Фантастика : Социальная фантастика : Глава четвертая : Вадим Еловенко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26

вы читаете книгу




Глава четвертая

1.

Свет в гостиничном номере не включали. Заливающий все за окном дождь и затянутое грозовыми облаками небо делали обстановку в комнате настолько сумеречной, что у депутатствующего старика уже глаза болеть начинали от напряжения. Зато его молодого партнера это, кажется, нисколько не смущало. Наоборот он словно набирался сил в этом сумраке. Вымотанный дневным пеклом и такой резкой сменой погоды старик ничего не хотел кроме часов десяти здорового ничем не прерываемого сна. Он буквально мечтал закрыть усталые глаза, но умом понимал, что поспать пока его не отпустил «партнер» не удастся.

— Я не понял, почему уже неделю ничего не предпринимается? — со сталью в голосе спрашивал путник у «патрона». — Почему не давятся возникающие очаги?!

Чиновник, что уже успел отправить за границу дочь с внуками, только устало посмотрел на вопрошавшего. И даже во тьме он почувствовал злой взгляд молодого Путника. Злой, вопросительный, изучающий, словно рентгеновские лучи проникающий под череп взгляд.

Старик за последние дни словно усох. Съежился, ссутулился и стал прихрамывать. Плохо было ему. Очень плохо. Не столько от переживаний об общественном благе, сколько от забот о благе собственном. Он успел удачно продать квартиры в центре Москвы. Удачно можно поставить в скобки. В иные времена он бы выручил за них в пять шесть раз больше. Но в условиях повального бегства от неприятностей и это было хорошо. Космополитизм, который усиленно развивался в обществе последнее время, сыграл злую шутку с одним из его двигателей. Народ, у кого была возможность, почти без страха срывался с места и разбегался в такие страны, что даже их названия не всегда были знакомы старику. К примеру, королевство Ло-Мустанг. Туда намеревалась отправиться лично его дочь с внуками. Переждать кризис и заодно поглядеть на этот закрытый сказочный край. Благо старику хватило таланта уговорить ее не дурить и ехать в Париж, где у него была давняя квартира, оформленная на одного из приятелей.

— А что вы предлагаете? Ядерными фугасами давить их? — спросил спокойно уставший народный избранник.

— Почему не вступает армия!? — зло рубанул Путник.

— А никто не скажет за кого армия сейчас вступит. Профессиональных частей мало. Да и их надежность под вопросом. А уж со срочниками и говорить нечего. Это не армия, а недоразумение, которое воевать не умеет. — Старик был абсолютно честен с партнером. Ведь это был их общий «бизнес». И он был под угрозой. — На дальнем востоке Флот гарантировано надежен, но Китай активизировал свою деятельность и если в центре как-то удается не допускать агитаторов в армейские части, то там агитация сплошь и рядом… Мы не будем говорить пока об отсоединении Дальнего Востока, но выводы и страхи напрашиваются сами.

— Ну и чего вы ждете? Что ждет ваш хваленый президент? Вы же сами говорили, что у него вот так все в руках! — не унимался Путник, показывая руками, как он кого-то душит.

— Применять сейчас силу нереально. Представители Кремля уже вступили в переговоры с большинством мятежников. Нас к этим переговорам не подпускают. Там все буквально заведено на ФСБ и на спецгруппы МВД. А они в прямом подчинении президента. Крохи информации, конечно, нам скидывают помощники, но общей картиной действий владеет только Главный и его ближайшее окружение.

— Почему не вводится чрезвычайное положение в стране? — недоумевал путник: — Почему парламент этого даже не внес на рассмотрение!?

— Кремль запретил даже думать об этом. — Спокойно сказал «патрон». — Они рассуждают, что от введения чрезвычайного положения ничего не изменится, а панику усилит.

— Что они будут делать, если переговоры не получатся?

— Это как? Как не получатся? — С ухмылкой спросил «патрон».

— Что за идиотский вопрос?! — холодно возмутился путник.

— Вопрос обычный. И кстати ваш вопрос выглядит более идиотским. — Уже теряя терпение, сказал чиновник. — Если бы это была единая сила, со своей политикой и целями, то можно было бы думать о неудаче переговоров. Но они все разрозненны. У них у всех свое недовольство. И поверьте, каждому наобещают с три короба, если они сложат оружие!

— А если обещания не будут выполнены? Они же снова начнут?

Чиновник пожал плечами и сказал спокойно:

— Вы думаете, вы один знаете древние тексты или труды Макиавелли? Уж думаю, от них быстро избавятся, только те сложат оружие. Да и опыт у нас, знаете ли, большой в таких вопросах.

Путник внимательно оглядел лицо своего партнера и сказал:

— И как вы думаете, на сколько это затянется?

— Не на долго. — Уверенно кивнул «патрон». Подумав, он добавил: — Но если полыхнет по национальным окраинам тогда крах. Или если Дальний сделает хотя бы гражданскую попытку отсоединения. Не говоря уже о вооруженной.

— Но у вас же нет процедуры выхода из Федерации. Да и менталитет не тот… — С сомнением сказал путник. — О какой гражданской попытке вы говорите?

— Провозглашение избранными представителями народа декларации независимости, к примеру… — Сказал «патрон» — Чем не гражданский выход? Неужели вы думаете, что в этом бардаке Кремль развяжет гражданскую войну там?

— А точно не получится, к примеру, что Кремль бросит туда пару дивизий и они наведут там порядок?

— Мы с вами минуту назад говорили, что еще неизвестно за кого будут войска в гражданском столкновении. — Напомнил чиновник.

Путник серьезно задумался. Он словно считал что-то в уме. Потом он все такой же озадаченный сел на стул перед «патроном» и облокотился на подоконник окна гостиничного номера. Посмотрел внимательно на залитую дождем улицу и сказал медленно, словно сам себе:

— А почему бы и нет…

— Вы о чем? — Спросил его партнер.

Повернувшись и посмотрев странными, словно невидящими глазами на старика парень сказал, медленно расставляя слова:

— Мне не хватает мощностей для анализа. Мне нужно все обдумать. О многом посовещаться с ними. Обычный способ связи не подойдет. — Путник словно околдованный смотрел, не мигая, сквозь старика и медленно закончил: — Вы обязаны доставить меня к точке эвакуации. Думаю, времени терять не стоит. И так столько потеряно.

— Прямо сейчас? — изумился старик. Меньше всего ему хотелось покидать номер.

— ДА. — Без эмоций, но сильно, раздался ответ.

— Может, подождем, пока хотя бы дождь окончится? — сказал старик, глубоко вздыхая, и прощаясь с надеждой на отдых.

— НЕТ. — Покачал головой Путник, не допуская больше увиливаний.

Делать нечего. Старик набрал на мобильном телефоне номер своего охранника и приказал тому найти водителя и готовить машину.

Спустя двадцать минут «патрон», не переставая дивиться странным переменам в Путнике, спустился вниз, где их ждали водитель и охранник и все вместе они вышли под дождь.

Через два часа в полном молчании под негромкую джазовую музыку добрались почти до точки эвакуации. Путник вышел из машины. Поглядел на серое, но уже не льющее небо, и сказал вышедшему следом старику:

— Ждите меня здесь утром. Вы лично, чтобы были обязательно тоже.

— Во сколько точно? — Спросил чиновник, невольно передергивая плечами на странном, холодном, все пронизывающем ветру.

— Обычным каналом скинем точное время.

Старик раздраженный тем, что ему поспать не удастся, ожидая информации, удрученно смотрел вслед молодому парню что, не разбирая дороги, шел среди невысоких, налитых влагой, колосьев и даже не оборачивался. Что у него было на уме, осталось загадкой для «патрона». Чем он так озадачил парня, что тому потребовались «большие мощности», старик недоумевал. Неужели возможностью отсоединения Дальнего востока? Но ведь даже в Генштабе Армии такая возможность много лет назад просчитана и даже планы готовы на этот случай. Карательные планы. Не мог этот момент озадачить так посланника. Что-то другое…

Когда старик возвращался обратно, его, наконец, ударила мысль что термин «большие мощности» несколько не соответствует живому человеку. Он, довольно надолго, старчески улыбаясь, задумался, а не делают ли из этих неудачников зомби… или даже роботов. Но отринув идею как абсолютно бредовую, старик с усмешкой вспоминал, как давно одному из путников он по старой традиции устраивал баню с девочками и обильной выпивкой… Ни лишенный души человек, ни робот, каким бы его человечным не сделали не смог бы в таком диком виде вытворять ТАКОЕ. У посланников тоже были слабости… и «нехватка мощностей» не самая главная из них. Они все-таки в чем-то оставались людьми.

2.

Офицер федеральной службы безопасности не смотря на обстановку чувствовал себя уверенно и с достоинством. В самом логове бандитов, как он их про себя называл, офицер был словно гостях у старого приятеля. Он просто чувствовал свою защищенность доверенным ему статусом. Он был посланником. И относились к нему соответственно. Выбрали самый чистый стул в учительской и предложили присесть. Сам командир этой «кодлы» остался стоять, как и его странные приближенные. Особенно раздражал офицера бритоголовый юнец, что своими повадками мешал офицеру даже четко излагать суть предложения власти. Этот, толи nazi, толи просто отмороженный вьюнош считал возможным перебивать его, полковника самой, без преувеличения могущественной службы из работающих в стране. Но такое поведение не сбивало офицера ни с ритма, ни с интонаций взятых им вначале разговора. Сколько этих переговоров у него было, сколько еще будет. Всегда бандюганам надо так много, а получают они так мало, а уж платят потом ТАКУЮ цену, что даже эта странная работа уже казалась почти рутиной.

— За что вы воюете? — В который раз спрашивал офицер, командира боевиков. Не дождавшись ответа, он переиначил вопрос и сказал: — Ну, хорошо, против чего вы воюете? Вам не нравится режим? Строй? Что вас не устраивает?

— Беспредел и безнаказанность… — спокойным и абсолютно непривычным для офицера безопасности голосом сказал этот командир. Бандюган уже не первый раз удивлял офицера несоответствием хорошо поставленного сильного голоса и внешности откровенного скурившегося и спившегося уголовника. Хотя две недели этого Чистилища до неузнаваемости изменили и самого офицера и он, более не задумываясь, привычно, или даже рефлекторно, отмечал особые черты собеседника. Плохо что этот Богус пропустил только одного переговорщика. Схема начала давать сбои даже на начальном этапе. Ведь в работе парой было уже все давно отточено. Пока один говорил, другой мог проанализировать противника и подобрать уже стиль общения с ними. Постоянный напарник полковника так вообще был гением театрального искусства. За несколько секунд он мог преобразиться в уголовника и ботать по фене. Мог стать сама интеллигентность. Мог показать себя воякой с тридцатилетним стажем. Без напарника анализ, подбор стиля, подбор остальных нюансов ложился целиком на полковника. А это было довольно неудобно. Богус либо имел опыт общения с переговорщиками, либо интуитивно понимал методы ведения работы ФСБ. И это смущало несколько офицера.

Прежде чем задать следующий вопрос офицер в уме все взвесил и спросил откровенно:

— Илья, вам нужна голова вашего мэра?

Богуславский молчал. Он думал. Хорошо, что офицер не ляпнул в горячке, что этот вопрос можно считать решенным. Мэра по первому требованию выдали бы боевикам в обмен на сдачу оружия. Тихо, без афиш, просто бы загнали в лес машину и оставили бы в ней того дебила, что довел дело до такой катастрофичной ситуации. А уж что будут делать с ним эти отморозки с автоматами, никого не касалось, если бы они выполнили обещание.

— Да нужен бы он нам был, мы бы сами его давно выловили! — Заявил бритоголовый Владимир.

Принципиально не обращая на него никакого внимания, офицер снова спросил у Ильи:

— Что же вам нужно? Что нужно для того, что бы это дело закрыть и забыть его.

Илья с усмешкой посмотрел на офицера и сказал:

— Починить лифт.

— Что? — Не понял офицер. Он даже переспросил неуверенный: — Починить лифт?

Бойцы вокруг него откровенно заржали с того выражения, которое поселилось на лице у безопасника. А тот, словно не веря своим ушам, глупо заулыбался и спросил с упреком:

— То есть вся эта кровь, этот ужас, это горе людям… все из-за лифта?

Илье пришлось кивнуть. Поясняя, он сказал:

— С него все началось. Им должно закончиться.

С сумасшедшими офицеру тоже приходилось работать и он, на всякий случай, спросил:

— И все? И тогда вы сложите оружие?

Опять влез этот бритоголовый:

— Ну и амнистия нам естественно! Лифт лифтом, но наворотили тут все достаточно.

Вместо командира молодого одернул странный тихий парень в углу одетый явно не по военному «сезону» да и без оружия в руках:

— Вов, успокойся. В этой жизни все равно нельзя верить амнистиям. Лагори в свое время попался на эту удочку Наполеона… а ведь мог бы вытащить из Ла-Форса легендарного генерала Мале. Так что обещанная амнистия тебя, да и остальных никак не спасет. Втихаря, кого надо арестуют и куда надо препроводят.

Перебивая странного любителя истории, полковник пообещал:

— Амнистия будет. Ее можно не оговаривать. Мы просто не сможем ни расследовать столько дел, ни, тем более, посадить всех. Но скажу сразу. Самые отмороженные, конечно, поплатятся. Те, кто расстреливал пленных солдат. Те, кто мародерствовал. Кто убивал мирных жителей… ваш боец прав. Это сделают без шума и лишних кривотолков. Уродам не место… — полковник запнулся и не смог договорить фразу. Он так и не сумел ее построить до конца. Не место среди нас? Не место среди вас? Не место среди мирных жителей? Но последнее вообще дико звучит.

— Он не мой боец… — тихо сказал странный бывший майор разведки.

— Что? — Не сразу сообразил полковник. Поворачиваясь к парню, он спросил удивленно: — А кто же вы тогда?

Вместо ответа тот пожал плечами и сказал весомо и в то же время, наверное, глупо:

— Наблюдатель. — Поясняя свои слова, он поднялся и протянул карточку своего допуска в архивы Генштаба: — Так сказать запечатлею историю для потомков.

Внимательно изучив карточку и вернув ее хозяину, полковник только головой покачал:

— Кого тут только не встретишь.

Богуславский неторопливо подошел к окну и сказал:

— Не удивляйтесь. Размах произошедшего естественно привлекает многих. Мы тут даже репортера СиЭнЭн нашли… раненного. Еле вытащили. Ваши там отлично все отутюжили. Даже без артиллерии.

— Да уж. — Покивал значительно полковник, умолчав, что сам лично недавно арестовывал нескольких работающих в районе иностранных журналистов без аккредитации. Каждому из задержанных можно было смело вешать шпионаж и сбор сведений составляющих государственную тайну, но правила давней игры такого не позволяли. И потому арестованные просто томились в ожидании своей судьбы в следственном изоляторе. Их придется выпустить. Но вот когда — вопрос десятый, если не сотый. Пока сверху пинать не начнут под нажимом чужих госдепов можно держать и плевать на права человека.

Полковник повернулся на стуле к Илье и сказал:

— А мы могли бы с вами поговорить наедине?

Офицер не видел, но почувствовал усмешку на лице смотрящего в окно командира боевиков. Слова, которые он услышал, были ему неприятны и даже в чем-то обидны:

— Вам так хочется дискредитировать меня в глазах тех с кем мы прошли эту войнушку?

Отрицать не было смысла, и полковник просто ответил сарказмом:

— А вам так хочется показать нас подонками?

— Нет. — Сказал Илья поворачиваясь. — Но если есть вопросы — спрашивайте. Семьи у меня нет, потому личного характера вопросов я от вас не ожидаю.

Полковник начал по порядку задавать накопившееся у штаба вопросы:

— Когда мы отвели спецчасти от Черемушек, почему именно вы запретили вашим покидать тот район?

Пожимая плечами Богуславский, сказал:

— Мы этой тактики придерживались еще там… на войне. Дать коридоры боевикам, чтобы они соединились в городе, котором засели, и чтобы удобнее было их локализовать, а не разбрасывать силы. Это на просторе удобнее дробить и уничтожать, а в городе сложнее. Разбросать части в городских условиях это почти сто процентов получить себе штык в спину, откуда не ждешь. Я подумал, что вы решили нас поймать на том же. При повторной попытке штурма вам бы опять пришлось распылить части. Несколько очагов сопротивления да еще с нежелающими уходить мирными жителями вы бы ровнять минометами не стали.

Покивав, полковник задал следующий вопрос:

— Вы очень гуманно обращались с раненными и пленными. Это было с расчетом?… — он не закончил фразу в надежде что его и так поймут.

— Да, нет… я ведь сам был ранен когда-то. И по ранению был признан непригодным к дальнейшей службе. — Признался Илья.

— Я как бы вижу, что вас зря комиссовали. — Признался полковник хмуро, про себя обещая лично объяснить бывшему командиру Ильи и медикам, что если бы не их… не их глупость, многое могло бы быть по-другому.

Илья усмехнулся и сказал откровенно:

— Я не жалею. Я знаю, что мы сделали грязную работу, но теперь любой, кто берется за власть будет думать головой, а не другим местом, прежде чем воровать, или забивать на свою работу. Вы ведь уже знаете, что наш специалист… тоже, кстати, больной на голову, вчера разобрался-таки с махинациями мэра на ремонтных деньгах. И всего-то понадобилось три дня. Все было на виду. Если бы меня спросили, я бы сказал, что очень хочу узнать, как местный прокурор будет доказывать, что был не в курсе происходящего.

— Он уже по судебному решению задержан. Как и глава милиции, как и глава милиции общественной безопасности. И многие другие… — Сказал полковник.

— Вы из них жертв готовите? — Спросил насмешливо обладатель пропуска в архивы Генштаба.

Полковник больше сделал вид, чем действительно задумался над словами юнца. В итоге он кивнул и сказал:

— Да, если вам так будет понятнее. Виновными в возникших беспорядках признают их.

— Люблю наше правовое государство. — Ляпнул бритоголовый и сказал поясняя: — Суда еще не было, но уже есть и виновные и даже приговор, думаю, готов. Да?

Полковник и этого не стал скрывать. Кивнув, он сухо прокомментировал:

— Всем от трех до семи. Но всех милиционеров очень быстро выпустят. Надеюсь не надо объяснять почему?

Бритоголовый взъярился:

— Как это не надо? Я бы очень хотел знать, почему их выпустят?!

Ему ответил прятавшийся в тени любитель истории:

— Потому что иначе другие никогда не смогут принять подобных решений. А власть на нерешительности своих внутренних органов долго не удержится. Думаю, их даже вернут на работу в прежнем звании, скажем через полгода — год, сняв обвинение по случаю очередной амнистии.

— Почему же очередной… — усмехнулся полковник. — Амнистия, как и положено, будет для всех. И для вас и для них. И все будут довольны.

— Блин, какие же вы все-таки хитрожопые. — возмутился Владимир.

— Отставить… — негромко, но уверенно скомандовал Илья. Владимир заткнулся, и полковник отметил, что авторитет Ильи в этом отряде был довольно весом. Как за две недели боевых действий можно заработать такой авторитет он не понимал, но этот вопрос его не касался.

— У вас есть связь с другими? — спросил он у Ильи. Видя, что никто не спешит ему отвечать, полковник пояснил: — Думаю, мы… служба, и правительство были бы очень вам благодарны, если бы вы оказали воздействие на них… не поймите превратно. Страна разваливается. Как карточный домик. Никто не был готов к мятежам внутри страны. Все боялись по окраинам вспышек. Речь идет уже не о самолюбии или о личных интересах… Это интересы будущего… это вопрос будет ли оно у нас вообще.

Илья все взвесив, сказал честно:

— Да. У нас есть нестабильные контакты с несколькими городами. Их ребята пробрались к нам и настаивали продолжать борьбу. Они ведь тоже понимают, что пожар все разрастается. Экономическая катастрофа толкает в ряды мятежников все новых бойцов. Так будет продолжаться, пока не сменится строй или пока не распадется страна. Ни того ни другого мои бойцы и я не желаем. Мы просто хотим жить по-людски… не унижаться перед этой бумажной шушерой… не терпеть беспредел милиции. А четко знать, что она защищает нас, а чиновники это наши наемные работники. Которые работают ради нас, а не ради своего кармана.

— И что бы с запада нам не указывали, что делать и как жить. Что бы чурок приезжих наконец-то выслали из страны нахрен! — Встрял Владимир, выступая ближе к сидящему офицеру.

Но ни жесты, ни слова не заставили офицера обратить на бритоголового даже малейшего внимания. Офицер желал и общался только с Ильей.

— Коррупцию, невозможно до конца победить… — сказал, покачивая головой, полковник.

— Но можно хотя бы к этому стремиться и не поощрять ее даже ради самых благих интересов страны. — Сказал Илья несколько уставшим голосом. — Помните же фразу: Вор должен сидеть в тюрьме.

Полковник тоже сделал усталое лицо и, вздохнув, сказал:

— Это безнадега всех пересажать.

— Тогда их надо запугать так чтобы даже думать боялись! — Сказал бритоголовый радикал распаляясь.

Продолжая все так же принципиально не обращать на Владимира внимания, и, кажется специально этим дразня, полковник сказал:

— Богуславский… день был действительно тяжелым. Давайте подведем итог… хотя бы промежуточный. Что вы хотите?

— Кроме мира во всем мире? — попытался пошутить Илья, но полковник серьезно кивнул, и ему пришлось серьезно ответить: — Я лично хочу не многого. Действительно… да разберитесь вы с этими неработающими лифтами, с прорываемой канализацией, с аварийными домами… Ведь есть же деньги. На ЭТО деньги у ВАС есть. Поставьте нормального мэра, который кроме своего кармана станет о людях думать. Жизнь и так поганая штука, да еще и в таком говне жить… и, пожалуйста, подайте электричество в город. Запустите насосы. В городе дети. Женщины, которые не ушли, когда вы давали коридоры. Им тяжко без этих мелочей… мы-то ладно. Я лично даже чесаться через неделю перестаю…

Полковник не смог удержаться от улыбки. Он кивнул на эти доводы и спросил, что еще желают господа боевики. Илья на боевиков не обиделся, четко осознавая свой текущий статус, но сказал насмешливо:

— Как там, у настоящих террористов… Я бы хотел обратиться с речью к жителям страны. В прямом эфире. — Видя раздражение на лице полковника, Илья усмехнулся и добавил: — Нет, не пугайтесь. По-другому поводу. Я думаю я смогу убедить их… Остановиться. У меня есть, что им сказать.

Полковник серьезно задумался, но, кивнув, осторожно спросил:

— Когда у вас будет готов текст заявления, что бы мы могли проанализировать его последствия?

— Завтра к утру. — Уверенно сказал Илья.

Полковник, поднимаясь, сказал:

— Я вам обещаю ни сегодня, ни завтра никаких акций внутренние войска и спецчасти проводить не будут. Это время нам потребуется на согласование. Сами понимаете насколько у нас неповоротливый аппарат. Если у меня получится, я сегодня попытаюсь убедить подать в город электричество и воду. Вы лишь должны гарантировать безопасность служащим. Но особо не рассчитывайте на это. Опасно сейчас подавать ток.

Илья кивнул, соглашаясь, и понимая, что под видом служащих город наполнят и сотрудники службы безопасности.

Уже собираясь в обратный путь, полковник сказал:

— Вашим лифтом, даже если это была шутка, займутся сегодня-завтра. Постарайтесь, чтобы там никого из ремонтников не убили ваши старички революционеры.

3.

Сергей лично отвез полковника на своей машине к выезду из города, где перекрывшие дорогу БТРы показывали конец власти боевиков. ФСБэшник не сразу вышел из салона. Он внимательно посмотрел на молодого историка и спросил у него в ожидании приближающегося бойца в каске и бронежилете:

— Вам-то что тут понадобилось? Вы же себе карьеру порушите такими связями. Неужели не понимаете?

— Понимаю. — Честно признался Сергей. — Не подумайте чего… Я тут, правда, как наблюдатель. Очень хотелось видеть как это все на самом деле. А не питаться потом разбавленной правдой официальных бумаг.

— Странные желания для сотрудника института РАН. — Покачал головой полковник. Резко перейдя на «ты» полковник сказал на последок: — Валил бы отсюда парень. Может тебе ничего и не будет, если вовремя сбежишь.

Покинув машину, полковник, не оборачиваясь, пошел в сопровождении и под прикрытием сзади, непонятно от кого, бойцом с автоматом. Развернувшись за один прием, Сергей покатил обратно в город, надеясь, что никто не додумается по нему стрелять из местных.

Вообще, его последнее время пугала только одно — что он станет простой, очередной, случайной жертвой конфликта. И даже когда он диким лесом и бездорожьем пробирался в город; И когда буквально на днях, намалевав на бортах своей шикарной машины красные кресты, он занимался только перевозкой раненых; И вот возвращаясь после перевозки шишки из ФСБ, он думал, что умереть от шальной пули или в чьей-то провокации это дурной тон.

Самое глупое в любом конфликте стать просто случайной жертвой. Да и вообще, по его мнению, жертвой было само по себе глупо становиться. Особенно когда почти все закончено, а материала, набранного по этому конфликту, у Сергея было столько, что диссертацию писать можно. Он втайне улыбался своей находчивости и оперативности. Почти все сведения, добытые им и этим странным (раненым на голову) Виктором, Сергей смог с курьером вытащить из осажденного города. Килограммы бумаг мэрии, свидетельствующие о нецелевом использовании средств, о злоупотреблениях и превышениях полномочий, как мэром, так и городскими структурами. Спроси его, зачем это ему понадобилось, и он бы сразу не ответил. Это потом он придумал, наверное, версию, что историю все равно попытаются переписать, а эти документы внятно покажут, что у мятежа был хоть сомнительный, но повод в виде коррупции и тупости местных чиновников.

Кроме бумаг, в Москву с курьером уехали и несколько цифровых карточек, с отснятыми Сергеем видеозаписями. И когда начнут на местных вешать всех собак, он сможет переправить за границу видео с изображением и пленных солдат и кадры работы самих «боевиков» по спасению своих и чужих раненых.

Нет, Сергей даже не думал идти против Системы и ее желания замять конфликт с пользой для себя. И он нисколько не оправдывал действия взявшего в руки оружия населения. Он просто хотел, чтобы осталась некая правда о том, что произошло на самом деле. Он совершенно отчетливо желал, чтобы потом, когда станут разбирать, как мощная держава оказалась банально не готова решать внутренние кризисы, никто даже не подумал обвинить того же Богуславского в попытке смены власти в стране. Чтобы ни у кого язык не повернулся сказать, что все эти выступления по стране были скоординированы и управлялись кем-то единым. Для Сергея было установившимся фактом, что страна просто устала от неразрешенных внутренних конфликтов, от социальной напряженности между беднеющей провинцией и жиреющим центром, от лжи и мажорных, туповатых передач на телевидении. Люди устали от унижений чиновниками, беспредела милиции и коррумпированных судей. Что нормальным людям надоели все эти «скованные одной цепью». Что разумным людям надоело то вранье, которым их потчевали каждый день. И что больше всего пугало самого Сергея, что эти прибравшие власть к рукам готовили себе достойную смену… копию себя. И их тоже уже учат врать и верить в собственное вранье. И этот круговорот дерьма в природе не прекратится никогда. Если его силой не остановить.

А врала Москва всегда. Еще до времен окончания «собирания земель» Иваном третьим. Когда под реально сомнительными предлогами чужие уделы входили в состав Московии. И потом врала. Когда говорила что она мать городов русских. Незаконнорожденная первопрестольная не имела никаких прав на этот чужой «титул». Обломавшись с «матерью городов» вспомнили снова о «третьем Риме». Вечно хотела Москва казаться лучше, чем она есть. И врала, врала, врала…

И уж эти вечные войны со своим же народом за полное порабощение, развязываемые с древности до нынешних дней не делали Москву чище и священней. И весь возникший конфликт, оценивая в исторической перспективе, Сергей считал не войной против господства чиновников над людьми, а именно столкновением интересов обычных жителей и гигантской пиявки вытягивающей все соки из государства. И чтобы не потерять свои сырьевые придатки армия чиновников стояла на защите интересов Москвы. Дивизии лжецов пытались доказать что в нашей стране все равны перед законом. Корпуса писак превозносили существующий строй. Хорошо хоть бросили называть родину Сергея — Питер, криминальной столицей. В этот откровенный бред и в девяностые верили только полные дауны. А уж позже даже они глупо улыбались этой идиотской попытке Москвы показать себя мега девственницей в самом глухом притоне, спихнув свои грешки на чужую голову. Слишком много врала Москва. Слишком часто она защищала свои интересы с помощью нечистых на руку людей. Слишком глупо звучал ее голос, утверждающий, что в стране главное это народ, который чиновники, не только столичные, считали откровенным быдлом.

Народ в Московии всегда считался простым стадом, которому просто нужен погонщик. Во все времена так было. И когда отменили выборы губернаторов, заменив их назначенцами, Сергей даже не особо удивился. И когда под крики ура-мать-вашу-как-все-зашибись начались укрупнения федеральных округов, Сергей, оглядываясь на историю, только качал головой видя, что Москва ведет себя абсолютно как метрополия интегрированной колониальной державы. Всех под контроль, что бы даже не думали разбежаться. Какая к черту федерация?! У каждого участника федерации должна быть возможность оставить горящий бедлам, чтобы пытаться самим решить внутренние проблемы. У каждого участника федерации должны быть не только обязанности и повинности перед метрополией, но и незыблемые права, которые ни один самодур из центра никогда даже не подумал бы урезать или оспаривать.

Наблюдая воочию процесс становления самосознания людей в мятежном городе, Сергей признавал: этих людей Москва не потерпит НИКОГДА. Эти люди, один раз взяв в руки оружие защищаясь от беспредела, и второй раз возьмут его, и третий… таких «ханская» Московия просто не переживет. А если они плодиться начнут? А если они напомнят потом Кремлю, что имеют абсолютные права на собственное самоуправление и право избирать свои местные власти?

Хотя, признавался Сергей сам себе, дело было значительно более сложным, чем просто мятеж против навязанных порядков, когда даже власть на местах буквально насаживалась из Метрополии. Когда чиновники чувствовали страх не перед народом, на который они водрузили свое седалище, а только перед властью пусть и выборного, но кесаря. Дело было осложнено тем фактом, что исторически страна подходила к прогнозируемому кризису. И что раньше могло вызвать только тихий ропот, в условиях данного участка исторического витка гарантированно вызывало мятежи и массовые недовольства.

Сергей часто ловил себя на мысли что за всеми событиями в стране и мире он наблюдает хоть и с интересом, но как-то совершенно отстраненно. Словно его они не касались, а служили лишь поводом для сравнений и для анализа. Вот «то» похоже на «это», а вот «это» уже было двести лет назад во Франции. А вот именно так Фридрих Великий разрулил свои экономические проблемы. А вот эта ситуация в каком-нибудь скажем Гондурасе копия политического кризиса в США прошлого века. Все повторяется в мире. Нет ничего нового. Все было пройдено еще даже за века до рождества христова. Но все так интересно…

Единственная страна, на которую Сергей принципиально не обращал внимания, был Китай… вечно у них все не как у всех, — иногда говорил он в шутку, даже не пытаясь сравнить поведение руководства КНР с кем-либо. Аналогов как обычно можно было не найти и только время потратить зря.

А вот кризис в России Сергея интересовал не на шутку. И в различных его проявлениях уже видел он исторические события других стран и времен. Видел и отличия, наложенные местным, так сказать, колоритом. И главное, он знал, что, как и все кризисы Российские, начиная со «смутных времен» и этот будет так завуалирован ложью, наговорами и другими неприятными вещами последующих эпох, что сохранить правду, становилось для Сергея нечто похожим на долг перед родиной.

Именно об этом он говорил с Ильей, когда прибился к его разросшейся до нескольких сотен штыков «банде». И хоть людей сплоченных общим противостоянием вокруг Ильи было несколько тысяч, Сергей здраво оценил реальные возможности этого восстания. Не мытьем так катаньем, но Система бы подавила очаги сопротивления, какие бы чудовищные потери не понесла в городских боях. Илья которому было не до «туриста» при первом же знакомстве попросил Сергея проваливать куда подальше и не делать несчастной свою мать… Это была проблема их, их городка, их отношений с местной властью. Влезать в чужой конфликт, Илья откровенно считал нездоровой идеей. И ладно бы Сергей оказался хорошим бойцом, но он отказывался брать в руки оружие, мотивируя это тем, что он принесет пользу другим способом.

Выслушав, Илья не прогнал Сергея и даже поручил ему работу, над которой корпел другой «турист», только уже где-то подстреленный в голову. Вдвоем они долго возились с бумагами мэрии. И часто общались с сотрудниками ее, которые, по своей глупости, оказались в пределах досягаемости «боевиков». Они с напарником довольно грустно смеялись в итоге над дикостью ситуации, когда чтобы доказать вину мэра надо брать власть в городе в свои руки. Ведь еще за семь лет до этих событий, при другом президенте, именно этого мэра уже пытались привлечь к суду по подобным обвинениям. И даже привлекли, так как он сам был не особо против, зная о собственной безопасности. И тот, конечно, был оправдан абсолютно. Пообщавшись с сотрудниками мэрии, которые словно сговорившись, выкладывали все самые грязные подробности деятельности власти, и Сергей и его напарник, который был опытнее в работе с бумагами, были убеждены — посадить мэра было можно на законных основаниях еще тогда. И может быть, ничего из кошмара не случилось бы, кто знает? А так он семь лет продолжал заниматься своим непотребством на виду у людей, которые даже возмутиться не могли. Ведь закон об экстремизме это было нечто… нечто, что даже в комментариях не нуждается.

Вернувшись в здание школы, где они с напарником занимали на двоих внушительный кабинет, заваленный бумагами, перевезенными из архива мэрии, Сергей отметил странное веселье, которое словно невидимый дух блуждало среди бойцов и местных жителей. Немного пообщавшись с другими, Сергей тоже невольно поддался радостному ожиданию хорошей развязки всей этой истории. Ведь даже Илья утверждал, что не долго мучиться осталось. Только вид озабоченного товарища склонившегося в кабинете над бумагами немного отрезвил его.

— Что у нас опять плохого, Вить? — спросил Сергей, проходя и отпивая из пластиковой бутылки на столе тепловатую противную воду.

— Ээээ… если кто-нибудь думает, что этим документам дадут ход, он глубоко ошибается… — непонятно сказал тот, морщась от вечной своей головной боли.

— И что ты опять накопал интересного про их мэра? — Усмехнулся Сергей.

— Тут без губернатора не обошлось. — Уверенно сказал «больной головой» — Меня надоумил этот мужик из кадастра. Ну, которого с утра привели пообщаться. Я сначала не обратил внимания, но потом понял… Видишь эти планы? Видишь вот эти регистрационные записи? Видишь на кого оформлены? А знаешь, по какой цене? Только не смейся.

Сергей внимательно посмотрел на бумаги, подсунутые ему напарником, и только улыбнулся. Он не понял ничего, кроме того, что почти тысяча гектаров сельхоз значения земли, была переведена в другой разряд и ушла в личную собственность к кому-то за сущие копейки.

— И что? Первый раз, что ли с таким сталкиваешься?

— Нет. Не первый. Наслышан, знаешь ли. — Кивнул мужчина и рукой потрогал повязку на голове. — Только вот и фамилии больно на слуху. Это все сплошь и рядом родственники наших любимых депутатов. Дочки, мамы, папы, сестры, братья… Я очень хочу посмотреть, как они там устроились на такой делянке.

Мужчина вымучено улыбнулся, а Сергей откровенно махнул рукой и сказал:

— Нет, депутатов нам никто не отдаст на заклание. Это тебе не провинциальный чиновник… они там все с друг другом даже не связаны, а спаяны! Так что забудь.

— Да я подумал, тебе может пригодиться. — Сказал, убирая документы, напарник. — Для твоей «хроники пикирующего бомбардировщика».

Так Виктор называл эскиз будущей книги Сергея о событиях этого мятежа. Благодарно кивнув, Сергей спросил, где сейчас Илья и чем они занимаются.

— С Вовкой речь пишут. Меня звали, но я со своей мигренью им много не насочиняю.

— Какую речь? — Не понял сразу Сергей.

— Послание террориста мировой общественности. — Неудачно пошутил напарник, но Сергей его понял.

— Пойду, помогу. У меня богатый арсенал в башке из речей видных деятелей. — Усмехаясь он сказал: — Сейчас мы им напишем речь Черчилля для парламента.

Сергей ушел, оставив «раненного» корпеть над чужими мелкими и крупными финансовыми страстишками. Тот уже даже не сомневался, что в нем заживо погребен великий сыщик по экономическим преступлениям. И его в этом никто не разубеждал. За три дня накопать на мэра лет на пять минимум это всем нравилось. Единственное что напарнику Сергея не давало покоя, что может все его труды, пойдут прахом. В этой стране суровость законов компенсируется только их полным неисполнением. Ну и конечно при ТАКОМ размахе воровства и взяточничества не могло быть и речи, чтобы чиновника упекли больше чем на условный срок. Слишком многим он оказывал добрые услуги, в которых они сами не признаются ни за что, зато уж постараются вытащить «своего».

4.

Когда Штейну позвонили в очередной раз, он уже выходил из аэропорта. Но раздраженно «сняв» трубку, он сразу расслабился. Звонил его помощник и, наверное, единственный друг на этой благословенной планете.

— Здравствуй, здравствуй, Фидан. — Обрадовано сказал старик и оглядел площадь перед аэровокзалом. — Нет, дорогой, не вижу тебя. Рукой хоть помаши. Ага. Все иду.

Старик убрал телефон во внутренний карман пиджака и, бодро помахивая тростью, держа во второй руке старый потертый саквояж, направился к виднеющемуся среди спешащих людей одиноко стоящему мужчине. Приближаясь, он все больше и больше растягивал свои старческие губы в улыбке. Мужчина вежливо поздоровался со стариком, взял из его рук саквояж и поспешил к недалеко припаркованной «ниве».

— Фидан, тебе не кажется, что наша машина очень неприлично выглядит? — Непонятно почему заявил Штейн.

Средних лет мужчина остановился, не доходя до автомобиля и, оглядев тот, пожал плечами сказав:

— Это просто на фоне Мерседесов и Ауди. А у нас в горах очень даже ничего. — Обернувшись и увидев хмурый взгляд старика, мужчина сказал: — Штейн, ну если ты задумал обновку сделать, так хоть сумку поменяй для начала. Зачем сразу за машины, страны и континенты браться? Скромнее надо быть. Сам же учил. Скромнее.

Вздохнув, старик направился к машине с твердым намерением сесть за руль. Мужчина с сомнением посмотрел на старика и, не обсуждая, залез на пассажирское сидение. Когда оба уже были в салоне, названный Фиданом передал Штейну ключи и сказал:

— На посту не разгоняйся только. Там асфальт сняли, новый пока не положили.

Старик, если и принял это к сведению, то ничего не сказал. Завел машину и резво, словно молодясь не выехал, а выскочил со стоянки и пролетев не жалея подвески «лежачих полицейских» вывел машину на трассу. Набирая и набирая скорость, старик ловко перекидывал ручку скоростей и Фидану, для собственного успокоения, пришлось накинуть ремень безопасности. Слабо веря, что в случае аварии ремень поможет, Фидан попробовал отвлечь старика, чтобы тот привычно при разговоре скинул скорость.

— Как съездил?

Старик, переварив этот вопрос и действительно снизив скорость, ответил:

— Плохо, дорогой. Плохо.

— Не заплатили? — изумился Фидан.

— Заплатили, и сверху накинули… я рубли не брал. Только в валюте все. Но да разве спасет…

— Так время еще есть. — Спокойно сказал Фидан и посмотрел в окно на рекламный щит с логотипом туристической компании. — Зачем волноваться, когда еще столько времени впереди.

Старик печально вздохнул и сказал:

— Вот мы так всегда. Время еще есть, волноваться еще рано. А потом даже бежать уже будет поздно.

Изумленно взглянув на старика Фидан, не веря услышанному, спросил, подразнивая старого еврея:

— Таки ты созрел, чтобы бежать? Штейн на старости кроме ума еще и мудрости нажил?

— Нет Фидан. Это таки фантастика. — Грустно улыбнулся старик и добавил: — А ты что серьезно мог подумать, что я куда-то отсюда уеду? Штейн хоть и прагматик, но свои долги помнит. Штейн, когда не помнит, в записях смотрит и вспоминает. У Штейна все записано!

Непосвященным показался бы смех, раздавшийся в салоне несдержанным и не соответствующим скромной шутке. Но для этих двоих даже выражение «все ходы записаны» носило свой, исключительно сакральный смысл.

Отсмеявшись, Штейн и еще не старый, средних лет мужчина вдруг приступили к обсуждению таких замороченных вещей, что человек не «в теме», просто бы заскучал при этом разговоре. Волны Элиота, упоминаемые в разговоре не единожды, навели бы трейдера на мысль что перед ним коллеги. Апелляции к историческим датам и цифрам свободно используемые этими двумя показали бы даже Сергею, что перед ним историки. Чуткое и вдумчивое оперирование социальной статистикой сбило бы с толка даже сотрудников знаменитой британской социологической службы. А уж познания в тонких деталях тех или иных событий недавнего времени даже Илью бы насторожило. Не из ФСБ ли эти ребята?

Их не вполне понятный разговор не прекратился даже когда спустя несколько часов «нива» по узкой «полутораполоске» вкатила в угрюмое ущелье. Смеркалось. Старик не думая, включил фары и, обратившись к соседу, спросил:

— Гости-то к нам не заглядывали?

— Воду привозили. А так нет. Кроме девчонок из кемпингов я никого близко не подпускал. А тем просто скучно со своими было вот они, не ленясь, к нам поднялись. Да и задержались… Ну там чаем их поил, страшилки рассказывал. — Говоря все это, Фидан улыбался, словно вспоминая приятные минуты. Но потом, став серьезным, сказал: — Штейн, я больше один в этой берлоге не останусь. Еще первую неделю, пока работа была — ничего. Но потом тоска смертная. Данных не поступает, обрабатывать нечего… Хоть воем вой. Я уже через три недели стал каждый день в гостиницу наведываться. Иначе свихнуться можно. Как ты там один жил раньше?

Старик усмехнулся от такого недоумения Фидана и сказал:

— А что мне? Наоборот хорошо. Спокойно. Кто придет, так только по делу. Кто позвонит, так только свои.

— Но не столько же времени! — Покачал головой Фидан.

— В уединении есть несомненное преимущество, — поучительно сказал старик, осторожно поворачивая и огибая скалу, нависшую над дорогой: — Чистота мыслей, помыслов, и стремлений, не дает тебе спекулировать с данными. Ты волей не волей напишешь то, что должно быть, а не то, что хочется твоему слабому подсознанию. Напишешь, перепроверишь, убедишься. И краснеть не придется. Штейн очень не любит краснеть.

Фидан только головой снова покачал да посмотрел на уже появившиеся первые звезды. Ему такой аргумент как «не надо краснеть» убедительным не казался. И уж точно это был не повод что бы живьем себя замуровывать в этом ущелье. Это только первые несколько месяцев там красиво. А потом, извиняйте, готов пешком бежать.

Еще час им потребовался, чтобы по извилистой дороге вдоль каменистой речушки добраться до конца ущелья с небольшой туристической деревней и, миновав ее, углубиться дальше в горы. От деревушки до Лаборатории, как свое жилище звали эти двое, оставалось не больше получаса неторопливой езды.

Дом на скале встречал вернувшихся хозяев слишком праздничной иллюминацией. Освещенный прожекторами подъезд, красные, непрерывно горящие огни на антенной мачте и на вершинах двух не низких «ветряков», зеленоватая подсветка таблички сообщавшей, что посторонним вход воспрещен на воротах, и желтый призрачный свет расположенных за оградой декоративных фонарей, делали горное убежище слишком похожим на виллу обеспеченных людей где-нибудь в предгорьях Итальянских Альп. Но вот суровое окружение скал и гор, на вершинах которых угадывались в сумраке шапки вечного снега давали понятие, что людям, здесь проживающим нужна не эта роскошь, а настоящее уединение.

Как и многое в доме, включая освещение, подчиненные автоматике ворота раскрылись пропуская машину и старик провел «ниву» на площадку перед входом. Фидан даже не удивился обыденности и наивности слов, сказанных стариком, когда тот вышел из машины:

— Дом, милый дом.

— Я его давно и тихо ненавижу. — Признался Фидан, выбираясь из машины с саквояжем Штейна в руках.

Старик нахмурился и поглядел укоризненно на друга.

— Ты просто не ценишь того, что имеешь. — Категорично заявил он младшему товарищу, возившемуся с замком на входе.

Пройдя в холл, старик привычно посмотрел на экран контроля периметра и сказал удивленно:

— А к нам кто-то приходил. Посмотри, Фидан.

— Да и ладно. — Ответил, разуваясь, мужчина и проходя дальше вглубь дома.

— Фидан, ты этого человека не знаешь?

Из глубины дома откликнулся бодрый голос мужчины:

— Не знаю и знать не хочу. Все. Я в кресло сел и не поднимусь больше.

Старик тоже разулся и еще раз взглянув на заснятого камерами мужчину, появлявшегося у ворот в их отсутствие, направился вслед за младшим товарищем.

В гостиной, утопая в глубоком обитом светлой тканью кресле, Штейн принял из рук Фидана саквояж, и раскрыв его стал выкладывать на низкий газетный столик пачки денег. Преимущественно были невысокого достоинства евро, но Фидан флегматично заметил и несколько приличных по толщине пачек в банковской упаковке, словно только что из США, стодолларовых купюр.

— Это уже чистые? — спросил непонятно Фидан и Штейн покачал головой отрицательно.

— Надо будет заплатить за доступы к архивам. Надо будет отчислить ректору университета, который меня фиктивно на работу принял для знакомства с их бумагами. Надо будет посредникам выслать. Этим ты будешь Фидан заниматься. Не забудь, что надо будет отблагодарить того полковника из ФСБ, который тебе данные по конфликту скинул. Надо дать ему понять, что наше сотрудничество будет и дальше плодотворным.

— А может нафиг его? — спросил Фидан, морща лоб. — Фээсбэшник мутный такой… Нельзя с ним дел иметь. Он же за нас потом и возьмется.

— Надо, Фидан. Надо… надо быть благодарным и люди, даже если за тебя возьмутся, учтут это. Да и не станет он за нас браться. Себе дороже. Поверь старому Штейну. Штейн пожил, Штейн многое видел. — Старик с трудом поднялся из глубокого кресла и сказал: — Согрей чайку, пока я деньги уберу. Сегодня работать, смысла нет. Завтра приступим, а сегодня посидим, расскажу, что узнал и какие бумаги добыл. Тебе интересно будет.

Спокойная атмосфера дома, словно поглотила этих людей. Один не торопливо курил на кухне, ожидая пока вскипит электрический чайник, другой раскладывал привезенные деньги в сейф, спрятанный за картиной с портретом красивой черноволосой женщины. В немаленьком доме никогда не повышали голос. В нем никогда особо не ссорились и не спорили. И дом, впитав в себя ауру хозяев, щедро платил им спокойствием и чувством надежной крепости. Старик, поправив картину на стене и отойдя от нее, вздохнул, глядя на панорамное окно за которым прожектора освещали сетчатый забор и ворота с парковочной площадкой. Нашел на столе пульт похожий на дистанционный и немного, старчески щурясь, порассматривав его, нажал несколько кнопок. Свет за окном потух. Потом он, медленно угасая, исчез и в комнате, и старик встал у окна, опираясь кулачками в подоконник. Он с наслаждением впитывал в себя уже подзабытое ощущение дома. Единственного места на земле, где он хоть как-то чувствовал себя в безопасности.

Из полуосвещенного холла появился Фидан с чашками в руках и, подойдя к старику, сказал:

— Я чай налил. На столик поставлю.

— Нет. — Сказал старик и забрал из рук товарища кружку. Продолжая стоять у окна и рассматривая звезды на небе, Штейн обратился как-то оборванно и незаконченно: — Фидан… Так может случится, что я умру.

Не смотря на невеселую тему, Фидан хмыкнул насмешливо и отозвался, присаживаясь в кресло:

— Штейн, точно стал мудрецом. Он осознал, что никто не вечен. Наверное, самое твое великое пророчество?

Старик улыбнулся, не поворачиваясь, и сказал:

— Штейн и не думал никогда, что он бессмертен. Просто…

В это время, словно зловещий знак свыше раздался громкий стук во входную дверь. Кто-то незаметно прошел на территорию и поленился жать на кнопку звонка.

— Таки старуха с косой? — удивился нежданным гостям Фидан.

— Посмотри, кто там и открой… — попросил старик, глядя в сумраке на мужчину. — Я думаю в этот раз не она.

Мужчина ушел, а старик, обойдя столик медленно, словно на трон опустился в кресло. Расслабившись, он утонул в нем и, не отрывая взгляда от окна, стал ждать. Он давно ждал подобного нежданного визита. Странно, что они так затянули.

Старик не ошибался. Он вообще редко ошибался в жизни и своей «работе». Но когда в комнату тихо вошел и замер позади Штейна кто-то, старик невольно поежился. Он кожей почувствовал холод и жестокость существа стоявшего рядом.

— А Фидан, где? — спросил, не поворачиваясь, старик.

Вошедший следом мужчина глухо отозвался:

— Я здесь. Тут к тебе… эээээ… Ну, в общем, тебе лучше самому взглянуть. Свет включить?

Штейн помотал головой и сказал:

— Нет, Фидан, не надо. Я догадываюсь, кто к нам на огонек заглянул. Согрей снова чаю и налей мне еще, пожалуйста. А мы пока побеседуем. — Уже обращаясь к молчавшему незнакомцу, Штейн сказал: — А вы проходите. Вот на диван прошу… присаживайтесь.

Незнакомец, среднего роста молчаливо обошел кресло со стариком, столик и аккуратно присел на диван, рассматривая в темноте лицо Штейна. Молчание несколько затянулось и старик, в нетерпении, спросил:

— Вы помолчать пришли? Мы и раньше очень долго дружно молчали. Или вы пришли мне что-то сказать? Тогда странно, что именно вы. Послали бы кого-нибудь из своих собачек. У вас так много людей, что странно, что меня посетили именно вы. Послали бы вашего нового эмиссара в Москве…

— Иосиф Абрамович. — Прервал раздраженного старика спокойный уверенный голос.

— Называйте меня по фамилии. — Потребовал старик.

Неизвестный кивнул коротко и сказал:

— Штейн.

— Да-да? — вскидывая брови и склонив голову чуть на бок, проговорил старик.

— Вы передали ваши прогнозы некоторым бизнесменам в Москве и Санкт-Петербурге…

— Таки да. — Сказал, стараясь выглядеть беззаботным и смешным, старик. — Таки передал и мне довольно щедро заплатили. Вы бы знали, сколько заплатили старому Штейну. Штейн таких денег не держал со времен Андропова. Когда ему заплатили за вас.

Неопределенный звук раздался в темноте. Было непонятно, то ли гость смеется, толи это звук не скрываемой злости. Но раздавшийся голос успокоил нервничающего старика:

— Забавно. Но вы же понимаете, чем обернулись ваши прогнозы? Вы понимаете, что вы только усилили панику в этой и без того настрадавшейся стране. По вашей милости было закрыто несколько довольно больших и трудоемких предприятий.

Штейн ничего не сказал на это. Он только покивал, соглашаясь с говорившим.

— Вы хотите гибели этой стране? Зачем, Штейн? — Задал вполне резонный вопрос незнакомец.

В другой бы ситуации старый Штейн только посмеялся с заявления гостя, но не в этой. Суховато он отозвался:

— Глупости не говорите. Штейн всю жизнь работал для этой страны. И люди, которым помог он сейчас, когда все успокоится, вернутся, чтобы поднимать страну из разрухи. Ни вы, ни я ничего не сможем сделать. Ничего не сможем остановить. Вам нужны мои расчеты? Я могу вам показать их. И если нет шансов, то надо спасть хоть кого-то. Чтобы они потом спасли других. Какой толк в том, что бы разорились они? Никакого. Штейн хорошо подумал, прежде чем открывать правду. Поверьте старику.

— Люди остались без работы. — Спокойно и даже как-то участливо сказал неизвестный. — Завтра они пополнят ряды мятежников. Послезавтра озверев от голода, они пойдут грабить и убивать своих соотечественников. Через месяц страна погрузится в такой хаос, что вам отсидеться в горах не удастся.

— Не преувеличивайте. — Попросил раздраженно старик. — Большевики уже несколько лет были у власти, а в некоторых местах еще служили старые городовые и действовала старая полиция. Так что первую волну мы пересидим. А со второй, если я не ошибаюсь, справится тот, кто возглавит мятежников.

Раздался отчетливый вздох и незнакомец насмешливо спросил:

— Вы догадываетесь, кто станет во главе этой толпы?

— Догадываюсь. — Покивал Штейн.

— И вам не страшно? — с усмешкой спросил незнакомец.

— Штейн так часто в своей жизни боялся, что уже перестал. У Штейна орган, которым другие боятся, ампутирован той жизнью, из которой он сбежал.

Незнакомец как-то неуверенно откинулся на спинку дивана и закинув на нее руку сказал:

— Штейн, мы вас уважаем. Больше того, мне не стыдно это сказать, мы вас опасаемся. То как вы вычислили нашу агентуру и передали ее КГБ, делает вас очень опасным. И тогда мы с вами не решили вопрос, только из-за того, что за вас вступились другие. — Незнакомец повернул голову к окну и как-то отстраненно продолжил, словно в никуда: — Сейчас они не вступятся. Вы перешли грань дозволенного. Вы начали влиять на события. Когда вы сняли наше влияние, это было закономерно. Но сейчас нет. Вы действительно хотите и с нами и с ними поссориться одновременно и окончательно?

Штейн молчал. Он вообще был не сторонник отвечать на риторические вопросы. А этот вопрос был «пустым» от начала до конца. Старик уже давно поссорился с этими окончательно. Поссорился и где мог вредил им. Не слыша ответа, незнакомец повернулся и сказал негромко:

— Мы не конфликтные… Мы привыкли все делать спокойно, методично, и тихо. И если вы хотите ссориться с нами, то ссориться вы будете с другими людьми. Мы их вам предоставим, поверьте. Предоставим и забудем о вашем существовании. — Словно рассуждая сам с собой, гость сказал: — Конечно, будет неприятно. Вы ведь все-таки гений…

Старик усмехнулся откровенной лести, но промолчал. Жизнь научила его главному в общении с кем-либо. Больше слушай, меньше говори. Собеседник сам все выболтает, если уметь слушать. И гость, видя, что ответов от старика он не получает, спросил:

— Или вы себя почувствовали настолько старым, что уже не думаете о последствиях?

— Да, Штейн очень старый, чтобы чего-то боятся. — Сказал старик с улыбкой.

— Ну, вам стоит лишь сказать, и вас внесут в список ежемесячной рассылки. — Со странной надеждой сказал незнакомец. — Вам будет приятно почувствовать себя, если не молодым, то и не стариком. Не смотря на то, что вы уже сделали против нас, мы прекрасно понимаем ваши чувства… и уважаем вашу человеческую позицию.

В этот раз замолчали оба. Они просидели молча вплоть до того момента, когда в комнате появился Фидан с чашками в руках и, поставив одну перед гостем и вторую перед Штейном, сам уселся в глубокое кресло.

Старик поглядел на своего товарища и сказал:

— Нам тут бессмертие предлагают.

— Таки за сколько? — спросил Фидан, больше прикалываясь, чем, серьезно решив этот вопрос обсудить.

— Таки как всегда за душу! — сказал старик, театрально разведя руками.

— А не продешевите? — спросил Фидан у незнакомца.

Даже в темноте чувствовалась улыбка гостя. Кто бы не были эти двое, они ему нравились и давно. Настолько что он бы очень сожалел, если бы пришлось решать вопрос с ними окончательно.

— Мы на другом гешефт сделаем. — Сказал незнакомец и, протянув руку, взял чашку со стола. — Как всегда, дикарям бусы, нам товар, посредникам, вам то есть, комиссионные.

Фидан посмотрел с улыбкой на Штейна и спросил:

— А давай согласимся?

Штейн улыбнулся в ответ и сказал со вздохом.

— Нельзя, Фиданчик. Нельзя, дорогой. — Старик отпил из кружки и сказал немного обидные для гостя слова: — Они и так людей за паразитов на планете считают, мы последний пример обратного для них. Мы должны остаться людьми. И умереть в положенный нам час. Штейн таки все делает по порядку.

Фидан посмотрел на незнакомца и развел руками. Мол, сами слышали.

— Но ведь глупо. — Сказал незнакомец с легкой грустью. — Столько сделать, что бы умереть и не увидеть, правы вы были или нет? Разве не хочется узнать?

— Велик соблазн. — Покивал согласно головой старик: — Но взамен же я знаю, что вы потребуете. Не мешать тому, что вы делаете. И смысл, какой мне в том, что бы дожить и увидеть, как вы окончательно приберете к рукам этот мир? Да ладно с этим миром. Эту страну жалко. Людей… Уже столько вынесли.

— Ну, так позвольте нам завершить начатое. — Со смешком сказал незнакомец. — Вы просто не видели другой жизни. Вы не знаете как это по-настоящему. В ИТОГЕ.

— Знаю. — Сказал уверенно Штейн. — Родиться, беззаботное детство, интересная юность, стабильная жизнь, благополучная старость в окружении беззаботных внуков. Я знаю. Старый Штейн это видел. В Германии, в Англии… в США в том же.

— И что? — удивился незнакомец. — Разве это плохо?

Фидан хоть и не относился к спорщикам, однако заявил:

— Это суррогат. И мы, и вы знаем его последствия. И они знают. Потому тоже противодействуют вам и помогают нам.

— Не думайте о них, как о добреньких богах. У них тоже есть свои цели. И для любого разумного эти цели хуже, чем наши. — Видя почти презрительные улыбки собеседников, незнакомец сказал вдруг: — Ну что вы забыли в космосе? Что вам там делать? Вы свои проблемы на Земле не можете решить. И хотите их выплеснуть за пределы? Ну ладно, дух познания и прочая пафосная чушь… Но чем вам мешает, что мы ведем честную торговлю…

— Честную? — вслух изумились Штейн с Фиданом.

Не ожидая такого возмущения, незнакомец уже хотел что-то сказать, но Фидан не сдерживая больше себя, заявил:

— Это честное? Тогда мы точно не согласимся с вашим предложением. Ибо ваше понятие честной сделки несколько отличается от нашего. Засрать мозги, подменить ценности, и толкать по безумным деньгам копеечные «бусы», это честным не называется. Когда за рисунок два на два, что дает минимальные преимущества в интернет-игрушке люди платят несколько тысяч евро, когда за сумочку с логотипом ваших партнеров люди отстегивают десятки тысяч долларов, и вообще, когда человеческие ценности определяются деньгами это не то, что нам надо. Когда нищие нищают, а богатые с жиру бесятся, когда…

Закончить Фидану не дал незнакомец. Он поднял руку и словно заткнул его готовившегося наговорить многое из того, что накипело у отшельника.

— Я знаю все, что вы нам можете высказать. — Спокойно сказал гость. — Но вы же сами не даете нам закончить начатое. Построить социальное общество, где богатые будут заботиться о бедных. Где, как правильно сказал Штейн, будет беззаботное детство, будет интересная познавательная юность, будет стабильность среднего возраста и конечно будет приличная старость. Это-то вам, чем мешает?

Ответил Штейн. Ответил не сразу, но твердо и спокойно:

— Счастье индивидуума, не стоит капсуляции всего общества. Вырождение, которое последует за принесенным вами «миром», мы уже видели и видим. И ваши методы тоже.

Незнакомец сделал в темноте странный жест рукой и спросил у Штейна:

— А вы вообще людей спросили? Что они сами хотят? Почему и кто вам дал право за них решать. Мы-то ладно. Считайте нас экономическими оккупантами. Агрессорами. Вне морали и этики. Но вы-то? Штейн? Фидан? Вы знаете, что хочет девочка из Подмосковья? Вы знаете, чего хочет старушка с Алтая? Или парень из Владивостока? Они хотят именно того, что несем им мы. ДОСТАТКА и БЛАГОПОЛУЧИЯ. Они не хотят того, за что радеете вы. За воспитание в трудностях душ. За честность во всем и везде. Они не хотят даже к звездам. И уже давно. И не потому, что они не романтики. А просто уже НИКТО не готов собой жертвовать. А жертвы будут и много. Вам рассказывали давно нашу историю… как мы рвались в Космос. Как погибали первые поселения, как мутировавшие вирусы прорываясь на нашу планету из новых миров выкашивали миллионы… Но у нас не было выбора. У ваших людей он есть. И они выбирают НАС! — Незнакомец поднялся и, пройдя к окну стоя на фоне звездного неба, сказал: — Они выбирают то, что даем им мы и даже не видят того, что у них мы берем. Нам ведь не нужна ваша планета. Она нам даром не нужна, если можно торговать и получать нужную нам органику по такой смешной цене и с учетом того, что люди сами же и оплачивают наши покупки. А уж как мы торгуем, честно или не честно, это вас Штейн уж точно не касается. Все сделки честные пока их таковыми признают обе стороны. Наши партнеры признают их честными. И если за технологии биоконтроля нам отгружают заявленную партию, почему нет? Если за технологии подавления нам дают бонусы в виде тяжелых металлов, кто и что может нам сказать? Если за вшивую акустическую технологию воздействия, нам дают целый остров, где мы можем выращивать, что нас интересует то, вот уж точно вопрос, какое вы имеете право осуждать нас и наши методы?

Штейн, качая головой и кривясь в отвращении, сказал:

— Вы продаете только то, что помогает одним людям подчинять других.

— Штейн, не будьте ребенком. Или у вас это старческое? — Насмешливо сказал гость. — Если бы за органику у нас попросили бы золото, мы вам его, не думая, наковыряли бы по вашей же солнечной системе. В любом количестве. В абсолютно любом. Но наши партнеры захотели именно это и мы им это предоставляем…

— Нет. — Категорично сказал Фидан. — Мы много думали над вашими действиями. Когда еще вы нам интересны были. Теперь у нас другая тема. Вы продаете только то, что позволит вашим партнерам управлять другими людьми только потому, что это выгодно и вам самим. Упорядочить, структурировать общество, подчинить его тем, кто вам удобен. И втюхивая за безумные деньги любую чушь раскрученную вашими помощниками… а на эти деньги ваши помощники будут покупать или производить нужную вам органику… все правильно. Я то же самое сделал бы. Удобно, черт побери. А со временем, когда ваши помощники подготовят все, можно и, не таясь и не прикрываясь партнерами, в бизнес вступить… Хотя вряд ли… Это же такой стимул для мозгов снова начать мечтать о небе, о звездах… до самого конца вы будете скрываться, чтобы люди даже не думали о космосе. До самого конца вы будете контролировать наши научные открытия и испытания. Это же ни для кого не секрет, что на каждом более-менее значимом испытании присутствуют ваши наблюдатели. Куда это рулит человечество? Только вот капсулируясь само в себе и зацикливаясь на ложных ценностях планета все меньше и меньше будет давать гениев. Все меньше и меньше будет появляться людей способных на «прорыв». Способных работать на «рывок». Все будет чинно, благородно и скучно… Ведь то, что вы творите уже было вами сделано однажды.

Видя, что незнакомец с удивлением на него посмотрел Фидан, признался:

— Да, нам об этом тоже рассказывали. Другие. И о результатах тоже рассказали. Деградация, я бы так назвал результат. Но они его назвали снижением потенциала. Сначала людям дурят головы, потом они перестают учиться разносторонне, так как в вашем обществе для человека будет уже определено его место. Глобализация позволит использовать людские ресурсы броско и не готовя массово разносторонне развитых специалистов. Это просто будет не нужно для винтика огромного механизма. Весь мир превратится в огромную торговую площадку. Да и сейчас уже превратился. Самозацикленный мир, где торговля не является двигателем развития, а является самоцелью. Я думал это невозможно, но примеры были показательны. И многие из них я увидел уже в нашей жизни. И я не хочу повторения с нашей планетой того, что вы сделали с той. Не важно увижу я плоды ваших усилий или нет. Не хочу и все. Я хочу, чтобы человечество опомнилось. Чтобы люди перестали заниматься бла-бла-бла и взялись за работу. Работу, которая приведет человечество к звездам. К другим мирам. Вы вышли вынужденно. Теперь и у нас, кажется, нет выбора. Или стать вашим сырьевым придатком и даже не замечать этого, либо самим уже там, диктовать условия торговли.

Как-то глухо и сочувственно незнакомец сказал:

— Но ведь это будет неизбежно война. Вспомните ваши европейские «опиумные войны» с Китаем. Вы думаете, вас так сразу признают и позволят слезть с крючка? Есть и другие способы заставить вашу планету оставаться поставщиком и контролируемым рынком сбыта. И, как и Китай тогда, вы естественно проиграете.

— Вам не выгодно нас уничтожать. А вашими действиями всегда руководила выгодность. — Сказал Фидан и повернулся к Штейну, словно ища у него поддержки.

Штейн в сомнении покачал головой и сказал:

— Они нас самих стравят с друг другом… У них большой опыт. И кстати насчет уничтожать… Это ведь их идея, что раз на земле миллиард голодающих, то их просто не может прокормить планета. И что они «лишние» люди. Бредовая идея, учитывая незаселенность некоторых участков Земли, но как эта идея отозвалась в сердцах людей. Многим понравилось. Так что захотят уничтожить… уничтожат. Не всех, но многих. И может быть даже нашими руками.

Незнакомец ничем не выдал своего согласия или несогласия. Он смотрел в темноте на Фидана и мужчина разочарованно замолчал.

После недолгого молчания незнакомец обратился к старику:

— Штейн, вы сейчас работаете над той же темой что и мы. Новый виток и проблемы с ним связанные. Мы честно хотим закончить этот виток миром и благополучием. И исключить вторую и третью волну. Мы не хотим прихода к власти того, кого толпа прогнозируемо вытолкнет наверх. А потому наша задача максимально сохранять спокойствие в обществе. Вы не заметили, но мы активно воздействует на западные страны. Они уже не лают на вас, но искренне выражают сочувствие происходящему. И если случится революция… то против нового Диктатора мы бросим все силы. Вплоть до интервенции. И тогда ваша любимая Россия прогнозируемо будет поделена на европейскую часть, дальний восток и Сибирь. Где, чья зона оккупации будет, можете сами подумать. Если будет переворот, то пока Диктатор не прибрал к рукам все ядерные запасы страны и пока армия находится в деморализованном состоянии, мы выполним план. Если вы хотите счастья этой стране, не мешайте нам решать ее проблемы. В мирное время делайте, что хотите. Хоть на каждом углу кричите, что пришельцы сволочи, захватывают Землю. Но не в это. Больше того, мы не рекомендуем вам покидать этот дом и местность до решения конфликта. Попытка больше дестабилизировать обстановку через ваших властных друзей или через недругов, закончится очень плачевно для вас. Видите, мы признаем вас отдельной силой… и будем вести себя соответственно. И другие не вмешаются. Они вообще почти ни во что не вмешиваются. И ваше поведение им тоже не нравится.

Незнакомец как выяснилось, сказал все что хотел. Он негромко попрощался с двумя отшельниками и просил его не провожать. Услышав как захлопнулась входная дверь Старик тяжело поднялся из кресла и пошел к ней.

Фидан нагнал Штейна уже на улице, где тот сел на невысокую скамеечку у входа. Стоя над мерзнущим стариком Фидан сказал:

— Штейн, это в долинах тепло… ты бы поберег себя. Пошли в дом.

Покачав головой, старик попросил:

— Принеси мне плед и чай, что я на столе оставил. На подоконнике уже остыл, наверное.

Мужчина быстро вернулся и, укутав старика, спросил:

— Ну и что? Ну, сказали не покидать… Мы и так отсюда не вылезаем месяцами. Пусть их. Штейн, не обращай внимания.

Осторожно отпив глоток, старик покивал и ответил:

— Я не об этом думаю. Мне вдруг пришло в голову… А может и ладно. Может так будет только лучше? Всем. И тем и нам. Человек обретет свое иллюзорное счастье. Они получат свою органику непрерывным потоком. Другие, тоже особо против не будут. Они же не вмешались, когда тех закапсулировали… Что им вообще до нас? Партнеры мы никудышные им. Вечно хотим везде урвать. С такими Вселенную не освоишь…

Фидан возмущенно посмотрел на старика и сказал:

— Штейн, я был о тебе лучшего мнения.

Улыбаясь и отпивая чай, старик ничего не ответил, а мужчина над ним разочарованно огляделся по сторонам. Было холодно. В горах ночью всегда холодно. Слишком близко снежные шапки, слишком плохо прогревается за день воздух. Слишком быстро от вершин катится холод вниз. Даже звезды не радовали Фидана. Какими бы яркими и красивыми не казались. Старик сдавался. А для них это было хуже всего. Сам Фидан никто и ничто по сравнению с этим старым евреем. И когда он в очередной раз заявлял об эксплуатации мировым еврейством трудового татарского народа, это было лишь обычной ничего не значащей шуткой. Фидан знал, что со смертью старика он потеряет большее, чем просто работу и друга. Он потеряет веру в будущее. Но если старик сдастся… То наверное лучше бы он умер. Так не говорят о друзьях, и Фидану было стыдно за свои мысли. Но Штейн… он не должен был опускать руки. Он должен работать. Пока может. Пока остаются силы. Пока еще есть надежда заставить людей одуматься, раскрывая им их перспективы.

Старик тяжело вздохнул и сказал:

— А все-таки, какой соблазн. Старику Штейну никогда не предлагали вечности. Никогда не предлагали встать над временем.

Тоскливо глядя на друга, Фидан сказал:

— Оно тебе надо? Ты еще не устал?

Покивав, Штейн сказал:

— Не обращай внимания. Я значительно раньше, чем с тобой познакомился, выбрал свой путь. И глупо было бы в конце жизни с него сойти, добившись так многого. — Подумав старик сказал: — Жизнь не должна быть слишком длинной. Это наказание, а не счастье. Тот, кто хранил меня все эти годы, кажется за что-то меня невзлюбил. Кажется он собирается обречь меня еще на несколько лет каторги…

Посидев немного и разглядывая звезды, Штейн сказал:

— Ну и ладно. Старого Штейна работой не напугаешь… Пойдем в дом Фидан. Надо ложиться. Сегодня ночью не хочу браться. А завтра с тобой новое уравнение будем делать. Бумаги по всем переменным я привез. Будет обычная рутинная работа. Посчитаем, что и где нас ждет.

— А чего считать-то? Общий тренд восходящий. Поддержка отработает через неделю, коррекция будет вялой…

Сделав страдающим лицо, старик сказал:

— Завтра… все завтра. Завтра будет день для этого. А сегодня спать. Устал Штейн, устал.

5.

Анна Андреевна в очередной раз укоряла своего мужа, что именно он решил не дожидаться сына и лететь в Италию. Александр Павлович, терпел этот «пропил своей психики» стоически и даже не напоминал жене, что именно она в последний момент сказала ему, что сын их нагонит со своей подругой. А теперь они узнают, что их единственный, уже, конечно, вполне взрослый оболтус подался в самое пекло конфликта. Узнают от Светланы, которую Сергей беззастенчиво бросил одну в Москве. Эта светловолосая экс-невестка закатила отцу Сергея настоящую истерику по поводу того, что его сын оказался таким подонком и вместо того, что бы везти ее спасать от кошмара в Италию, сам направился непонятно зачем в мятежный город. После такого идиотского поведения она лично боится с ним дальше общаться. Романтизм романтизмом, но кто его знает, что он в очередной раз выкинет. Она больше не хочет его видеть. Александр Павлович, чуть не сказав «вот и замечательно», услышал в конце совсем уж «логичные» в данном моменте признания этой блондинки в любви к Сергею «не смотря ни на что». Только что, заявляя, что она его видеть не хочет, она в тоже время просила передать «Сереженьке», что она очень ждет его звонка. Так как, сама она не может который день до него дозвониться. Александр Павлович немного подивился таким поворотам, но попрощался с девушкой вежливо, обещая, что если найдет Сергея, все ему передаст. Мало ли, и правда невесткой будет. Александр Павлович был очень осторожным человеком.

А Сережа действительно или отключил телефон или вообще утерял его. В то, что сын погиб Александр Павлович не верил. Скорее уж доблестные сотрудники милиции обесточили ближайший ретранслятор сотовых операторов. Он был недалек от истины. На самом деле обесточен был весь город и зарядка, которую Сергей взял с собой, оказалась просто невостребованной. А автомобильную зарядку по вечной своей бытовой рассеянности Сергей с собой взять не додумался. Дорогая мобильная игрушка, подаренная отцом, буквально уже на второй день оказалась абсолютно неуместной и ненужной.

А ретранслятор в городе работал все время, пока стояла блокада. Сотрудники спецслужб во все времена были любителями послушать чужие разговоры. Иногда, особенно молодым сотрудникам, самим казалось, что они получают от этого экстаз больший, чем сексуальное удовлетворение.

Успокаивая жену неторопливыми прогулками по аллее около дома и по пляжу, Александр Павлович в то же время лихорадочно соображал, как получить сведения о сыне в стране, где все люди были озабочены только одним кризисом. Больше того, большинство из знакомых Александра Павловича, на вопрос не могли бы ему посодействовать, довольно откровенно смеялись, заявляя, что сами уже не в России. Только тогда отец испытал некое подобие стыда, за то, что не остался на родине в этот тяжелый период. Благо ему хватало разума этого не говорить вслух. Его бывшее окружение и знакомые просто бы не поняли такого внезапно проявившегося патриотизма. Они были из другой породы. Хотя… ничто человеческое и им не было чуждо.

Вечерами, смотря по спутнику новости из России и сравнивая их с новостями о родине из других стран, Александр Павлович вычленял из потока общего вранья, недоговорок или проскочивших фраз правду и, как мог, передавал ее жене.

— Военные действия остановлены практически везде. Мятежники блокированы. Мирным жителям никто выход из городов не запрещает. Беспорядки и даже массовые прошли по городам Дальнего Востока и в Ростове. В Москве и Питере введены усиленные меры предосторожности. Все собрания грозящие вылиться в марши протеста и прочее просто разгоняются. Президент, выступая, заявил, что эта неделя будет посвящена исключительно налаживанию процесса мирных переговоров с недовольными согражданами. Он уже не говорит на них бандформирования и убийцы. Это хороший знак. Они пойдут на уступки. Готовят мнение общественное, чтобы правильно эти уступки восприняли. Министр финансов выступая сказал, что как только будет заключен договор, экономическая ситуация в стране быстро наладится. Он, конечно, врет насчет быстро наладится, но действительно, если основные очаги будут ликвидированы, то все начнет возвращаться на круги своя. Ведь не смотря на шум и вонь во всем мире потери страна понесла незначительные. Ну, скажем так, далекие от критических. Весь этот кризис это просто паника. Люди начнут успокаиваться, и все пойдет как прежде. Если в головы наших чиновников не взбредет нажиться на этом и они не устроят денежную реформу, мотивируя это борьбой с инфляцией.

— А что они собираются делать с мятежниками? — Спросила Анна Андреевна, озабоченная как бы и ее сына не причислили к ним.

Александр Павлович признался нехотя:

— Не знаю. Об этом молчат. Но если они собираются переговоры вести то уж, думаю, договорятся об амнистии.

— Какой же все-таки это ужас… — причитала, крепясь духом, Анна Андреевна.

— Нет, ужас был бы, если бы сбылись страхи Олежки. Он боялся, что полыхнет, как большевики разожгли когда-то. Да у нас круче, чем в той же Франции и Германии беспорядки бывают… но не смертельно.

— А он где сейчас? — спросила жена.

Александру Павловичу хватило духа признаться, что в отличие от них этот «любимый конкурент» остался в России.

Вечером того же дня Анна Андреевна решительно предупредила мужа, что если за несколько дней от Сергея не поступит вестей, она полетит в Россию. Ее супруг не решился интересоваться, как жена собирается пробиваться сквозь блокаду города к их сыну. Он только вздохнул, понимая, что отпуск накрылся и ехать придется вместе.

6.

Закончив работу над речью и отправив гонца к федералам Владимир, Илья и Сергей вышли во двор подышать воздухом и обдумать еще раз хоть и запоздало те или иные моменты. Владимир убежденный уже и Сергеем и Ильей что речь надо было делать именно такой, а не полной революционного и националистического пламени сдался и даже сам стал защищать ее перед товарищами.

— Все правильно. Правильно написали. Другое выступление они не пропустят ни за что. А так все чинно, правильно и логично. Пусть. Нам бы сейчас только выбраться из города нормально. А там, в случае чего, и настоящую революцию можно затеять.

— Тебе не надоело? — Спокойно спросил Илья.

— Нет, конечно! — возмутился Владимир. — Я убежден, что это хорошее начало. Это отличное начало. Как в тысяча девятьсот пятом году страна поняла, что она готова к вооруженному восстанию так и сейчас многие признают, что случись подобное они возьмут в руки оружие. Революция стала понятнее и ближе людям. А если бы мы не были здесь зажаты, как в банке и имели выход на других, то и сдаваться было бы не обязательно. Мы бы до Москвы дошли! Тут два часа на машине и ты в Москве.

— Ага, — усмехнулся Сергей, — а тебя там как раз танки кантемировской дивизии встретят. Они не только парады открывать умеют… да и таманцев бы на вас натравили.

— И корпус ВДВ. — Добавил резонно Илья.

— Плевать! — Резковато заявил «патриот». — С нами пойдет народ! Неужели они будут стрелять по нему?

Илья откровенно засмеялся:

— Будут! И танками давить будут. — Подумав немного, он сказал: — Я бы давил, если бы поступил приказ. У меня не было бы времени рассуждать о его преступности. Что такое разъяренная толпа, я хорошо видел и знаю. Оглянуться не успеешь — захлестнет. А там пиши пропало.

— Армия должна защищать народ! — Чуть тише, но все с тем же пафосом говорил Владимир.

— Армия защищает государство. Государство, как аппарат должно защищать народ. Оно для этого и существует. — Говорил совершенно спокойно Илья.

— А если государство начало просто эксплуатировать народ?! Если оно высасывает из него все соки? Если оно собственный народ держит в наркотическом дурмане? Если в стране собственный народ просто нещадно грабится? — Требовательно спрашивал Владимир у товарищей.

— А где-то и когда-то было по-другому? — вставил свои «пять копеек» Сергей с насмешливой улыбкой.

— И что? Терпеть? Смириться? — возмущался молодой радикал.

Илья, поглядев на возвращающихся с постов бойцов, сказал немного задумчиво:

— Нет, наверное. Но я не теоретик социального государства. И я не знаю ответов на этот вопрос. Я не знаю, как заставить чиновника пусть не любить, но уважать тех, кого он обязан тупо обслуживать. Это его работа. Как у официанта. «Чего желаете?» и не больше. А уже потом он смотрит, есть такое блюдо, а если нет, то есть ли возможность его приготовить и не отравить самого посетителя или других. На втором плане уже стоит прямая защита государственного строя и выполнение своих прямых обязанностей. На третьем стоит безопасность общества в целом… Это я так понимаю. Хотя я могу и ошибаться.

Сергей, откровенно забавляясь, сказал:

— Любой чиновник тебе легко докажет что ты ошибаешься.

— Вот в это верю сразу и безоговорочно! — Сказал, смеясь, Владимир. Став серьезным, он сказал почти обиженно: — Обидно другое, что вы… Вы ведь настоящие русские. Вы разве не хотите освободиться от всех этих тварей, которые заправляет как у нас, так и везде в мире? Разве вам не хочется действительно дать русским людям надежду что они останутся в нашей стране хозяевами… Выгнать всю приезжую нечисть из страны. Вернуть нашей стране достоинство. Наказать этих жидов за то, во что они превратили нашу страну… наш народ… Я смотрю на вас и думаю, вы ведь последняя надежда! Ты Илья. Ты же можешь возглавить и ты хочешь что-то изменить! Ты Сергей. Ты сын богатых родителей не погнушался быть с простым народом. Скольких ты вывез раненых? Скольких ты спас? Почему же не хочешь спасти остальных! Спасите страну.

Совсем некстати он очень тихо попросил:

— Пожалуйста… Люди вас будут боготворить… Спасите русских. Нас ведь так мало осталось. И мы слишком быстро ассимилируемся. Были бы мы китайцами да насрать! Наш ген бы доминировал! Но мы и сами размякли и наши гены быстро подстраиваются под чужой. Так что так и оставаться блядями и проститутками для других? Растворится в массе оккупантов. Исчезнуть как нация?

Илья ничего не сказал, он просто отвернулся, не желая продолжать тему, на которую один раз уже заявил «нет». Он верил в страну, в которой и раньше жили, и позже народы смогут жить нормально не засирая друг другу головы национально чушью.

Владимиру ответил Сергей. Присел на корточки и, зачем-то вырисовывая веточкой на вытоптанной земле странные линии, сказал медленно:

— Вов, ну хорошо, что ты так за русский народ болеешь. Действительно уважать тебя зело начинаешь… Но эти методы. Ты просто не знаешь, но в истории уже все было. Уже все проходили. И твои методы решения вопроса не приведут ни к чему хорошему. Они приведут страну к катастрофе. И ты забываешь главное… Если через два поколения как ты мне говорил все будут желтолицыми и узкоглазыми, но называть себя русскими… Да и пох! Извини, но для меня русский это не арийский тип человека. Я знаю славян, их миграции в древности, их кровь. Да мы татары почти все… Не кривись, Володь. Я не смеюсь и не издеваюсь над твоими чувствами. Достаточно просто глубоко и подробно рассмотреть историю славянских народов и вычленив русских, все увидишь. И не важно кто будет называть себя русскими, лишь бы они любили эту страну. Работали на ее благо. Умирали за нее, если придется. Защищали ее.

— Но это… это же предательство. — Как-то тоскливо заявил Владимир.

— Нет, Володь. — сказал поднимаясь Сергей. — Это жизнь. И она сложнее, чем черный и белый цвет. Она сложнее даже чем проблема титульной нации. Я верю что, такие как ты, могут пробудить самосознание нации, но не верю, что твои методы принесут счастье этой стране.

Все замолчали, причем Илья и Владимир принципиально смотрели в разные стороны и только Сергей покачивая головой, думал, вот ведь угодил в компанию нациста и социалиста. Надо ж так влететь, чтобы обоих считать своими друзьями.

Дождавшись курьера и получив от федералов уверения, что послание будет тщательно рассмотрено, эти «строители Нового порядка» решили расходиться на ночь. Попрощавшись со всеми, ушел Илья. Решив еще обсудить нечто важное с напарником, в школу вернулся Сергей. А Владимир, оставшись один на улице, предался довольно неутешительным думам.

Его товарищи откровенно не хотели смены режима. Они не хотели даже элементарного продолжения начатого дела. И не потому, что устали. Он бы воодушевил их. Он нашел бы нужные слова. А просто потому, что они разумом НЕ ХОТЕЛИ революций. Это были, как говаривали классики восстаний, временные сподвижники. Теперь, когда дело близится к миру, Владимир серьезно задумался, а что дальше? Возвращение в Москву, где его наверняка арестуют по делу о той долбанной синагоге, ему откровенно не нравилось. Бежать дальше? На восток, где по слухам только все начинается? Куда, наконец, докатилась волна возмущения властью. Но чтобы бежать теперь, уже нужны другие документы. А это было проблемой.

Встав в некий тупик возможностей, Владимир не отчаивался. Такие люди вообще редко отчаиваются. От проблем и трудностей они просто больше ожесточаются.

Метаясь в своих рассуждениях, от вопроса, как склонить Илью продолжать борьбу, до тяжелых дум о собственном будущем, Владимир дошел до совсем «гениального» плана. А не вывезти ли Илью поближе к федералам и пристрелить его там? А потом все свалить на ментов. Илья с интересом обсасывал эту идею и даже невольно вынул свой «глок». Какие перспективы бы открылись тогда.

Владимиру, не смотря на возраст, хватило бы таланта, веры в себя и удачи, чтобы в общем порыве мщения за всеми любимого «защитника стариков» возглавить восстание в этом городе. А потом бы он прорвался к другим повстанцам, собирая по дороге армию. А там бы подмял и других под себя. Он бы смог. Он верил в себя и в свою звезду. Он только в одном сомневался, а сможет ли он убить того, кто был к нему так добр эти недели. Кто буквально спас его от гибели там, в канаве. Кто все эти недели учил его. Показывал, как надо воевать и как надо действовать в сложных ситуациях.

Он еще долго пытался убедить себя, что революция дело не для сопляков, пускающих слезы по личной дружбе. Это дело не терпит личных привязанностей. Но в конце сдался, понимая, что просто не сможет убить этого странного, резкого, волевого и в чем-то великого человека.

Уповая только на судьбу, которая как Владимиру казалось, вела его, он решил, что еще ничего не закончено. И что бы там дальше не было, этот мятеж действительно только начало.

7.

Никогда ни до, ни после Ольге не было так спокойно. Целую неделю, не думая ни о работе, ни о деньгах, и даже о питании не думая, она жила у своей тетки. Единственным занятием ее в эти дни было чтение и загар. Словно по заказу стояли невероятно теплые солнечные дни. И жители Зеленогорска и приезжие из Санкт-Петербурга, не смотря на все кризисы и смутные времена в стране, предавались заслуженному отдыху. По пляжу ходили разносчики мороженного и пива. И единственным отголоском бури, несущейся над страной, это были цены. Мороженное, как и пиво стоимостью сто рублей не вызывали в Ольге особого желания тратиться. Она просто лежала на покрывале и действительно о чем заботилась, так чтобы ее небольшая грудь не слишком привлекала назойливое внимание проходящих мимо парней.

Приехав спрятаться от перемен, Ольга даже о легких отношениях с кем-либо не думала. Она словно к черту послала всех и занималась исключительно собой. Она купалась, загорала, гуляла среди сосен, наслаждаясь великолепным и нежным ароматом древесной смолы и моря. Она немного завидовала тем, кто недалеко от берега катался на прогулочных яхтах и катерах. Но знакомых у нее не было с водным транспортом, и она особо не расстраивалась, что этот нюанс возможного отдыха был ею упущен.

Зато она исправно каталась вместо физической зарядки на роликах по школьной площадке недалеко от теткиного дома. Причем ролики двоюродной сестры удачно оказались нужного размера. Именно там Ольга научилась ставить ноги «корабликом» и делать виртуозные развороты. Дни летели сказочно и до необычайного насыщено положительными эмоциями. Не то, что нелепое существование ее в Питере.

Только в Зеленогорске она поняла всю глупость жизни по принципу «работа — дом». Ведь есть море. Есть солнце! Есть другие радости, которые просто незаметны за серыми буднями труда по одурманиванию населения. Именно так она стала относиться к своей предыдущей работе. Ну, разве может треска, которую она рисовала для норвежцев строить глазки? Разве это правильно рисовать высотку в окружении парка, когда там намечаются банальные каменные джунгли? А ее последние растяжки над Лиговкой рекламирующими очередной супер-пупер-маркет с приветливыми продавцами? Была она в нем. На двадцать рублей обсчитали да еще попросили очередь не задерживать. Разве это вообще нормально, врать так откровенно в рекламе, как это профессионально делала она?

Да это еще ладно. Она с ужасом в первый день отметила, что разговаривает с теткой и двоюродной сестрой, словно… с клиентами какими-то. Улыбка «дежурная» натянута. Голос «подтянут». Фразы с подъемом в «нужных» местах. Но ко всему прочему с теткой ей оказалось совершенно не о чем говорить! Впрочем, как и с сестрой. Их проблемы, о которых они рассказывали Ольге, только раздражали ее своей мелочностью. А когда она начинала говорить о своих, они ее просто не понимали. Словно разные планеты. А вроде так близко живут.

И она ограничила свое общение с родственниками простым обеденным трепом. Обычными фразами за ужином, стараясь не вдаваться ни в их жизнь, ни посвящать их в свою. И оставшись, словно в одиночестве она наслаждалась этим странным, непривычным, но все же привлекательным положением. Положением свободной и независимой. Наслаждаясь бездумным, словно в детстве летом.

Потому-то когда ей позвонила Анна Андреевна, только искреннее уважение к этой женщине не позволило ей просто медленно и аккуратно положить трубку и больше никогда не отвечать ей.

После положенных приветствий Анна Андреевна обратилась почти умоляющим голосом к бывшей сотруднице:

— Оленька, лапочка, мне надо с тобой встретиться.

— Зачем, Анна Андреевна? Я ведь все дела сдала Александру. Все макеты закончила. Спросите у него.

— Я не могу, который день, вызвонить Сашу. Я вчера с утра прилетела в Пулково и он должен был меня встречать. Но его не было. — Звучал возмущенный голос бывшей начальницы Ольги. — Нам пришлось с мужем на такси домой добираться. Я хочу с тобой поговорить.

— Зачем? — Повторила вопрос Ольга. — Расчет я получила. А когда я вам звонила тогда, неделю назад, вы мне сказали что у нас теперь вот такие вот принудительные отпуска. Я уже себе работу присмотрела новую…

— Оля! — Серьезно и строгим голосом полновластной хозяйки сказала Анна Андреевна. — Мне надо с тобой поговорить. О делах более важных, чем твоя работа или моя работа или чья-либо другая работа.

Ольга подивилась переменам в голосе бывшей начальнице, но промолчала. А та, развивая наступление, продолжала:

— Давай сегодня встретимся в кафе возле агентства. В восемь вечера.

— Анна Андреевна, я вообще-то не в городе…

— А где ты?

Оглядывая пляж и море, Ольга призналась:

— В Зеленогорске у родственников гощу.

— Ты сможешь приехать?

— Но мне тогда в такую темень возвращаться придется! — Запротестовала Ольга, у которой совершенно из головы вылетела собственная квартира.

— У меня переночуешь! — Заявила начальница и уже мягким голосом снова попросила: — Оленька, это очень важно. Я буду тебя ждать.

После разговора с Анной Андреевной Ольга не сразу поднялась с покрывала. Она немного полежала, закрыв глаза, которые даже под черными очками слепило солнце, потом вздохнула, понимая, что делать нечего и ехать придется, и с сожалением встала. Небрежно перекинув через плечо, покрывало, держа во второй руке книжку, она влезла в сланцы и направилась в город. Как она справедливо решила — отдых окончился.


Содержание:
 0  Пастухи на костылях : Вадим Еловенко  1  Пролог : Вадим Еловенко
 2  Глава первая : Вадим Еловенко  3  Глава вторая : Вадим Еловенко
 4  Глава третья : Вадим Еловенко  5  вы читаете: Глава четвертая : Вадим Еловенко
 6  Глава пятая : Вадим Еловенко  7  Часть вторая : Вадим Еловенко
 8  Глава вторая : Вадим Еловенко  9  Глава третья : Вадим Еловенко
 10  Глава четвертая : Вадим Еловенко  11  Глава пятая : Вадим Еловенко
 12  Глава первая : Вадим Еловенко  13  Глава вторая : Вадим Еловенко
 14  Глава третья : Вадим Еловенко  15  Глава четвертая : Вадим Еловенко
 16  Глава пятая : Вадим Еловенко  17  Часть третья : Вадим Еловенко
 18  Глава вторая : Вадим Еловенко  19  Глава третья : Вадим Еловенко
 20  Глава четвертая : Вадим Еловенко  21  Глава пятая : Вадим Еловенко
 22  Глава первая : Вадим Еловенко  23  Глава вторая : Вадим Еловенко
 24  Глава третья : Вадим Еловенко  25  Глава четвертая : Вадим Еловенко
 26  Глава пятая : Вадим Еловенко    



 




sitemap