Фантастика : Социальная фантастика : Дети Бога Children Of God (1998) : Мэри Расселл

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43

вы читаете книгу

Планета Ракхат системы Альфа Центавра. Мир загадочной древней цивилизации.

Мир, на который отправилась первая экспедиция землян, спонсируемая Ватиканом, причем на борту звездолета присутствовали не только врач, инженер и астроном, но и четыре миссионера-иезуита.

Из всех членов экспедиции на Землю вернулся только один — молодой иезуит Эмилио Сандос, познавший на Ракхате все ужасы и унижения плена и рабства.

Отныне его единственная цель — держаться как можно дальше от враждебной планеты.

Однако генерал иезуитов не жалеет усилий, чтобы вернуть Эмилио на Ракхат…

Мэри Д. Расселл

«Дети Бога»

Прелюдия

Потея и борясь с тошнотой, отец Эмилио Сандос сидел на краю кровати, обхватив голову тем, что осталось от его кистей.

Многое оказалось труднее, чем он ожидал. Потеря рассудка, например. Или умирание. «Почему я до сих пор жив?» — удивлялся Сандос не столько с философским любопытством, сколько с раздражением на свою физическую выносливость и явное невезение, из-за которых продолжал дышать, хотя все, чего он хотел, это умереть. «Что-то должно погибнуть, — шептал он, пребывая один в ночи. — Мой рассудок или моя душа…»

Сандос встал и принялся ходить, засунув кисти под мышки, чтобы пальцы не вибрировали при движении. Не в силах изгнать из темноты видения кошмара, он локтем включил свет, желая ясно видеть реальные предметы: кровать со спутанными, мокрыми от пота простынями, деревянный стул, маленький немудреный комод. Пять шагов вперед, поворот, пять шагов назад. Почти точные размеры камеры на Ракхате…

Раздался стук в дверь, и Сандос услышал голос брата Эдварда, чья спальня находилась рядом, и кто всегда был настороже, прислушиваясь к этим ночным хождениям.

— С вами все в порядке, святой отец? — негромко спросил Эдвард.

Все ли со мной в порядке? Сандосу хотелось плакать. Боже! Я напуган, искалечен, а все, кого я любил, мертвы…

Но Эдвард Бер, стоявший в коридоре, перед дверью Сандоса, услышал лишь:

— Я в порядке, Эд. Просто не спится. Все отлично.

Брат Эдвард вздохнул, ничуть не удивившись. Он заботился об Эмилио Сандосе ночью и днем, уже почти год. Ухаживал за его загубленным телом, молился за него, со страхом и смятением смотрел, как священник борется, пробиваясь из состояния полной беспомощности к хрупкому самоуважению. Поэтому, даже когда Эдвард шлепал нынешней ночью по коридору, чтобы проведать Сандоса, он ожидал, что на свой бессмысленный вопрос получит именно этот негромкий ответ. «Знаете, это еще не кончилось, — предостерег брат Эдвард несколько дней назад, когда Эмилио наконец произнес непроизносимое. — Через такое сразу не перешагнешь». И Эмилио с этим согласился.

Вернувшись в свою постель, Эдвард взбил подушку и скользнул под покрывало, прислушиваясь к возобновившимся шагам. Одно дело — знать правду, подумал он. Но жить с ней — это совсем другое.

В комнате, находившейся непосредственно под комнатой Сандоса, отец Генерал Общества Иисуса тоже услышал внезапный задыхающийся крик, объявивший о прибытии инкубуса, правившего ночами Эмилио. В отличие от брата Эдварда, Винченцо Джулиани уже не вставал, чтобы предложить Сандосу помощь, которой тот не желал. Генерал хорошо помнил выражение ужаса на лице брата и безмолвную борьбу за восстановление контроля над собой.

На протяжении долгих месяцев, председательствуя при расследовании орденом провала первой иезуитской миссии на Ракхат, Винченцо Джулиани был уверен: если Эмилио Сандоса вынудить рассказать, что произошло на той чужой планете, это решит проблему и принесет Эмилио хоть какое-то успокоение. Отец Генерал был одновременно администратором и священником; он полагал необходимым — для ордена и для самого Сандоса — посмотреть в лицо фактам. И поэтому всеми способами, прямыми и окольными, мягкими и жесткими, он привел Сандоса к моменту, когда правда могла его освободить.

И на каждом шаге этого пути Сандос сопротивлялся: ни один священник, сколь бы безрассудным он ни был, не хочет подрывать веру другого. Но Винченцо Джулиани был искренне убежден, что способен проанализировать ошибку и исправить ее, понять неудачу и простить, выслушать признание в грехе и отпустить его.

К чему он не был готов — это к невиновности Сандоса.

«Знаете, что я думал как раз перед тем, как мной попользовались впервые? Я в руках Господа, — сказал Эмилио, когда в один из золотистых августовских дней его оборонительные рубежи наконец рухнули. — Я любил Бога и доверял Его любви. Забавно, не правда ли? Я убрал всякую защиту. Между мной и тем, что случилось, не было ничего, кроме любви Господа. И меня изнасиловали. Я был нагим перед Богом, и меня изнасиловали».

«Что есть в людях такого, что заставляет нас столь истово верить в греховность другого? — спрашивал себя Джулиани в ту ночь. — Что заставляет нас желать этого так страстно? Несостоятельный идеализм, — предположил он. — Мы разочаровались сами, а затем выискиваем вокруг провалы других, дабы убедить себя: я не один такой».

Эмилио Сандос не был безгрешен; на самом деле он вел себя так, будто был очень виноват, и все же…

«Если Господь, шаг за шагом, вел меня к тому, чтобы любить Бога, как это мне чудилось; если я принимаю, что красота и восторг были реальны, истинны, тогда и остальное тоже было волей Бога, а это, господа, причина для горечи, — сказал им Сандос. — Но если я лишь обманутая обезьяна, слишком серьезно воспринявшая ворох старых сказок, тогда это я навлек беду на себя и своих спутников. Проблема атеизма — как я нахожу, учитывая данные обстоятельства, — в том, что мне некого презирать, кроме себя самого. Если же, однако, я предпочту верить, что Бог зол и жесток, тогда у меня, по крайней мере, будет утешение в ненависти к Богу».

«Если Сандос заблуждается, — думал Винченцо Джулиани, слушая неустанные шаги над головой, — то что есть я? А если нет, то что тогда Бог?»

1

Неаполь Сентябрь 2060

Слово «клевета» Селестина Джулиани узнала во время крещения своей кузины. Это почти все, что она запомнила о той вечеринке, если не считать плачущего мужчины.

Церковь выглядела мило, и пение ей понравилось, но малютку нарядили в платье Селестины, а это было нечестно. Никто не спрашивал у Селестины разрешения, хотя ей не позволяли брать веши без спроса. Мама объяснила, что все младенцы Джулиани носили это платье, когда их крестили, и указала на кромку, где было вышито имя Селестины. «Видишь, cara?[1] Здесь твое имя и имена твоего папы, тети Кармеллы, твоих кузенов и кузины: Роберто, Стефано, Анамария. Теперь пришла очередь новой малышки».

Но Селестина была не в том настроении, чтобы поддаваться аргументам. Эта кроха выглядит, точно дедушка, надевший платье невесты, решила она сердито.

Когда церемония ей наскучила, Селестина стала махать руками, наклонив голову, чтобы видеть, как ее юбка крутится из стороны в сторону, и украдкой поглядывая на человека с механизмами на руках, одиноко стоявшего в углу. «Он священник, как и американский кузен дедушки Джулиани, дон Винченцо, — объяснила ей мама в то утро, прежде чем они покинули церковь. — Долгое время он был болен, и его руки действуют не очень хорошо, поэтому он использует аппараты, чтобы те помогали его пальцам двигаться… Carissima, не пялься».

Селестина не пялилась. Но поглядывала в его сторону довольно часто.

В отличие от остальных, этот человек не обращал на младенца внимания, и когда Селестина очередной раз на него посмотрела, он ее увидел. Механизмы выглядели устрашающе, но сам человек не был страшным. Большинство взрослых улыбались губами, однако их глаза говорили: шла бы ты куда-нибудь поиграть. Человек с механизмами не улыбался, зато улыбались его глаза.

Младенец все ныл и ныл, а потом Селестина почуяла, как запахло какашками.

— Мама! — воскликнула она в ужасе. — Эта малютка…

— Ш-ш, cara — громко прошептала ее мать, а все взрослые засмеялись — даже дон Винченцо, одетый в длинную черную одежду, как и человек с аппаратами на руках и тот, который лил на ребенка воду.

Наконец это закончилось, и все покинули темную церковь, выйдя на солнечный свет.

— Но мама, этот младенец обделался! — настаивала Селестина, пока они спускались по ступеням и ждали, когда шофер подгонит машину. — Прямо в мое платье! Оно теперь будет грязным!

— Селестина, — резко ответила ее мать, — ты и сама раньше такое делала! Эта малютка носит памперсы — так же, как носила ты.

Селестина открыла рот. Взрослые вокруг нее засмеялись — кроме человека с механизмами, который остановился рядом и наклонился к ней, отразив на своем лице ее собственное потрясенное возмущение.

— Это клевета! — воскликнула Селестина, повторив то, что он ей прошептал.

— Чудовищная клевета! — негодующе подтвердил он, выпрямляясь, и, хотя Селестина не поняла ни одного из этих слов, она знала, что он на ее стороне, а не на стороне смеющихся взрослых.

Потом все пошли в дом тети Кармеллы. Селестина ела печенье, пила содовую, которой могла лакомиться лишь на вечеринках, поскольку та не делает ее кости крепче, и упросила дядю Паоло покачать ее на качелях. Она подумала, не поиграть ли со своими двоюродными братьями, но ни один из них не был ей ровесником, а Анамария всегда хотела быть мамой, оставляя Селестине роль дочки, и это было скучно. Поэтому она попробовала танцевать в центре кухни, пока бабушка не сказала, что она прелестна, а мама не предложила навестить морских свинок.

Когда девочка раскапризничалась, мама увела ее в дальнюю спальню и посидела с ней некоторое время, тихонько напевая. Селестина уже почти заснула, когда мать потянулась за салфеткой и высморкалась.

— Мама? А почему папа сегодня не приходил?

— Он был занят, cara, — сказала Джина Джулиани. — Спи.

Ее разбудили уходившие гости: кузены, тети, дяди, бабушки, дедушки, друзья семьи выкрикивали ciaos[3] и buonafortunas,[4] прощаясь с новорожденной и ее родителями. Поднявшись, Селестина сходила на горшок, что напомнило ей о «клевете», а затем направилась к лоджии, прикидывая, нельзя ли взять домой несколько надувных шаров. Стефано устроил скандал — с воплями и плачем. «Я знаю, знаю, — говорила тетя Кармелла. — После такого приятного времени трудно говорить всем «до свиданья», но вечеринка заканчивается». А дядя Паоло просто вскинул Стефано на руки, улыбаясь, но не допуская капризов.

Никто из взрослых, снисходительно наблюдающих за скандалом, не обратил внимания на Селестину, стоявшую в проеме. Ее мать помогала тете Кармелле вычищать тарелки. Ее бабушки и дедушки прощались во дворе с гостями. Остальные смотрели на Стефано, вопящего и мужественно сопротивляющегося, но беспомощного в руках отца, который уже уносил его, извинившись за шум. И лишь Селестина заметила, как у дона Винченцо изменилось лицо. Вот тогда она посмотрела на человека с механизмами на кистях и увидела, что тот плачет.

Селестина видела, как плакала ее мать, но не знала, что мужчины тоже плачут. Это ее испугало, потому что было странным, и потому что она была голодна, и потому что ей нравился человек, принявший ее сторону, и потому что он плакал не как другие, кого она знала, — глаза открыты, слезы скатываются по неподвижному лицу.

Дверцы машины захлопнулись, затем Селестина услышала хруст шин по гравию — ив этот момент мать вскинула на нее глаза. Когда Джина проследила за взглядом дочери, ее улыбка померкла. Посмотрев в сторону двух священников, Джина тихо сказала что-то своей золовке. Кивнув, Кармелла понесла на кухню груду посуды, но по пути подошла к дону Винченцо.

— Может быть, пройдете в спальню в конце холла? — предложила она. — Там вас никто не побеспокоит.

Селестина быстро убралась с дороги, когда дон Винченцо, взяв плачущего человека под руку, повел его через проем лоджии к комнате Кармеллы. Когда они проходили мимо Селестины, она услышала, как дон Винченцо спросил:

— Это было похоже, да? Их забавляло, когда ты сопротивлялся?

Бесшумно ступая, Селестина последовала за ними и заглянула в щель, оставленную неплотно закрытой дверью. Человек с механизмами сидел в углу. Дон Винченцо молча стоял рядом, глядя через окно на загон Чече. Какой противный, подумала Селестина. Дон Винченцо противный! Она ненавидела, когда никто не обращал внимания на ее плач, утверждая, что она ведет себя глупо.

Когда Селестина вступила в спальню, этот человек увидел ее и вытер рукавами свое лицо.

— В чем дело? — подойдя ближе, спросила она. — Почему ты плачешь?

Дон Винченцо начал было что-то говорить, но человек покачал головой и сказал:

— Ничего, cara. Просто я вспомнил… кое-что плохое, что со мной случилось.

— А что случилось?

— Кое-какие… люди сделали мне больно… Это было давно, — заверил он, когда Селестина вытаращила глаза, испугавшись, что плохие люди все еще в доме. — Это случилось, когда ты была совсем маленькой, но иногда я это вспоминаю.

— Кто-нибудь тебя поцеловал?

— Mi scuzi?[5]

Он моргнул, когда Селестина это сказала, а дон Винченцо на секунду выпрямился.

— Чтобы меньше болело, — пояснила она.

Человек с механизмами улыбнулся очень мягко.

— Нет, cara. Меня никто не целовал.

— Я бы могла.

— Спасибо, — сказал он серьезным голосом. — Думаю, поцелуй мне поможет.

Наклонившись вперед, Селестина поцеловала его в щеку. Ее кузен Роберто, которому уже исполнилось девять, говорил, что целование — глупость, но она знала, что это не так.

— Это новое платье, — сказала она человеку. — Я испачкала его шоколадом.

— Все равно оно милое. Как и ты.

— А у Чече есть детки. Хочешь на них поглядеть?

Человек взглянул на дона Винченцо, и тот объяснил:

— Чече — это морская свинка. А иметь деток — главное занятие морских свинок.

— А-а. Si, cara, я бы с охотой.

Человек встал, и Селестина уже хотела взять его за руку, чтобы вывести наружу, но тут вспомнила про механизмы.

— А что с твоими руками? — спросила она, ухватив его за рукав и потянув за собой.

— Несчастный случай, cara. Не бойся. С тобой такого случиться не может.

Она повела Эмилио Сандоса вниз по коридору, и Винченцо Джулиани услышал, как Селестина спросила:

— Болит?

— Иногда, — просто сказал Сандос. — Не сегодня.

Затем хлопнула, закрываясь, задняя дверь, и Джулиани перестал различать их голоса. Он шагнул к окну, прислушиваясь к вечернему пению цикад, и посмотрел, как Селестина тянет Эмилио к загончику для морских свинок. Перегнувшись через проволочное ограждение — так, что мелькнула ее попка, обтянутая кружевными трусиками, — она вытащила детеныша для Эмилио, который, улыбаясь, сел на землю, восхищенно разглядывая крохотного зверька, брошенного Селестиной ему на колени, а его черные с серебром волосы свесились по сторонам высоких индейских скул.

Четырем священникам потребовалось восемь месяцев безжалостного нажима, чтобы заставить Эмилио Сандоса рассказать то, что Селестина выпытала за две минуты. Очевидно, с кривой усмешкой подумал отец Генерал, для такой работы иногда лучше всего подходит четырехлетняя девочка.

И ему захотелось, чтобы Эдвард Бер задержался и увидел это.

Брат Эдвард пребывал сейчас в своей комнате, расположенной в четырех километрах отсюда, в неаполитанском приюте иезуитов, и до сих пор был возмущен тем, что в качестве подходящего для Эмилио случая впервые покинуть заточение отец Генерал выбрал крестины.

— Вы шутите! — вскричал Эдвард этим утром. — Крещение? Отец Генерал, уж в крещении-то Эмилио нуждается сейчас менее всего!

— Это семья, Эд. Ни прессы, ни прессинга, — заявил Винченцо Джулиани. — Вечеринка пойдет ему на пользу. Он уже достаточно крепок…

— Физически — да, — признал Эдвард. — Но эмоционально он и близко не готов к такому. Ему нужно время! — настаивал Эдвард.

— Время, чтобы выпустить злость. Время, чтобы оплакать. Отец Генерал, вы не можете торопить…

— Эдвард, подгоните машину к десяти, — произнес отец Генерал, снисходительно улыбаясь. — Спасибо.

И на этом разговор закончился.

Высадив обоих священников у церкви, брат Эдвард провел остаток дня в доме иезуитов, страшно волнуясь. К трем часам он убедил себя, что и впрямь должен выехать раньше, чтобы доставить их с вечеринки обратно. Будет лишь разумно сделать поправку на проверки охранников, сказал он себе. Сколь бы знакомым ни был водитель, ни одна машина не могла приблизиться к недвижимому имуществу Джулиани или этому приюту без того, чтобы ее тщательно и многократно не осмотрели смуглые настороженные люди и огромные внимательные собаки, натренированные обнаруживать взрывчатку и злой умысел. Поэтому Эдвард отвел сорок пять минут на поездку, которая при иных обстоятельствах заняла бы десять, и подвергся расспрашиванию, обнюхиванию и инспекции на каждом перекрестке дороги, протянувшейся вдоль берега. Это время нельзя считать потраченным впустую, думал Эдвард, пока у ворот резиденции с помощью зеркальца обследовали днище машины, а его удостоверение изучали в четвертый раз. Например, от нескольких псов он узнал поразительные подробности насчет того, где, теоретически, можно спрятать оружие на теле толстенького коротышки.

И сколь бы сомнительной ни была порядочность неаполитанских родственников отца Генерала, было утешением сознавать, что эта их основательность на пользу Эмилио Сандосу. В конце концов Эдварду позволили въехать на дорожку, ведущую к самому большому из зданий, видимых от передних ворот, — чья лоджия была празднично украшена цветами и надувными шарами. Эмилио нигде не было видно, но вскоре от маленькой толпы отделился отец Генерал, сопровождаемый молодой светловолосой женщиной. Джулиани вскинул руку, подтверждая, что видит Бера, затем обратился к кому-то в доме.

Через несколько секунд появился Эмилио, выглядевший спокойным и усталым, — темная амальгама индейской стойкости и испанской гордости. Рядом с ним вышагивала маленькая девочка в очень помятом нарядном платье.

— Так я и знал! — сердито пробормотал Эдвард. — Это чересчур!

Подкрепив себя таким глубоким вздохом, какой только мог сделать астматик, брат Эдвард грузно выбрался из автомобиля и торопливо его обогнул, чтобы распахнуть дверцы для отца Генерала и Сандоса, пока Джулиани прощался с хозяйкой и другими гостями. Малышка сказала что-то, и Эдвард застонал, когда Эмилио опустился на колени, чтобы она могла его обнять, и сам, насколько сумел, ее обнял. Несмотря… нет, благодаря столь нежному прощанию Эдвард нисколько не удивился тихому разговору, происходившему меж двумя священниками, пока они шли к машине.

— … если еще когда-нибудь поступишь так со мной — ты, сукин сын… Черт возьми, Эд, не нависай, — рявкнул Сандос, забираясь на заднее сиденье. — Я вполне могу и сам закрыть дверцу.

— Да, святой отец. Простите, святой отец, — сказал Эдвард, попятившись, хотя на самом деле был скорее доволен.

Совсем не похоже на то, что все идет по плану, отметил он про себя.

— Господи, Винч! Дети и младенцы! — прорычал Сандос, когда они оставили позади подъездную аллею Джулиани. — Предполагалось, это пойдет мне на пользу?

— Так и было, — настаивал отец Генерал. — Эмилио, до той последней сцены ты держался отлично…

— Мало с меня кошмаров? Надо освежить память о прошлом?

— Ты сказал, что хочешь жить самостоятельно, — терпеливо заметил отец Генерал. — Подобные ситуации неизбежно возникнут. Ты должен научиться иметь дело с…

— Да кто ты такой, мать твою, чтобы говорить мне, с чем я должен иметь дело? Дьявольщина, если это начинает происходить наяву..

Эдвард глянул в зеркальце, когда голос Эмилио прервался. Поплачь, подумал Эдвард. Это лучше, чем головная боль. Ну давай — поплачь!.. Но Сандос, умолкнув, смотрел на проплывающий мимо сельский пейзаж сухими глазами — судя по всему, взбешенный.

— В мире сейчас около шести миллиардов индивидуумов моложе пятнадцати лет, — снова заговорил отец Генерал миролюбивым тоном. — Избежать их всех тебе вряд ли удастся. И если ты неспособен справиться с этим в контролируемом окружении — таком, как дом Кармеллы…

— Quoderatdemonstrandum,[6] — язвительно сказал Сандос.

— … тогда, возможно, тебе следует подумать о том, чтобы остаться с нами. Хотя бы в качестве лингвиста.

— Хитрый старый ублюдок. — Сандос засмеялся — короткий, жесткий звук. — Ты намеренно все это устроил.

— Нельзя сделаться Генералом Общества Иисуса, будучи тупым ублюдком, — мягко заметил Джулиани и продолжал с серьезным видом: — Тупые ублюдки становятся знаменитыми лингвистами и подвергаются содомии на иных планетах.

— Ты просто завидуешь. Когда ты трахался последний раз?

Повернув налево, брат Эдвард вырулил на прибрежную дорогу. Видя насквозь отчаянную браваду Эмилио, он изумлялся отношениям между этими двумя людьми. Рожденный для богатства и неоспариваемых привилегий, Винченцо Джулиани был историком и политиком с международной известностью, в семьдесят девять лет сохранявшим крепость тела и ясность рассудка. Эмилио Сандос являлся внебрачным сыном пуэрториканки, согрешившей, пока ее муж сидел в тюрьме за торговлю тем самым, что обогатило предыдущее поколение семьи Джулиани. Они встретились более шестидесяти лет назад, во время обучения на священников. И однако Сандосу сейчас было лишь сорок шесть — плюс или минус пара месяцев. Одной из многих странностей в положении Эмилио было то, что тридцать четыре года он провел, путешествуя на сверхсветовой скорости к системе Альфа Центавра и обратно. С тех пор, как Сандос покинул Землю, для него минуло лишь около шести лет — безусловно, трудных, но не сравнимых с теми, что прошли для Винча Джулиани, ныне на десятилетия превосходившего Эмилио возрастом и стоявшего на несколько ступеней выше в иерархии иезуитов.

— Эмилио, я очень хочу, чтобы ты работал с нами… — говорил Джулиани.

— Ладно. Ладно! — воскликнул Эмилио, слишком усталый, чтобы спорить. (Что явилось, подумал, щуря глаза, брат Эдвард, желаемым результатом его сегодняшней активности.) — Но на моих условиях, черт тебя подери!

— Каких?

— Полностью интегрированная система звукоанализа, имеющая выход на обработку данных. С голосовым управлением.

Эдвард бросил взгляд в зеркальце и увидел, что Джулиани согласно кивнул.

— Личный кабинет, — продолжал Эмилио. — Я теперь не могу пользоваться клавиатурой и не могу работать, когда меня подслушивают.

— А что еще? — подстегнул Джулиани.

— Сгрузите в мой компьютер все фрагменты ракхатских песен… всё, перехваченное радиотелескопами с две тысячи девятнадцатого года. Загрузите все, что передала с Ракхата группа «Стеллы Марис».

Снова — согласие.

— Помощник. Чей родной язык атапаскский или мадьярский. Или язык эускара… баскский. И бегло говорящий на латыни или на английском или на испанском — все равно.

— Еще что?

— Хочу жить отдельно. Поставьте кровать в сарае. Или в гараже. Мне без разницы. Винч, я не прошусь во внешний мир. Мне нужно место, где я смогу быть один. Ни детей, ни младенцев.

— И что еще?

— Опубликование. Всего этого… всего, что мы отсылали на Землю.

— Не языки, — сказал Джулиани. — Социология, биология — да. Языки — нет.

— А тогда какой смысл? — воскликнул Эмилио. — За каким дьяволом я занимаюсь этим делом?

Отец Генерал не смотрел на него. Озирая Кампанский архипелаг, он следил за «рыбацкими» лодками каморры, патрулирующими неаполитанскую бухту, — благодарный им за защиту от медиахищников, готовых почти на все, чтобы расспросить маленького, худого человека, сгорбившегося рядом с ним, — священника, шлюху и детоубийцу, Эмилио Сандоса.

— Думаю, ты занимаешься этим ad majorem Dei gloriam,[7] — весело сказал он. — А если прославление Господа тебя больше не вдохновляет, можешь считать, что отрабатываешь полный пансион, предоставленный Обществом Иисуса, а также круглосуточную охрану, компьютерные системы звукоанализа и помощь в твоих исследованиях. Эмилио, разработка этих скреп обошлась недешево. Только больничные счета и врачебные гонорары составили более миллиона. Это деньги, которых у нас больше нет, — орден почти банкрот. Я старался оградить тебя от проблем, но с тех пор, как вы улетели, ситуация изменилась к худшему.

— Тогда почему вы сразу не выдворили такого дорогостоящего засранца? Я говорил тебе с самого начала, Винч: от меня вам одни убытки…

— Вздор, — перебил Джулиани, и его глаза на секунду встретились в зеркальце со взглядом Эдварда Бера. — Ты — имущество, из которого я намерен извлечь выгоду.

— О, превосходно! И что ты покупаешь вместе со мной?

— Перелет до Ракхата на коммерческом судне для четырех священников, освоивших к'сан и руанджу с помощью программ Сандоса — Мендес, кои являются эксклюзивной собственностью ордена иезуитов. — Винченцо Джулиани посмотрел на Сандоса, чьи глаза были сейчас закрыты из-за яркого света. — Эмилио, ты волен уйти в любой момент. Но пока проживаешь с нами, за наш счет, под нашей защитой…

— Орден владеет монополией на два ракхатских языка. Ты хочешь, чтобы я готовил переводчиков…

— … которых мы станем предоставлять деловым, научным или дипломатическим кругам, пока монополия не будет нарушена. Это поможет компенсировать наши затраты по страхованию первой миссии на Ракхат и позволит продолжить работу, начатую там вашей группой, requiescat in pace[8]… Брат Эдвард, притормозите, пожалуйста.

Остановив машину, Эдвард Бер потянулся к бардачку за инъекционным баллончиком, проверив указатель дозировки, прежде чем выбраться из автомобиля. К этому времени Джулиани уже стоял на коленях рядом с Сандосом, придерживая Эмилио, пока тот блевал на низкорослые придорожные сорняки. Эдвард прижал баллончик к шее Сандоса.

— Теперь, святой отец, надо подождать несколько минут. Они находились в поле зрения пары вооруженных членов каморры. Один из них приблизился, но отец Генерал покачал головой, и охранник вернулся на свой пост. Затем случился еще один приступ рвоты, после чего Сандос, взъерошенный и обессиленный, сел, закрыв глаза, потому что мигрень искажала его зрение.

— Как ее зовут, Винч?

— Селестина.

— Я не вернусь на Ракхат.

Он почти спал. Когда лекарство вводилось с помощью инъекции, оно всегда действовало на Эмилио усыпляюще. Никто не знал почему; его физиологическое состояние все еще не было нормальным.

— Боже, — пробормотал он, — не надо снова. Дети и младенцы. Не надо.

Глаза брата Эдварда встретились со взглядом отца Генерала.

— Это была молитва, — твердо сказал он спустя несколько минут.

— Да, — согласился Винченцо Джулиани.

Теперь он жестом подозвал охранников и отступил в сторону, когда один из них, взяв в охапку легкое, безвольное тело Сандоса, перенес его в машину.

— Да, — повторил он. — Боюсь, что так.

Брат Эдвард позвонил в приют, сообщив о создавшейся ситуации привратнику, а когда вырулил на круговую дорожку и припарковал машину перед парадным входом внушительного каменного здания, спасаемого от аскетизма пышными садами, окружавшими его со всех сторон, их уже ждали носилки.

— Еще слишком рано, — предупредил брат Эдвард, вместе с отцом Генералом наблюдая, как Эмилио уносят наверх, чтобы уложить в постель. — Он не готов. Вы слишком на него давите.

— Я давлю, он отбивается.

Вскинув руки, Джулиани пригладил волосы, которых не было на его голове несколько десятилетий.

— У меня заканчивается время, Эд. Я задержу их, сколько смогу, но добьюсь, чтобы на этом корабле были наши люди.

Уронив руки, он посмотрел на западные холмы.

— Никаким иным способом мы не сможем осуществить еще одну миссию.

Сжав губы, Эдвард покачал головой. Его легкие тихо посвистывали — в конце лета астма всегда обострялась.

— Это скверная сделка, отец Генерал.

На какое-то время Джулиани словно забыл, что он не один. Затем распрямился, внешне спокойный, и оглядел толстого низенького человечка, сопящего рядом с ним в пятнистой тени древней оливы.

— Спасибо за ваше мнение, брат Эдвард, — произнес отец Генерал сухо и четко.

Поставленный на место, Эдвард Бер взглядом проводил уходящего Джулиани, после чего вернулся в машину, чтобы отогнать ее в гараж. Сделав это, он по привычке запер ворота, хотя любого, сумевшего бы пробраться мимо охранников каморры, интересовал бы Эмилио Сандос, а вовсе не автомобиль, настолько устаревший, что его аккумулятор требовалось подзаряжать каждую ночь.

Пока Эдвард стоял на дорожке, глядя на окно спальни, где только что задернули шторы, появился кот, мурлыча и потягиваясь. Эдварда восхищала красота кошек, но он научился воспринимать их, как смертельную для астматика опасность.

— Проваливай, — сказал он зверю, но кот продолжал тереться о ноги Эдварда, столь же безразличный к его опасениям, как и отец Генерал.

Несколько минут спустя Винченцо Джулиани вошел в свой кабинет, и хотя дверь он закрыл с тихим, контролируемым щелчком, в кресло он скорее рухнул, нежели сел. Упершись локтями в полированную мерцающую поверхность столешницы из орехового дерева, он опустил голову на руки и закрыл глаза, не желая видеть свое отражение. «Торговли с Ракхатом не избежать, — сказал он себе. — Карло отправится туда — независимо оттого, поможем мы ему или нет. А так мы сможем оказывать некое смягчающее влияние…»

Подняв голову, он потянулся за компьютерным блокнотом. Рывком распахнув его, Джулиани перечитал письмо, которое пытался закончить в течение последних трех дней. «Ваше святейшество», — начиналось оно, но отец Генерал писал не только для папы. Это письмо станет частью истории первого контакта человечества с инопланетным разумным видом.

«Спасибо за Ваши любезные вопросы, касающиеся здоровья и состояния Эмилио Сандоса, — прочитал он. — За год, прошедший после его возвращения на Землю в сентябре 2059, отец Сандос оправился от цинги и анемии, но остается слабым и эмоционально нестабильным. Как Вам известно из сообщений СМИ, основанных на утечке сведений от персонала больницы Сальватора Мунди в Риме, на Ракхате ему вырезали мышцы между костями кистей, что удлинило пальцы, сделав их бесполезными. Сам Сандос не вполне понимает, почему его намеренно искалечили; это не задумывалось как пытка, хотя, несомненно, ею оказалось. Он полагает, что данная процедура обозначила его как зависимое лицо или, возможно, собственность туземца по имени Супаари ВаГайджур, подробнее о котором позже. Отца Сандоса снабдили внешними биоактивными скрепами; он трудился весьма усердно, дабы достичь хотя бы ограниченной сноровки, и теперь, в основном, способен заботиться о себе сам».

«Пора отлучать его от Эда Бера, — решил отец Генерал, и задумался о переназначении брата Эдварда. — Возможно, в новый лагерь беженцев в Гамбии. Там может пригодиться опыт Эда по реабилитации жертв группового изнасилования».

Джулиани сел прямее, отбросил посторонние мысли и вернулся к письму.

«По мнению руководителей миссии, — продолжал он читать, — первый контакт оказался поначалу успешным во многом благодаря Эмилио Сандосу. Его необыкновенные умелость и стойкость как переводчика помогли исследованиям всех членов группы «Стеллы Марис», а его личное обаяние завоевало им среди варакхати много друзей. Кроме того, очевидная красота его духовного состояния во время первых лет этой миссии возвратила к вере по меньшей мере одного светского члена команды и обогатила дух его братьев-священников.

Тем не менее из-за слухов о его поведении на Ракхате отец Сандос стал объектом ожесточенного общественного осуждения. Как Вы знаете, спустя три года вслед за нашим кораблем отправился «Магеллан» — судно, принадлежащее и подчиненное Консорциуму по контактам, чьи интересы заключаются главным образом в торговле. Скандал способствует продаже; громогласные голословные обвинения наших людей (и, в частности, отца Сандоса) были для Консорциума экономически выгодны, поэтому с Ракхата были отправлены сенсационные доклады, чтобы распространить их по всему миру. Справедливости ради следует заметить, что прибывшие на Ракхат члены команды «Магеллан» были совершенно незнакомы с местными условиями, и Супаари ВаГайджур мог по многим фактам ввести их в заблуждение. Последующее необъясненное исчезновение группы «Магеллана» указывает на то, что она тоже стала жертвой практической невозможности избежать на Ракхате фатальных ошибок.

Таким образом, из восемнадцати человек, отправленных на Ракхат двумя отдельными группами, выжил только Эмилио Сандос. В течение напряженного расследования, длившегося несколько месяцев, отец Сандос сотрудничал с нами насколько мог, нередко ценой значительных личных страданий. Я предоставлю Вашему святейшеству полный набор научных статей миссии и вспомогательных документов, а также расшифровки стенограмм слушаний; здесь же Вашему рассмотрению предлагается краткий перечень наиболее существенных моментов, выявленных во время этих, только что завершенных слушаний.

1. На Ракхате существует не один, но два разумных вида.

В самом начале команду «Стеллы Марис» радушно приняли в деревне Кашан, в качестве «чужеземной» торговой делегации. Жители деревни идентифицировали себя как руна, что означает просто «люди». Руна являются крупными растительноядными двуногими, снабженными стабилизирующими хвостами и отдаленно напоминающими кенгуру; у них высокие подвижные уши и замечательно красивые глаза с двумя радужными оболочками. По натуре руна миролюбивы, чрезвычайно общительны и живут тесными коммунами.

На их руках имеется по два больших пальца, а их мастерство изумительно, но некоторые члены иезуитской группы полагали, что руна несколько ограниченны интеллектуально. Их материальная культура казалась слишком простой, чтобы ею можно было объяснить мощные радиотрансляции, впервые зафиксированные на Земле в 2019 году. К тому же музыка беспокоила и пугала руна, и это представлялось странным, учитывая, что именно благодаря транслированию хоралов мы впервые узнали о существовании Ракхата. Тем не менее некоторые руна были весьма сообразительны, и предварительный вывод заключался в том, что деревня Кашан — нечто вроде тихой заводи на окраине более продвинутой цивилизации. Поскольку в самом Кашане хватало материала для исследований, было решено задержаться там на некоторое время.

К большому удивлению наших людей, Певцы Ракхата в действительности оказались вторым разумным видом планеты. Внешне джана'ата поразительно похожи на руна, но сие сходство весьма поверхностно, ибо джана'ата плотоядны, к тому же у них приспособленные для хватания ступни и трехпалые кисти, оснащенные когтями и весьма неловкие. Первые два года джана'ата были представлены единственным индивидуумом: Супаари ВаГайджуром, торговцем, имевшим резиденцию в городе Гайджур и выполнявшим роль посредника для ряда отдаленных рунских деревень, расположенных в южном Инброкаре — государстве, которое занимает центральную треть самого большого континента Ракхата.

Члены иезуитской группы имели все основания считать Супаари вполне доброжелательной личностью. Более того, благодаря вмешательству и помощи Супаари их взаимоотношения с руна, жителями деревни, значительно улучшились, а многое из того, что Сандос понял в цивилизации Ракхата, он приписывает терпеливым разъяснениям Супаари. И то, что Супаари столь цинично предал доверие Сандоса, остается одной из главных загадок этой миссии.

2. Люди изготовляют инструменты; джана'ата выводят руна.

Руна являются руками джана'ата: искусные ремесленники, домашняя прислуга и рабочие, даже государственные служащие. Но различия в статусе между джана'ата и руна не просто классовые, как полагали наши люди. По существу, руна — прирученные животные: джана'ата разводят их, как мы разводим собак.

Руна не плодятся, если их питание не достигает критического уровня сытности, что вызывает нечто вроде течки. Это биологическое обстоятельство стало основой ракхатской экономики. Чтобы «заслужить» право иметь детей, руна экономически сотрудничают с джана'ата. Когда корпоративный счет деревни доходит до намеченной цифры, джана'ата предоставляют ее жителям дополнительный корм, достаточный для контролируемого продуцирования молодняка — без риска экологической Деградации, связанной с перенаселенностью.

Базовыми ценностями общества джана'ата являются управляемость и стабильность; следуя им, джана'ата ограничивают также и собственное размножение, поддерживая свою численность в границах примерно четырех процентов от общей популяции руна. Строгие линии наследования задают чрезвычайно церемониальную жизнь, и лишь первые двое детей каждой четы джана'ата имеют право жениться и заводить потомство. Если взрослые особи, родившиеся третьими и позже, отказываются подвергнуться кастрации, они могут вступать в сексуальные отношения с наложницами-руна, поскольку межвидовой секс не несет риска несанкционированных рождений. Третьерожденные джана'ата занимаются в основном торговлей, науками и, очевидно, проституцией. В этом контексте следует заметить, что Супаари ВаГайджур был рожден третьим.

Кроме того (и это самое шокирующее), джана'ата разводят руна не только из-за их сообразительности и обучаемости, но также ради мяса. Чтобы узнать это, ваше святейшество, мы заплатили жизнями».

Именно на этом месте Джулиани остановился прошлой ночью, какое-то время прислушиваясь к шагам Сандоса над головой. Пять шагов, пауза; пять шагов, пауза. По крайней мере, пока Эмилио расхаживал, можно было не опасаться, что к дани, заплаченной миссией на Ракхате, он прибавил собственную жизнь… Вздохнув, Джулиани вернулся к своей задаче:

«3. Джана'ата не содержат руна на скотных дворах.

Когда дети руна достигают возраста репродуцирования, их родители добровольно сдаются патрулям джана'ата, периодически собирающим таких взрослых и любых некондиционных младенцев, которых потом забивают.

Вашему святейшеству необходимо понять, что наши люди ничего не знали об этих фактах, лежащих в основе отношений джана'ата и руна, когда стали свидетелями прибытия патруля по отбраковке, который принялся убивать младенцев вакашани. Ситуация была сложной, и я настоятельно рекомендую Вам прочитать записи показаний Сандоса. Но группа «Стеллы Марис» восприняла этот инцидент как неспровоцированное нападение на жителей деревни. Увлекаемые Софией Мендес, наши люди воспротивились, и несколько из них погибло, защищая невинных детей. Именно это деяние самоотверженной отваги Супаари ВаГайджур охарактеризовал как подстрекательство к мятежу среди руна, а Консорциум по контактам позднее раструбил об этом, как об опрометчивом и преступном вмешательстве в дела Ракхата. Однако следует признать, что многие руна, смелостью Софии Мендес подвигнутые на защиту своих детей, погибли в результате своего неповиновения». — Отец Генерал откинулся в кресле. А теперь, подумал он, самое скверное.

«После резни в Кашане, — начал Джулиани снова, — из отряда «Стеллы Марис» выжили только двое. Эмилио Сандоса и отца Марка Робичокса захватил в плен джана'атский патруль, и несколько недель им пришлось следовать вместе с джана'ата ускоренным маршем, став свидетелями смерти многих руна. Каждое утро им предлагали еду, и какое-то время Сандос не сознавал, что питается плотью рунских младенцев; когда же он это понял, то был настолько голоден, что продолжил есть это мясо. И данный факт является для него источником непреходящего стыда и страданий.

Узнав про арест двух священников, Супаари ВаГайджур последовал за ними и, очевидно, подкупил командира патруля, взяв их на свое попечение. Однажды, уже в резиденции Супаари, Сандоса спросили, не желает ли он и Робичокс «принять хаста'акала». Полагая, что им предлагают гостеприимство, Сандос согласился. К его ужасу, вскоре кисти его и отца Робичокса были изувечены; в результате Робичокс умер от потери крови. Спустя примерно восемь месяцев Супаари ВаГайджур продал Сандоса джана'атскому аристократу по имени Хлавин Китери. Полагаю, что ваше святейшество не сможет вообразить жестокое обращение, которому подвергся Сандос, пока принадлежал Китери».

Содрогнувшись, отец Генерал резко встал и отвернулся от того, что написал. «Что есть шлюха, если не тот, чье тело бесчестят ради удовольствия других? — как-то спросил у него Эмилио. — Я шлюха Господа, и я обесчещен». Какое-то время Джулиани бесцельно слонялся по кабинету — пять шагов, поворот, пять шагов, поворот — пока не понял, что бессознательно подражает ходьбе, которую много ночей слышал в спальне над собой. «Заверши это», — велел он себе и снова принялся писать:

«Спустя несколько месяцев, когда «Магеллан» прибыл на орбиту Ракхата, представители Консорциума по контактам проникли на борт покинутой «Стеллы Марис», получив доступ к отчетам нашей миссии. Вся иезуитская группа пропала без вести и считалась погибшей. Команда «Магеллана» совершила посадку возле деревни Кашан, где ее встретили с враждебностью и страхом, что стало полной противоположностью радушию, оказанному группе «Стеллы Марис». Юная жительница деревни по имени Аскама сообщила землянам, что Эмилио Сандос все еще жив и проживает у Супаари ВаГайджура, в городе Гайджур. Надеясь получить от Сандоса разъяснения, команда «Магеллана» направилась туда вместе с Аскамой, которая была явно преданна Сандосу.

Когда они приплыли в Гайджур, Супаари подтвердил, что до недавнего времени Сандос являлся членом его семьи, И сказал им, что теперь, по его собственной просьбе, Сандос перебрался жить в иное место. Супаари также дал землянам понять, что из-за вмешательства чужеземцев в местные дела погибло много местных жителей. Несмотря на это, Супаари был услужлив и, похоже, весьма желал вести с «магелланцами» торговлю, хотя оставался уклончивым, когда речь заходила о местонахождении Сандоса.

Спустя несколько недель Аскама сама отыскала Сандоса и отвела к нему старших членов магеллановской команды. Его обнаружили в гареме Хлавина Китери, и он был нагим, если не считать украшенного драгоценностями ошейника и пахучих лент, а на теле виднелись кровавые следы содомии. По собственному признанию, к тому моменту Сандос впал в убийственное отчаяние. Надеясь показать себя столь опасным, что его либо оставят в покое, либо казнят, в тот день он поклялся, что убьет первого, кого увидит. Сандос и предположить не мог, что увидит Аскаму, которую он почти что вырастил и которую искренне любил.

Когда Сандос, оторвав взгляд от трупа Аскамы, увидел представителей Консорциума, он засмеялся. Думаю, именно этот смех убедил тех в его порочности, а позднее Супаари ВаГайджур, конечно, заверил их, что Сандос сделался проституткой, ибо сам этого хотел. Ныне я полагаю, что смех был следствием истерии и отчаяния, но члены магеллановской группы только что стали свидетелями убийства и при данных обстоятельствах они были склонны поверить в худшее».

«Так же как и я», — подумал Винченцо Джулиани, снова поднявшись и отойдя от письменного стола.

Теперь, задним числом, казалась абсурдной сама идея, что горстка людей сможет сделать все верно с первого раза. Даже между самыми близкими друзьями случаются недоразумения, напомнил он себе. Первый контакт — по определению — происходит в условиях радикального неведения, когда неизвестно ничего об экологии, биологии, языках, культуре и экономике других. На Ракхате это неведение привело к катастрофе.

«Ты не мог знать, — думал Винченцо Джулиани, слыша собственные шаги, но помня шаги Эмилио. — Это не твоя вина».

«Скажи это мертвым», — ответил бы Эмилио.

2

Труча Саи, Ракхат

2042, земное время

София Мендес с самого начала знала, что члены иезуитской миссии, отправленной к Ракхату, станут на этой планете вымирающим видом.

Изначально команду «Стеллы Марис» составляло восемь человек. Алан Пейс умер в первые же недели после высадки на планету, и их осталось семь. Спустя несколько месяцев Д. У. Ярбро, иезуитский настоятель, заболел и больше не выздоровел, хотя прожил еще полтора года, постепенно теряя силы. Понятно, что не имея оборудования для исследований и в отсутствие коллег, врач Энн Эдвардс так и не смогла выяснить причины ни той, ни другой болезни, хотя ее усилия, несомненно, продлили жизнь Д. У… Позже саму Энн убили вместе с Д. У., и их гибель стала страшным потрясением для маленького отряда.

Противостоя несчастьям, члены иезуитской группы сплачивались все тесней. Когда элементарная ошибка в расчетах, явившаяся следствием серьезной аварии, привела к тому, что земляне оказались пленниками Ракхата, они приспособились к новой ситуации, разбив огород, дабы обеспечивать себя едой, и сделались частью местной экономики, поставляя на здешний рынок экзотические товары. Жители Кашана приняли их в свою общину, причем многие семьи деревни при обращении к гостям даже стали употреблять родственные термины. И были моменты великой радости, в особенности свадьба самой Софии с Джимми Квинном и весть о том, что они ждут ребенка, — как раз перед тем, когда все рухнуло.

Подобно многим еврейским детям, София Мендес росла, в своих кошмарах видя египетских рабовладельцев, вавилонян, ассирийцев и римлян, казаков, инквизиторов и эсэсовцев, явившихся убивать; она победила бессильный детский страх, воображая, как будет сопротивляться, давая отпор возможным агрессорам. Поэтому, когда джана'атские патрульные, нагрянувшие в Кашан, спалили чужеземный огород и потребовали у жителей деревни выдать младенцев, а затем стали их методично убивать, София Мендес не колебалась ни минуты. «Нас много. Их — единицы», — воззвала она к вакашани и, подняв с земли рунского младенца, прижала к своей груди, уже набухшей от беременности.

«Мы», — произнесла она, таким образом связав свою судьбу с судьбой руна, «недочеловеками» Ракхата.

Ее поступок, говоря коротко, в корне изменил ситуацию; а ее падение под ударом дубинки джана'ата лишь усилило сопротивление, оказываемое жителями деревни. Затем, понимая, что не могут победить, руна-отцы накрыли детей, защищая их своими телами; а руна-матери принесли себя в жертву ярости джана'ата, подставляя себя их гневу, чтобы спасти остальных. Когда все кончилось, патруль добил раненых и ушел. — Ужас и беспрецедентное возбуждение, вызванное недолгим триумфом, сделали невозможным консенсус. Деревня Кашан раскололась — в нарушение базисных принципов руна, выработанных для выживания: держаться вместе; образовывать круп чтобы защитить как можно больше своих сородичей; действовать согласованно. Близкие к панике, руна искали единомышленников и объединялись в маленькие группы. Те, чьи семьи погибли, — слишком потрясенные, чтобы реагировать, — повязывали на свои руки и шеи благоухающие ленты. Большинство не делало ничего и лишь надеялось, что жизнь вернется к норме, — теперь, когда все чужеземцы, кроме Софии, погибли, а большая часть незаконных младенцев мертва. Их первым порывом было выдать Софию джана'атскому правительству — как доказательство того, что жители Кашана вновь послушны законам. «Пожертвовать одним, сохранить многих», — кричали они;

— Но Фия не причиняла нам вреда! Это сделали джанада — возражала девушка по имени Джалао.

Лишь недавно став взрослой, она не пользовалась влиянием, но в нынешнем смятении некоторые так жаждали обрести ориентиры, что прислушивались к ней.

— Предупредите как можно больше деревень, — сразу после здешней резни велела Джалао гонцам. — Патрули джанада на подходе, но передайте людям слова Фии: «Нас много. Их — единицы».

Канчей ВаКашан был растерян не меньше других, но это именно его дочь, Пуску, спасла София, и он был ей благодарен. Поэтому, когда горстка тех, чьи младенцы остались живы, решила дождаться красного света и бежать от опасности в южный лес, он взял с собой и Софию.

Из этого путешествия София запомнила лишь тоненький плач рунских младенцев, раздававшийся не слишком часто; мерную плавную поступь Канчея, который несколько дней нес ее на своей спине; звуки саванны, постепенно превращавшейся в лес. В первые дни ее лицо болело так, что она не могла открыть рот, поэтому Канчей размельчал для нее еду в пасту и, смешивая с дождевой водой, впрыскивал эту кашицу сквозь ее стиснутые зубы. Таким способом она принимала пищи столько, сколько удавалось. Ребенок, думала София. Ребенку это нужно. Бледная от потери крови, отупевшая от боли, она сосредоточилась на своем ребенке, которого еще не потеряла, как всех остальных, кого осмелилась полюбить. Все свои жизненные силы София направляла в глубь себя, где все еще было живо ее дитя, и каждое слабое шевеление зародыша ощущала, словно страх, а каждый сильный его толчок — как надежду.

Вначале она почти все время спала и даже потом подолгу дремала, согретая светом трех солнц, просачивающимся сквозь лесной полог. А когда не спала, лежала недвижно, прислушиваясь к ритмичному скрежещущему скольжению длинных упругих листьев, формой напоминавших самурайские мечи, — сгибаемых и вплетаемых, сгибаемых и вплетаемых, — это руна, обустроившись на поляне, мастерили спальные платформы и ветрозащитные экраны, привнося в свои творения практичность и красоту. Невдалеке София слышала плеск ручья, перекатывавшегося через гладкие валуны. Над головой — гулкие стоны стволов в'ралиа, склонявшихся на ветру. И повсюду — мягкие, спадающие согласные руанджи, несмолкающее мурлыканье рунских отцов, баюкающих детей, которые не имели права на жизнь.

Когда София немного окрепла, то спросила, где она сейчас.

— Труча Саи, — ответили ей. — Забудьте Нас.

— Руна уходят в Труча Саи, когда джанада чуют слишком много крови, — объяснил Канчей, излагая просто, словно для ребенка. — Спустя какое-то время они забывают. Мы-и-ты будем ждать в лесу, пока это произойдет.

Это больше чем объяснение, поняла она. Такие слова Канчей выбрал намеренно. «Есть две формы множественного числа первого лица, — сказал как-то Эмилио Сандос остальным членам команды «Стеллы Марис». — Одна исключает того, к кому обращаются. Она означает мы-но-не-ты. Другая подразумевает мы-и-ты. Если рунао использует включающее «мы», можно не сомневаться, что это делается специально, и радоваться их дружескому отношению».

В Труча Саи к вакашани присоединялись рунские беженцы из всех южных провинций Инброкара. Каждый мужчина нес с собой младенца, а каждый младенец родился у рунской четы, чье питание было обогащено продуктами, выросшими на таких же, как у чужеземцев, огородах, — то были пары, вступившие в период течки без контроля джана'ата, образовавшиеся без дозволения джана'ата, непреднамеренно сокрушившие джана'атский надзор своим жизнелюбием. Поселок Труча Саи постепенно заполнялся людьми, чьи спины были исполосованы длинными, наполовину зажившими рубцами, проглядывавшими сквозь плотную темно-желтую шерсть.

— Сипадж, Канчей. Наверно, тебе было больно нести эту женщину, — как-то сказала София, глядя на эти рубцы и вспомнив их путешествие сюда. — Кое-кто тебя благодарит.

Рунао резко опустил уши.

— Сипадж; Фия! Ребенок кое-кого жив благодаря тебе.

«Ну, хоть что-то», — уныло подумала она, вновь укладываясь на спину и вслушиваясь в лесную симфонию криков, взвизгов и шелеста листьев под дождем. Талмуд учит, что спасение единственной жизни означает спасение целого мира — по прошествии времени. «Может быть, — думала София. — Как знать?»

Сейчас, спустя месяц после резни, унесшей жизни половины жителей рунской деревни Кашан, София Мендес считала себя последним землянином, оставшимся на Ракхате, единственной, кто выжил из иезуитской миссии. Принимая апатию, связанную с потерей крови, за спокойствие, она полагала также, что не чувствует горя, С практикой, сказала себе София, приходит понимание того, что слезы не излечивают смерть.

Ее жизнь не была переполнена счастьем. Когда заканчивался очередной период мимолетного довольства, София Мендес не возмущалась этим, но лишь отмечала, что вернулась к нормальному состоянию вещей. Посему, когда после той бойни минули первые недели, она просто считала, что ей повезло оказаться среди тех, кто не рыдает и не воет по мертвым.

«Дождь падает на всех, но молния ударяет в некоторых», — говаривал ее друг Канчей. «О том, что нельзя изменить, лучше забыть», — советовал он, руководствуясь не черствостью, но неким практичным смирением, которое София разделяла с рунскими обитателями Ракхата. «Господь сотворил мир и увидел, что тот хорош, — говаривал Софии ее отец, когда в пору своего короткого детства она жаловалась на несправедливость. — Не честен. Не счастлив. Не совершенен, София. Хорош».

«Хорош для кого?» — часто задавалась она вопросом, — сперва с детской вспыльчивостью, а позднее с усталостью четырнадцатилетней женщины, зарабатывающей на улицах Стамбула посреди непонятной гражданской войны.

Она почти никогда не плакала. И в детстве, и позже плач не приносил Софии Мендес ничего, кроме головной боли. С того момента, как она начала говорить, ее родители отвергали слезы, как трусливую тактику слабоумных, и воспитывали дочь в сефардийской традиции четкого аргументирования; София добивалась поставленных целей не хныканьем, но отстаиванием своей позиции — с такой логичностью и убедительностью, с какой только позволяла ее формирующаяся психика. Когда, едва достигнув половой зрелости, но уже закаленная реалиями городских боев, она стояла над трупом матери, изуродованным взрывом мины, то была слишком потрясена, чтобы плакать. Не плакала София и по отцу, который однажды просто не вернулся домой, — ни в тот день, не вообще когда-либо: в ее трудной жизни не было времени для скорби. Она не сочувствовала другим осиротевшим юным шлюхам, когда те плакали. София держала себя в руках и не портила свой товарный вид опухшим, покрытым пятнами лицом, поэтому она ела регулярнее других и была достаточно сильна, чтобы вогнать нож между ребер, если клиент пытался ее обмануть или убить. София продавала свое тело, а когда в конце концов подвернулся случай, то продала свой ум — за куда большую цену. Она выжила и выбралась из Стамбула живой, сохранив достоинство, поскольку не поддалась эмоциям.

Возможно, София вовсе бы не горевала, если бы не кошмар на седьмом месяце беременности, когда ей приснилось, что у ее только что родившегося ребенка течет кровь из глаз. В ужасе проснувшись, она заплакала сперва от облегчения, осознав, что все еще беременна и что глаза ребенка не могут так кровоточить. Но плотина рухнула, и Софию наконец, спустя столько времени, поглотила океанская скорбь. Утопая в море потерь, она обхватила руками свой тугой, округлившийся живот и плакала, плакала, не имея ни слов, ни логики, ни рассудка, чтобы себя защитить, и понимала, что это и есть тот ужас, та боль, от которых она убегала всю жизнь.

Для человека, настолько непривычного к слезам, было ужасно плакать сейчас и ощущать мокрой лишь половину своего лица — и когда София это осознала, ее горе превратилось в истерику. Разбуженный ее рыданиями, Канчей обеспокоенно спросил:

— Сипадж, Фия, тебе приснились погибшие?

Но она не могла ни ответить, ни даже поднять подбородок в знак согласия, поэтому Канчей и его кузен Тинбар, раскачиваясь, держали ее и озирали небо в поисках грозы, которая, конечно же, должна была начаться теперь, когда кто-то сделал фиерно. Другие тоже сгрудились вокруг Софии, спрашивая о ее умерших и привязывая к ее рукам ленты, пока она рыдала.

В итоге ее спасло не вмешательство других, а собственное изнеможение. «Больше никогда, — поклялась София, засыпая и уже не чувствуя ничего. — Я никогда не допущу, чтобы это случилось со мной опять. Любовь — это долг, — подумала она. — Когда приходит счет, ты оплачиваешь его горем».

Ребенок толкнул ее изнутри, словно протестуя.

Она проснулась в объятиях Канчея, а ее ноги обвивал хвост Тинбара. Истекая потом, с асимметрично распухшим лицом, София выпуталась из этого клубка и, неуклюже поднявшись, вразвалку заковыляла к ручью, прихватив темный чанинчай, недавно сделанный из широкой, пустой скорлупы лесного пигара. Постояв несколько секунд, она осторожно присела и потянулась к потоку, чтобы наполнить чашу. Встав на колени, София снова и едва погружала ладони в прохладную чистую воду, ополаскивая свое лицо. Затем, наполнив чашу еще раз, она подождала, пока темная вода успокоится, чтобы поглядеться в нее, как в зеркало.

«Я не рунао!» — подумала София изумленно.

Эта странная потеря представления о самой себе случалась с нею и раньше; работая в Киото по своему первому заокеанскому контракту, София каждое утро, на протяжении нескольких месяцев, вздрагивала, когда в ванной смотрела в зеркало и обнаруживала, что она не японка — в отличие от всех, кто ее окружал. Сейчас и здесь ее человеческое лицо казалось голым; ее темные спутанные волосы — противоестественными; ее уши — маленькими и уродливыми; ее глаз с единственным зрачком — слишком простым и пугающе неприкрытым. Лишь после того, как она переварила все это, до нее дошло остальное: три косых рубца, рассекавших ее лицо от лба до челюсти. Слепое, покореженное… место.

— У кое-кого болит голова, — сказала она Канчею, последовавшему за ней к ручью и севшему рядом.

— Как у Мило, — откликнулся Канчей, который был свидетелем мигреней Эмилио Сандоса и считал головную боль нормальной реакцией чужеземцев на горе.

Он откинулся назад, опершись на мускулистый, сужающийся к концу хвост.

— Сипадж, Фия, приди и сядь, — предложил Канчей, и София протянула руку, чтобы он ее поддержал, пока она к нему пробирается.

Канчей стал приводить в порядок ее волосы, прядь за прядью пропуская их сквозь пальцы, распутывая узлы чуткими касаниями рунао. Расслабившись, София прислушивалась к лесу, затихавшему в полуденной жаре. Чтобы занять собственные руки, как это всегда делала маленькая Аскама, сидя на коленях Эмилио, — она подобрала концы трех лент, повязанных вокруг ее руки, и принялась их заплетать. Аскама часто вплетала ленты в волосы Энн Эдвардс и Софии, но никому из чужеземцев ни разу не предлагали повязать ленты на тело. «Возможно, оттого, что мы носим одежду», — считала Энн, но это было лишь предположение.

— Сипадж, Канчей, кое-кто интересуется насчет лент, — сказала София, вскидывая на него взгляд и поворачивая голову, чтобы смотреть со своей левой стороны, — на этот глаз она была слегка близорука.

«Жаль, что джана'ата, который меня наполовину ослепил, — подумала она, — не был правшой — тогда бы он лишил меня того глаза, что похуже».

— Вот эту мы дали тебе за Ди, а эту за Ха'ан, — сказал Канчей, поднимая ленты одну за другой, и в его дыхании ощущался вересковый запах листьев нджотао, на этой неделе составлявших основную часть их питания. — Эти — за Джорджа и за Джими. Эти — за Мило и Марка.

У нее стиснуло горло, когда она услышала эти имена, но с плачем София покончила. Тут ей вспомнилось, как после гибели Д. У. и Энн малышка Аскама пыталась повязать на Эмилио две ленты, но он тогда был очень болен.

— Выходит, это не для красоты, — спросила София, — а чтобы помнить умерших?

Фыркнув, Канчей добродушно засмеялся.

— Не помнить! Чтобы их дурачить! Если призраки вернутся, они последуют за запахом — обратно в воздух, которому принадлежат. Сипадж, Фия, если они опять тебе приснятся, ты должна кому-нибудь сказать, — предупредил он, ибо Канчей ВаКашан был рассудительным человеком, а затем добавил: — Иногда ленты просто красивы. Джанада думают, что они лишь украшение. Иногда это так и есть. — Он снова засмеялся и доверительно сообщил: — Джанада подобны призракам. Их можно дурачить.

Энн сейчас принялась бы расспрашивать, почему призраки возвращаются, а также когда и каким образом; Эмилио и прочие священники пришли бы в восторг от понятий запаха, духа и взаимодействия с незримым миром. София подняла ленты, ощущая пальцами их атласную гладкость. Лента Энн была серебряно-белой. Как ее волосы, возможно? Но нет — у Джорджа тоже были белые волосы, а его лента ярко-красная. Лента Эмилио имела зеленый цвет, и София удивилась: почему? Та, что относилась к Джимми, ее мужу, светилась ясной голубизной; София подумал о его глазах и поднесла эту ленту к лицу, чтобы вдохнуть аромат. Он напоминал запах сена, травянистый и вяжущий. У Софии перехватило дыхание, и она опустила ленту. Нет, подумала она. Джимми мертв. Я больше не буду плакать.

— Почему, Канчей? — требовательно спросила София, предпочтя гнев страданию. — Почему патруль джанада сжег огороды и убил младенцев?

— Кое-кто считает, что огороды — это неправильно. Рунао должны ходить за своей едой. Было неправильно выращивать ее дома. Джанада знают, когда для нас правильное время иметь малюток. Кое-кто считает, что люди были сбиты с толку и обзавелись малютками в неправильное время.

Спорить было невежливо, но София была взвинчена, утомлена и раздражена тем, что Канчей говорит с ней снисходительно, потому что она ростом с восьмилетнего рунского ребенка.

— Сипадж, Канчей, а что дает джана'ата право решать, кому можно иметь малюток и когда?

— Закон, — сказал Канчей так, словно бы ответил на ее вопрос. Явно задетый темой разговора, он продолжал: — Иногда в женщине может оказаться неправильный младенец. Например, ему следовало бы быть крейнилом. В старину люди относили такого малыша к реке и кричали крейнилам: «Здесь один из ваших детей, рожденный у нас по ошибке». Мы держали младенца под водой, где живут крейнилы. Это было трудно. — Он надолго умолк, сосредоточившись на колтуне в ее волосах, бережно разбирая его на пряди. — Теперь, когда к нам по ошибке попадает неправильный ребенок, эти трудные дела выполняют джанада. И когда джанада говорят: «Это хороший ребенок», — мы знаем, что все будет хорошо. Мать снова сможет путешествовать. А сердце отца может быть спокойным.

— Сипадж, Канчей, а что вы говорите своим детям? О том, как отдаете себя джана'ата на съедение?

Прервав свое занятие, Канчей нежно притянул ее голову к своей груди, понижая голос до мелодичного мурлыканья колыбельной.

— Мы говорим им: «В древности наш народ был в этом мире совсем один. Мы путешествовали, где хотели, без всякой опасности, но мы были одиноки. Когда пришли джанада, мы обрадовались им и спросили у них: «Вы ели?» Они сказали: «Мы умираем с голоду!» Мы предложили им еду — вы же знаете, что путешественников всегда следует кормить. Но джанада не могли есть надлежащим образом и не приняли еду, которую мы предложили. Поэтому люди говорили и говорили о том, что делать, — ведь это дурно: оставлять гостей голодными. Пока мы это обсуждали, джанада начали есть наших детей. Наши старшие сказали: «Они путешественники, они гости — мы должны их накормить, но мы установим правила». «Вы не должны есть всех подряд, — сказали мы джанада. — Вы должны есть лишь старых людей, от которых больше нет пользы», Вот так мы приручили джанада. Ныне все хорошие дети в безопасности, а забирают только старых, усталых, больных людей.

Обернувшись, София посмотрела на него:

— Кое-кто думает: это милая сказка, придуманная для детей, чтобы они крепко спали и не делали фиерно, когда являются сборщики.

Он поднял подбородок и снова стал расчесывать ее волосы.

— Сипадж, Канчей, кое-кто мал ростом, но вовсе не ребенок, которого нужно заслонять от правды. Джанада убивают очень старых, больных, несовершенных. А убивают они тех, кто доставляет им хлопоты? — требовательно спросила она. — Сипадж, Канчей, почему вы это позволяете? Кто дает им такое право?

Его пальцы на минуту застыли, и он произнес с прозаичным смирением:

— Если мы отказываемся идти со сборщиками, когда наступает время, наши места приходится занимать другим.

Прежде чем София смогла что-то сказать, он, протянув руку погладил ее живот, как поступил бы со своей женой.

— Сипадж, Фия, этот малыш, конечно, уже созрел!

Тема разговора была официально изменена.

— Нет, — возразила она, — пока еще нет. Возможно, через шестьдесят ночей.

— Так долго! Кое-кто думает, что ты лопнешь, точно стручок датинсы.

— Сипадж, Канчей, — сказала София с нервным смехом, — может, так и произойдет.

Страх и надежда, страх и надежда, страх и надежда — в бесконечном вращении. «Почему мне так страшно? Я Мендес, — подумала она. — Мне все по силам».

Но она была также — хоть и совсем недолго — счастливой Квинн: счастливой в течение дней и ночей единственного лета, женой невероятно высокого, до смешного простодушного и пронзительно любящего ирландского католика-астронома. А сейчас Джимми был мертв, убитый джанада…

Ощущая пальцы Канчея, вновь принявшегося за ее волосы, София прислонилась к нему спиной и через поляну посмотрела на других рунао, разговаривающих, готовящих еду, смеющихся, ухаживающих за младенцами. «Могло быть хуже, — подумала она, — вспомнив философски-добродушный взгляд Джимми на горести и от толчка его ребенка. — Я — София Мендес Квинн, и все могло быть еще хуже».

3

Неаполь

Сентябрь 2060

Порой, если Сандос долго не откликался, люди уходили прочь.

Когда-то здесь жил шофер-мирянин. Эта комната, расположенная прямо над гаражом, находилась лишь в нескольких сотнях метров от приюта, и Эмилио Сандос потребовал ее с яростным собственничеством, удивившим его самого. К обстановке он добавил немногое: аудиоспектрограф, звуковое оборудование, письменный стол, — но все это принадлежало ему. Выступающие стропила и простые белые стены. Два стула, стол, узкая кровать; маленькая кухня; душевая кабина и туалет за ширмой.

Эмилио смирился с существованием того, чего он не может контролировать. Кошмары. Изматывающие приступы невралгии, поврежденные нервы его кистей, посылавшие вверх по рукам ослепляющие молнии боли. Он перестал сопротивляться припадкам плаксивости, приходившим без предупреждения; Эд Бер был прав: это лишь усиливало головную боль. Здесь, наедине с собой, Эмилио мог пытаться гасить удары, когда они его настигали, и отдыхать, когда делалось легче. Если бы все оставили его в покое, позволив самому и на своих условиях справляться с проблемами, с ним было бы все в порядке.

Закрыв глаза, сгорбившись над своими кистями и раскачиваясь, он ждал, надеясь услышать, как шаги удаляются от его двери. Стук повторился.

— Эмилио! — это был голос отца Генерала, и в нем ощущалась улыбка. — У нас неожиданный визитер. Кое-кто прибыл с тобой повидаться.

— О боже, — прошептал Сандос, поднимаясь на ноги и засовывая кисти под мышки.

По скрипучим ступенькам он спустился к боковой двери и остановился, чтобы собраться с силами, — судорожно вдохнул, медленно выдохнул. Коротким тычком локтя выбил крючок из петли, ввинченной в дверную раму. Подождал, сложившись вдвое от боли.

— Ладно, — сказал он наконец. — Открыто.

На подъездной дорожке рядом с Джулиани стоял высокий священник. Восточный африканец, определил Сандос, едва взглянув на него, и хмуро уставился в лицо отца Генерала:

— Винч, сейчас не самое подходящее время.

— Да, — тихо произнес Джулиани, — но мы уже здесь. Привалившись к стене, Эмилио с трудом держался на ногах — но что тут поделаешь? Если Лопоре потребовал: «Вперед»…

— Извини, Эмилио. Это займет всего несколько минут. Позволь…

— Вы говорите на суахили? — внезапно спросил у посетителя Сандос на суданском диалекте арабского, вернувшемся к нему невесть откуда.

Похоже, вопрос удивил африканца, однако он кивнул.

— На каком еще? — потребовал Сандос. — Латынь? Английский?

— На обоих. И нескольких других, — ответил гость.

— Отлично. Он подойдет, — оказал Сандос Генералу. — Какое-то время вы будете работать самостоятельно, — обратился он к африканцу. — Начните с программы Мендес для руанджи. А файлы к'сана пока не трогайте. С формальным анализом я продвинулся не особо. И в следующий раз звоните, прежде чем приходить.

Сандос взглянул на Джулиани, явно пришедшего в смятение от такой грубости.

— Винч, просвети его насчет моих кистей, — пробормотал он извиняющимся тоном, направившись обратно в комнату. — Это из-за них. Я не могу думать.

«И, черт возьми, ты сам виноват, что нагрянул без приглашения», — подумал Сандос. Но он был слишком близок к слезам, чтобы вести себя вызывающе, а устал настолько, что едва понял то, что услышал затем.

— Я молился за вас на протяжении пятидесяти лет, — произнес Калингемала Лопоре голосом, полным изумления. — Господь обошелся с вами сурово, но вы изменились не настолько, чтобы я не смог вас узнать.

Застыв на месте, Сандос развернулся. Он остался таким же согбенным, с руками, сложенными на груди, но теперь внимательно вгляделся в священника, стоящего рядом с Генералом. Лет шестидесяти с небольшим — возможно, на пару десятилетий моложе Джулиани и столь же высокий. Черный как смоль, сухощавый, с крепкими костями и глубокими, широко расставленными глазами, которые даже в старости придавали красоту женщинам Восточной Африки, а лицо этого мужчины делали завораживающим. Пятьдесят лет, думал Эмилио. Сколько же было этому парню тогда? Десять лет, одиннадцать?

Он бросил взгляд на Джулиани, желая увидеть, понимает ли тот, что здесь происходит, но отец Генерал пребывал, похоже, в таком же недоумении и был столь же поражен словами визитера.

— Мы были знакомы? — спросил Эмилио.

Казалось, африканец светится изнутри, его необычные глаза сияли.

— У вас нет никаких причин помнить меня, а я никогда не знал вашего имени. Однако вас знал Господь, когда вы еще были в материнской утробе, — как и Иеремию, которого Бог тоже подверг тяжким испытаниям.

И он протянул вперед обе руки.

Помедлив, Эмилио вновь спустился по лестнице. Жестом, который показался ему мучительно знакомым и в то же время чужим, он вложил свои пальцы, покрытые шрамами и немыслимо длинные, в бледные теплые ладони незнакомца.

Сколько лет, думал Лопоре, чье собственное потрясение было так велико, что он забыл об искусственности множественного числа, которое заставил себя освоить.

— Я помню ваши фокусы, — сказал он улыбаясь, но затем посмотрел вниз. — Такая красота и умелость — уничтожены, — произнес он печально и, поднеся эти кисти к своим губам, поцеловал одну, а затем другую.

Позже Сандос предположил, что, возможно, перепад кровяного давления или какой-нибудь каприз нервно-мышечного взаимодействия привели к тому, что наконец прекратился приступ галлюцинаторной невралгии; но в тот момент африканец, вскинув взгляд, посмотрел в растерянные глаза Эмилио.

— Полагаю, руки были не самым худшим.

Сандос онемело кивнул и, нахмурившись, вгляделся в лицо гостя, пытаясь найти хоть какую-то подсказку.

— Эмилио, — нарушая пугающее молчание, произнес Винченцо Джулиани, — может быть, ты пригласишь его святейшество войти?

Секунду Сандос пребывал в полнейшем изумлении, затем выпалил:

— Господи Иисусе!

На что епископ Рима ответил — с неожиданным юмором:

— Нет, всего лишь папа.

Тут отец Генерал громко рассмеялся, после чего чопорно пояснил:

— За последние десятилетия отец Сандос несколько оторвался от жизни.

Ошеломленный, Эмилио снова кивнул и повел гостей вверх по лестнице.

Из вежливости папа прибыл в этот иезуитский приют один, без лишней огласки, в самом простом церковном облачении и сам управлял невзрачным «фиатом». Первый африканец, избранный в папы с пятого века, и первый прозелит в новой истории, заполучивший этот кабинет, Калингемала Лопоре именовался ныне Геласиусом III, вступив во второй год своего замечательного правления; он привнес в Рим глубокую убежденность неофита и дальновидную веру в универсальность Церкви, которая не смешивает вечные истины с замшелыми европейскими традициями. На рассвете, игнорируя политические расчеты и дипломатические правила, Лопоре решил, что должен встретиться с этим Эмилио Сандосом, который узнал других детей Бога и видел то, что Господь создал в ином месте. И когда он это решение принял, в Ватикане не нашлось бюрократической силы, способной его остановить, — Геласиус III был человеком пугающего самообладания и беспощадного прагматизма. Он оказался единственным чужаком, сумевшим обойти каморрскую охрану Сандоса, а совершил это потому, что пожелал говорить непосредственно с доном Доменико, троюродным братом Генерала иезуитов и некоронованным королем южной Италии.

В жилище Сандоса творился кавардак — как с удовольствием отметил Лопоре, подобрав с ближайшего кресла оброненное полотенце и кинув его на неприбранную кровать. Затем он без церемоний уселся.

— Я… прошу прощения за беспорядок, — сказал Сандос, запинаясь.

Но папа отмахнулся от извинений.

— Одна из причин, по которой Мы настояли на собственной машине, было желание посещать людей, не провоцируя вспышки панических приготовлений, — произнес Геласиус III. Затем он пафосно возвестил: — Мы находим, что Нас уже совершенно тошнит от свежей краски и новых ковров.

Жестом он пригласил Эмилио занять кресло по другую сторону стола.

— Пожалуйста, сядьте со мной, — произнес папа, намеренно отбрасывая множественное число.

Затем он посмотрел на Джулиани, стоявшего в углу, возле лестницы, — не собиравшегося вмешиваться, но и не желавшего уходить. «Останься, — сказали глаза его святейшества, — и запомни все».

— Я из племени додосов. Из пастухов, — сообщил Лопоре Сандосу, и его латынь звучала диковинно — с африканскими названиями и ритмичными, походными модуляциями его детства. — Когда пришла засуха, мы отправились на север, к нашим дальним родичам, топосам, — в южный Судан. Было время войны, а значит, и голода. Топосы нас не приняли, у них самих ничего не было. Мы спросили: «Куда нам идти?» Человек на дороге сказал: «К востоку отсюда есть лагерь для гикуйю. Они никого не прогоняют». Это было долгое путешествие, и пока мы шли, моя младшая сестра умерла на руках моей матери. Ты увидел, как мы подходим, и вышел навстречу. Ты взял у моей матери тело ее дочери так бережно, словно это было твое дитя. Ты понес мертвого ребенка и нашел нам место для отдыха. Ты принес воду, а затем еду. Пока мы ели, ты вырыл могилу для моей сестры… Теперь ты вспомнил?

— Нет. Там было очень много детей. И много мертвых. — Эмилио вскинул усталый взгляд. — Я вырыл множество могил, ваше святейшество.

— Тебе больше не придется рыть могилы, — молвил папа, и Винченцо Джулиани услышал голос пророка: двусмысленный, уклончивый, уверенный. Но момент минул, и речь понтифика вновь стала обычной: — С тех пор каждый день моей жизни я думал о вас. Что это за человек, который плачет над чужой дочерью? Ответ на этот вопрос привел меня в христианство, затем в священство, а теперь сюда, к вам!

Лопоре откинулся в кресле, изумленный, что спустя полвека встретил этого незнакомого священника. Он помолчал, затем мягко продолжил — ныне и сам священник, ведомство которого должно примирять Бога и людей:

— После Судана вы оплакивали и других детей.

— Сотни. Даже больше. Тысячи, я думаю, умерли по моей вине.

— Вы взвалили на свои плечи многое. Но Нам сказали, что там был один особенный ребенок. Вы можете назвать ее имя, чтоб Мы помянули ее в молитве?

Сандос смог, но с трудом, едва слышно:

— Аскама, ваше святейшество.

На какое-то время повисло молчание, затем Калингемала Лопоре потянулся через столик, поднял склоненную голову Эмилио и своими грубоватыми, сильными пальцами вытер ему слезы. Винченцо Джулиани всегда считал Эмилио смуглым, но сейчас, когда его бледное лицо держали мощные коричневые длани, он смахивал на призрака. А потом Джулиани понял, что Сандос почти теряет сознание. Эмилио ненавидел, когда его трогали, и не выносил неожиданных прикосновений. Лопоре не мог этого знать, и Джулиани шагнул вперед, намереваясь объяснить, но тут осознал, что папа что-то говорит.

Эмилио слушал с каменным лицом, и лишь быстрые неглубокие вздохи выдавали его чувства. Джулиани не слышал слов, но увидел, как Сандос застыл, потом высвободился, встал и начал вышагивать по комнате.

— Ваше святейшество, я сделал монастырь из своего тела и сад из своей души. Камнями этой монастырской стены были мои ночи, а мои дни были строительным раствором, — произнес Эмилио на той мягкой, музыкальной латыни, которой юный Винч Джулиани восхищался и которой завидовал, когда они вместе учились. — Год за годом я строил стены. Но в центре я разбил сад, который оставил открытым небесам, и пригласил Господа прогуливаться в нем. И Бог пришел ко мне. — Дрожа, Сандос отвернулся. — Господь наполнил меня, и восторг этих минут был столь чистым и столь могучим, что монастырские стены рухнули. Мне больше не требовались стены, ваше святейшество. Господь был моей защитой. Я мог смотреть в лицо жены, которой никогда не имел, и любил всех жен. Я мог смотреть в лицо мужа, которым я никогда не был, и любил всех мужей. Я мог плясать на свадьбах, потому что пребывал в любви с Господом, и все дети были моими.

Потрясенный, Джулиани ощутил, как его глаза наполняются слезами. «Да, — подумал он. — Да».

Но когда Эмилио вновь повернулся к Калингемале Лопоре, он не плакал. Вернувшись к столу, он положил свои загубленные кисти на выщербленную поверхность, и его лицо окаменело от гнева.

— А теперь сад разорен, — прошептал он. — Жены, мужья, дети — все они мертвы. И ничего не осталось, кроме золы и костей. Где был наш Защитник? Где был Господь, ваше святейшество? Где Бог сейчас?

Ответ был немедленный и конкретный:

— В золе. В костях. В душах умерших и в детях, которые живут благодаря тебе…

— Никто не живет благодаря мне!

— Ты не прав. Я живу. Есть и другие.

— Я погибель. Я точно сифилис: принес смерть на Ракхат, — и Бог смеялся, когда меня насиловали.

— Господь плакал по тебе. Ты заплатил ужасную цену за Его план, и Господь плакал, когда просил тебя….

Сандос вскрикнул и попятился, тряся головой:

— Из всего вранья это — самое страшное! Господь не просил. Я не давал согласия. Мертвые не давали согласия. Бог не безвинен.

Это богохульство повисло в комнате, точно дым, но через секунды к нему добавились слова Иеримии.

— «Он повел меня и ввел во тьму, а не во свет. Он посадил меня в темное место, как давно умерших. И когда я взывал и вопиял, — цитировал с закрытыми глазами Геласиус III, исполненный сострадания, — Он задерживал молитву мою! Он пресытил меня горечью. Покрыл меня пеплом. Я стал посмешищем для всего народа моего, вседневною песнью их».[9]

Оцепенев, Сандос смотрел на то, чего они не могли видеть.

— Я проклят, — сказал он наконец, — и не знаю почему.

Откинувшись в кресле, Калингемала Лопоре небрежно сцепил на коленях длинные сильные пальцы, а его вера в скрытый смысл и в Божий промысел сохранила гранитную прочность.

— Ты — возлюбленный Господа, — произнес он. — И ты будешь жить, дабы увидеть, вернувшись на Ракхат, чему ты помог осуществиться.

Сандос рывком вскинул голову.

— Я не вернусь туда.

— А если тебя попросит это сделать твой начальник? — спросил Лопоре, вскинув брови и бросив взгляд на Джулиани.

Винченцо Джулиани, до этого мига забытый в своем углу, вдруг обнаружил, что смотрит в глаза Эмилио Сандоса, и впервые за пятьдесят пять лет по-настоящему испугался. Разведя руки, он покачал головой, умоляя Эмилио поверить: «Я не подговаривал его».

— Nonserviam,[10] — отвернувшись от Джулиани, сказал Сандос. — Мною больше не будут пользоваться.

— Даже если мы попросим об этом? — настаивал папа. — Да.

— Итак. Не ради ордена. Не ради Святой Церкви. Ради себя и ради Господа ты должен туда вернуться, — сказал Эмилио Сандосу Геласиус III с пугающей, веселой уверенностью. — В этих руинах тебя ожидает Бог.

Винченцо Джулиани был человеком сдержанным, привыкшим к самоконтролю. Всю взрослую жизнь он провел среди таких же, как он, людей: интеллектуальных, изощренных, космополитичных. Он читал и переписывал святых и пророков, но это… «Я тону с головой», — думал он, желая спрятаться, убраться от того, что творилось в этой комнате, бежать от ужасной милости Бога. «Но чтобы Господь с нами не говорил, дабы нам не умереть», — думал Джулиани и ощутил внезапное сочувствие к евреям на горе Синай, к Иеремии, использованному против его воли, к Петру, пытавшемуся бежать от Христа. К Эмилио.

И все же нужно было взять себя в руки, бормотать любезные объяснения и умиротворяющие извинения, сопровождая его святейшество вниз по ступеням, а затем под солнечные лучи. Вежливость обязывала предложить папе отобедать перед возвращением в Рим. Долгий опыт позволил указать дорогу в трапезную, непринужденно беседуя о неаполитанском приюте и его тристановой архитектуре, по пути указывая на произведения искусства: превосходный Караваджо — тут; весьма недурной Тициан — там. И даже ухитриться добродушно улыбнуться брату Косимо, обалдевшему от появления на его кухне верховного понтифика, вопрошающего о наличии рыбного супа, рекомендованного отцом Генералом.

Как оказалось, нашелся угорь под соусом, подаваемый на гренках, а к нему добавили «Лакрима Кристи» сорок девятого года, достопамятное и нечестивое. Отец Генерал Общества Иисуса и Святой Отец римской католической церкви без помех поели за простым деревянным столом, прямо на кухне, и дружески поболтали за чашкой капучино, вкушая пирожные, и каждый мысленно улыбался тому неупоминаемому факту, что оба известны как Черный папа: один из-за своей иезуитской сутаны, а другой благодаря цвету своей экваториальной кожи. Не упоминали они и Сандоса. И Ракхат. Вместо этого они обсудили вторые раскопки Помпеи, к которым готовы были приступить теперь, когда Везувий, похоже, удовлетворился тем, что Неаполь усвоил свой последний урок по геологическому смирению. У них были общие знакомые, и они обменялись рассказами о ватиканских политиках и административных играх. У Джулиани прибавилось уважения к человеку, пришедшему на святейший престол со стороны и сейчас искусно поворачивавшему этот древний институт к политике, которую отец Генерал находил обнадеживающей, мудрой и очень дальновидной.

Потом они прогулялись к «фиату» папы, а по неровной каменной мостовой струились их длинные тени. Усевшись в свою машину, Калингемала Лопоре потянулся к стартеру, но тут его темная рука зависла в воздухе, затем упала. Опустив оконное стекло, он несколько секунд сидел молча, глядя перед собой.

— Наверное, жаль, — заговорил он тихо, — что имелась брешь между Ватиканом и религиозным орденом со столь долгой и славной историей служения нашим предшественникам.

Джулиани оцепенел.

— Да, ваше святейшество, — молвил он ровным голосом, хотя сердце неистово заколотилось.

Помимо иных причин, именно для этого он и послал Геласиусу III копии докладов ракхатской миссии и собственное изложение истории Сандоса. Более пяти веков лояльность папству была стержнем, вокруг которого вращалась всемирная организация иезуитов, но Игнатиус Лойола, основывая Общество Иисуса, нацелился на воинскую диалектику повиновения и инициативы. Терпение, молитва — и непреклонный натиск в направлении, избранном иезуитами для своих решений, — окупались раз за разом. Однако иезуиты с самого начала отстаивали образованность и социальную активность, которые иной раз граничили с революционными; расхождения с Ватиканом случались нередко — как пустяковые, так и весьма серьезные.

— В то время это казалось неизбежным, но, конечно…

— Все меняется. — Геласиус говорил веселым, рассудительным тоном, как один умудренный опытом человек — другому. — Епископам нынче позволено жениться. А папой избран уроженец Уганды! Кто, кроме Бога, может знать будущее?

Брови Джулиани поднялись к тому месту, где когда-то была шевелюра.

— Пророки? — предположил он.

Папа серьезно кивнул, уголки его рта опустились:

— Или, возможно, какой-нибудь аналитик фондовой биржи. Захваченный врасплох, Джулиани засмеялся и покачал головой, вдруг осознав, что этот человек ему очень нравится.

— Нас разделяет не будущее, но прошлое, — сказал понтифик Генералу иезуитов, нарушая длившееся многие годы молчание о клине, расколовшем Церковь надвое.

— Ваше святейшество, мы более чем готовы признать, что перенаселение не является единственной причиной нищеты и страданий, — начал Джулиани.

— Бездумные олигархии, — предложил Геласиус. — Этническая паранойя. Непредсказуемые экономические системы. Застарелая привычка обращаться с женщинами, точно с собаками…

Джулиани на секунду задержал дыхание, прежде чем высказать позицию Общества Иисуса и свою собственную:

— Не существует презервативов, предохраняющих от тупоумия, и нет таблеток или инъекций, останавливающих алчность или тщеславие. Но есть гуманные и разумные способы смягчить обстоятельства, кои ведут к страданиям.

— Мы сами пережили смерть сестры, принесенной на алтарь Мальтуса, — напомнил Геласиус III. — В отличие от наших высокоученых и праведных предшественников, Мы неспособны углядеть свидетельство священной воли Бога в регулировании численности населения, выполняемом посредством войн, голода и болезней. Простому человеку это представляется жестоким и несправедливым.

— И при этом не отвечающим требованиям задачи. В отличие от человеческого самоконтроля и сексуальной сдержанности, — заметил Джулиани. — Орден лишь просит, чтобы Святая Мать Церковь, как и любая любящая мать, была снисходительна к человеческой натуре. Разумеется, способность мыслить и планировать — это Божий дар, и его нужно использовать ответственно. И конечно, нет ничего плохого в желании, чтобы каждое явившееся на свет дитя было столь же желанным и лелеемым, каким был младенец Христос.

— Не может быть и речи о терпимости к абортам, — решительно произнес Лопоре.

— И однако, — напомнил Джулиани, — святой Игнатиус говорил, что «мы не должны устанавливать правило настолько жесткое, чтобы в нем не было места для исключений».

— Также мы не можем поддержать системы контроля рождаемости столь же негибкие и жестокие, как те, что, судя по рассказам Сандоса, приняты на Ракхате, — продолжил Геласиус.

— Всегда самое трудное, ваше святейшество, — держаться середины.

— Экстремизм — простейший путь, но… «Ecclesia semper reformanda»![11] — с внезапной силой сказал Геласиус. — Мы изучили предложения иезуитов, а также предложения наших собратьев из православной церкви. Конечно, нужно стремиться ко благу! Вопрос в том — как… Это будет связано, Мы полагаем, с переопределением областей естественного и искусственного контроля рождаемости. Сахлинс… вы читали Сахлинса?.. Сахлинс писал, что «природа» культурно определена, поэтому и то, что искусственно, тоже культурно определено.

Его рука поднялась, стартер загудел, и папа приготовился ехать. Но затем снова взглянул на Винченцо Джулиани.

— Думать. Планировать. И все же… какие выдающиеся дети приходят в мир незапланированными, нежеланными, презираемыми! Нам сообщили, что Эмилио Сандос — внебрачный ребенок, выросший в трущобах.

— Суровые слова, ваше святейшество. Подсказанные, без сомнения, ватиканскими политиками, вкрадчиво пробравшимися за трон Петра, когда это место освободили изгнанные иезуиты.

— Но формально верные, как я понимаю. — Джулиани подумал секунду. — На ум приходят числа 11:23. И маловероятный ребенок Сары. И дитя Елизаветы. Даже Девы Марии! Я полагаю, что, если всемогущий Бог желает рождения выдающегося ребенка, мы можем доверить Ему это организовать?

На неподвижном лице сияли карие глаза.

— Мы наслаждались этим разговором. Возможно, вы посетите Нас в будущем?

— Я уверен, ваше святейшество, что мой секретарь сможет согласовать это с вашей канцелярией.

Папа наклонил голову и, благословляя, поднял руку. Перед тем как затемнить окна «фиата» и вырулить на древнюю мощенную камнями дорогу, ведущую к римской автостраде, он снова сказал:

— Сандос должен туда вернуться.

4

Большой южный лес, Ракхат

2042, земное время

В последний месяц беременности София Мендес взяла себя в руки, изгнав из своего сознания лица мертвых и сосредоточившись на ребенке в ее утробе. Перелом наступил через несколько недель после прибытия в Труча Саи.

— Кое-кто подумал: Фия всегда была с этим, — сказал Канчей однажды утром, вручая ей компьютерный блокнот. — Поэтому он принес это из Кашана.

Проведя маленькими ладонями по гладким краям устройства, ощутив отлично знакомые ей форму и вес, протерев фотобатареи, София почти беззвучно поблагодарила Канчея и, отойдя в сторону, села на траву, привалившись спиной к поваленному стволу в'ралиа и утвердив ноутбук на своем животе. После всех страхов, смятения и скорби, пережитых в чужом мире, вот это было привычным, знакомым. Сдерживая дрожь, София послала запрос на подключение и шумно вздохнула от облегчения, когда открылся доступ в библиотеку «Стеллы Марис» — безотказный и надежный, как всегда.

Она с головой погрузилась в компьютерную систему корабля, походу скачивая информацию на блокнот. «Роды», близкие термины: «роды в домашних условиях», «роды в Средние Века». «Роды без наркоза».

— Альтернативы нет, — пробормотала София, затем громко воскликнула: — Роды под водой!

Недоумевая, она на минуту задержалась, чтобы открыть ссылки и поглядеть, в чем тут дело. Вздор, решила София и двинулась дальше, «Развитие ребенка» — тысячи ссылок. Она выбрала «Развитие младенца» — «Нормальное» и, вероятно, из суеверия проигнорировала ссылки на «Аутизм», «Порок развития», «Задержку роста». «Воспитание ребенка» — «Максимы». Возможно, пригодится, решила она, поскольку не могла рассчитывать на советы бабушек. О, Энн! О, мама! — подумала София, но отстранила от себя обеих. «Воспитание ребенка» — «Религиозные аспекты» — «Еврейские». Да, кивнула она, а заодно сгрузила на блокнот и Тору. «А что я стану делать, если родится мальчик?» — спросила она себя и решила, что разберется с этим, если и когда такая проблема перед ней встанет.

«За каждой травинкой приглядывал ангел, шепчущий ей: «Расти, милая, расти!» — сказала ей мать, когда она была маленькой и боялась темноты. — Ты думаешь, Господь так хлопочет о травинках и не приглядывает за тобой?»

«Мама, я одноглазая беременная еврейская вдова, — думала София, — и я очень далеко от дома. Если в этом и состоит опека Бога, то уж лучше мне не быть такой травинкой. И все же… Пожалуйста, пусть будет дочка, — взмолилась она поспешно. — Маленькая девочка. Маленькая здоровая девочка».

Но София никогда не полагалась на Бога, который был склонен к немногословию, даже если находился при исполнении. «Иди к фараону и освободи Мой народ», — сказал Он, а материально-техническим обеспечением предоставил заниматься Моисею, приучая его рассчитывать на собственные силы. Посему последующие недели София провела, читая и усваивая электронные книги и статьи, создавая компьютерного акушера: синтезируя, раскладывая последствия, находя точки ветвления, приводя все это, насколько было возможно, к формулировкам «если (ситуация), тогда (действие)», буде такое действие окажется выполнимым на Ракхате, среди руна. Свои пояснения София изложила в простых предложениях, наглядных и понятных, причем на руандже, чтобы она могла найти в записях проблему — свою или своего ребенка — и без раздумий выдать инструкции, которые могли бы спасти обоих. Занимаясь всем этим, София избавилась от части своих страхов, а может, и от некоторых надежд.

Отбраковки продолжались по всему южному Инброкару — везде, где были разбиты огороды. В поселок маленькими группами, по двое или по трое, продолжали прибывать рунские отцы с младенцами, принося также и новости. Однажды лагерь посетили женщины из Кашана, приведенные сюда девушкой по имени Джалао, которую высоко ценили мужчины, со вниманием воспринявшие ее предупреждение насчет патрулей джанада. Зная теперь, что Джалао спасла ее жизнь и жизни многих других, София отвела девушку в сторону, чтобы поблагодарить ее во время недолгого убаюкивающего шепота, который наполнял красные вечера, когда отцы собирались вместе, чтобы уговаривать детей спать. Держа уши Высоко, Джалао без смущения приняла благодарность Софии, и это — не менее прочего — побудило Софию продолжить разговор.

— Сипадж, Джалао, а почему руна вообще должны возвращаться в деревни? Почему просто не уйти от джана'ата? Почему не показать им ваши хвосты и не жить здесь!

Джалао оглядела лесное поселение, и лишь тогда ее уши опустились. Огорченная видом руна, живущих подобно животным, она сказала Софии:

— Там наши дома. Мы не можем оставить деревни и города. Именно там мы живем и ведем дела. Мы…

Она умолкла и потрясла головой, словно бы в ее ухе жужжал юв'ат.

— Сипадж, Фия: мы создали эти города. Прийти сюда — на какое-то время — допустимо. Но покинуть творения наших рук и обители наших сердец…

— Но даже оставаясь там, вы можете прекратить сотрудничать с джанада, — сказала София.

Потрясенная этой мыслью, Джалао фыркнула на нее, но София не отступила.

— Разве они дети, что вы обязаны их таскать? Сипадж, Джалао: у джана'ата нет права разводить вас, нет права решать, у кого должны быть младенцы, кому жить, а кому умирать. У них нет права убивать вас и поедать вашу плоть! Канчей говорит, что таков закон, но этот закон имеет силу лишь потому, что вы соглашаетесь с ним. Измените закон!

Увидев сомнение — легкое, озабоченное раскачивание из стороны в сторону — София прошептала:

— Джалао, вам не нужны джанада. Это они нуждаются в вас!

Девушка сидела неподвижно, распрямившись и глядя перед собой.

— Но что джанада будут есть? — спросила она, наставив уши вперед.

— Какая вам разница? Пусть едят пиянотов! — раздраженно воскликнула София. — Ракхат кишит животными, которыми могут питаться хищники.

Наклонившись вперед, она заговорила с убежденностью и настойчивостью, полагая, что наконец нашла кого-то, способного видеть, что руна не следует содействовать собственному порабощению:

— Вы больше, чем мясо. У вас есть право подняться и сказать: «Больше никогда!» На их стороне когти и обычай. На вашей — численность и…

«Справедливость», хотела сказать София, но в руандже не было такого слова.

— У вас есть сила, — сказала она в конце концов, — если вы пожелаете ее применить. Сипадж, Джалао: вы можете освободиться от них.

Несмотря на свою юность и принадлежность к руна, Джалао ВаКашан, по-видимому, не только могла, но и хотела жить собственным умом. Тем не менее, когда она заговорила, то произнесла лишь:

— Кое-кто обдумает твои слова.

То есть Софию вежливо отшили. Эмилио Сандос всегда переводил формулу «Кое-кто обдумает твои слова» как «Когда свиньи заимеют крылья, я расскажу тебе о своей бабушке».

София вздохнула, сдаваясь. «Я пыталась, — подумала она. — Как знать? Возможно, эти семена все же дадут всходы».

На следующее утро кашанские визитеры ушли, и жизнь в Труча Саи вернулась к прежней рутине: забота о младенцах, собирание и приготовление еды, потребление ее — причем почти непрерывное. Это была безмятежная жизнь, пусть и без особых перспектив, и София благословляла каждый день, прошедший без событий, сопротивляясь панике, когда накатывали спазмы. Ощущаясь в самой глубине тела, они были не настолько сильными, полагала София, чтобы иметь последствия, однако в такие моменты она старалась не шевелиться и убеждала свою матку угомониться.

Руна, которые мало чему удивлялись, тем не менее находили беременность Софии поразительной — из-за ее продолжительности и того, как она влияла на Софию. Взрывание стручков датинсы упоминалось слишком часто, и примерно за четыре недели до положенного дня София, страдая от боли в пояснице и душной жары, наконец постаралась донести до сведения каждого на площади в десять квадратных километров, что она больше не желает слышать ни слова о ком-то или чем-то взрывающемся — огромное всем спасибо!.. И как только это прозвучало из ее уст, разразилась грохочущая гроза с ужасающим ветром, сгибавшим деревья едва не до земли.

Во время сильнейшей бури сверху лило так, что София опасалась, как бы не пришлось ее ребенка окрестить Ноем, и она вряд ли смогла бы вымокнуть больше, если бы погрузилась в океан. Должно быть, тогда-то и отошли околоплодные воды, потому что несколькими часами позже начались схватки — без предупреждения и всерьез.

— Еще слишком рано, — крикнула она Канчею, Тинбару, Сичу-Лану и другим, сгрудившимся вокруг нее, когда София присела на корточки, дожидаясь, пока схватки отпустят.

— Может быть, опять прекратится, — предположил Канчей, поддерживая ее, когда накатила следующая волна.

Но у младенцев свое расписание и собственная логика, и этот малыш, был он готов или нет, уже двинулся к выходу.

В своей жизни София испытала многое, поэтому боль никогда ее не подчиняла, но она была миниатюрной и еще не вполне оправилась от почти смертельной раны, нанесенной лишь два месяца назад. В первые часы родов она старалась больше ходить, поскольку это расслабляло, но ходьба ее измотала; к восходу следующего дня София была очень усталой и уже перестала думать о ребенке. Она лишь хотела, чтобы все это быстрее закончилось.

У каждого отца имелись советы, суждения, наблюдения, комментарии. Довольно скоро София поймала себя на том, что огрызается, требуя, чтобы они заткнулись и оставили ее в покое. Те не послушались; в конце концов, они были руна и не видели причин избегать или покидать ее. Поэтому они продолжали говорить и общаться с нею, а их прекрасные кисти с длинными пальцами безостановочно трудились, починяя ветровые щиты и травяные секции крыши, поврежденные штормом.

К полудню совершенно обессиленная София сдалась, перестав сопротивляться, и замолчала. Когда Канчей отнес ее к маленькому водопаду, находившемуся рядом с лагерем, София не спорила и вместе с ним сидела под струей прохладной воды, разбивавшейся о ее плечи и своим ровным гулом заглушавшей раздражающие голоса. К своему удивлению, София успокоилась, и, должно быть, именно это и помогло ей расслабиться.

— Сипадж, Фия, — спустя какое-то время сказал Канчей, наблюдая за ней спокойными синими глазами, — положи руку сюда.

Он подвел ее пальцы к появившейся головке и улыбнулся, когда она ощутила мокрые, курчавые волосы младенца. Затем последовали три сильнейшие схватки, и, когда ребенок стал выходить, Софию захлестнул ужас: ей вспомнился недавний кошмар.

— Сипадж, Канчей, — вскрикнула она еще до того, как узнала, сын у нее или дочь. — С его глазами все в порядке? Из них не идет кровь?

— Глаза маленькие, — честно сказал Канчей. — Но это нормально для таких, как ты, — добавил он в утешение.

— И их два, — доложил его кузен Тинбар, полагая, что это может ее беспокоить.

— Они синие! — прибавил их друг Сичу-Лан, испытывая облегчение, потому что странные коричневые глаза Фии всегда были для него источником смутного дискомфорта.

Она ощутила, как из нее выскальзывают ножки младенца, но было тихо, и сперва София решила, что ребенок родился мертвым. Нет, думала она, это все не те звуки: разговоры, водопад. Затем она услышала, как младенец завопил, побуждаемый задышать прохладной водой, ставшей таким утешением для его матери в конце этого удушающе жаркого и бесконечного дня.

Канчей принес листья, чтобы его вытереть, а Сичу-Лан, смеясь, указывал на гениталии младенца, находившиеся снаружи.

— Смотрите, — кричал он. — Кое-кто думает, что этот ребенок спешит плодиться!

Сын, поняла тогда София и прошептала: «У нас мальчик, Джимми!» Затем она расплакалась — не от горя или ужаса, но от облегчения и благодарности, — когда сильные теплые руки подняли ее из воды и горячий ветер высушил ее и младенца. С изумлением она вновь ощутила кожей человечью кожу и заснула. Позже вокруг ее соска впервые сомкнулись губы ее сына — нежное, почти ленивое посасывание, столь же сладостное, как то, что делал Джимми, и столь же приятное, но такое слабое. Что-то тут не так, подумала София, но сказала себе: «Он только что родился, к тому же раньше времени. Он окрепнет».

Исаак, решила она затем, — чей отец, подобно Аврааму, покинул дом, отправившись в чужие земли, и чья мать, подобно Саре, вопреки всему родила единственное дитя и возрадовалась ему.

Держа младенца у груди, София смотрела в мудрые совиные глаза, мигавшие на крошечном лице эльфа, обрамленном темно-рыжими волосами. В эту минуту она уважала своего сына сильнее, чем любила его, и думала: «Ты это сделал. Джанада почти убили нас, и ты родился слишком рано, и тебе выпал плохой старт, но ты жив — несмотря ни на что».

Могло быть хуже, думала она, вновь уплывая в сон и прижимая к себе малыша, а жар Ракхата окутывал их, точно в инкубаторе для новорожденных, и обоих окружали руки, ноги, хвосты бормочущих руна. «Я Мендес, и мой сын жив, — думала София. — Все могло быть хуже».

5

Город Инброкар, Ракхат

2046, земное время

— Ребенок дефектный.

Лджаат-са Китери, сорок седьмой Верховный Благороднейшего Наследия Инброкара, преподнес отцу младенца эту неприкрашенную новость, обойдясь без предисловий. Приведенный рунским слугой в личные покои Верховного сразу после восхода второго и самого золотистого солнца Ракхата, Супаари ВаГайджур принял известие молча, даже не моргнув.

«Это шок или самоконтроль?» — гадал Китери, а нелепый муж его дочери направился тем временем к окну. Некоторое время торговец смотрел на беспорядочные углы скошенных, скученных крыш Инброкара, но затем повернулся и почтительно склонился:

— Можно ли узнать, великолепие, в чем состоит дефект?

— Ступня повернута внутрь. — Китери бросил взгляд на дверь. — На этом все.

— Прошу прощения, великолепие, — настаивал торговец. — А нет ли вероятности, что это… врожденный порок? Возможно, какое-нибудь осложнение во время беременности?

Возмутительное предположение, но приняв во внимание, от кого оно исходило, Верховный этим пренебрег.

— Ни одна женщина по моей линии или линии моей жены не была в этом повинна за последнее время, — сухо молвил Китери и с удовольствием увидел, как торговец прижал уши.

«За последнее время» — в таком контексте и в устах Китери подразумевало родословную старше, чем любая другая на Ракхате.

Поначалу придя в смятение из-за невероятного замужества дочери, Лджаат-са Китери затем смирился с этим браком — просто оттого, что третья линия потомков предоставляла ряд необычных политических возможностей. Но сейчас стало ясно, что вся затея была фарсом. Чего и следовало ожидать, подумал Верховный, учитывая участие в ней Хлавина.

Для Хлавина, который и сам был позором семьи, такое типично: пожаловать этому типу, Супаари, право на потомство — просто из прихоти, чтобы смутить родичей. С незапамятных времен право создавать новую линию предоставляли Китери Рештару — именно потому, что самым примечательным аспектом его жизни являлась предписанная законом стерильность. Обычно можно было рассчитывать на то, что эти злосчастные позднерожденные не станут щедро одаривать привилегией, которой никогда не смогут наслаждаться сами. Но Хлавин никогда и ни в чем не был нормальным, с раздраженной неприязнью подумал Верховный.

— Это был сын? — спросил торговец, прерывая в мысли Верховного.

Простое любопытство, судя по его тону. Уже задвинул ребенка в прошлое. Достойно восхищения, если учесть обстоятельства.

— Нет. Это была девочка, — сказал Верховный.

Неожиданный, в самом деле, итог этого брака. Когда торговец прибыл в Инброкар, дабы покрыть Джхолау, Верховный с облегчением увидел, что это видный мужчина с превосходным фенотипом. Уши отлично сидят на широкой голове, красиво сужавшейся к сильной морде. Умные глаза. Отменная ширина в плечах. Высокий, а в задней части присутствует настоящая мощь — черты, способные принести пользу линии Китери, мысленно признал Верховный. Конечно, невозможно предсказать, как будет проходить скрещивание с непроверенной породой.

Опершись на мускулистый тугой хвост, Верховный сложил руки на массивной груди, зацепившись длинными изогнутыми когтями за локти, и перешел к сути:

— В таких случаях, как ты знаешь, на отцов возлагается обязанность.

Супаари поднял подбородок, а его длинное, красивое, на удивление благородное лицо осталось неподвижным.

— Это может сделать кто-то другой, — предложил Верховный, хотя оба они знали, что Джхолау сейчас лучше не трогать.

Торговец не сказал ничего.

Его молчание сбивало с толку. Верховный опустился на подушку, жалея теперь, что не послал протокольных руна, дабы те доставили в покои торговца эти новости.

— Что ж. Значит, церемония состоится завтра утром, великолепие? — наконец спросил Супаари.

«Мои предки обязаны были это делать, — подумал Верховный, растроганный против воли. — Приносить в жертву детей, чтобы избавлять нашу линию от повторяющихся болезней, скверного экстерьера, проявлений дикости».

— Это необходимо, — произнес он громко и убежденно. — Убить одного малозначащего ребенка сейчас — значит уберечь от страданий будущие поколения. Нам следует помнить о большем благе.

Разумеется, этому лоточнику недоставало как чистоты рода, так и дисциплины, кои лепят тех, кто с рождения предназначен править.

— Возможно, — с несвойственной ему деликатностью предложил Лджаат-са, — ты предпочтешь, чтобы я…

На секунду торговец перестал дышать, распрямившись в полный рост.

— Нет. Благодарю, великолепие, — произнес он и, медленно повернувшись, уставился на Верховного.

А ведь это тонко рассчитанная угроза, с некоторым удивлением решил тот, безмолвно извещающая, что этого человека больше нельзя оскорблять безнаказанно, но тщательно уравновешенная почтительной кротостью в голосе Супаари, когда тот заговорил вновь:

— Возможно, это цена, которую приходится платить, когда берешься за новое предприятие.

— Да, — сказал Лджаат-Са Китери. — В точности мои мысли, хотя коммерческая фразеология здесь неуместна. Стало быть, завтра.

Эту поправку торговец принял с учтивостью, но покои Верховного покинул без положенного прощального поклона. Это был единственный его прокол. И, как отметил Верховный уже с некоторым уважением, он вполне мог быть намеренным.

«За это мне следует благодарить Сандоса», — с горечью думал Супаари, стремительно шагая по извилистым коридорам к своим комнатам, расположенным в западном павильоне резиденции Китери. Ощущая, как стискивает горло из-за усилий удержать вой, он упал в свое спальное гнездо и оцепенел, оглушенный несчастьем. «Как могло все пойти наперекосяк? — спросил он себя. — Все, что у меня было: богатство, дом, дело, друзей, — все отдал за младенца с искривленной ступней. Но без Сандоса ничего бы не произошло! — подумал он яростно. — Это было скверной сделкой с самого начала».

И все же, пока Верховный не объявил горестную новость, Супаари казалось, что на каждом этапе он вел себя правильно. Он был осторожен и благоразумен; заново оценив свои поступки за три года, он не увидел альтернативы своим решениям. Руна из деревни Кашан были его клиентами: он обязан был выступать посредником при их торговле, даже когда понадобилось вести дела с бесхвостыми чужеземцами, прибывшими с Земли. А кто был очевидным покупателем их экзотических товаров? Рештар Дворца Галатны, Хлавин Китери, чей аппетит к уникальному известен по всему Ракхату. «Или мне следовало остаться с чужеземцами в Кашане?» — спросил он себя. Невозможно! Он должен был заниматься делами, и у него имелись обязанности перед прочими деревенскими корпорациями.

Даже когда чужеземцы научили руна выращивать еду, а власти обнаружили несанкционированное размножение, случившееся на юге, и вспыхнули мятежи — даже тогда Супаари восстановил контроль над ситуацией раньше, нежели начал плясать Хаос. Чужеземцы прибыли издалека; они не знали, что сделанное ими — неправильно. Чтобы двух оставшихся в живых землян не привлекли к суду за подстрекательство к мятежу, Супаари предложил им сделаться хаста'акала. Конечно, когда один из них умер сразу после операции, это был плохой знак. Возможно, следовало подождать, пока узнаю про чужеземцев больше, прежде чем рассекать их кисти, подумал Супаари. Но он спешил придать им легальный статус до того, как правительство решит их казнить. Откуда ему было знать, что у них так обильно истекает кровь?

Когда Сандос поправился, Супаари сделал все возможное, чтобы маленький переводчик включился в жизнь торгового сообщества Гайджура. Он убеждал Сандоса проводить больше времени на складе и в конторах, поощрял его погрузиться в повседневность коммерции, но чужеземец оставался подавленным. В конце концов, перепробовав все вежливые средства, Супаари прибегнул к грубости, спросив у Сандоса без обиняков: в чем проблема?

— Твой недостойный гость одинок, господин, — сказал Сандос, сделав плечами движение, которое, по-видимому, обозначало смирение. Или, возможно, согласие. Иногда — безразличие. Трудно сказать с уверенностью, что значит такой жест. Но затем чужеземец предложил свою шею, чтобы погасить этот намек на критику. — Ты более чем добр, господин, и твое радушие безупречно. Этот бесполезный чрезвычайно благодарен.

Он тоскует по соплеменникам, сообразил Супаари и задумался, не ближе ли чужеземцы к руна, чем к джана'ата. Привязанности руна были искренними, но эластичными, охватывая каждого, кто оказывался рядом, и плавно стягиваясь, когда кто-то уходил. Но, несмотря на это, они нуждались в стаде. О, их женщины могли некоторое время выдерживать одиночество, работая с чужаками, но мужчины нуждались в семьях, в детях. Изолированные от родни и друзей, иные рунские мужчины попросту переставали есть и умирали. Такое было редко, однако случалось.

— Сандос, может быть, ты тоскуешь по жене? — спросил Супаари, делаясь грубым из-за опасения, что этот чужеземец тоже может погибнуть.

— Господин, твой благодарный гость дал обет безбрачия — сказал Сандос, используя английское слово, а его глаза скользнули в сторону. Затем на своем очаровательно неуклюжем к'сане он пояснил: — Такие, как этот недостойный, не берут жен.

— Вот как! Тогда твой народ похож на джана'ата, у которых лишь первым двум детям разрешено жениться и иметь детей, — сказал успокоенный Супаари. — У меня тоже эта штука… безбрачие. Ты — третьерожденный, как и я?

— Нет, господин. Второй. Но среди таких, как твой гость, любой имеет право жениться и иметь детей — даже рожденный пятым или шестым.

«Пять? Шесть? Выводки? — изумился тогда Супаари. Как они могут позволить себе стольких детей?» Иногда он ощущал, что понимает не более двенадцатой доли того, что узнает про чужеземцев.

— Если ты второй, почему не берешь жену?

— Сей недостойный предпочел этого не делать, господин. Среди моих соплеменников это необычный выбор, как и среди твоих. Такие, как твой гость, покидают семьи, где они родились, не привязываются ни к одной отдельной персоне и не заводят детей. Благодаря этому мы свободны любить без исключений и служить многим.

Супаари был потрясен, узнав такое о маленьком чужеземце, которого он должен был опекать.

— Выходит, ты сам — слуга для многих?

— Да, господин, так и было, когда этот недостойный пребывал среди своих соплеменников.

«Но здесь же нет никого из его вида, чтобы он мог их обслуживать», — подумал Супаари. В замешательстве он откинулся на обеденные подушки, забыв про остывающую еду, и с тоской вспомнил о тех днях, когда самой трудной проблемой было предсказать спрос на кирт в следующем сезоне.

— Сандос, — сказал он, пытаясь нащупать хоть какую-то определенность, — что было вашей целью? Зачем вы прибыли сюда?

— Чтобы изучать богатства здешнего языка… узнать песни вашего народа.

— Ха'ан мне говорила это! — воскликнул Супаари, наконец углядев смысл в том, что когда-то сказала Энн Эдвардс. — Вы прибыли, потому что услышали песни наших поэтов и пришли от них в восторг.

Он смотрел на Сандоса: не переводчик, выведенный для торговли, но второрожденный, решивший не иметь детей, и поэт, который служит многим! Неудивительно, что Сандос не проявил интереса к коммерции. Вот когда все стало на свои места — в то время это показалось Супаари блестящей идеей.

— Сандос, а тебе понравилось бы служить среди поэтов, чьи песни привели вас сюда?

Впервые за полный сезон лицо чужеземца, похоже, прояснилось.

— Да, господин. Это было бы честью для твоего недостойного гостя. Несомненно.

И Супаари приступил к выполнению своего замысла. Переговоры были деликатными, замысловатыми, изысканными. В итоге он достиг тонкого и прекрасно сбалансированного соглашения — вершины своей замечательно успешной торговой карьеры. Чужеземец Сандос обеспечивался пожизненной службой в доме Хлавина Китери, Рештара Галатны, чья убывающая поэтическая сила еще раз могла подняться к величию, вдохновившись от встреч с чужеземцем. Младшая сестра Рештара, Джхолаа, избавлялась от вынужденной бесплодности своей жизни, так же как и сам Супаари, — посредством их брака и основания новой линии Дарджан с полными правами на размножение. Поскольку все состояние Супаари ВаГайджура передавалось в Дарджан, Благороднейшее Наследие Инброкара приобретало третий клан, избежав и намека на неподобающую изменчивость: идеальное увеличение линий потомства, происходящее без дробления наследства.

Как только заключили соглашение, произошла передача опекунства. Переселившись во Дворец Галатна, Сандос вроде бы вполне неплохо устроился среди домашних Рештара. Супаари лично проследил за представлением чужеземца Рештару; на самом деле, он был даже несколько обескуражен тем жалким, дрожащим рвением, с которым Сандос принимал ухаживания Китери. Но Дворец Галатна торговец покинул в приподнятом настроении, радуясь собственному успеху и полагая, что с Сандосом он поступил правильно.

Прошло не так много времени, прежде чем Супаари осознал, что тут, возможно, произошло некое недоразумение. «Как поживает чужеземец?» — поинтересовался он через несколько дней, надеясь услышать, что Сандос благоденствует.

«Превосходно», — ответили ему. Даже после инициации, сообщил секретарь Рештара, Сандос остался экстраординарным: «Каждый раз сражается, точно девственник». Рештар доволен и уже создал великолепный песенный цикл — лучший за последние годы, по общему мнению. Загадочным, как узнал Супаари, было то, что на секс чужеземец реагировал интенсивной рвотой. Это тревожило, но Супаари подумал, что такое, очевидно, нормально для землян. Одну из чужеземок, Софию, оплодотворили незадолго до ее гибели в кашанском бунте, и она тоже мучилась тошнотой.

В любом случае, сделка состоялась; теперь в гаданиях было мало проку. А стихи Рештара действительно были замечательными. Как и новый дом Супаари в Инброкаре; как и его молодая жена, госпожа Джхолаа.

Но потом эта поэзия сделала весьма странный поворот, и Рештара вынудили умолкнуть. А Инброкар оказался раздражающе скучным — в сравнении с суматошным Гайджуром. Джхолаа, как с неудовольствием заметил Супаари, скучной не была, зато, по всей видимости, была безумной. А Сандос к этому времени улетел, отправленный к родной планете вторым отрядом землян, который затем и сам исчез. Скорее всего, тоже вернулся на Землю. Кто может знать?

Учитывая, чем обернулось это спаривание, Супаари был склонен желать, чтобы он никогда не знал ни Сандоса, ни Рештара, ни Джхолаа. «Дурак: вот к чему приводят перемены, — сказал себе Супаари. — Стронув камушек, рискуешь вызвать обвал».

Тут Супаари с тошнотворной уверенностью осознал, что если ему придется заводить второго ребенка, дабы тот заменил нынешнего, то вторая его стычка с Джхолаа будет еще отвратительнее первой. На этом общественном этаже кровные линии охранялись, точно сокровище, и ему пришло в голову, что Джхолаа, вероятно, никогда не видела, как спариваются руна, хотя для большинства простолюдинов это было первым наставлением в сексе. В самом начале Супаари приблизился к ней с предвкушением ошеломляющих эротических прелестей, воспетых и обещанных в поэзии Рештара, но очень скоро выяснилось, что сама Джхолаа незнакома с последними творениями своего прославленного брата. Дитя, которого Супаари предстояло этим утром убить, едва не стоило своему отцу глаза; он и вовсе уклонился бы от выполнения этой работы, если бы власть над ним не захватили феромоны и неодолимый запах крови.

Когда слияние закончилось, Супаари с облегчением отступил, успев лишиться последних иллюзий. И он наконец понял, почему столь многие джана'атские аристократы, исполнив династический долг, предпочитают, чтобы впоследствии их обслуживали наложницы-руна, выведенные для наслаждения и обученные доставлять удовольствие.

Измученная усилиями исторгнуть отродье своего мужа и ныне погруженная в сон, госпожа Джхолаа Китери у Дарджан всегда была скорее воплощением династической идеи, нежели личностью.

Как и большинство женщин ее касты, Джхолаа Китери держали в катастрофическом невежестве, но глупой она не была. Лишенная возможности видеть что-либо действительно важное, Джхолаа была очень внимательна к эмоциональным деталям и достаточно смышлена, чтобы, даже будучи ребенком, задумываться, является злым умыслом или просто бездумной жестокостью то, что по прихоти отца ей позволяют покидать свою комнату и во время какого-нибудь малозначащего заседания безмолвно лежать на шелковых подушках в полутемном углу двора, накрытого тентом. Но даже в этих редких случаях никто к ней не подходил и не смотрел в ее сторону.

— Я словно сделана из стекла или из ветра или из времени, — возмущалась Джхолаа этим безразличием, когда ей было лишь десять, — Строкан, я существую! Почему никто меня не видит?

— Они не видят мою прекраснейшую госпожу, потому что в ней есть сияние лун! — сказала ее рунская няня, надеясь отвлечь ребенка. — Ваш народ не может смотреть на луны, которые живут в истинной ночи. Лишь руна, вроде твоей бедной Строкан, Способны их видеть и любить.

— Тогда я посмотрю на то, чего не могут видеть другие, — объявила в тот день Джхолаа, высвободившись из объятий Строкан, и поставила себе задачу не спать после второго захода, а затем и после того, как скроется третье и самое маленькое солнце Ракхата, чтобы самой увидеть эти сияющие луны.

Запретить ей или препятствовать было некому, если не считать властной дремоты, свойственной детям и ее виду. Джхолаа было очень страшно, но во дворе с ней находилась Строкан, рассказывая сказки и делясь сплетнями; ее изящные руки гладили девочку, успокаивая ее, когда она перестала видеть голубой цвет, а затем и желтый; контрастность поблекла до серой бесцветности, потом обратилась в густую тьму, столь же безысходную, как жизнь женщины-аристократки. Предотвратить слепую панику помогли голос Строкан, знакомые запахи постельного белья и ладана, доносящиеся из детской, и аромат жареного мяса, все еще державшийся в воздухе.

Внезапно Строкан схватила Джхолаа за руки и потянула, вынуждая встать.

— Вон там! Облака разошлись, и они там! — напористо прошептала она, держа голову девочки так, чтобы та смотрела в правильном направлении; поэтому Джхолаа смогла увидеть светящиеся диски, похожие на маленькие холодные солнца: луны, проступавшие из чернильной черноты, прекрасные и далекие, словно горный снег.

— На ночном небе есть и другие существа, — сказала Строкан. — Дочери лун! Крохотные сверкающие малютки.

Глаза джана'ата не были приспособлены к таким зрелищам, и Джхолаа могла лишь принять заверения няни, что это правда, а не какая-то глупая рунская сказка.

Это было единственным памятным событием ее детства.

Какое-то время Джхолаа делила уединение с Китери Р


Содержание:
 0  вы читаете: Дети Бога Children Of God (1998) : Мэри Расселл  1  Прелюдия : Мэри Расселл
 2  1 : Мэри Расселл  3  2 : Мэри Расселл
 4  3 : Мэри Расселл  5  4 : Мэри Расселл
 6  5 : Мэри Расселл  7  6 : Мэри Расселл
 8  7 : Мэри Расселл  9  8 : Мэри Расселл
 10  9 : Мэри Расселл  11  10 : Мэри Расселл
 12  11 : Мэри Расселл  13  12 : Мэри Расселл
 14  13 : Мэри Расселл  15  14 : Мэри Расселл
 16  15 : Мэри Расселл  17  16 : Мэри Расселл
 18  17 : Мэри Расселл  19  18 : Мэри Расселл
 20  19 : Мэри Расселл  21  20 : Мэри Расселл
 22  21 : Мэри Расселл  23  22 : Мэри Расселл
 24  23 : Мэри Расселл  25  24 : Мэри Расселл
 26  25 : Мэри Расселл  27  26 : Мэри Расселл
 28  27 : Мэри Расселл  29  28 : Мэри Расселл
 30  29 : Мэри Расселл  31  29 : Мэри Расселл
 32  30 : Мэри Расселл  33  31 : Мэри Расселл
 34  32 : Мэри Расселл  35  33 : Мэри Расселл
 36  34 : Мэри Расселл  37  35 : Мэри Расселл
 38  36 : Мэри Расселл  39  37 : Мэри Расселл
 40  38 : Мэри Расселл  41  39 : Мэри Расселл
 42  Кода : Мэри Расселл  43  Использовалась литература : Дети Бога Children Of God (1998)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap