф попытался сунуть нос, но на него зашипели дружно оба.

   — Заговорщики, — обиженно произнес он, вернувшись и плюхнувшись на прежнее место.

   Младший «подопечный» Чаши появился не скоро — уже и Хезе уселся на любимое место, уже подростки интерес потеряли — подумаешь, секретное дело!

   Наос застыл у выхода из «логова», будто испуганный суслик — настороженный, лапки подняты, в лапках лист бумаги.

   — Мне вот тут Хезе помог…

   И смущенно лист поворачивает так и эдак, скручивает в трубочку. На бумаге разве что заметки писали, «памятки»; здесь такой хрусткий лист и подавно годится только чертиков рисовать да играть в «галактический бой» — а у Наоса в руках чуть не целый трактат. Мальчишка кашлянул.

   Сказал смущенно, и с легким вызовом:

   — А у меня собака была. Хорошая. Черный водолаз.

   И принялся читать — Сверчок с удивлением понял, что это стихи. Если бы у Наоса на голове раскрылся бутон, удивился бы меньше.

   Читал мальчишка весьма неплохо — голос отчего-то стал глуше и строже, и Сверчок в жизни бы не поверил, что слова произносит маленький Наос:


   Сосед мне говорил — да что за чушь — небеса?
   Холодные, и звезды там — прибитая жесть!
   А вот бы кто забрал меня в Созвездие Пса,
   Пусть Малого, неважно — лишь бы дали поесть.
   Как цепью ни греми, не разорвать тишину.
   Куда ловчей бежать и подыхать на ходу…
   А поутру собакам не повыть на луну,
   Вот разве что на собственную морду в пруду.
   А где-то плачет скрипка, заунывно-вольна:
   «Все ждешь, мол — а чего?» — да так, задаром сижу.
   Но вот однажды, раненая, лопнет струна,
   Как будто подавая мне сигнал к мятежу.

   Про мятеж прочитал — вроде голос воинственным должен был стать, а нет, напротив, стал виноватым. Наос еще и плечами смущенно пожал, извиняясь как будто:


   И на цепи сидеть уже никак не смогу —
   Ну, так не вой по мне, и носом землю не рой,
   Когда взойду Созвездиями Лап-На-Снегу
   Над мерзлой, опостылевшей моей конурой.

   Подростки притихли. И даже переглядываться начали не сразу.

   — Ребенок с ума сошел, — пошевелил бровями Регор. — Наос, ты буйный?

   Девочки сияли.

   Наос неловко спрятал в ладонях лист и направился к своему любимому месту.

   — Балда ты, ребенок, — Мирах ласково отвесил ему подзатыльник. — Спасибо, что поделился.

   — Пожалуйста, — багровея на глазах, довольно пробурчал Наос. — И сам-то ты кто? Тебе шестнадцать хоть есть?

   — А кто его знает… Мне как-то пофигу.


Прохладным выдался день — нечасто такое случалось. Белесое марево над котловиной слегка развеялось, и небо отливало синевой. Подростки, щурясь, вглядывались в него, и каждый ощущал приятную легкость — вот оно, небо, спускается, раздувает надоевшую пелену. Еще немного — и лети, не хочу.

   В Чашу вышла «тройка» — и оставшиеся подростки испытывали сожаление, едва ли не обиду за товарищей: для них там небо — не настоящее, искрящееся всеми цветами радуги… неживое.

Мира держалась поодаль — не по собственному желанию даже, просто земля в самом начале трещиной отделила ее от двух остальных подростков. И Сверчок, замирая, следил, как кувыркалась, падала и поднималась коротко стриженная черноволосая девушка в алом.

А по другую сторону разлома бежали Мирах и Нат. Мирах внимания на товарища не обращал — будто несся за ним щенок приблудный.

Вот Мирах упал, распластавшись, раскинув руки — и правильно сделал, земля дрогнула и вспучилась вбок — на ногах он бы не удержался. А так — переждал, скатился со склона, ловко приземлившись на ноги, и помчался дальше, будто одержимый желанием как можно скорей разделаться с полосой.

— Ненормальный, — тихо сказал Шедар. — Он задает такой темп… будто черти за ним гонятся. Если вдруг споткнется или не рассчитает…

Мирах рассчитывал все — или ему везло. А вот Нат пыхтел где-то сзади. Нат осторожничал. И отстать боялся, и двигаться слишком быстро.

Только ему повезло — камень, который он нечаянно оседлал, внезапно поехал вперед, и вынес подростка прямо на линию Мираха. Тот обернулся, и брови сошлись на миг. Потом он сделал шаг вперед — а Нат принялся поспешно слезать с валуна, цепляясь за малейшие выступы. И не успел. То есть слезть — успел, а вот на землю встать по-настоящему — нет. Почва под ногами разъехалась, будто Чаша зевала.

   Сверчок впился глазами в экран, уже понимая, насколько опасную штуку выкинула Чаша.

И видел, как Мирах остановился — и спокойно смотрел на сползающего по склону подростка. Звуков из Чаши не доносилось, и криков не было слышно. Но Сверчок не сомневался — Нат кричал… пока его пальцы не перестали цепляться за склон, пока он не полетел вниз вместе с осыпью — и валуны не сомкнулись над ним.


   Платформа, привозившая гостей, смотрелась серебристым пирожным… а возвращавшая на место своих — маленьким металлическим бутербродом, тяжелым и плоским.

   Мирах выглядел уставшим, но совершенно спокойным. Желто-зеленые глаза потускнели немного, и на лице отображалось безразличие ко всему. Но он улыбнулся, увидев подростков. Улыбнулся, будто ничего не произошло.

   Этого Сверчок не мог вынести. Он шагнул вперед, бледный, похолодевший, ощущая себя сжатой едва ли не в точку пружиной.

   — Ну? — бросил Мирах, останавливаясь перед ним.

   Гневные слова не на языке вертелись — скопились где-то в районе груди, мешали дышать. Альхели рад был бы закричать, но мог лишь по капле выдавливать:

   — Ты же… его убил.

   — Нет.

   — Мы же… все видели!

   — Протри глаза. — Он прошел на свое любимое место, сел, расслабился, отдыхая, опустил веки.

   Альхели не понимал одного — молчания вокруг. Он прошептал побелевшими губами:

   — Но ты… мог спасти Ната.

   — С какой стати? Он — трус, едва не угробил многих… и тебя, кстати, подставил бы — в другой раз.

   — Но ты мог… достаточно было сделать несколько шагов!

   — Ради большинства тут я бы эти несколько шагов сделал, можешь не сомневаться. А Нат был трусом. И все.

   Альхели яростно обернулся (это оказалось куда проще, чем говорить с Мирахом) — ну, вы — неужто смолчите?!

   Только на паре лиц мелькнула растерянность, на остальных — согласие безоговорочное.

   — Да прав Мирах, что ты, в самом деле, — махнул рукой Эниф. — Мы уже вытаскивали этого Ната, мы с Шедаром… он, верно, трус был, каких мало. Его вообще стоило прикончить… Чаша сама помогла.

* * *

Небо меняло цвета — с малинового на синее в бурых разводах. Дикая смена красок являлась еще одной прелестью Чаши… правда, краски бушевали отнюдь не всегда. Порой даже небо над головами было — обыкновенное, голубое, не привычно-белесое. Впрочем, не исключено, что и это — всего лишь иллюзия…

Сверчок сказал Рише еще до спуска — оставайся подле меня. Та бледной была, но держалась неплохо. Новенькая… почти сразу — в «четверку». У Сверчка самого-то поджилки тряслись, едва сумел успокоиться.

Нашира слышала его слова — только скривилась. Мол, сам без году неделя, а строит из себя помощника. Четвертым шел Регор — этот с самого начала оторвался от прочих. Альхели мог его понять. Тащить на загривке новеньких — себе дороже. А бросить беспомощных совесть не позволит… наверное. Вот и предпочел уйти сразу — выбирайтесь, мол, а я ни при чем.

Земля под ногами вяло покачивалась. То справа, то слева выстреливала «лианами» — нужно было мгновенно падать, или хоть пригибаться. Лиана выскочила прямо из-под ног Риши… Сверчок успел отдернуть девчонку назад.

Потом пришлось спуститься в овраг, и уже Риша держала товарища своего, когда тот замешкался и распластался на склоне, а из-под легких кроссовок сыпались камни.

У нее сильные руки, удивленно подумал Сверчок — потом.

А после Чаша как озверела — лианы пошли хлестать направо и налево, усеянные шипами и ядрами-утолщениями на конце, а под ногами кочки превращались в ямы и наоборот. Тут уж было не до размышлений — и все же Сверчок исхитрялся смотреть не только по сторонам, но и на мелькающую сбоку косу. Эта коса была маяком, стрелкой компаса… и ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы стрелка замерла навсегда.

Альхели пришел в себя лишь на металлической полосе — позади расстилалось спокойное поле, прикрытое бежевым маревом. Рядом стояла Риша, очень бледная, с перепачканными землей волосами, с царапинами на щеках — но спокойная. Только дышала неровно.

— Спасибо, сестренка, — тихо сказал он, глядя, как вспыхивает в небе зеленая звезда, возвещающая не о них.

А о Нашире.


   Что трансляцию их захода не вели, понял сразу — так подростки рванулись к платформе.

   А Мирах не рванулся, он эдак лениво подошел. Только Сверчок поклялся бы чем угодно — «островитянин» следил за теми, кто спускался, расширенными глазами… будто нечто важное зависло от того, что Мирах разглядит на платформе.

   И поручился бы — когда Ришу невредимой увидел, отвернулся, прищурился, какую-то циничную шуточку о новичках Регору бросил… В общем, обычный такой, нахальный. Нет бы похвалить девчонку, ей несладко пришлось. Как же, по-хозяйски положил руку на плечо Риши — и с косой ее развлекается.

   А Риша, дурочка, терпит… ну как объяснить, что отныне она и Мирах — равны?

   Так и не сообразил, как объяснить, чтоб хуже не сделать. Плюнул и отправился отдыхать.

   В компании Шары.


   Там, снаружи, у него не было девчонки. Один раз только… ей было шестнадцать, и она накурилась травы — кажется, и не совсем понимала, кто перед ней, четырнадцатилетний подросток или зеленый винтокрылый бегемот. Запах ее — дешевого сладкого дезодоранта и не очень чистого тела — он запомнил, и это было единственное, что не показалось приятным — но скоро перестало иметь значение.

   Здесь было совсем по-другому.

Шара пахла вкусным домашним мылом — запах из детства впечатался в память. Вроде и мылись они тут — одинаковым, а все равно, на коже этой мышки оставался особенный аромат. Пахло единственным, что связывалось в сознании с понятием «дом»… давнее-давнее, еще карапузом был Альхели — то есть не Альхели тогда, и даже не Сверчок. Хорошо… но отброшено за ненадобностью.

Шара была так себе, серединка наполовинку. Пользоваться можно, и ладно. Устраивала; остальные две, Майя и Мира, тоже порой составляли компанию — но эти по большей части с другими шли, Майя — потому что личико кукольное, покладистая — нарасхват, а Мира сама вытворяла такое… А Тайгета — красивая, только на нее разве облизываться оставалось — попробуй-ка, сунься ближе!

   Но в Чаше девчонки были на равных. Даже Майя и Шара — там, снаружи, при таких-то раскладах была бы мелочь для общего пользования, а тут — товарищи. Поди, разбери законы этой компании… И малышей — Сабика-сладкоежку и Наоса — не обижали, хотя верховодили, конечно, старшие, опытные. Интересно, а останься самым опытным такой вот Наос, думал Сверчок, он-то сможет считаться главным?

   Но чего не было в здешнем народе, так это мелочности. Ну, разве в Саифе немного, но так, слегка злило, не более. В остальном — хорошие вроде люди… с тараканами, кто же без них, но — вполне. Кроме Мираха разве что. Ну и Нат раздражал безумно… когда был жив. В остальном — хорошие люди.

Риша вот только… сестренка. Имени все равно не помнит, так что — сестренка. Не уберечь… Можно день за днем драться с Мирахом, только Риша от этого плачет… а плаксой сочтут — тоже не сахар, неизвестно, что хуже.


   Поймал ее, когда прочие столовую покинули, помог пластиковые тарелки собрать. Девчонки неподалеку в воде возились — одноразовые тарелки сразу выкидывали, прочие — красивые такие — мыли…

   — Ну, скажи ты, чтобы пошел он лесом куда подальше, — едва не взмолился Сверчок. — Ну или хочешь — я наизнанку вывернусь, но больше он к тебе не полезет?

   — Не знаю, Сверчок, — сникла она.

   Взял из ее рук пластиковый стаканчик, поставил на стол.

   — Боишься?

   — Не знаю.

   — Что он сделает-то, после Чаши, после того, как ты «четверку» прошла? Если попробует нажать, его же остальные не поддержат, глупая!

   — А ты за меня почему заступаешься? — тихо спросила Риша.

   — Потому что… — головой помотал, стараясь всю искренность в голос вложить: — Ты как сестра мне. Мы в один день пришли… Не могу я тебя бросить.

   — Спасибо, Сверчок, — шепнула она. — Только я и сама не знаю, что и как… он ведь… только не всегда ведет себя так, как на людях.

   — Ну да, внутри мы все белые и пушистые, — с отвращением сказал Альхели.

   — Он не белый и не пушистый. Таких, как он, я всегда стороной обходила, помню… Но я уже… в общем, нет смысла что-то менять. Ты только не бросай меня, ладно? — вскинула умоляющие глаза.

   — Еще чего, — процедил сквозь зубы, испытывая острое чувство нелюбви ко всему человечеству. Пересилил себя, вскинул голову, подмигивая Рише:

   — Ничего, сестренка, все будет хорошо!


На душе не кошки скребли — какие-то драные тараканы.

   Напротив девчонки затеяли возню, кувыркались и хохотали.

   — На, — протянул ему Эниф ароматный белый шарик. — Тебе совсем плохо, так что бери.

   Альхели скривился. Горошины… Кроме Мираха, достает их еще пара человек, но только этот раздаривает.

   — Не надо мне ничего — от этого…

   — Ну и дело твое. А вообще ты смешной. Спасибо скажи, что тебе ни разу в паре или команде с Мирахом выходить не пришлось.

   — А что, думаешь, я его боюсь?! — взвился Альхели.

   — Да нет, не боишься. Только враги ему — нафига? А он все же поопытней. Пойдешь с ним в одном заходе, тем более в паре — неа, не вернешься, — лениво говорил Эниф, развалившись на теплых камнях и поглядывая в затянутое дымкой небо. — Ну, разве что паинькой будешь — так ведь не выдержишь.

   — А если тебе придется выбирать между нами?

   — А там и посмотрим. Мне вы оба во врагах не нужны. Я вообще человек мирный. — Эниф перевернулся на живот, покатывая языком медленно тающую горошину. — Но жить хочется всем. Мирах мне как-то сильно помог… Ты пока нет, но ты парень хороший. А вообще я по головам не иду, ты же знаешь.

   — Я ничего не знаю! — грубо отозвался Сверчок. — Любой может любому на голову наступить, вот что я вижу!

   — Да зря ты так, — не обиделся Эниф. — Знаешь, когда тебя в Чаше вытягивают или поддерживают, сами едва не падая… подумаешь, тут дадут в морду. Это неважно…

   — Сегодня вытянут, завтра скинут, так? Ты что, всерьез каждому веришь? — подобрался Альхели, мотнув льняными волосами.

   — Говорят, что все относительно. Жить каждому хочется, — ушел от ответа Эниф, встал: — Пойду, посижу в тишине… девчонки вопят, как галки…


   Через три дня очередную группу отправили в Чашу — «четверку». Нунки виновато стоял в стороне — перила блестящие уже забывать начали тепло его ладоней.

   — Что, твой дружок опять попросил тебя подержать в резерве? — скривился Мирах, подходя к лестнице. Плюнул и стал спускаться.


   Очень уж не хотелось заговаривать с Мирахом, но словно бес вселился в Сверчка — а может, и бес ни при чем, может, виной тому было несчастное, потерянное лицо Нунки — тот кинулся было к вернувшимся из Чаши подросткам, но так и застыл на полушаге, натолкнувшись на презрительный взгляд. Вот этого-то Сверчок и не выдержал.

   — А вы е


Содержание:
 0  Созвездие Чаши : Светлана Дильдина  1  Увертюра : Светлана Дильдина
 2  вы читаете: Чаша : Светлана Дильдина    



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap