Фантастика : Социальная фантастика : 5 : Андрей Ерпылев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу




5

«…Еще более это ощущение усилилось, когда я пришел домой, в квартиру дядюшки.

Пришел пешком, потому что извозчика в том революционном Петрограде было найти невозможно. Да и не было ни копейки у меня в карманах.

Дядюшкина семья встретила меня так, как встретили бы покойника, явись он внезапно с того света. Нет, мне были рады, но радость эта была сродни той, которая бывает, когда на пепелище дотла сгоревшего дома случайно обнаруживаешь дорогую сердцу вещицу…

А дом полыхал вовсю.

Я имею в виду не какой-то отдельный дом, хотя пожары в то лихое время не были редкостью. Пылала, разваливалась на куски вся устоявшаяся, привычная жизнь. И скажу тебе, Владик, что особенной радости от того, что сбываются все мои бредовые фантазии, некогда в юношеском порыве выплеснутые на бумагу, я не испытывал. Одно дело, когда с сердечным замиранием описываешь ужасы в стиле Эдгара По, сидя в уютном кресле, подле потрескивающего камина, зная, что ничего из этого на самом деле не будет и быть не может, и совсем другое – видеть мрачных монстров, вызванных твоим прихотливым воображением из глубин подсознания, воочию…

К глубочайшему моему сожалению, тогда я еще не понимал всего и считал происходящее чудовищным, нелепейшим совпадением…

В конце концов, жизнь в объятом тягостным страхом городе стала невыносимой, и, когда в один прекрасный день появился мой старый гимназический приятель Валерка Котуновский и прямо в лоб предложил немедленно бежать на Дон к Корнилову[12], я согласился мгновенно.

Не буду описывать тебе все перипетии нашего долгого путешествия, все ужасы и лишения… Все это ты не раз и не два читал в книгах других авторов. Скажу только, что оба мы вступили в Добровольческую Армию и труса не праздновали. Отбросив скромность, добавлю, что дослужился я до чина поручика и, возможно, пошел бы дальше, в конце концов, либо сложив где-нибудь голову, либо – разделив судьбу тысяч своих соратников и оказавшись на чужбине… Но судьба-злодейка рассудила по-своему, и в одной из лихих атак ранней весной двадцатого года подо мной разрывом снаряда убило лошадь, а самого тяжело контузило.

Слава богу, подобрали меня бесчувственного не красные, за которыми тогда осталась та деревенька, название которой я за давностью лет запамятовал (боюсь, что пользовали бы они меня исключительно свинцовыми пилюлями), а простая русская баба. И, что особенно важно, для которой цвет и форма кокарды, а также – есть на плечах погоны или их нет вообще, значило так же мало, как фазы Юпитера. Она кормила меня, лечила по мере сил и прятала на сеновале, пока проклятое селение многократно переходило из рук в руки. Дело в том, что кроме белых и красных действовала и иная сила – всякие „повстанческие армии“, сплошь состоявшие из бандюг и мародеров всех мастей. Причем все три силы увлеченно истребляли друг друга…

Оправился я лишь в середине лета. Фронт за время моей болезни откатился далеко к югу, и догонять своих стало бессмысленно. Тем более, поварившись два года в котле той страшной войны, я разуверился и в Белой Гвардии, поначалу казавшейся мне легионом новых витязей, призванных очистить многострадальную русскую землю от скверны. Насмотрелся я, понимаешь, на сожженные дотла деревни, и на десятки повешенных, и на зверства озверевших „освободителей“ над захваченными в плен противниками… Красных я обелять (прости за невольный каламбур) не хочу: там тоже хватало крови и зверств, но… Я просто-напросто устал. Мне ведь тогда было всего двадцать лет…

Поэтому, вместо того чтобы пробираться на юг, к своим, я, выправив в ближайшем городке липовые документы, подался в Москву. Спросишь, почему не в Петроград? Отвечу. В оскверненный большевиками родной город мне показываться не хотелось, да и единственных моих родных людей, как я узнал окольными путями, давным-давно не было в живых. К тому же там меня мог кто-нибудь узнать, а в те горячие деньки ставили к стенке и за меньшие проступки, чем служба в Белой Армии.

Честное слово, хотелось бы написать здесь, что я занялся каким-нибудь почтенным делом, например, поступил на завод, как сказано в моей парадной биографии, но исповедь есть исповедь…

Работы в голодной Москве не было, особенно для молодого человека, выглядевшего как пятнадцатилетний мальчишка, жить как-то было нужно, и я, как ни стыдно мне в этом признаваться, покатился все ниже и ниже… Я стал вором, Владик, обычным квартирным воришкой, домушником. Сперва лазил в пустующие квартиры через форточки, благо комплекция позволяла, затем приобрел навыки взломщика… Тогда, не скрою, мне даже нравилось это занятие: риск, адреналин в крови, вызов обществу, которое я презирал и ненавидел… Жаль только, что продолжалось все это недолго.

Где-то в конце двадцать первого года госпожа Фортуна отвернулась от меня, и, во время одной из облав, проводимой московским „чека“ на Сухаревке – тогдашней Рублевке воровского мира, я совершенно по-глупому спалился…»

* * *

– Покурить не найдется, гражданин начальник?

– Иди-иди, – конвоир несильно толкнул Сотникова прикладом винтовки в спину, – там тебе дадут покурить…

Положение, в котором оказался Георгий, как говорится, было «хуже архирейского». «Высшая мера социальной защиты» ему, конечно, не грозила: при аресте у парня изъяли бумаги, в которых он значился крестьянским сыном, да к тому же, от греха подальше, скостил себе пяток лет. Только теперь запоздало корил себя за то, что назвался он «фармазону», настрочившему ему «липу», своим подлинным именем…

Конвоир втолкнул его в накуренное помещение и отрапортовал, грохнув в рассохшиеся половицы прикладом «трехлинейки» с примкнутым штыком:

– Задержанный Сотников доставлен, гражданин следователь!

– Спасибо, Токарев. Можете идти.

– Но…

– Идите.

Красноармеец Токарев окинул подозрительным взглядом щуплую фигуру «преступника» и, слегка пожав плечами, козырнул.

– Проходите, Сотников, – любезно предложил следователь, лицо которого было неразличимо за мутными струями неподвижно висевшего в воздухе махорочного марева, когда они остались одни. – Присаживайтесь.

Что-то знакомое почудилось юноше в голосе хозяина кабинета.

– За что загребли, начальник? – развязно спросил он, разваливаясь на скрипучем стуле и лениво чвыркнув тугой струйкой слюны на пол: за месяцы, проведенные в воровской среде, не перенять манеры «московского дна» было невозможно, да и опасно. – Чистый я аки ангел небесный, вот те крест!..

– Ай-яй-яй! – укоризненно покачал головой одутловатый мужчина в горчичного цвета английском френче без знаков различия, сидевший напротив Георгия. – Как время меняет людей… А я ведь запомнил вас совершенно другим. Тоже гордым, дерзким, но другим…

– Чего?.. Не шей фуфло, начальник! Не встречались мы с тобой, – на всякий случай открестился Сотников, лихорадочно соображая, откуда ему знаком голос следователя.

Неужели довелось встретиться на полях гражданской? Тогда дело – швах… Или кто-то знакомый по «прежней жизни», по Петрограду?

– Какая же короткая у вас память, Георгий Владимирович, – усмехнулся следователь, снимая очки в металлической оправе. – Всего три года прошло…

– Дмитрий Иринархович?!!..

Разговор продолжился на частной квартире, куда бывший жандармский полковник отвез своего старого знакомца, освободив его из «кутузки» по всем правилам. Георгий воспринимал все действия будто во сне, не в силах поверить в происходящее. Вот уж кого он никак не ожидал увидеть здесь, так полковника Кавелина, особенно в его нынешней ипостаси.

– Знаете, господин полковник, – сообщил он своему спасителю, когда тот, скинув ненавистную глазу униформу и переодевшись в домашнее, пригласил к столу, ломившемуся от роскошных, по меркам того времени, яств, – меня бы ничуть не удивило, встреться мы с вами года полтора-два назад где-нибудь в штабе генерала Деникина. Но тут… В большевистской Совдепии…

– Во-первых, не господин, а во-вторых – уж точно не полковник, – усмехнулся Кавелин, разливая из хрустального запотевшего графина в крохотные рюмочки ледяную водку. – И вообще, постарайтесь-ка забыть все это и как можно крепче. Думается мне, что в ближайшие годы подобные слова прочно исчезнут из нашего с вами лексикона… Кстати, дорогой мой, можно ли вам употреблять столь крепкие напитки? Помнится, по бумагам, вам всего шестнадцать!

– Ничего-ничего, наливайте… – махнул рукой Сотников. – За два года войны, знаете ли, приходилось пить и не такое…

В приятной, ни к чему не обязывающей беседе протекло два часа.

Порой Сотникову, слегка захмелевшему от непривычно вкусной еды, не говоря уже о полузабытом качественном алкоголе, казалось, что на дворе не сумасшедший двадцать первый год, а старый добрый семнадцатый или вообще четырнадцатый. Стены домов и тумбы украшают не декреты и варварские плакаты, а милые глазу театральные афиши, а под окном шуршат шинами не чадящие «моторы», наполненные ощетинившимися штыками красноармейцами, а мирные пролетки и фаэтоны…

– А вас не удивляет, господин Сотников, – кашлянув, проговорил внезапно Кавелин, отставляя в сторону наполовину опустошенный графин, – что я вас разыскал в тюрьме? Это ведь было совсем непросто…

* * *

«…Встречу с этим человеком мне устроили примерно через неделю.

Каюсь, мне самому было интересно взглянуть на того монстра, который был рожден силой моего воображения и воплотился в плоти и крови, словно чудище Франкенштейна. Уверяю тебя: описывая его в четырнадцатом году, я понятия не имел, что он существует на белом свете! Так что те полтора-два часа, что мне пришлось провести в какой-то незнакомой квартире, куда меня привезли в закрытом авто с наглухо зашторенными окнами, я чувствовал себя не то невестой на выданье, не то нетерпеливым женихом…

И вот он вошел. Невысокий, едва ли выше меня, довольно субтильный, рыжеватый, с лицом некрасивым, изрытым оспинами… Да что я тебе его описываю – образ этого человека давно расписан в миллионах репродукций, и с верноподданнической любовью, и с мстительной ненавистью… Только не с равнодушием скрупулезного историка.

Не скрою, что я, хотя видение в точности соответствовало личности, описанной мной, был несколько разочарован. И чего примечательного я нашел в этом плюгавом усатом кавказце?

– Позвольте представить, Иосиф Виссарионович, – почтительно склонился сопровождающий одного из главарей ненавидимой мной большевистской партии (тогда, правда, весьма невысокого ранга) Дмитрий Иринархович. – Молодой литератор Георгий Сотников. Тот самый, о котором я вам рассказывал…

– Хм-м, – задумчиво хмыкнул фантом, не протягивая руки, хотя тогда ритуальное рукопожатие было общепринято в Совдепии. – Совсем мальчишка… Вы уверены, Дмитрий Иринархович?

В его голосе совсем не слышалось грузинского акцента, и это меня несколько удивило. Лишь какое-то время спустя я вспомнил, что Коба-Сталин у меня лишь упоминался, так ни разу не произнеся ни слова.

Беседы не получилось, поскольку Сталин явно не был расположен вступать со мной в какой бы то ни было разговор. Он лишь буравил меня своими светло-карими, почти желтыми, тигриными глазами, и от этого взгляда становилось не по себе… Честное слово, я был рад, когда этот малоприятный человек вдруг круто повернулся и, бесшумно ступая по паркету мягкими кавказскими сапогами, покинул комнату. Хотя радоваться тут, похоже, было нечему. Судьба отвергнутых в то время решалась очень и очень легко…

Напротив, Кавелин, при Сталине чувствовавший себя скованно, после его ухода развеселился, часто похлопывал меня по плечу, шутил не в тему и без темы и вообще производил впечатление человека то ли крепко выпившего, то ли оглушенного неожиданно свалившейся на него удачей. Так же в закрытом авто меня отвезли назад и предоставили на некоторое время самому себе.

Признаться, меня уже стали несколько раздражать подобные приключения, обставленные в духе романов Александра Дюма-пэра или недостаточно известного сейчас Понсона дю Терайля. Однако выбирать не приходилось, и я, наконец-то за несколько последних лет обретший более-менее привычную обстановку, с удовольствием наверстывал упущенное: вдосталь спал в чистой постели, питался если и не деликатесами, то вполне приличной, по сравнению с голодным рационом тех лет, пищей, а главное – читал, читал и читал, глотая книги одну за другой, благо, что в огромной квартире, вероятно отобранной у занимавшего когда-то высокий пост человека, имелась обширная библиотека с книгами на любой вкус. Какой у меня тогда был вкус? Да примерно такой же, как и у сегодняшнего двадцатилетнего юноши: приключения, авантюры, любовь…

Все равно выйти из своей роскошной тюрьмы я не мог, поскольку охраняло ее несколько неразговорчивых типов, предупредительных, но неумолимых. Практически любое мое желание исполнялось беспрекословно, но все поползновения покинуть сей гостеприимный дом пресекались в зародыше.

Судя по акценту, сторожили меня прибалтийцы, вероятно из печально известных „красных латышских стрелков“, и я отлично понимал, что любезные „слуги“ в любой момент, повинуясь чьему-то приказу, превратятся в безжалостных убийц. Слишком хорошо я знал эту братию, которой в годы гражданского братоубийства сторонились даже свои, красные. Лучших карателей и палачей не пожелал бы себе и приснопамятный Малюта Скуратов[13]… Уж кто-кто, а я-то знал точно, что в Добровольческой Армии, когда такие монстры попадали в плен, разговор с ними был короток…

Но всему на свете приходит конец, и как-то среди сладкой послеобеденной дремоты (за книгами я частенько засиживался до рассвета, и молодой здоровый организм брал свое) меня разбудил Дмитрий Иринархович.

– О! Вас и не узнать! – Кавелин просто лучился добродушием. – Поправились, румянец во всю щеку… Не пора ли вам, батенька, заняться делом?

– Это смотря какое дело… – Большевиков мне сейчас упрекнуть было не в чем, но так запросто идти в услужение врагу, лишившему меня всего на свете, я не собирался.

– Хорошее дело, доброе, – заверил меня жандарм-оборотень. – Прямо по вашему призванию, литераторскому.

– Воспевать успехи пролетарской революции? – язвительно спросил я, отлично зная, что успехов особых нет и не предвидится, – наоборот, разруха, голод и запустение. – Думаете, у меня получится?

– Какие там успехи… – чуть погрустнев, махнул рукой искуситель. – Успехов нет… Сейчас нет. Я вам, дорогой мой, предлагаю помечтать. Вспомните, как замечательно вы описали Февральский и Октябрьский перевороты и особенно то, что произошло между ними.

– Еще один переворот?

– Почему же? Напишите о том, как жизнь налаживается, постарайтесь описать все без злобы, отстранившись от вчерашних обид…

– Хороши же обиды…

– В общем, напишите, как получится. Помнится, вы как-то обронили мне, что ту свою повесть создали за какие-то два-три дня, словно кто-то невидимый нашептывал вам на ухо. Ведь вы тогда ничего не преувеличили?

– Нет…

Желание ёрничать и брызгать ядом испарилось само собой. Я вспомнил далекое, уже подзабытое к тому моменту, „откровение“, когда внезапно, посреди приготовления домашнего задания, прямо в тетради по геометрии принялся строчить текст, о котором не думал еще минуту назад. Как безуспешно зазывала меня на ужин добрейшая моя, покойная тетушка Лидия Тихоновна, как болели от непривычного труда пальцы… Как перечитывал я написанное и дивился, откуда это такое могло прийти в мою детскую голову, забитую вовсе не классовой борьбой, а вполне мальчишескими насущными заботами. Вроде вожделенной серии марок Британской Гвианы, которую я надеялся выменять у жмота Керенского, или безнадежной любви к признанной красавице Сонечке Калистратовой…

Видимо, я несколько переменился в лице, поскольку Дмитрий Иринархович, полуоткрыв рот, с каким-то благоговейным чувством взирал на меня, словно я только что прошел по воде „аки посуху“ или превратил воду в вино. Уж он-то знал, насколько точно воплотилось в жизнь то „прозрение“ и как невозможно было изменить что-то в проложенной им колее.

– Я… Я не знаю… – вышел я из ступора и беспомощно взглянул на бывшего жандарма. – Получится ли у меня? Я ведь даже газет не читаю…

– Это и к лучшему! Газеты тут только помешают. Пишите, что взбредет в голову. И не ограничивайте себя временными рамками. Загляните в будущее настолько, насколько это будет возможно.

– На год?

– Да.

– На пять?

– Превосходно!

– На десять лет?

– А хоть бы и на пятьдесят! Вот, держите…

Он порылся в кармане и выложил передо мной на стол новинку по тем временам – „вечное перо“.

– Это чтобы не отвлекаться, обмакивая перо в чернильницу. Да и клякс поменьше будет, а то знаю я вашего брата-гимназиста! – пошутил он, грозя мне пальцем.

Я осторожно взял в руки авторучку, которую до того приходилось видеть лишь несколько раз, да и то издали, ощутил благородную тяжесть и прочел надпись на золотом ободке: „PARKER – Fountain Pen“…»

Владислав оторвался от чтения и снова, с еще большим уважением взял в руки отцовский «Паркер». Все точно – едва различимые на потертом золотом ободке буквы: «PARKER – Fountain Pen»…

«Неужели этой ручке… Так, двадцать первый… Не менее восьмидесяти пяти лет? Не может быть! А впрочем…»

Он отложил ручку и вновь вернулся к отцовской исповеди…

* * *

– Ну что же, Георгий Владимирович…

Кавелин подровнял стопку листов, пролистнул ее будто пачку довоенных сторублевых ассигнаций-«катенек»[14] (Сотников видел подобную процедуру лишь раз в жизни, при описи отбитого у красных имущества не то в Харькове, не то в Екатеринодаре) и, убрав в папку, аккуратно завязал тесемки.

– Не мне судить, но, по-моему, вы более чем достойно справились с возложенным на вас поручением.

– И что теперь? – Осунувшийся от многодневной и многонощной работы молодой литератор, не поднимая глаз, изучал узор на покрывающей стол скатерти. – К стенке?

– Почему же так мрачно? Просто погостите у нас еще немного, отдохнете… Вы ведь писали, не отрываясь, целый месяц!

– Тридцать четыре дня.

– Вот видите. Целых тридцать четыре дня. Да вам просто необходим отдых! Сегодня же я распоряжусь, чтобы вас перевели за город. Есть, знаете ли, под Москвой одно прелестнейшее имение… Бывшее владение графа… Простите, запамятовал имя. Но это и не важно… Недалеко, верстах в тридцати. Конечно, и оно не избежало вандализма, но, уверяю вас, все уже восстановлено и приведено в почти первозданный вид. Будете гулять по парку, удить рыбу… Вы ведь любите удить рыбу?

– Никогда не пробовал.

– Ничего, научитесь. Товарищ Алкснис заядлый рыболов, и он с удовольствием научит вас всем премудростям рыбной ловли. Презанимательнейшее занятие, уверяю вас!

«Значит, латышские стрелки тоже поедут со мной… – подумал Георгий. – Пятьдесят на пятьдесят: и шлепнуть могут, и действительно отвезти куда-нибудь подальше от Москвы. Ничего. Бог не выдаст – свинья не съест… Погуляю там немного и попробую сделать ноги…»

– И сколько я там буду… отдыхать?

– Ну, куда вы торопитесь? Разве вам плохо под нашей опекой?

– Угу… Как птице в клетке.

– В золотой клетке, – назидательно поднял вверх палец бывший жандарм. – Не печальтесь. Если не ошибаюсь, события в вашей книге начинаются буквально через пару недель. Вот через пару недель все и решится. Лично я уверен, что все, о чем вы написали, – сбудется точно и в срок.

«А если не сбудется? – тоскливо подумал Сотников. – Или не точно? Или не в срок?..»

– Короче говоря, – словно подслушав его мысли, добавил Дмитрий Иринархович, виновато отводя глаза, – нам с вами остается лишь молиться за то, чтобы все сбылось именно так, как вы написали. Да-да, именно нам с вами, потому что теперь мы связаны одной ниточкой…

* * *

«На следующий день меня отвезли в имение, конфискованное у помещика Н-ского. Пишу так потому что, во-первых, его фамилия тебе все равно ничего не скажет, а во-вторых, я уже сам не слишком твердо помню все обстоятельства.

Первые дни пребывания в новой „тюрьме“ с чуть более вольным режимом для меня слились в один. Бесконечный тоскливый пасмурный день…

Кавелин не соврал: Алкснис действительно оказался заядлым удильщиком и охотно посвятил меня в тонкости сей утонченной забавы. К сожалению, погода и весеннее время не способствовали клеву и мы с „тюремщиком“ часами просиживали на берегу пруда без малейшей поклевки. Буду справедлив: нелюдимый латыш действительно привил мне страсть к рыбной ловле на всю жизнь, и даже сейчас, когда пишу эти строки, представляю себе пестрое гусиное перышко, впаянное в зеркальную гладь пруда…

Рыболовную идиллию постоянно нарушали обнаглевшие и расплодившиеся за военное лихолетье утки, то и дело с шумом садящиеся на пруд, и надзиратель горько сожалел, что охотничий арсенал помещика мародеры успели растащить еще до того, как усадьбу взяла под свою опеку всесильная ЧК. Не охотиться же на уток с маузером!

Устав слушать сетования охотника, я, как позже оказалось, по наущению свыше, подал мысль:

– А что, если попробовать поискать подходящее оружие в близлежащей деревеньке? Уверен, что все графские ружья именно там.

Знал бы ты, Владик, каких трудов мне стоило отговорить Конрада Яновича, как звали фанатика обеих охот (возможно, он увлекался и третьей охотой – грибной, но выяснить это по весеннему времени было невозможно), тут же устроить у бедных поселян тотальный обыск. Увы, в то страшное время за ним, как говорится, не заржавело бы – чекистский мандат с неразборчивой чернильной печатью, да еще подкрепленный маузером или наганом, делал любого проходимца полубогом…

Как бы то ни было, а в деревню Расческино направился не весь „гарнизон“ имения, вооруженный до зубов, а лишь мы вдвоем, да еще уповая не на мандаты и Алкснисовский маузер, а на пару фунтов сахара, бутыль керосина и отрез ситца – по тем временам целое состояние. Даже за меньшее тогда легко можно было выменять не только пару двустволок, а весь графский арсенал. Если только его не успели перевести на обрезы – излюбленное оружие кулаков.

К сожалению, уже на месте выяснилось, что мои умозаключения страдали изъяном: в памятном грабеже участвовали вовсе не одни расческинцы, а жители как минимум пяти деревенек, имевших к помещику счеты, уходящие своими корнями в глубокую древность. За поротых на барской конюшне предков нынешних крестьян сполна ответила опустевшая усадьба… Видимо, Нахабинцы или Соловьевцы оказались расторопнее, потому что в обмен на наши „сокровища“ нам предлагалось все, что душе угодно, от бронзовых подсвечников и серебряных вилок с вычурными графскими вензелями до каких-то картин в золоченых багетовых рамах, почтенный возраст которых еще более углублялся от наростов плесени и навоза (похоже, что ими, за ненадобностью в хозяйстве, отгораживали стойла). Но искомого не было, хоть убей.

Обследовать в поисках дробовиков всю волость совсем не входило в наши с Конрадом Яновичем планы, и, без толку обойдя почти всю деревню, мы изрядно приуныли.

Удача, как водится, улыбнулась нам в предпоследнем доме.

– Ружжо? – прошамкал, приложив корявую ладонь к уху, поросшему седой шерстью, дедок, скорее похожий на Врубелевского „Пана“[15], чем на человека. – Нет, у меня ружжа нету… А вот у соседа маво, кулака Ферапонта, кажись было…

Ружья, а их оказалось как раз два, были великолепны.

Я, конечно, слабо в то время разбирался в охотничьем оружии, и меня привлекла лишь искусная серебряная насечка и общее изящество линий, но Алкснис был сражен наповал. Хотя мы и договаривались с ним заранее, что ничем не проявим интереса к гипотетическим покупкам, дабы, насколько это возможно, сбить цену, латыш, взяв в руки изделие золингенских[16] мастеров, забыл обо всем. Ну и, естественно, заметив, как запылали огнем бесцветные прибалтийские глаза, хозяин, кряжистый бородач лет пятидесяти, смахивающий больше на цыгана, чем на исконного обитателя средней полосы, взвинтил цену до заоблачных высот. Не в деньгах, конечно, – кому тогда нужны были бумажные деньги, разные там „совзнаки“ и „керенки“? В натуральном продукте. А именно, в великолепных хромовых сапогах, красовавшихся на ногах латышского стрелка. Да и мои, хоть и рангом пониже, ему тоже очень приглянулись.

Торг продолжался до самой темноты. Десятки раз разъяренный чухонец (откуда только столько страсти взялось в его рыбьей душе?) хватался за деревянную кобуру, висевшую на боку, что, впрочем, не очень пугало куркуля, давно уже подтянувшего поближе увесистый топор-колун. Десятки раз крестьянин принимался заботливо пеленать свои ворованные сокровища в тряпье, приговаривая, что лучше собственноручно утопит их в реке, чем отдаст встречному-поперечному за бесценок. Ситуация складывалась патовая: тащиться в усадьбу босиком ни Конраду Яновичу, ни мне не улыбалось. А сапоги в то время были настоящей ценностью, и новых нам никто бы не „выписал“.

И неизвестно, чем бы весь этот натуральный обмен завершился, если бы дверь в горницу, где сошлись в непримиримой схватке прогрессивный интернационал и темное зажиточное крестьянство, не скрипнула…

– Дядя Ферапонт, – промолвило прелестное создание лет двадцати на вид, облаченное в видавший лучшие годы салопчик и по-старушечьи, до бровей, повязанное платком. – Я скотину загнала уже…

Мне стоило лишь взглянуть в бездонные серые глаза, чтобы понять, что я пропал навеки…»

* * *

Странное дело: погода не изменилась ни на йоту, по-прежнему над куполом домовой графской церкви громоздилась тяжелая хмарь серых непроницаемых облаков, но Георгию, окрыленному внезапно свалившейся ему на голову любовью, казалось, что над усадьбой враз засияло июльское солнышко.

Не отпуская от себя ни на шаг, он целыми днями бродил с Варей, как звали девушку, по бескрайнему помещичьему парку. Взахлеб рассказывал всякую чепуху, читал наизусть стихи, демонстрировал на вымахавшем по плечо без присмотра садовника прошлогоднем бурьяне навыки сабельного боя (используя вместо шашки сорванную с клена ветку)… Словом, вел себя, как любой влюбленный мальчишка в его годы.

И что с того, что мальчишкой он давно уже не был? Да, он прошел через грязь и кровь страшной войны, убил больше людей, чем имел в детстве и юности друзей, познал продажную плоть… Просто чудо, что его душа за эти годы не успела обрасти коростой настолько, чтобы не открыться первому светлому чувству. Он полюбил. Полюбил первый раз в жизни.

Как выяснилось, Варя была племянницей цыганистого куркуля, дочерью его родного брата, бросившего деревню еще в конце прошлого века, чтобы вкусить городских прелестей. Ну и вкусил их полной мерой, помыкался по белу свету и, наконец, осел перед самой русско-японской войной в двух шагах от малой Родины, в Москве, поэтому его дочь Варя и ее младшие сестры стали уже полноценными москвичками.

Мало-помалу рукастый мужик втянулся в городскую жизнь, устроился на завод, стал хорошим слесарем, получал неплохие деньги, снял и обставил квартиру, отдал дочек в гимназию… Все бы ничего, если бы не война.

А дальше все по сценарию, растиражированному в миллионах копий: сиротство, лишения гражданской войны, «спасший» племянницу зажиточный родственничек… Словом, Варя батрачила на дядю уже третий год, и конца-краю этой кабале не предвиделось. Она и отлучаться к внезапно возникшему ухажеру могла лишь в короткие перерывы между работой… Но молодой «коммунар» стал настоящим лучом света в ее беспросветной жизни…

* * *

«Дмитрий Иринархович появился как раз в тот момент, когда я, исчерпав поэтические закрома, любезно одолженные мне поэтами прошлого, корпел над собственным сочинением, где упоминались „рассветы“, „туманы“, „любовь“ и прочие вечные темы. Сейчас даже не знаю, каким образом мне удалось зарифмовать сей бред, но, помнится, тогда дело продвигалось успешно, с заявкой на поэму.

Я грыз кончик дареного „Паркера“, пытаясь соединить воедино несоединимое, когда бывший жандарм, возникнув как чертик из табакерки, схватил один из щедро разбросанных по столу листков и вчитался.

– Новый роман?.. Ба-а-а! Да это стихи! Побойтесь Бога, Георгий Владимирович! К чему вам поэзия? Мало вам лавров властителя судеб, так вы еще и властителем умов решили стать? И кто та самая „Незнакомка“? Не прелестная ли коровница из Расческино?..

– А уж это не ваше дело, – буркнул я, насупившись: понятное дело, предатель-латыш успел доложить начальству о моих сердечных хворях.

– Как не мое? – притворно изумился Кавелин. – Разве вы не помните про иголку с ниткой?

– Вы только за этим и приехали? Чтобы про нитку напомнить?

– Естественно!.. Шучу, шучу, – поспешил успокоить меня мой главный тюремщик. – Я привез вам радостную новость, – он сделал эффектную паузу. – Вы свободны!

Наверное, он ожидал, что я вскочу на ноги, подброшу в воздух свою писанину, пройдусь по комнате колесом. Я же сидел уткнувшись в стол и молчал. Появись он хотя бы на неделю раньше, реакция была примерно такой, как описано выше, но теперь в моей жизни появилась Варя…

– Не понял… – посерьезнел Дмитрий Иринархович. – Где восторг? А-а!.. Всему причина расческинская нимфа!..

Я продолжал молчать.

– Ну, раз так, – бывший жандарм махнул рукой, – то и ее с собой забирайте!

– А можно?

Наверняка все было видно по моему лицу, потому что полковник расхохотался от души:

– Можно, можно… Теперь многое можно. Особенно вам…»

* * *

Горячие двадцатые пролетели над молодой четой Сотниковых, почти не затронув их своим огненным крылом.

Военный коммунизм уступил очередь НЭПу, вождь Мировой Революции неприлично тихо, вопреки канонам жанра, отдал Богу душу в Горках, понемногу набрал силу и стал новым Богом другой…

А в квартире на Моховой, пусть и не самой роскошной, но оснащенной всем необходимым и, главное, отдельной, не коммунальной, как будто продолжалась прежняя, «мирная» жизнь. Варвара оказалась любящей женой, прекрасной хозяйкой, Георгий же хорошо обеспечивал небольшую семью, работая в редакции крупной газеты по протекции сделавшего стремительную карьеру Кавелина. Единственное, чего не хватало в уютном гнездышке, так это детей… И кто в этом был виноват – женщина, все девичество надрывавшаяся на тяжелой крестьянской работе, или повзрослевший далеко не в тепличных условиях мужчина – оставалось сокрыто за семью печатями. Но им хватало и друг друга…

– Не пора ли вам, Георгий Владимирович, тоже начать расти? – поинтересовался как-то Кавелин, забегавший к Сотниковым запросто, на правах друга семьи. – Статьи, фельетоны… Это, конечно, замечательно, но мелковато, не правда ли? По-моему, пора уже взяться за нечто большее.

Дело происходило за широким столом в канун десятой годовщины одинаково ненавидимого всеми троими Октябрьского переворота, только Варя ненадолго отлучилась.

– Рассказ? Повесть?

– Берите выше.

– Роман? – Сотников хмыкнул и нацедил в рюмки домашнюю настойку на расческинской рябине. – А не боитесь, что я чего-нибудь не то насочиняю?

– Нет, – покачал головой Дмитрий Иринархович. – Я внимательно слежу за вашими публикациями и ничего провидческого в них не наблюдаю. Скорее всего, один раз написанное изменить уже нельзя. «Что написано пером…»

– А вы, признайтесь, опасались? – улыбнулся Георгий.

– Не без этого… И не только я. Думаете, чья это была идея пристроить вас в газету?

– Даже так… Ну, теперь-то ваши опасения развеялись?

– В общих чертах – да.

Сотников помолчал.

– Раз уж зашел такой разговор… Почему меня вообще не шлепнули сразу после того, как роман был закончен?

– Почему… Сложный вопрос. А вдруг бы после вашей смерти все провидческие чары развеялись, словно дым? Это ведь все настолько зыбко – сплошная мистика. Мы не могли рисковать настолько…

– «Мы»?

– Да, «мы». Но вам об этом задумываться не стоит. Помните старинную мудрость?

– Меньше знаешь – крепче спишь?

– Меньше знаешь – дольше живешь.

– А как же чары?

– Сейчас положение иное, чем в двадцать первом году.

– Отрадно слышать… – Георгий налил по новой.

– Итак, не пора ли вам браться за большую вещь?

– Почему бы и нет… Я изрядно за эти годы поколесил по стране, материала вдоволь… Честно говоря, я даже название уже подобрал. «Великое начало». Как вам?

– Пафосно немного…

– Ничуть не хуже «Восхождения». Я вот, к примеру…

– Да какая мне разница! – равнодушно отмахнулся бывший жандарм. – Я не Белинский и в литературе, извините, ни черта не смыслю. Я вот слышал, один деятель от литературы назвал свое творение «Цемент»[17]. Каково, а? Так что назовите, как хотите. В любом случае роман будет издан, и вы прогремите на всю страну.

– Что вы хотите этим сказать?..

Назревающую ссору прервала Варя, с подносом в руках выплывшая из кухни.

– Мужчины! Вы, никак, ссоритесь?

– Да что вы, Варвара Никандровна! – осклабился Кавелин. – Просто Георгий Владимирович делится со мной своими творческими планами…

* * *

«И я написал „Великое начало“. А за ним „Напряжение“, а потом дальше, и дальше…

Честно говоря, я втянулся. Получалось у меня, кажется, неплохо, книги в издательствах брали „на ура“, восторженные читатели чуть ли не носили меня на руках… Вместе с известностью пришел настоящий достаток, мы переехали в новую квартиру, вот в эту самую, постоянно был полон дом гостей…

Кого только не перебывало у нас: и Буденный, и Рыков, и Мейерхольд… Ворошилов вообще забегал, как к старому приятелю, вытаскивал на охоту, на какие-то посиделки… Мне даже удивительно было, как я мог когда-то про себя скрипеть зубами, наблюдая на расстоянии протянутой руки ненавидимые когда-то физиономии и не хватать со стола нож… Бывало, присылал за мной автомобиль Сам…

Как он изменился за прошедшие годы, этот повелитель одной шестой суши, собравший в своих руках столько власти, что не снилось и Александру Великому вкупе с Юлием Цезарем и прочими властителями древности.

Нет, не внешне. Внешне он постарел ровно на столько, сколько и должно быть. Приобрел те старческие изменения, что и другие люди в его возрасте. Ха, старческие… Ему тогда не было и шестидесяти, а мне сейчас… Но не о том речь.

Изменилась его повадка, и это отмечали все, кто знал его раньше, до октябрьского переворота и немного после. Но я-то был молод и зелен, чуть-чуть перевалил за тридцать и, как и все молодые люди, ничего ни с чем не связывал и не анализировал. Просто пил жизнь полной чашей, купался в славе… Даже странно становилось подчас, когда вспоминалось, как яростно я ненавидел „красных“ и их безбожную власть, как жизнь готов был положить, лишь бы она была сокрушена и растоптана во прах. Говорят, что старость охотнее идет на компромисс. Не верно. Молодость точно так же склонна к конформизму. Было бы с чего… И первый орден с ненавистной символикой, полученный в свое время, не жег мне грудь, и не посещали ночами призраки невинно замученных моими нынешними благодетелями…

Мелькнуло что-то, когда сгинул в безвестности Соловков, как ты знаешь превращенных большевиками в концлагерь, дядя Вари, попавший под метлу всеобщего раскулачивания. Я, помнится, уступив слезным просьбам любимой, давно простившей родственнику рабский труд и побои, пытался барахтаться, ходил по кабинетам, „подключал“, как это сейчас называется, нужных людей… Все бесполезно. Машину, запущенную один раз, но не имеющую тормозов, можно лишь сломать, но не остановить.

Да слезы моей ненаглядной вскоре и высохли. Сразу после того, как мне, молодому писателю, выделили дачу, где можно было жить хоть год напролет.

Но серьезно задумался я о чересчур детальных совпадениях жизни и моей, полузабытой тогда, юношеской поделки, лишь в тридцать пятом, после убийства Кирова. Вернее, чуть позже, когда начали исчезать знакомые, подчас близкие мне люди…»

* * *

Владислав читал много часов подряд и не сразу понял, что рукопись закончилась. Совершенно автоматически он пролистнул пачку бумаги, но там были лишь чистые листы. Отец не успел…

За окном царила ночь. Сотников-младший (да что там младший – уже единственный) поднялся из-за стола, беспомощно оглянулся на пустое отцовское кресло и вышел в кухню. В таких случаях все книжные и кинематографические герои, чтобы унять нервы, курили. Нельзя сказать, что Влад так уж страдал этим пороком, но иногда баловался. Раз пять-шесть в год – наследие студенческой «фронды», юношеского вызова обществу. Пачка древней «Явы» хранилась среди банок с крупами на самом верхнем ряду полок допотопной югославской кухни – в месте, заведомо недоступном покойному отцу.

Мужчина не слишком умело прикурил и по привычке, чтобы не пустить отраву в комнаты, приоткрыл окно. Едкий дым проник в легкие, вызвав мучительное перханье, но уже через несколько минут никотиновый яд всосался в кровь, заставив голову приятно закружиться… Опытный курильщик даже не замечает этого ощущения, но Сотников ценил «порок» именно за это.

Головокружение быстро схлынуло, попутно заставив улечься взбаламученные мысли. Только что клубившееся непонятным комом сознание превратилось в некую ажурную, сверкающую четкими гранями конструкцию.

Итак, из только что прочитанного следовало два взаимоисключающих вывода.

Первый: отца на склоне лет обуял «наполеоновский комплекс». Нет, даже не наполеоновский. Назовем его комплексом Создателя, Демиурга. Что же, в настолько преклонные годы это вполне объяснимо… Даже если не принимать во внимание отцовские слова о «ровеснике века», он вплотную приблизился к вековому юбилею, а это, согласитесь, не шутки. С ума он не сошел, но любая, даже самая совершенная машина со временем начинает давать сбои. Тем более, далеко не совершенный человеческий мозг. Так что неоконченную рукопись можно спокойно отправить на антресоли и забыть о ней.

Но ведь имеет место и второй вывод, сумасшедший сам по себе.

Что, если отец поведал самую настоящую правду? Отбросить все сакраментальные доводы вроде «этого не может быть, потому что не может быть никогда» и представить…

Тогда многое встает на свои места и становится объяснимым. И стремительный взлет отцовской карьеры, небывалый даже для сумасшедших двадцатых годов прошлого века, и странноватые обмолвки в официальных отцовских мемуарах, и то, что он уцелел в мясорубке репрессий, хотя, судя по книгам, совсем не раболепствовал перед «хозяином» и его холуями… Да и само то, что пребывал у того в фаворе до самой его смерти, а потом, «по наследству», у всех наследников вплоть до «меченого» само по себе беспрецедентно.

«Вот и неожиданное меценатство моих новых знакомых получает свое объяснение… – подумал Владислав, снова затягиваясь. – Плевать они хотели на художественные достоинства моего опуса. Неужели я своей рукой погубил родную страну? Нет, не может быть…»

Но эта странная приемная комиссия, небывалый аванс… Никакой «тенью великого отца» такое не объяснить. Равно как и настойчивость, опеку «меценатов», да и непонятный интерес неизвестных личностей, одно появление которых убило отца.

– Так, спокойно, – вслух сказал Сотников. – Все это бред. Игры утомленного сознания.

Ладно. Спишем все на глюки перегруженного переживаниями мозга. Тогда что? Спокойно дописать книгу, сдать заказчикам и получить причитающийся гонорар? А вдруг под окончательным гонораром подразумевается пуля в голову? Запросто. Например, для того, чтобы автор не смог переписать свое произведение. Не пошел на попятную, так сказать. Ведь отец-то, как следует из его исповеди, пошел. И не раз. Вдруг все это известно «Иосифу Виссарионовичу»?..

Владислав засиделся у стола до полудня, бесцельно помешивая давно и безнадежно остывший кофе. Лишь после того, как во дворе рявкнула чья-то автомобильная сигнализация, он вздрогнул, с недоумением уставился на зажатую в руке ложечку и вспомнил, что в доме закончился сахар, а купить его он так и не собрался.

«Заодно и проветрюсь, – думал он, шаря по кухне в поисках сумки или хотя бы пакета. – А то совсем закис здесь в четырех стенах…»

На площадке второго этажа он остановился и долго не мог понять, что же привлекло его внимание. И вдруг понял: десятки раз он проходил мимо почтового ящика с номером своей квартиры и даже не останавливался, поскольку в круглых дырочках на крашенной темно-серой «шаровой» краской жестяной дверце виднелась лишь темнота – давным-давно никто не присылал Сотниковым писем, газеты и журналы по нынешним временам выписывать было дорого, а счета за телефон милая соседская старушка заносила в квартиру.

Но теперь в ящике явно что-то лежало: все четыре отверстия, через которые дворовая шпана обожает поджигать скопившуюся у нерадивых жильцов корреспонденцию, демонстрировали нечто белое…

Владислав попытался поддеть это «белое» пальцем, но тот едва не застрял навеки в узкой дырке. Подумать только! А ведь когда-то давно тонкие мальчишеские пальцы проходили здесь без малейшего сопротивления.

«Нужно сбегать за ключом… А где он вообще – этот ключ? И существует ли еще на белом свете?»

Сотников-младший смутно припомнил, что в последний раз пользовался этим необходимым предметом года три назад, когда, в преддверии выборов куда-то, ящики набивали доверху наглядной агитацией соперничающие партии (или претенденты на высокий пост?). А вот лежит ли он сейчас на том месте, где был некогда оставлен?..

Ему повезло: ключ висел на том самом гвоздике, вбитом рядом с зеркалом в прихожей, куда он по привычке повесил его бог знает сколько времени назад. И годами, несколько раз в день пробегал мимо, даже «не повернув головы кочан», как писал другой Классик, не отец.

Загадочным содержимым ящика оказался конверт большого формата и самого что ни на есть казенного вида.

– Черт знает что, архив какой-то… – пробормотал Владислав, вертя так и эдак письмо.

Все штампы и печати были на месте, а значит, письмо пришло, как положено, по почте, а не было брошено прямо в ящик. Но при чем здесь архив?

Из вскрытого пакета на кухонный стол выпали три сложенных вдвое листа: две бледные ксерокопии страниц какой-то рукописи и листок, едва на четверть покрытый распечатанным на принтере текстом.

«Уважаемый Владислав Георгиевич, – значилось в письме. – Мы от всей души соболезнуем вам в постигшем вас горе…»

* * *

«Неужели, это правда?..»

Сотников так и этак крутил в руках две странички из отцовской рукописи. В том, что это именно его рукопись, не было и тени сомнения – тот же подчерк, разве что более тверды линии, а буквы – округлы и ученически ровны. И текст…

«Это же ТА САМАЯ рукопись! – твердил про себя Владислав, вчитываясь в два отрывка из романа, о существовании которого он узнал только что, из отцовского „завещания“. – Значит, версию со стариковским бредом и наполеоновским комплексом можно отбросить? Что остается?»

А оставалось именно то, о чем он боялся и думать: передался ему отцовский дар или нет, но он – горе-писателишка – описал в своей «заказной» книге гибель России. И если хоть толика из отцовских откровений – правда, то ему – наследнику Демиурга – нет места рядом даже с гнуснейшими предателями: для него в центре ада будет создан отдельный круг, а скорее всего – яма. И не ледяной грязью наполненная, как у Каина, Брута и кого-то там еще[18], а скорпионами и гадюками.

Чтобы отвлечься, сын Классика плюхнулся в кресло перед телевизором и принялся переключать канал за каналом, выхватывая на мгновение то очередной «ментовский» детектив, то репортаж с какой-то демонстрации, то набившее оскомину ток-шоу… Картинка сменялась картинкой, жизнерадостные лица – пейзажами, навязчивая реклама – видеоклипами популярной «попсы».

«Нет, не может этого быть! – с облегчением думал Владислав, следя за перипетиями жизни огромной страны. – Это бред сивой кобылы – никому, даже самому гениальному автору, не под силу создать такой живой образ, который мог бы воплотиться в жизнь. Тем более – написать сценарий жизни миллионов людей на без малого столетие вперед. Даже на год, месяц, день, наконец!.. Да какое там „миллионов“! Миллиардов, потому что Россия не зависла где-то в вакууме. Любое событие, случающееся в нашей стране, прямо или косвенно влияет на жизнь и судьбу всего мира, всех стран – от какой-нибудь крошечной Андорры до таких гигантов, как США, Китай и Индия…»

Уже убедив себя в собственной правоте и непогрешимости, несостоявшийся Демиург продолжал по десятому разу перещелкивать канал за каналом. До тех пор, пока ухо не резанули деловитые слова диктора какой-то новостной программы:

– …зарегистрирована сегодня в Центральной избирательной комиссии. Партия под названием «Мусульмане России», представляющая интересы миллионов людей разных национальностей, связанных главным – единой религией, призвана…

Пульт вывалился из разом ослабевшей руки Сотникова и брякнул об пол, а сам он, превратившись в нелепый манекен, продолжал пялиться в экран, на котором лицо диктора, да и программа вообще, давно успели смениться развеселой и пестрой рекламой чего-то сногсшибательно вкусного, дешевого, престижного, надежного…

* * *

Влад снова поднимался по крутой лестнице. Только на этот раз она не была пустынной…

Все пролеты, почти каждая ступенька были заняты людьми, иногда вроде бы знакомыми, иногда – знакомыми точно, а чаще всего – совершенно незнакомыми. Их было так много, что лестница напоминала эскалатор на какой-нибудь из станций кольцевой линии метро в час пик. Одинокий неподвижный эскалатор, ведущий вверх.

Из всего лестничного многолюдья двигался один лишь Владислав, то относительно свободно, то с трудом проталкиваясь там, где люди стояли особенно густо. Эта странная статичная очередь, которую не хотелось называть «живой», напомнила ему давным-давно виденное в августе далекого уже восьмидесятого года, когда ему, тогда еще романтичному и восторженному юноше, пришлось много часов выстоять в траурном потоке, стремившемся проститься с Владимиром Семеновичем… Но там людская череда хоть медленно-медленно, но продвигалась вперед. Здесь же, за весь свой долгий подъем, Сотников видел лишь несколько подвижек, когда все разом делали один-единственный крошечный шажок вперед и снова застывали.

«Почему никто не спускается вниз? – размышлял Влад, с трудом протискиваясь мимо потного одышливого толстяка, загораживающего почти весь проход даже со втянутым до отказа пузом, – он тоже напомнил кого-то, казалось давно и прочно позабытого, своей извиняющейся, заискивающей улыбочкой под пышными густыми усами. – Может быть, спуск по другой лестнице?..»

Подъем завершился внезапно, у знакомой двери с белой пластиковой ручкой. Людской поток вливался в нее без остатка, и хотя лестница, ведущая наверх, была свободна, Сотников твердо знал, что ему – сюда.

И снова он шел вперед, провожаемый завистливыми и сочувствующими, злобными и безразличными взглядами десятков незнакомых людей. Иногда из очереди протягивалась рука, чтобы схватить, поставить на место, не пустить… Но на чересчур инициативного «очередника» цыкали, и Владислав продолжал свой путь через бесконечную анфиладу комнат, рассмотреть которые не было времени.

Казалось, пути не будет конца, но конец бывает у всего. Даже у очереди.

За очередным дверным проемом оказался тупик. Вернее, совсем не тупик, а что-то вроде предбанника с расставленными вдоль стен стульями, на которых, будто на приеме к врачу, сидели люди. Как раз в тот момент, когда Влад вошел, над дверью в конце узкого, словно школьный пенал, помещения вспыхнул матовый плафон, и, повинуясь этому сигналу, один из ожидающих встал, открыл дверь и исчез за ней, плотно притворив за собой. Сидящие синхронно пересели на соседние места, и снова воцарилась неподвижность.

– Иди сюда, сынок, – раздался до боли знакомый голос, и Владислав с замиранием сердца увидел отца, сидевшего на третьем стуле от двери. – Я тебе место занял.

Рядом с ним действительно пустовало одно место.

Странное дело: никто не возмутился, как это часто бывает в присутственных местах, не принялся качать права, причитать что-то сакраментальное вроде «Вас тут не стояло…» Все знали правила игры и неукоснительно их исполняли. Сотников-младший просто прошел к своему месту и уселся на знакомо скрипнувший стул.

Нет, не на стул! Все, не исключая человека, только что покинувшего «предбанник» на двух здоровых ногах, сидели в инвалидных креслах на колесах, похожих на отцовское, словно близнецы.

– Что это, папа? – вполголоса спросил Влад, косясь на терпеливых соседей. – И кто эти люди? Зачем мы здесь? И почему ты…

– Много вопросов, – так же негромко ответил отец, и Владислав замолчал.

– Это суд, – сообщил Сотников-старший, помолчав минуту.

– Страшный суд? – обмер сын.

– Для кого-то, может быть, и страшный… Понимаешь, все эти люди, – острый щетинистый, как всегда подбородок обвел присутствующих, – писатели. Кое-кто – настоящий, признанный, большинство – просто считает себя таковыми. Кто-то из них талантлив, может быть, даже гениален, кто-то – абсолютно бездарен, кто-то – серединка наполовинку, вроде твоего покорного слуги… Но все без исключения – и ты тоже – взвалили на свои плечи тяжкую ношу. Захотели быть Творцами, Создателями… Это не просто громкие слова, сынок. Любой, когда-либо берущий в руки стило, сознательно или нет, создает свой мир. У кого-то этот мир ярок и полон красок, живет и дышит, у кого-то – плоский и серый, будто асфальт, но в любом случае – это мир…

Отец замолчал, ковыряя желтым ногтем подлокотник кресла.

– Все они, хотят этого или нет, населяют свои миры сонмом людей со своими характерами, привычками, судьбами, смело распоряжаясь ими, лихо меняя все на свете или рабски тащась в проложенной колее… И никто не подозревает, что, создавая свой мир, пусть даже совсем сказочный и к реальности отношения, кажется, не имеющий… Когда-то давным-давно, в далекой Галактике… Помнишь? – лукаво подмигнул отец, цитируя «Звездные войны». – Но даже мир из этого «давным-давно» и «далеко-далеко» влияет на наш, реальный. И хорошо, если влияет чуть-чуть, совсем незаметно или больше, но в положительную сторону. Бывает совсем обратное…

Свет снова вспыхнул, дверь сглотнула еще одного «посетителя», и всем остальным пришлось передвинуться на одно кресло ближе.

– Видишь ту даму? – указал Сотников-старший на бледную худощавую брюнетку, довольно интересную, на взгляд Владислава, только что вошедшую и теперь сидящую у самой входной двери. – Это модная сейчас писательница, автор нескольких десятков детективов. Кое-что даже экранизировано… Сериалы, конечно. Для нее, думаю, суд будет страшным.

– Почему?

– Она талантлива, Владик. Поэтому ее книги очень сильно изменяют этот мир, но… далеко не в лучшую сторону, я бы сказал. Слишком уж много крови, лжи и предательства на страницах, написанных ею.

– А разве их мало в жизни?

– Много, сынок. Очень много. Но пойми правильно: литература – это не зеркало. Вернее, не плоское бесстрастное зеркало, отражающее все, как оно есть. И не настолько кривое, как считают многие. Я бы сравнил хорошую литературу с изделием рук средневекового ремесленника. Старательного, но не всемогущего. Знаешь, есть такие зеркала в музеях – не совсем ровные, не совсем гладкие… Глянешь в такое и не всегда можешь быть уверен заранее, что именно там увидишь. Что-то искажено, что-то увеличено или уменьшено, что-то полускрыто туманом… Это добрые зеркала, сын.

Пришлось пересаживаться еще раз, и теперь отца отделяло от двери всего одно кресло.

– А судья сегодня в ударе, – заметил он. – Быстр, как никогда.

– Что там, за этой дверью?

Классик пожал плечами:

– Не знаю, сынок… У каждого – свое. Мы ведь все виновны по-разному, каждый – по-своему. Для одних там – геенна огненная или ангел с пылающим мечом, для других – всего лишь скучный кабинет и усталый чиновник…

– Невиновных нет?

– Нет.

– А у тебя там что? Ангел или чиновник?

– У меня? Не знаю… Посмотрим.

Очередь сдвинулась еще на человека.

– А у меня, отец?

– Увидишь… В свое время.

– Не сейчас?

– Может быть, и сейчас. А может быть – через десятки лет… Время здесь не имеет значения.

– Но…

Над дверью вспыхнул свет, отец легко поднялся из своего кресла и, улыбнувшись на прощанье, распахнул дверь, из которой дохнуло космическим холодом… Владиславу показалось даже, что он увидел на миг мириады звезд в непроницаемой черноте…

* * *

– Ирина, прошу – не перебивай меня!

Таким возбужденным Ирина Евгеньевна не видела своего любимого еще ни разу. Примчался растрепанный, в застегнутой не на те пуговицы одежде, ни свет ни заря, накричал на нее сонную, попытавшуюся приставать к нему с «телячьими нежностями»… Между прочим – выпил, не заметив, лошадиную дозу успокоительного, но так и не подумал успокаиваться.

– Перестань! – Отпихивал он руку любимой, пытающейся всучить ему новый стакан с водой… Не совсем с водой, конечно. – Ты говоришь ерунду! Какой бред? Какая…

– Хорошо. – Поняв, что переспорить Владислава не получится, она уселась на стул, плотно запахнув полы халатика, и приготовилась слушать: еще из институтского курса психиатрии Ирина уяснила, что спорить с сумасшедшими (а Сотников сейчас напоминал сумасшедшего больше всего) – напрасный труд. Гораздо полезнее – внимательно выслушать, склонить потенциального клиента психушки на свою сторону, разоружить его морально… – Давай по порядку. Значит, тебе угрожают…

– Кто? Кто мне угрожает? – взвился притихший было «псих». – Ты ничего не поняла, Ира! Мне никто не угрожает!

– Откуда же тогда эта истерика?

– Откуда… Да… Откуда… – сник Владислав. – Я чувствую, понимаешь? Весь этот заказ, сумасшедшие деньги… Все это неспроста.

– Тогда откажись. Ты же можешь отказаться?

– Отказаться? – криво улыбнулся Сотников уголком рта. – Знаешь, а отказаться, похоже, не получится. Это билет в один конец, понимаешь?

– Откуда ты это взял?

– «Откуда-откуда»! От верблюда!

– Очень остроумно! – поджала губы Ирина, встала, подошла к плите, зажгла горелку и поставила на огонь чайник.

В кухне, только что бывшей ареной оживленной дискуссии, повисла гнетущая тишина.

Женщина, бесшумная в своих пушистых тапочках-зайках, сновала взад-вперед по кухне, выполняя устоявшийся за годы одинокой жизни утренний ритуал, – что с того, что сегодня утро наступило на пару часов раньше? На гостя, безмолвно провожающего ее взглядом, она не обращала ни малейшего внимания. Вернее, старательно делала вид, что не обращает, тогда как внутри она всей душой рвалась помочь любимому, ободрить его, успокоить, прикрыть собой от невзгод.

– Ир… – первым нарушил молчание Владислав. – Вот ты сейчас кофе посолила… Это что: новый рецепт такой?

Ирина поднесла к губам фарфоровую кружку, отпила глоточек и выплеснула испорченный напрочь кофе в раковину.

– Какое тебе дело? – напустилась она на мужчину. – Да, посолила! Какое тебе дело? Какое ТЕБЕ дело?..

Слезы обиды вдруг брызнули у нее из глаз, и она, отвернувшись, зарыдала изо всех сил. Невысокая, хрупкая, беззащитная.

«Какой же я осел! – с невероятным облегчением подумал Сотников. – Какой же я все-таки осел!..»

Вскочив с табуретки, он обнял женщину за вздрагивающие плечи и нежно привлек к себе…

* * *

– Ты считаешь, что так будет правильно?

Они лежали рядом в постели, и узкая ладонь нежно бродила по мужской груди, которую даже самый пылкий фантазер не назвал бы мощной и мускулистой. Но женщине сейчас до этого не было никакого дела…

– Ничего я не знаю…

На столе покоился принесенный Владиславом толстый пакет с отцовским «завещанием» и краткой пояснительной запиской, живописующей всю эпопею с заказным романом. Адрес на конверте отсутствовал, но к уголку канцелярской скрепкой была приколота простенькая, без модных в последнее время аляповатых изысков, визитная карточка, найденная в том самом письме из архива: «Маркелов Александр Николаевич…»

Владислав принял твердое решение исправить сделанную им ошибку, хотя и не знал еще – как. Но не бежать же с покаянными признаниями в милицию или службу безопасности? Ненароком уедешь оттуда не домой, а прямиком в «желтый дом», да еще в неудобной одежке, застегивающейся на спине… Но к кому обратиться, Сотников не знал. А если так и так обращаться не к кому, то почему бы не рассказать все… Нет, не первому встречному – тому самому Маркелову из архива. Излить, так сказать, душу, исповедаться… А там – хоть трава не расти!

К тому же от того – будет она расти или нет, самому Сотникову уже, скорее всего, будет ни холодно ни жарко. Поскольку послать конверт по адресу Ирина должна была лишь в крайнем случае. И ох как не хотелось бедняге, чтобы этот «крайний» случай наступал…

– В общем, запомни: если со мной что-нибудь случится… Ну, если я вдруг не буду отвечать на телефонные звонки, а дома меня не окажется… Ну, ты понимаешь… Ждешь два дня, потом несешь письмо на почту и отсылаешь заказным по адресу, указанному на визитке. Просто в ящик не бросай. Поняла?

– Да все я поняла. Ты уже десятый раз мне все это объясняешь.

На душе у женщины скребли кошки, но она старалась выглядеть легкомысленной, чтобы не раздражать чуть-чуть успокоившегося Владика. Не без ее помощи успокоившегося, между прочим…

– Да?.. Разве… Но все равно: постарайся, чтобы письмо отправили при тебе. И это…

– Что?

– Постарайся сразу уехать куда-нибудь.

– Но я же работаю!

– Работа, работа… Хорошо. Если не можешь уехать из города, переберись на время куда-нибудь. Ну, хоть номер в гостинице сними. Я тебе дам денег.

– Зачем? Я могу на недельку перебраться к Ритке. Скажу, что затеяла дома ремонт и…

– Отлично, милая! Не нужно рисковать.

– Я не буду рисковать, милый…

* * *

Всю дорогу до дома Владиславу чудились за спиной какие-то тени, казалось, будто кто-то следит за ним, следует по пятам, прячется в тени и снова выступает оттуда, как только он минует темный закоулок. Несколько раз он резко оборачивался, стремясь вывести преследователей на чистую воду, но всякий раз улица позади него оказывалась пуста. А перед тем, как войти в темный родной подъезд, минут пять собирался с силами…

Перевел он дух, лишь захлопнув за собой дверь отцовской квартиры, тщательно заперев замок на два оборота и накинув старинную кованую цепочку, остро сожалея о том, что эта преграда не снабжена десятком других запоров, как у незабвенного «шефа» из гайдаевской «Бриллиантовой руки».

«Ну вот, теперь можно и…»

Внезапно Сотникова пронзила мысль:

«Идиот! Себе тылы прикрыл, Ирину предупредил, а Сашка? О сыне ты подумал?»

Как был, не снимая обуви, Владислав кинулся к телефону и сорвал трубку.

Светка долго не отвечала: час шел уже довольно поздний, а она всегда была известной засоней…

– Алло-о-о… – наконец, томно пропело в старой мембране. – Слушаю-ю-у…

– Свет, это я, – буркнул мужчина, который терпеть не мог общаться со своей бывшей супругой, особенно после того, что она с ним сделала. Тем более – разводить долгие политесы.

– Сотников, ты? – разом слетел налет томности с женского голоса на том конце провода. – С ума сошел? Одиннадцать часов!

– Свет, я на секунду…

– Мало того, что ты угробил мою молодость, ты еще смеешь звонить мне ночь-полночь, беспокоить понапрасну? Ну и гад ты, Сотников!..

Бывшая госпожа Сотникова, особа весьма и весьма склочная, судя по всему, с удовольствием настраивалась на длительный скандал. Увы, выслушивать потоки обвинений и водопады оскорблений в свой адрес, за последние годы ставшие чем-то привычным и обыденным, бывший супруг в данный момент не был расположен.

– Света! – перебил он скандалистку на полуслове, повысив голос. – Саша дома?

– Саша? – Светлана даже на миг потеряла дар речи. – Ты позвонил только ради того, чтобы поднять ребенка с постели в одиннадцать часов ночи? Ты изверг, Сотников! Я всегда знала, что ты изверг и садист в душе. Даже если бы он был дома…

– Так его нет?

– Разумеется, – сухо ответствовала экс-супруга. – Саша с Рамзаном сейчас на Кипре. Отдыхают на море. Ты за все время нашей совместной жизни…

«Слава богу!..»

– А ты?

– А у меня дела. И вообще, с каких это пор я должна перед тобой…

– Спасибо, Свет! Спокойной ночи! – Не слушая визгливого голоса женщины, давно ставшей ему чужой, Сотников торопливо повесил трубку и удовлетворенно потер ладони: все устраивалось как нельзя лучше и притом – без каких-либо усилий с его стороны.

«Эгоист! – укоризненно буркнул внутренний голос. – Все бы тебе без усилий… Так и катишься по течению всю жизнь…»

Внутренний голос был как всегда прав. Прав на сто пятьдесят процентов, но сейчас Владислав не собирался спорить даже с ним.

Он торопливо прошел в свою комнату, переоделся в домашнее и вынул из ящика стола неоконченную рукопись. Следовало хотя бы для порядка перечитать последние абзацы – слишком давно он не прикасался к исписанным листам, но в данный момент ему было наплевать на сюжетную линию. Мужчина повертел в пальцах ручку (Бог с вами – никакой не отцовский «Паркер» – обычную «одноразовую» шариковую ручку китайского производства), на мгновение задумался и вывел с красной строки:

«Мансур распахнул глаза и слепо уставился в непроницаемую темноту…»

Звонок, громом раздавшийся в тишине, заставил его вздрогнуть всем телом…


Содержание:
 0  Наследники Демиурга : Андрей Ерпылев  1  Пролог : Андрей Ерпылев
 2  Часть первая Реликт : Андрей Ерпылев  3  2 : Андрей Ерпылев
 4  3 : Андрей Ерпылев  5  4 : Андрей Ерпылев
 6  5 : Андрей Ерпылев  7  6 : Андрей Ерпылев
 8  7 : Андрей Ерпылев  9  8 : Андрей Ерпылев
 10  9 : Андрей Ерпылев  11  10 : Андрей Ерпылев
 12  11 : Андрей Ерпылев  13  12 : Андрей Ерпылев
 14  1 : Андрей Ерпылев  15  2 : Андрей Ерпылев
 16  3 : Андрей Ерпылев  17  4 : Андрей Ерпылев
 18  5 : Андрей Ерпылев  19  6 : Андрей Ерпылев
 20  7 : Андрей Ерпылев  21  8 : Андрей Ерпылев
 22  9 : Андрей Ерпылев  23  10 : Андрей Ерпылев
 24  11 : Андрей Ерпылев  25  12 : Андрей Ерпылев
 26  Часть вторая Без отца : Андрей Ерпылев  27  2 : Андрей Ерпылев
 28  3 : Андрей Ерпылев  29  4 : Андрей Ерпылев
 30  5 : Андрей Ерпылев  31  6 : Андрей Ерпылев
 32  7 : Андрей Ерпылев  33  8 : Андрей Ерпылев
 34  9 : Андрей Ерпылев  35  10 : Андрей Ерпылев
 36  11 : Андрей Ерпылев  37  12 : Андрей Ерпылев
 38  13 : Андрей Ерпылев  39  14 : Андрей Ерпылев
 40  15 : Андрей Ерпылев  41  1 : Андрей Ерпылев
 42  2 : Андрей Ерпылев  43  3 : Андрей Ерпылев
 44  4 : Андрей Ерпылев  45  вы читаете: 5 : Андрей Ерпылев
 46  6 : Андрей Ерпылев  47  7 : Андрей Ерпылев
 48  8 : Андрей Ерпылев  49  9 : Андрей Ерпылев
 50  10 : Андрей Ерпылев  51  11 : Андрей Ерпылев
 52  12 : Андрей Ерпылев  53  13 : Андрей Ерпылев
 54  14 : Андрей Ерпылев  55  15 : Андрей Ерпылев
 56  Эпилог : Андрей Ерпылев  57  Использовалась литература : Наследники Демиурга



 




sitemap