Фантастика : Социальная фантастика : Чужак в стране чужой : Роберт Хайнлайн

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  69

вы читаете книгу




Этот роман, ставший культовой книгой для любителей фантастики всего мира, — одно из лучших произведений Гранд-мастера Роберта Хайнлайна. Вышедший в начале шестидесятых «Чужак…» произвел огромное впечатление на современников и оказался революционным для своей Переломной эпохи.

* * *

Герой — землянин Майкл Валентин Смит, воспитанный древней мистической марсианской цивилизацией — возвращается на Землю, где, благодаря своим способностям к экстрасенсорному восприятию и особой философии (соединение религ. любви, аутотреннинга, мистицизма и оккультизма, сексуальной «либерализации», теории коммун-«гнезд» и т. п.), а также помощи друга и учителя — экстравагантного адвоката, резонера и всезнайки Джубала Хэршо, становится мессией. Успеху романа, местами перегруженного диалогами и монологами, способствовала иконоборческая позиция автора, смело пошедшего на низвержение многочисленных табу НФ — в осн., сексуальных и религ., ярко, сочно выписанные характеры, а также в немалой степени отстраненная авторская ирония.

Часть первая

Его подзапятнанное происхождение

1

Жил да был марсианин, и звали его Валентайн Майкл Смит. И ежу ясно, что самую большую опасность для человека представляет человек (то ли он сам, то ли его ближний, а может, даже и не ближний, а какой-нибудь совсем уж дальний — тут мнения расходятся). Вот этот-то хорошо известный очень распространенному в природе насекомоядному млекопитающему (см. сочинения А. Брэма) факт и стал основополагающим при подборе кадров для первой марсианской экспедиции (марсианской, это в смысле человеческой — на Марс, а не, скажем, марсианской — невесть куда). В те далекие времена, через восемь лет после основания первого поселения на Луне, не было еще и разговора, чтобы лететь от планеты к планете с постоянно включенным двигателем; короткий начальный разгон, изнурительно-долгий свободный полет, предпосадочное торможение — вот и все, на что была способна тогдашняя техника. Двести восемьдесят пять дней (земных, каких же еще) от Земли до Марса, столько же на обратный путь да плюс еще четыреста пятьдесят дней сидеть на Марсе в ожидании, когда же наконец планеты выстроятся в конфигурацию, подходящую для этого самого обратного пути. Жуть.

Подзаправившись на орбитальной станции, «Посланник» получая возможность долететь до, так сказать, планеты аккредитации, ну а возвращение домой зависело от того, не разобьется ли он при посадке, найдется ли на Марсе вода для двигателей, и не случится ли какая-нибудь из тысяч возможных — а также невозможных — неприятностей.

Восьмерым людям предстояло находиться в тесном общении — и помещении — друг с другом чуть не три года; совершенно ясно, что для такого подвига требуется сверхчеловеческая уживчивость. Мужская команда — организм не очень здоровый и очень нестабильный; оптимальным был признан вариант четырех семейных пар — будто удастся найти нужных специалистов в таком сочетании (вернее сказать — бракосочетании).

Эдинбургский университет (основной подрядчик по проекту) поручил подбор команды Институту социальных исследований.

После отбраковки добровольцев, явно непригодных по возрасту, здоровью, складу ума, подготовке или темпераменту, остался список из девяти тысяч возможных кандидатур. Кораблю требовались астрогатор, врач, повар, капитан, механик, семантик, инженер-химик, инженер-электронщик, физик, геолог, биохимик, биолог, инженер-ядерщик, фотограф, инженер-ракетчик и гидропоник. Имелись сотни комбинаций из восьми добровольцев, обладающих всеми этими знаниями и умениями, а среди этих сотен — три комбинации, состоявшие из семейных пар; казалось бы, чего еще, но во всех этих трех случаях психодинамики, оценивавшие взаимосовместимость, хватались от ужаса за голову. Главный подрядчик предложил снизить пороговое значение фактора совместимости, в ответ на это Институт предложил вернуть свой символический — размером в один доллар — гонорар.

Кто-то из добровольцев умирал, кто-то отказывался от полета, на месте их имен в списке появлялись новые: машина раз за разом пересматривала данные. Капитан Майкл Брант, магистр естественных наук, коммодор резерва ВВС, пилот и ветеран полетов на Луну (все это в тридцать два года) вовремя вспомнил, что человек — сам кузнец своего счастья, и попросил некого сотрудника Института отобрать из списка фамилии незамужних соискательниц, которые — вместе с ним — завершили бы формирование экипажа. После того как каждая из этих гипотетических семейных пар была пропущена через тест на совместимость с остальной командой, предприимчивый капитан купил билет в Австралию, предложил руку свою и сердце Уинифред Коуберн, старой (на девять лет старше его самого) деве, и получил согласие.

Машина поморгала лампочками и с облегчением выплюнула пачку перфокарт; команда была сформирована.

Капитан Майкл Брант, командир и первый пилот, астрогатор, запасной повар, запасной фотограф, инженер ракетчик.

Доктор Уинифред Коуберн Брант, сорок один год, семантик, медсестра, завхоз, историк.

Мистер Фрэнсис Сини, двадцать восемь лет, первый помощник, второй пилот, астрогатор, астрофизик, фотограф.

Доктор Ольга Ковалик Сини, двадцать девять лет, повар, биохимик, гидропоник.

Доктор Уорд Смит, сорок пять лет, терапевт и хирург, биолог.

Доктор Джейн Лайл Смит, двадцать шесть лет, инженер-ядерщик, техник-электронщик, техник силовых установок.

Мистер Сергей Римский, тридцать пять лет, инженер-электронщик, инженер-химик, механик, приборист, криолог.

Миссис Элеонора Альварес Римская, тридцать два года, геолог и селенолог, гидропоник.

Между собой члены этой команды обладали всеми нужными для полета профессиями и навыками, частично — приобретенными за время предполетной подготовки, а самое главное — они должны были отлично ужиться друг с другом.

«Посланник» стартовал. Первые недели его слышали даже радиолюбители; затем сигналы ослабели, теперь их принимали и передавали на Землю ретрансляционные спутники. Команда пребывала в добром здравии и хорошем настроении, вся медицинская практика доктора Смита ограничилась единственным случаем стригущего лишая, адаптация к невесомости прошла быстро и почти без применения лекарств. Дисциплинарных проблем не возникало — во всяком случае капитан Брант ни о чем подобном не докладывал.

«Посланник» встал на низкую — ниже Фобоса — предпосадочную орбиту и две недели фотографировал поверхность Марса.

«Садимся завтра в 12.00 по Гринвичу, чуть к югу от Lacus Soli», — сообщил капитан Брант.

Эта радиограмма оказалась последней.

2

Прошло четверть века, и только тогда люди снова попали на Марс.

Через шесть лет после того, как замолк «Посланник», беспилотный зонд «Зомби», запущенный La Societe Astronautique Internationale,[1] пересек космическую пустоту, выждал полагающееся время на орбите, а затем вернулся. Результаты приборных исследований подтвердили разреженность марсианской атмосферы и ее неприспособленность для жизни людей, местность, изображенная на снимках, выглядела унылой и малопривлекательной — по человеческим, конечно же, стандартам.

Но на тех же самых снимках были детали, удивительно напоминавшие развалины городов, а уж знаменитые «каналы» оказались самыми настоящими инженерными сооружениями. Начали готовить новую экспедицию, но тут разразилась Третья мировая война.

В результате столь продолжительной задержки новая экспедиция оказалась значительно сильнее предыдущей. В отличие от погибшего «Посланника» космический корабль Федерации «Чемпион», снабженный лайловскими двигателями, совершил перелет за какие-то девятнадцать дней; на его борту было восемнадцать человек команды и двадцать три колониста (и в том и в другом случае — одни мужчины). Намереваясь организовать поиски «Посланника», капитан ван Тромп совершил посадку к югу от Lacus Soli.[2] Доклады второй экспедиции поступали на Землю ежедневно. Особый для нас интерес представляют три нижеследующих сообщения.

Первое: «Обнаружен ракетный корабль „Посланник“. Уцелевших нет».

Второе: «Марс обитаем».

Третье: «Во изменение доклада 23–105. Обнаружен один уцелевший с „Посланника“».

3

Капитан Виллем ван Тромп был человеком гуманным. Незадолго до посадки он радировал: «Ни в коем случае не организуйте пассажиру торжественного приема. Обеспечьте челнок с малым посадочным ускорением, санитарную машину и охрану».

Корабельный врач получил задание проследить, чтобы Валентайна Майкла Смита поместили в отдельную палату Бетесдинского медицинского центра,{1} уложили на водяную кровать и оградили от всяких внешних контактов. Сам ван Тромп направился на чрезвычайное заседание Верховного Совета Федерации.

Верховный министр науки, наблюдавший, как Смита поднимают на кровать, даже не пытался скрыть раздражения.

— Конечно же, капитан, — повернулся он к ван Тромпу, — как командир экспедиции — научной экспедиции, не будем об этом забывать — вы имели право организовать медицинское обслуживание и защиту личности, временно оказавшейся на вашем попечении. Но не много ли вы на себя берете, ставя препятствия действиям сотрудников моего министерства? Да ведь этот ваш Смит — настоящая сокровищница научной информации!

— Скорее всего — да, сэр.

— Тогда какого же… — министр науки переключил свое внимание на Верховного министра мира и безопасности.

— Дэвид? Вы не могли бы дать своим людям указание? Сколько же можно мурыжить профессора Тиргартена и доктора Окаджиму, да и остальных тоже.

Мирный министр покосился на капитана ван Тромпа. Капитан ван Тромп покачал головой.

— Но почему? — не унимался научный министр. — Почему? Вы же сами признаете, что он не болен.

— А вы бы, Пьер, дали капитану самостоятельно высказать, что он там признает, — посоветовал мирный министр. — Ну так что, капитан?

— Смит действительно не болен, сэр, — медленно начал ван Тромп, — но ему плохо. Во-первых, тяготение. Сейчас его вес в два с половиной больше привычного, мускулы просто не справляются. Он не привычен к нормальному атмосферному давлению. Он не привычен ни к чему земному и подвергается сейчас колоссальному напряжению. Кой черт, джентльмены, я и сам устал как собака — я, родившийся на этой планете.

По лицу научного министра скользнула презрительная улыбка.

— Позвольте вас заверить, дражайший капитан, что мы предвидели трудности гравитационной акклиматизации, если уж она вас так волнует. Я ведь тоже бывал в космосе и знаю, как чувствуешь себя потом. А этот самый человек, Смит, должен…

Капитан ван Тромп решил, что сейчас самое время устроить небольшой скандал. А потом можно будет оправдаться тем самым гравитационным недомоганием, и безо всякого вранья — он чувствовал себя так, словно прилетел не на Землю, а на Юпитер.

— Чего? — прервал он назойливого министра. — Этот человек Смит? Этот человек? Да вы что, не видите, что он не человек?

— Э-э?

— Смит. Не. Является. Человеком.

— Как это? Объясните, пожалуйста, свои слова, капитан.

— Смит — разумное существо, предки которого были людьми, но сам он больше марсианин, чем человек. До того как мы свалились этому вашему «человеку» на голову, он даже и не видел ни разу никаких таких людей. Он думает, как марсианин, чувствует, как марсианин. Он выращен и воспитан разумной расой, у которой нет с нами ничего общего — у них нет даже пола. Помните, в школе, «фенотип есть продукт взаимодействия генотипа с окружающей средой»? Так вот, генотип у Смита наш, человеческий, но взаимодействовал этот генотип с абсолютно чуждой нам средой; можете себе представить, что за продукт получился в результате. Если вы хотите, чтобы у него совсем крыша съехала, если вам не жаль терять эту самую «сокровищницу информации» — валяйте, напускайте на него своих дубоголовых профессоров. А и действительно, ну чего бы ради давать несчастному придурку шанс попривыкнуть к этому бедламу, называемому «планета Земля»? Да и вообще при чем тут я? Мое дело извозчичье — погрузил товар на телегу, довез, сдал под расписку и привет. Я свою работу выполнил.

— И выполнили прекрасно, капитан, — нарушил затянувшуюся тишину Генеральный секретарь Дуглас. — Если этому марсианскому человеку, или там человеческому марсианину, нужно несколько дней, адаптации, наука может и подождать. Так что, Пит, потерпите. Капитан ван Тромп устал.

— Не знаю, как наука, — заметил министр народной информации, — но есть вещи, которые ждать не могут.

— Да, Джок?

— Если человек с Земли не увидит в своем стереоящике человека с Марса, вскоре вам, мистер Секретарь, придется усмирять мятежи.

— Хм-м… думаю, вы преувеличиваете. Достаточно того, что в новостях будут другие марсианские материалы. Торжественный прием, я награждаю капитана и его команду. Капитан ван Тромп делится своими впечатлениями — не бойтесь, капитан, мы отложим это на завтра, дадим вам спокойно выспаться.

Народно-информационный министр решительно потряс головой.

— Что, Джок, не годится?

— Публика ожидала, что на Землю привезут взаправдашнего живого марсианина, за отсутствием такового нам нужен Смит, и нужен он нам позарез.

— Живые марсиане? А что, капитан, — повернулся Дуглас к ван Тромпу, — есть у вас съемки марсиан?

— Километрами и килограммами.

— Вот вам и пожалуйста, Джок. Будет нечего показывать в прямом эфире — переходите на записи. Да, капитан, так что там насчет экстерриториальности. Марсиане, говорите, не возражают?

— Ну… в общем-то нет, сэр, но и согласия, как такового, не было.

— Я не очень вас понимаю.

Капитан ван Тромп задумчиво поскреб подбородок.

— Говорить с марсианами, сэр, это все равно, что говорить с эхо. Никто тебе не возражает, но толку — круглый нуль.

— Вам, пожалуй, следовало прихватить сюда и этого… как там его фамилия? Ну, словом, вашего семантика.

— Его фамилия Махмуд, сэр. Доктор Махмуд не совсем здоров. Он немного… Он немного перенервничал, сэр.

Ван Тромп разумно рассудил, что «немного перенервничал» звучит значительно приличнее, чем «напился в стельку», а по смыслу — почти одно и то же.

— Отметил возвращение?

— Ну, разве что немного, сэр. (Вот же кроты чертовы!)

— Хорошо, доставьте его ко мне, когда очухается. Думаю, нам пригодится и этот молодой человек Смит.

— Возможно, — без большой уверенности сказал ван Тромп.

Тем временем «этот молодой человек» Смит изо всех сил старался удержать душу в теле. К огромному облегчению вышеупомянутого тела, стиснутого и изнуренного странной (такой же странной, как и все в этом невероятном месте) структурой пространства,{2} незнакомые другие уложили его в мягкое гнездо. Теперь можно было и расслабиться; Смит переключил все внимание третьего уровня на дыхание и сердцебиение.

И увидел, что сжигает себя. Легкие работали с такой же интенсивностью, как дома, сердце колотилось, как бешеное, едва успевая разносить поступающий кислород по телу — и все это в борьбе с искривлением пространства, и все это в удушающе обильной и невыносимо горячей атмосфере. Требовались срочные меры.

Вскоре пульс снизился до двадцати ударов в минуту, а дыхание стало почти незаметным для постороннего (отсутствовавшего в данный момент) взгляда, оставалось только проверить стабильность достигнутого состояния. Понаблюдав некоторое время за собой и окончательно убедившись, что не утратит телесности, если отключит внимание от биологических процессов, Смит оставил в карауле небольшую часть второго уровня, а остального себя удалил. Назрела необходимость возглядеть на конфигурацию столь многих новых событий, чтобы воспринять их в себя, а затем восхититься ими и восхвалить их — дабы не стать их жертвой.

С чего начать?

С того момента, когда он покинул дом, всеобъяв этих других, ставших отныне его согнездниками? Или с прибытия в этот мир, в это мучительно скомканное пространство? Мозг Смита на мгновение послезрел ослепительные вспышки, наново услышал непонятные грохочущие звуки и содрогнулся от боли. Нет, он не готов еще воспринять эту конфигурацию — назад! назад! назад, туда, где он еще не видел и не знает этих других, ставших теперь своими. Даже дальше, за тот момент, когда он впервые огрокал, что отличен от братьев своих согнездников, после чего потребовалось исцеление… назад, в гнездо!

Ничто из этого не мыслилось в земных символах и понятиях. Смит освоил уже азы английского, но пользовался им со значительно большими затруднениями, чем индус, говорящий на бейсик-инглише с турком. Для нашего марсианина английский представлял собой нечто на манер кодовой книги, дающей после долгой, нудной работы совершенно неадекватное переложение текста. Сейчас его мысли витали в абстракциях, сформировавшихся за полмиллиона лет развития совершенно чуждой человеку культуры и были абсолютно непереводимы на какой-либо из человеческих языков.

А за стенкой доктор Таддиус резался в криббедж{3} с Томом Мичемом, личным фельдшером Смита, не забывая при этом поглядывать на приборные шкалы. Когда мерно подмигивавшая лампочка снизила темп своего мерного подмигивания с девяноста двух раз в минуту до двадцати, медики отложили карты и бросились в палату.

Пациент не подавал никаких признаков жизни.

— Позовите доктора Нельсона! — почти выкрикнул Таддиус.

— Да, сэр! — Мичем на секунду задумался. — А как насчет противошокового оборудования?

— Позовите доктора Нельсона!

Фельдшер выскочил в коридор. Таддиус оглядел трупообразного марсианина, протянул было к нему руку, но тут же опасливо отдернул. В палате появился второй врач, постарше, его трудная, неуклюжая походка выдавала человека, долго пробывшего в космосе и не успевшего реадаптироваться к высокой гравитации.

— Так что там у вас?

— Приблизительно две минуты тому назад, сэр, резко упали частота дыхания, температура и пульс.

— И что вы сделали?

— Ничего, сэр. Согласно вашим указаниям…

— Вот и отлично. — Нельсон окинул Смита взглядом, затем изучил показания приборов — ровно таких же, как и в дежурной комнате. — Если будут какие-либо изменения, сразу сообщайте. — Он повернулся к двери.

— Доктор, а как же… — недоуменно начал Таддиус.

— Да, доктор? У вас есть какой-нибудь диагноз?

— Э-э… мне не хотелось бы проявлять излишней самонадеянности, высказываясь по поводу вашего пациента…

— Я же спросил — у вас есть какой-нибудь диагноз?

— Хорошо, сэр. Шок. Возможно, — добавил он уже без прежней уверенности в голосе, — несколько нетипичный. Но все равно — шок, ведущий к летальному исходу.

— Мнение вполне разумное, — кивнул Нельсон. — Только вот случай перед нами не вполне разумный. У меня на памяти этот пациент впадал в подобное состояние добрый десяток раз. Вот посмотрите. — Он приподнял руку Смита, а затем отпустил ее. Рука не упала, а так и осталась висеть в воздухе.

— Каталепсия? — заинтересовался Таддиус.

— Как бы это ни называлось, задача у вас одна — не позволяйте никому его беспокоить, а при любых изменениях зовите меня. — Нельсон осторожно положил безвольную, словно восковую руку на прежнее место и вышел из палаты.

Таддиус еще раз взглянул на пациента, недоуменно покачал головой и вернулся в дежурную комнату. Мичем собрал со стола карты, потасовал.

— Криб?

— Нет.

— Если хотите знать, — заметил Мичем, — этот, за стенкой, и до утра не дотянет.

— Ваше мнение никого не интересует. Покурите там, с охранником, а я хочу посидеть спокойно и подумать.

Мичем пожал плечами, неторопливо встал и вышел. Вытянувшиеся было в струнку охранники узнали фельдшера и снова расслабились.

— Что у вас там за шум, а драки нет, — поинтересовался один из морских пехотинцев, который повыше.

— У пациента родились тройняшки, вот мы и спорим, как их назвать. Ну, гориллы, кто даст мне в зубы, чтоб дым пошел? И огоньку.

— А с молоком у него как? — поинтересовался второй охранник, выуживая из кармана пачку сигарет.

— Да так себе, средненько. — Мичем затянулся и добавил: — Вот как на духу, ребята, не знаю я про этого пациента ровно ничего.

— А на хрена этот приказ насчет «никаких женщин ни при каких обстоятельствах»? Он что, сексуальный маньяк?

— Я знаю одно: его привезли с «Чемпиона» с указанием обеспечить абсолютный покой.

— «Чемпион»? — переспросил первый охранник. — Ну, тогда все ясно.

— Чего тебе там ясно?

— А вот что. Он же их не имел, и не трогал, и даже не видел много месяцев. А кроме того, он болен — теперь-то понятно? Они боятся, что как только он доберется до бабы, так тут же от возбуждения и загнется. Я б на его месте так точно бы загнулся.

* * *

Сам же предмет и виновник всех этих недоумений ощутил присутствие врачей, но огрокал, что намерения их благие и нет никакой необходимости спешно вызывать основную свою часть.

На рассвете Смит вернулся, ускорил свое сердцебиение, увеличил глубину дыхания и начал со всем подобающим вниманием и почтением изучать обстановку. Он осмотрел палату, воспринимая и восхваляя все, вплоть до самых мельчайших ее деталей — сделать это вчера не хватило сил. Помещение выглядело весьма необычно — оно ничем не напоминало клинообразные металлические отсеки «Чемпиона», не говоря уж о том, что на Марсе вообще нет ничего подобного. За ночь Смит наново пережил всю последовательность событий, связавшую родное гнездо с этим местом, теперь он был готов воспринять окружающее, восхвалить его и даже до некоторой степени — возлюбить.

Неожиданно оказалось, что он в палате не один: на тонкой, непрерывно удлиняющейся ниточке с потолка опускалось некое, вполне достойное восхищения восьминогое существо. Человеческий детеныш?

Дальнейшие наблюдения пришлось прекратить — появились два незнакомых человека (доктор Арчер Фрейм, сменивший Таддиуса, и санитар).

— Доброе утро, — весело произнес врач. — Как самочувствие?

Смит всесторонне изучил услышанное. С первой фразой все ясно, это формула вежливости, не имеющая смысла и не нуждающаяся в ответе, но вот вторая может быть и формулой вежливости и конкретным вопросом, в зависимости от того, кто ее употребляет — капитан ван Тромп или доктор Нельсон.

Смита охватило тоскливое отчаяние, обычное при попытке общения с этими существами. Но он не дал своему телу утратить спокойствие, подумал еще секунду и решил рискнуть.

— Я чувствую себя хорошо.

— Хорошо, — эхом отозвалось непостижимое существо. — Сейчас придет доктор Нельсон. Если вы не возражаете, санитар подготовит вас к завтраку.

Фразы не содержали ни одного незнакомого Смиту понятия, но услышанное с трудом укладывалось в голове. Он знал, что является пищей и почти неизбежно будет употреблен в таком качестве раньше или позже. Но если ему выпала такая высокая честь, почему никто не предупредил об этом заранее? Он даже и не подозревал, что запасы пищи настолько истощились, что возникла необходимость уменьшить количество воплощенных членов группы. Смита охватило легкое сожаление — ведь все эти новые события так и остались неогроканными — но «возражать»? Странный, очень странный вопрос. Тем временем санитар протирал его лицо и руки холодным, мокрым куском материи (часть ритуала «приготовления»?).

Лихорадочную работу по формулировке ответа прервал вошедший в палату Нельсон. Врач бегло ознакомился с показаниями приборов, а затем повернулся к своему пациенту.

— Стул был?

Опять неоднозначное слово, но все равно вопрос абсолютно ясен — Нельсон задает его чуть не при каждом разговоре.

— Нет.

— Ну, с этим разберемся, но только сперва вам нужно поесть. Санитар, принесите завтрак.

Сперва Смит просто лежал и пережевывал вкладываемую ему в рот пишу, но вскоре Нельсон потребовал, чтобы пациент сел, взял ложку и ел дальше сам. Первая в этом искаженном пространстве самостоятельная работа оказалась изнурительно трудной, но все же посильной, что преисполнило Смита радостным торжеством.

— Кого я съел? — спросил он, поднимая миску, чтобы иметь возможность вознести своему благодетелю хвалу.

— Не кого, а что, — поправил его Нельсон. — Синтетическое пищевое желе, что бы эти слова ни значили. Справился уже? Ну и ладушки, а теперь слезай с кровати.

— Извините? — Очень удобная формула, сигнализирующая о сбое в общении.

— Я говорю — слезай. Вставай на ноги. Пройдись немного. Конечно же, тебя сейчас ветром качает, но только валяясь в этой кроватке мускулатуру не накачаешь.

Нельсон открыл вентиль, и водяной матрас начал быстро опадать. Нельсон возлюбил меня и взлелеивает, напомнил себе Смит, убирая в небытие вспыхнувшую было боязливую неуверенность. Вскоре он лежал уже не в мягком гнезде, а на твердой поверхности, покрытой сморщенной клеенкой.

— Доктор Фрейм, — сказал Нельсон, — возьмите парня задругой локоть.

Постоянно ободряемый Нельсоном, с помощью двух врачей Смит кое-как перекинул ноги через бортик кровати.

— Спокойно. А теперь вставай, — скомандовал Нельсон. — И не бойся, если что, мы тебя подхватим.

Смит сделал усилие и встал — худощавый юноша с тонкими, недоразвитыми мускулами, гипертрофированной грудной клеткой и гладким, безмятежным лицом (еще на «Чемпионе» его подстригли и надолго лишили усов). Поражало сочетание этого младенческого личика с умудренными глазами девяностолетнего старика.

Некоторое время он стоял неподвижно, стараясь унять дрожь, затем проволочил йогу по полу, сделал шаг, другой, третий и расплылся в детской, торжествующей улыбке.

— Молодец! — захлопал в ладоши Нельсон.

Смит попытался шагнуть еще раз, содрогнулся всем телом и рухнул на руки едва успевших среагировать врачей.

— Вот же черт! Опять спрятался в этот свой анабиоз. — Судя по голосу, Нельсон воспринимал случившееся как личное оскорбление. — Давай помоги мне затащить его на кровать. Да нет, сперва нужно ее надуть.

Фрейм перекрыл вентиль задолго до полного наполнения матраса, когда оболочка была еще в шести дюймах от верха, на пару с Нельсоном они приподняли скрючившегося в эмбриональной позе Смита и уложили на мягкую податливую клеенку.

— Организуйте ему валик под шею, — приказал Нельсон, — а если что не так или очнется — зови меня. После обеда мы снова его прогуляем. Три месяца — и этот парень будет прыгать с дерева на дерево, что твой Тарзан. Он же, по сути, абсолютно здоров.

— Да, конечно, — без особой уверенности согласился Фрейм.

— И еще, чуть не забыл. Когда очухается, научи его пользоваться клозетом. Только обязательно возьми себе в помощь санитара, а то вдруг этому мальчонке вздумается снова упасть в обморок.

— Да, сэр. А вы предлагаете какой-либо конкретный способ… ну, то есть каким образом я ему…

— Каким? Личным примером! Он ведь только слова плохо понимает, а так — посообразительнее нас с тобой.

С ленчем Смит управился безо всякой посторонней помощи. Появившийся через несколько минут санитар взял поднос с грязной посудой и воровато оглянулся.

— Слышь, — прошептал он чуть не на ухо Смиту, — у меня есть роскошное предложение.

— Извините?

— Бизнес, заработаешь деньги быстро и без труда.

— Деньги? Что такое «деньги»?

— Знаешь, кончай философию, за денежки и поп пляшет. Я говорю быстро, потому что не могу долго задерживаться в палате, ты не поверишь, с каким трудом меня пристроили на это место. Я представляю «Несравненные Новости». Шестьдесят кусков за рассказ о твоей жизни. Ты сам и пальцем не пошевелишь — на нас работают лучшие в стране писатели-призраки. Ответишь на вопросы, а они все склеят. — В руках санитара появился лист бумаги. — Подпишись в углу, всех и делов.

Смит взял бланк и начал его изучать. Вверх ногами.

— Господи Исусе! — ошеломленно воскликнул санитар. — Да ты что, читать не умеешь?

Этот вопрос был понятен.

— Нет, — честно признался Смит.

— Ну… Тогда вот как сделаем. Я прочитаю тебе текст, затем ты поставишь отпечаток пальца, и я это засвидетельствую. Слушай внимательно. «Я, нижеподписавшийся, Валентайн Майкл Смит, известный еще как „Человек с Марса“ передаю фирме „Несравненные Новости Лимитед“ в эксклюзивное распоряжение все права на основанную на истинных фактах историю моей жизни с предположительным названием „В застенках Марса“ в обмен на…»

— Санитар!

На пороге стоял Фрейм, только что бывшая в руках санитара бумага загадочным образом испарилась.

— Сейчас, сэр. Я забирал поднос.

— Что вы там читали?

— Ничего.

— Я не слепой. Этого пациента нельзя беспокоить.

Доктор Фрейм пропустил санитара вперед, вышел сам и плотно закрыл дверь. Смит пролежал без движения целый час, но огрокать происшедшее ему так и не удалось.

4

По профессии Джиллиан Бордман являлась медсестрой (и очень хорошей медсестрой), а ее хобби были мужчины. В этот день она дежурила как раз по тому этажу, где находился Смит. Слухи, что пациент из палаты К-12 в жизни своей не видел женщин, она отмела с ходу, как явную глупость, но все же захотела посмотреть на необычную личность.

Естественно, Джиллиан знала про указание «никаких посетителей женского пола», насчет пола своего она не сомневалась, но в то же самое время никак не считала себя «посетителем». Тем не менее Джилл не стала ломиться в охраняемую дверь — у военных есть дурацкая привычка понимать приказы буквально, — а зашла вместо этого в соседнюю, дежурную комнату.

— Это кто же удостоил нас? — поднял голову доктор Таддиус. — Чего это, лапа, тебя сюда занесло?

— Нормальный обход. Как там твой пациент?

— Не бери, красавица, в голову, он тебя не касается. Почитай, что в дежурном журнале написано.

— Уже читала. Я хочу на него взглянуть.

— Могу ответить тебе длинно, а могу коротко. Если коротко, то — нет.

— Тоже мне, дисциплинированный нашелся.

Таддиус печально изучал свои ногти.

— Если я тебя туда пущу, то и пикнуть не успею, как окажусь в Антарктике. Тебе и здесь-то нельзя, узнает доктор Нельсон — будут крупные неприятности.

— А что, — поинтересовалась Джилл, вставая, — он часто сюда заходит?

— Нет, только если я вызову. Отвык от земного тяготения и отсыпается.

— А чего же это ты тогда такой строгий и неприступный?

— Все, дежурная по этажу, разговор закончен.

— Слушаю и повинуюсь, доктор! Ну и вонючка же ты.

— Джилл!

— Тоже мне, шишка на ровном месте.

Таддиус обреченно вздохнул.

— А как насчет субботнего вечера, все по-прежнему?

— Наверное, — пожала плечами Джилл. — В наше время девушка не может быть особенно разборчивой.

Вернувшись к своему столику, она извлекла из ящика мастер-ключ от помещений этажа. Сдаваться было рано: кроме вахтенной конуры, где сидел неподкупный Таддиус, палата К-12 соединялась с еще одной, пустой комнатой — когда в К-12 лежат какой-то большой начальник, эту комнату использовали в качестве гостиной, а потом заперли и фактически позабыли; вот туда-то и направилась предприимчивая медсестра. Бдительные стражи даже и не заподозрили, что их обошли с фланга.

Охваченная веселым возбуждением — примерно таким же, как когда-то в общежитии медучилища перед очередной тайной ночной вылазкой в город, — Джилл помедлила перед ведущей в палату дверью, а затем повернула ключ и заглянула внутрь.

Лежавший на кровати пациент повернул голову и посмотрел на неожиданную гостью. Ну, этому уже ничем не поможешь, мелькнуло в голове Джилл. Совершенно отсутствующее лицо, полная апатия, характерная для безнадежно больных. Да нет, глаза вполне осмысленные, даже любопытные. Может, у него лицо парализовано?

— Ну и как мы сегодня? (Кого же еще разыгрывать из себя медсестре, если не медсестру?) Чувствуем себя получше?

Смит попытался перевести. Вопросы относились к ним обоим, и это сильно сбивало с толку; скорее всего, решил он, это символизирует желание возлюбить и взрастить близость. Второй вопрос соответствовал речевым формулам Нельсона.

— Да, — согласился он.

— Вот и прекрасно. — Странно, конечно, чего это у него такое бесчувственное лицо, а так парень как парень. И если он и вправду никогда баб не видел, то очень хорошо это скрывает.

— Вам ничего не нужно? — Тут Джилл заметила, что на тумбочке нет стакана. — Может быть, принести воды?

Смит сразу заметил, что вошедшее в палату существо отлично ото всех прочих. По пути из дома в это новое место Нельсон старался объяснить ему странную и загадочную организацию своего народа и показывал для иллюстрации картинки. Смит вспомнил эти картинки, сравнил их с тем, что видит сейчас… Понятно, это — «женщина».

Смита охватило возбуждение и — странным образом — разочарование; чтобы огрокать происходящее во всей полноте, он подавил оба эти чувства, настолько успешно, что за стеной на приборах доктора Таддиуса не шелохнулась ни одна стрелка.

Но переведя последний вопрос, Смит почувствовал такой накат эмоций, что чуть не позволил своему пульсу ускориться.

Он вовремя опомнился, справился с сердцем, обругал себя глупым, несдержанным детенышем, а затем проверил перевод. Нет, все верно. Это существо женщина предложило ему воду. Оно желает взрастить близость.

С огромным трудом подбирая слова, хотя бы отдаленно выражающие нужные понятия, он ответил со всей подобающей случаю торжественностью:

— Благодарю тебя за воду. Да пьешь ты всегда вдосталь.

Медсестра Бордман в жизни не сталкивалась с такой церемонностью.

— Спасибо, очень мило с вашей стороны!

Она взяла стакан, наполнила его, протянула странному пациенту и неожиданно услышала:

— Пей сперва ты.

(Он что, совсем спятил? Думает, я его отравлю?) Но в словах Смита звучала такая мягкая настойчивость, что отказаться было невозможно. Джилл отпила глоток, Смит сделал то же самое, вернул стакан и удовлетворенно откинулся, словно свершив нечто важное.

М-да, подумала Джилл, приключение получается так себе, когда смывались из общаги, бывало поинтереснее.

— Ну, — сказала она, — вам, похоже, больше ничего не нужно, так что я пойду.

— Нет!

— Да? — недоуменно повернулась уже направлявшаяся к двери Джилл.

— Не уходи.

— Н-ну… я могу задержаться, но очень ненадолго. — Она снова подошла к кровати. — Вам что-нибудь нужно?

Смит внимательно оглядел ее с головы до ног.

— Ты… ты — женщина?

Да, такого вопроса ей еще не задавали. У Джилл прямо на языке вертелся подходящий ответ, но Смит, похоже, и не думал шутить, он смотрел серьезно и с какой-то непонятной тревогой. Только теперь Джилл поняла, а скорее, почувствовала, что тот дурацкий слух — чистая правда: этот пациент действительно никогда не видел женщин.

— Да, — осторожно подтвердила она, — я женщина.

Ну чего, спрашивается, он так на меня уставился? К собственному своему удивлению Джилл ощущала некоторую неловкость. Казалось бы, что тут такого? Мужик пялится — так они все пялятся. Но ведь этот изучает тебя, словно инфузорию под микроскопом. Молчание становилось невыносимым.

— Так что, похожа я на женщину?

— Я не знаю. — Смит говорил медленно и очень серьезно. — Как выглядит женщина? Что делает тебя женщиной?

— Ну, я сейчас сдохну!

Такого дикого разговора с существом мужского пола у Джилл не было уже давно, с того, пожалуй, времени, как ей исполнилось двенадцать лет.

— Ты что же, хочешь, чтобы я прямо сейчас разделась и показала?

Чтобы внимательно изучить все эти символы и попытаться их интерпретировать, требовалось время. Первая группа вообще не поддавалась огрокиванию. Ключевое слово «сдохну» абсолютно незнакомо. Скорее всего, здесь одно из формальных звукосочетаний, так часто употребляемых этими существами… И в то же время эмоциональный накал, с которым произносились эти звуки, заставлял подумать о прощальном послании перед уходом. Возможно, он настолько нарушил, общаясь с существом женщина, правила поведения, что оно готово прекратить телесную фазу существования.

Смиту никак не хотелось, чтобы это существо сию же секунду умерло, хотя, конечно же, это его полное право, а возможно — в сложившейся ситуации — и обязанность. Резкий переход от близкого контакта, порожденного ритуалом воды, к положению, когда вновь обретенный брат по воде близок — нет, не наверняка, но вполне возможно — близок к уходу или даже развоплощению; не сделай Смит над собой усилия, он мог бы впасть в панику. Ну а если существо женщина все-таки сейчас умрет, он умрет следом; иных выходов не огрокивалось, во всяком случае, после недавнего причастия водой.

Вторая группа состояла из знакомых символов. Смысл огрокивался далеко не во всей полноте, но тут, похоже, намечался путь к разрешению кризиса — нужно просто подтвердить свое отсутствующее, но предположенное желание. Возможно, если женщина снимет одежду, никому из них не придется развоплощаться. Смит радостно улыбнулся.

— Да, разденься, пожалуйста.

Джилл открыла рот, закрыла его. А потом раскрыла снова.

— Ну ни фига себе!

Значит, догадки были неверными, а ответ неправильным, ведь при всей непонятности употребленной существом формулы в ней чувствовался резкий эмоциональный отпор. Смит начал готовиться к развоплощению, с благодарностью и восторгом вспоминая все, чем он был, воздавая хвалу всему, что он видел, а особенно — этому новому существу, женщине. Затем он заметил, что женщина склонилось над ним и непонятным для себя самого способом огрокал, что умирать вроде бы не потребуется. Существо заглядывало ему в лицо.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказало оно, — но не попросили ли вы только что, чтобы я сняла одежду?

Мнимое отрицание, сослагательная форма — все это требовало крайне внимательного перевода, но Смит в конце концов справился.

— Да, — сказал он в отчаянной надежде, что новое «да» не приведет к новому кризису.

— Так мне и показалось. Да ты же, братец ты мой, совсем здоров.

Ключевое слово — «братец»; очевидным образом, женщина напоминает, что теперь они братья по воде. Нужно соответствовать всем пожеланиям нового брата, но хватит ли на это сил? Смит воззвал о помощи к своим согнездникам.

— Да, — согласился он вслух. — Я совсем здоров.

— Что-то с тобой определенно не так, только чтоб я понимала, что именно. Ну, ладно. Стриптиза не будет, перетопчешься. И вообще мне пора бежать.

Загадочное существо выпрямилось, направилось к боковой двери, но затем остановилось и обернулось.

— А ты попроси меня еще раз, — сказало оно с улыбкой (насмешливой?) — Хорошенько и в другой обстановке. Мне и самой интересно, что из этого получится.

Оставшись в одиночестве, Смит расслабился и отключил сознание от окружающей обстановки. Он ощущал сдержанное ликование — чудом или еще как, но удалось же ему так построить свое поведение, что никому не пришлось умирать… но сколько же нужно еще огрокать. Вот, скажем, последние фразы женщины, в них содержались и совершенно незнакомые символы, и знакомые, но расположенные в порядке, сильно затруднявшем понимание. Интонации, общий дух — вполне подходящие для общения братьев по воде, правда, с привкусом чего-то тревожного и, одновременно, ошеломительно приятного. Мысли об этом новом брате, женщине, вызывали странное, по всему телу распространявшееся покалывание. Ощущение напоминало Смиту тот первый раз, когда ему разрешили присутствовать при развоплощении и его охватил непонятный счастливый восторг.

Жаль, что здесь нет брата Махмуда. Как много еще неогроканиого и как мало твердых, надежных основ для гроканья.

* * *

Остаток смены прошел для Джилл как в тумане. Перед ее глазами неотвязно стояло лицо этого марсианина, в голове снова и снова крутились дикие, бредовые вещи, которые он говорил. Да нет, никак не бредовые — медсестра Бордман отработала обязательный после училища срок в психушке, психов насмотрелась и потому хорошо понимала, что Смит к ним не относится. Так что, не «бредовые», а скорее невинные. Да нет, и это слово не годится. Лицо у него, конечно же, невиннейшее, но это, если не считать глаз. Что же это за существо такое — с таким-то лицом?

Одно время Джилл работала в католической больнице, и вот сейчас словно въявь увидела лицо Смита в клобуке, какие носили там медсестры-монахини. А вот это уж полный бред, выругала она себя. В нем нет ни на грош женственности, мужик себе как мужик.

Не успела Джилл переодеться из больничного в свое, как в раздевалку просунулась голова одной из сестричек.

— Джилл, тебя к телефону.

Вызов оказался чисто звуковым, без изображения, так что можно было и говорить и, переодеваться одновременно.

— Флоренс Найтингейл?{4} — спросил знакомый баритон.

— Она самая. Это ты что ли, Бен?

— Стойкий борец за свободу слова личной своей персоной. А может, персональной личностью? Ладно, маленькая, не бери в голову, скажи лучше — ты занята?

— А что ты там задумал?

— Я задумал скормить тебе бифштекс, накачать тебя спиртным до посинения, а попутно задать некий вопрос.

— Можешь не трудиться, ответ все тот же.

— Да совсем не тот вопрос.

— Как, ты еще один придумал? Ну-ка, ну-ка, расскажи.

— Попозднее. Когда ты немного размякнешь.

— А что, настоящий бифштекс? Не синто?

— Фирма гарантирует. Ткни вилкой, и он скажет «м-му». Хорошо еще, если только тем дело и ограничится.

— Зуб даю, по счету будет платить газета.

— Низкое, недостойное тебя и незаслуженное мной подозрение, и вообще, какая тебе разница? Ну так как?

— Уговорил, речистый.

— На крыше вашего богоугодного заведения, через десять минут.

Пришлось снова переодеваться, на этот раз в платье, как раз ради таких-то вот особых случаев и содержавшееся в больничном шкафчике. Строгое и скромное, почти непрозрачное, чуть-чуть подложенное в нужных местах, оно всего лишь воссоздавало впечатление, которое Джилл произвела бы в совершенно голом виде — никак не более. Удовлетворенно взглянув на свое отражение, она вышла в коридор и открыла дверцу подъемной трубы.

Вместо ожидаемого Бена Какстона ее тронул за локоть дежурный по посадочной площадке.

— Мисс Бордман, там для вас такси. Вон тот большой «толбот».

— Спасибо, Джек. — Дверца предупредительно распахнута, взлетные сигналы уже горят. Джилл забралась в машину с твердым намерением тут же объяснить Бену, что мог бы и сам задницу от сидения оторвать, но вышеупомянутой задницы на сидении — и вообще в салоне — не оказалось. Дверца закрылась, автоматическое такси взмыло в воздух, под острым углом пересекло Потомак, зависло над Александрией, село на крышу какого-то дома, приняло на борт Бена Какстона и тут же снова взлетело.

— Надо же, какие у меня есть знакомые, важные и занятые, — с издевательской почтительностью пропела Джилл. — И с каких это, интересно бы знать, пор ты перестал лично бегать за бабами? Думаешь, у робота лучше получится?

Бен ласково похлопал ее по коленке.

— Всему своя причина, маленькая. Нельзя, чтобы нас видели вместе. И мне нельзя, а тебе уж тем более. Так что возьми на полтона ниже. Это не прихоть, а жестокая необходимость.

— Хм-м… и кто же из нас болен нехорошей болезнью?

— Оба. Не забывай, Джилл, что я — газетчик.

— Да? А то у меня уже появились сомнения.

— А ты — сестра из больницы, куда засунули Человека с Марса.

— И в результате недостойна знакомства с твоей мамой?

— Ты что, Джилл, сама не понимаешь? В этих местах водится больше тысячи репортеров, да плюс пресс-агенты, фрилэнсеры, уинчеллы, липпманы{5} и вся гопа, набежавшая в наш городишко посмотреть на возвращение «Чемпиона». И каждый сукин сын из этих сукиных детей пытается проинтервьюировать Человека с Марса, и ни одному сукину сыну это не удалось. Во всяком случае — пока. Ну и что, очень это будет разумно, если все увидят нас с тобой под ручку?

— А если бы и увидел? Я же не Человек с Марса.

— Нет. — Бен осмотрел ее с ног до головы. Ты — не Человек с Марса. Но зато ты поможешь мне с ним встретиться, именно поэтому я и не пришел сам на вашу крышу.

— Чего? Ты бы Бен головку-то все-таки поберег, солнечный удар — это очень опасно. Знаешь, какие там роскошные мальчики стоят у двери? Одни синие беретики чего стоят.

— Знаю. Стоят. Вот об этом-то мы и побеседуем.

— Не понимаю, о чем тут беседовать.

— Потом. Сперва поедим.

— Наконец-то что-то разумное. А как, оплатит газета поход в «Нью-Мэйфлауэр»?{6} Ведь платить будет газета, сознайся.

— Джилл, — нахмурился Какстон, — я бы не рискнул идти с тобой в ресторан ближе, чем в Луисвилле. Эта таратайка будет тащиться туда часа два, не меньше. А как насчет поужинать у меня?

— «Мухе говорил Паук».{7} Знаешь, Бен, я сегодня слишком устала, чтобы заниматься вольной борьбой.

— А тебе и не потребуется. Честное-пречестное.

— Тоже немногим лучше. Полная безопасность в твоем обществе — точный признак, что я сильно сдаю. Ладно, бог с тобой, поверим в честное-пречестное.

Какстон поработал на клавиатуре, машина, кружившая в ожидании дальнейших распоряжений, встрепенулась и послушно направилась по заданному ей адресу, а Бен начал набирать какой-то телефонный номер.

— Слушай, лапа, — повернулся он к Джилл, — сколько времени займет у тебя предварительное проспиртовывание? Я закажу на кухне бифштексы.

Джилл всесторонне обдумала услышанное.

— Сколько я понимаю, в твоей конуре есть личная кухня.

— Ну, что-то вроде. Если хочешь, я поджарю бифштексы сам.

— Бифштексы поджарю я. Давай сюда телефон.

Джилл сделала заказ, предварительно убедившись, что Бен не возражает против цикория.

Вполне старомодная квартира, единственная роскошь — пол в гостиной, представлявший собой самую настоящую лужайку, поросшую самой настоящей травой. Джилл нагнулась, скинула туфли, ступила на прохладные зеленые стебли босиком.

— Господи, — вздохнула она, — хорошо-то как. У меня же непрерывно ноги ноют, с того самого времени, как пошла в медучилище.

— Так присядь.

— Нет, хочу получше запомнить это блаженство.

— Как знаешь.

Бен отправился на кухню смешивать мартини.

Никакое наслаждение не длится вечно; через некоторое время Джилл еще раз вздохнула и пошла хлопотать по хозяйству. Подъемник уже доставил бифштексы, а заодно и жареную картошку. Джилл быстро соорудила салат, сунула его в холодильник, набрала на клавиатуре указания, как именно следует поджаривать мясо и разогревать картошку, но включать плиту не стала.

— Бен, — повернулась она к хозяину дома, — а дистанционное управление у тебя есть?

Бен внимательно изучил набранную гостьей программу, удовлетворенно кивнул и щелкнул тумблером.

— А что бы ты делала, если бы пришлось готовить на костре?

— Не велика хитрость, ведь я же была в скаутах. А вот ты — сильно сомневаюсь, чтобы ты сумел хотя бы разжечь тот самый костер.

Они вернулись в гостиную, сели, причем Джилл — прямо на траву, и занялись приготовленными Беном коктейлями. Стоявший у противоположной стены аквариум оказался замаскированным стереовизором, после нажима кнопки резвившиеся в воде гупии и тетры сменились объектом значительно менее симпатичным — лицом Огастуса Грейвза.

— …можно со всей определенностью утверждать, — со всей определенностью утверждал знаменитый уинчелл, — что Человека с Марса накачивают наркотиками, чтобы помешать ему ознакомиться с этими фактами. Правительство оказалось бы в крайне…

Новым нажимом кнопки Какстон вернул рыбок на место.

— Да ведь ты, старина, — дружелюбно сообщил он исчезнувшему Грейвзу, — знаешь не больше моего. Хотя, — тут его лоб озабоченно нахмурился, — может это и правда — насчет правительства и наркотиков.

— Никаких там нет наркотиков, — сказала Джилл и чуть не прикусила себе язык.

— А? А откуда ты, лапа, знаешь?

— Человеку с Марса не дают ни седативов, ни чего еще в этом роде. — Нужно было как-то выкручиваться. — Он находится под круглосуточным наблюдением, но никаких указаний о примененном лекарстве не поступало.

— Ты точно знаешь? Ведь он не твой пациент.

— Не мой. М-м-м… более того, есть приказ не подпускать к нему женщин, и выполнение этого приказа поручено нашей славной морской пехоте.

— Да, — кивнул Какстон, — мне рассказывали. Ну а в таком разе тебе просто неоткуда знать, накачивают его седативами или нет.

Джилл почувствовала, что ее загнали в угол. Теперь нужно либо признаваться, либо отказываться от своих слов.

— Бен? Слушай, Бен, а ты меня не заложишь?

— Как? Кому?

— А вообще — никак.

— Хм-м… широкая постановка вопроса. Ладно, не заложу.

— Тогда налей. Так вот, я точно знаю, что этого марсианина не держат на игле. Я с ним разговаривала.

— Ведь чувствовал я, чувствовал, — присвистнул Какстон. — Бен, сказал я себе утром, отлови-ка ты Джилл. Она — главный твой козырь. Пей, лапа, пей. Можешь прямо из кувшина.

— Зачем же так быстро!

— Все, чего ни пожелаете. Позвольте, я разотру ваши бедные усталые ножки! Мадам, вам придется дать интервью. Каким это таким…

— Нет, Бен, ты же обещал. Только сошлись на меня, и я тут же полечу с работы.

— М-м-м… А как насчет «из заслуживающих доверия источников»?

— Страшновато.

— Да? Я, значит, помру от неудовлетворенного любопытства, а все мясо достанется тебе, ты так это планируешь?

— Да нет, я расскажу, только писать об этом нельзя. — Джилл в паре слов описала свой фланговый маневр.

— Прекрасно, — прервал ее Бен. — А еще раз сможешь?

— Что? Смогла бы, пожалуй, но не стану. Страшно.

— А нельзя провести меня? Слушай, я оденусь монтером — комбинезон, профсоюзный значок, сумка с инструментами, все дела. Ты передашь мне ключ и…

— Нет!

— Так уж и нет? Да ты подумай сама, это же самая потрясающая — во всяком случае, для публики — история с того времени, как Изабелла послушалась Колумба и снесла свои побрякушки в ломбард. Меня беспокоит одно — не нарваться бы на настоящего монтера…

— Единственное, что беспокоит меня, это я сама, — оборвала его Джилл. — Для тебя это очередной репортаж, а для меня — вся моя карьера. У меня отберут накидку и значок, а потом вываляют в смоле и перьях и вынесут из города верхом на жердине.

— М-м-м… не исключено.

— Какое там «не исключено»! Абсолютно точно.

— Мадам, позвольте мне предложить вам взятку.

— И большую? С шиком прожить остаток бренной своей жизни в Рио — на это же ой-ой сколько капусты надо.

— Ну… я, конечно, победнее, чем Ассошиэйтед Пресс или там Рейтер. Сотню?

— Молодой человек, за кого вы меня принимаете?

— Это мы уже выяснили, теперь остается договориться о цене. Полторы?

— Будь ласков, поищи в справочнике номер Ассошиэйтед Пресс.

— Капитолии десять-девять тысяч ровно. Джилл, выходи за меня замуж? Это самое большее, что я могу тебе предложить.

— Чего это ты там сказал? — пораженно переспросила девушка.

— Выходи за меня замуж. В каковом случае я встречу тебя у городской черты, сниму с упомянутой жердины, отскребу и отмою. Ты придешь в эту вот квартиру, будешь прохлаждать свои ножки в моей траве — в нашей траве — и быстро позабудешь свой позор и бесчестие. Только не забывай о главном — сперва тебе придется провести меня в эту палату.

— Что-то я не понимаю, ты что, всерьез? А я вот возьму сейчас и вызову сюда Честного Свидетеля. Ты и тогда повторишь?

— Вызывай своего Свидетеля, — вздохнул Какстон.

— Не бойся, Бен, — Джилл осторожно поцеловала его в лоб. — Я не буду ловить тебя на слове. Но на будущее учти — не стоит шутить со старой девой о замужестве. Плохие это шутки.

— Я не шутил.

— Не знаю, не знаю, и вопрос этот лучше замнем. Сотри со лба улику, потом я расскажу тебе все, что знаю, и мы подумаем, как бы сэкономить нашим согражданам смолу, перья и труды. Хорошо?

— Хорошо.

— И я уверена, что он не на седативах, — добавила Джилл, закончив подробное описание своей партизанской вылазки. — Равно так же я уверена в его здравом рассудке, хотя разговаривает этот марсианин странновато, а некоторые из его вопросов вообще ни в какие ворота не лезут.

— Знаешь, было бы очень странно, если бы он не говорил странно.

— Как это?

— Ты возьми в свою хорошенькую головку, что марсиане — не люди, это абсолютно точно, как бы мало мы о них ни знали. Вот представь себе, что тебя воспитали, скажем, дикари, которые и башмаков-то в жизни не видели. Ну и как, сумеешь ты поддерживать легкую светскую беседу? А ведь Смит жил среди народа, на сорок миллионов миль более чуждого нам, чем эти гипотетические дикари.

— Это мне понятно, — кивнула Джилл. — Потому-то я и не стала обращать внимания на его странные разговоры. Так что не считай меня за дуру.

— Умница ты, умница. Для женщины.

— Хочешь, я вылью этот стакан тебе на голову?

— Милль пардон. Женщины гораздо умнее мужчин, и жизнь ежесекундно эту истину подтверждает. А тебе там и выливать-то нечего, давай налью.

— Знаешь, Бен, — заметила Джилл, с великодушием победителя принимая стакан, — а ведь это полное идиотство, насчет не пускать женщин. Никакой он не маньяк.

— Они просто не хотят подвергать его слишком многим потрясениям сразу.

— Никакого потрясения и не было. Он просто… ну, заинтересовался. Он смотрел на меня совсем не так, как мужчины на баб.

— Неизвестно, чем бы все кончилось, удовлетвори ты его просьбу.

— Не думаю. Он, вероятно, слышал уже, что бывают мужчины, а бывают женщины, вот и захотел посмотреть, в чем же разница.

— Vive la difference![3] — возгласил Бен.

— Фу, мистер Какстон.

— А почему это «фу»? Я же со всем почтением. Возношу хвалу Господу, что не родился марсианином.

— Кончай треп.

— В жизни своей не говорил серьезнее.

— А тогда просто заткнись. Он вел бы себя тихо и благопристойно. Ты не знаешь, ты не видел его лица, а я видела.

— И что же у него за лицо такое?

— Не знаю, как это и описать… — нерешительно замялась Джилл. — Ну, вот ты, Бен, ты видел когда-нибудь ангела?

— Да, вот прямо сейчас и вижу. Других не видел.

— И я тоже не видела, но если они есть, то выглядят в точности, как он. Совершенно безмятежное, полное какой-то неземной непорочности лицо и мудрые, древние глаза.

Воспоминание заставило Джилл зябко поежиться.

— Неземной, — кивнул Бен. — Очень подходящее к случаю слово. Хотелось бы посмотреть.

— А для чего они его заперли? Он же и мухи не обидит.

Какстон задумчиво сложил кончики пальцев.

— Ну, во-первых, для его же защиты. Всю жизнь провести на Марсе — он же, небось, хилый, как цыпленок.

— Большое дело — недоразвитая мускулатура. Миастения гораздо опаснее,{8} так и то врачи справляются.

— А еще, чтобы не подхватил какую-нибудь заразу. Он же вроде этих лабораторных кроликов из Пастеровского института, в жизни не видал ни одной здешней бактерии.

— Да, конечно. Никаких антител, никакого иммунитета. Только я слышала в столовой, что доктор Нельсон — врач с «Чемпиона» — с этим уже разобрался. По пути с Марса нашему лабораторному кролику сделали несколько переливаний, у него теперь почти вся кровь новая.

— Во, интересный факт. Хоть это-то можно использовать?

— Только на меня не ссылайся. И ему сделали кучу прививок от всего, что бывает и не бывает, кроме разве что воды в колене.{9} Да и где же это видано, чтобы автоматчики охраняли человека от микробов?

— М-м-м… Джилл, я нахватал тут кое-какую информацию, наверняка тебе не известную. Использовать ее я не могу — информанты больно трепетные, ну прямо как одна моя знакомая медсестра, но тебе, если хочешь, расскажу. Только — чтоб никому.

— Никому, так никому.

— Рассказ будет длинный. Налить?

— Нет, сперва бифштекс. Где там кнопка?

— Вот тут.

— Так нажми.

— Я? Это же ты готовишь ужин.

— Мистер Какстон, да я скорее лягу тут и умру с голода, чем буду вставать и нажимать кнопку, расположенную в шести дюймах от вашего пальца.

— Ну, как знаешь. — Упомянутый палец ткнул упомянутую кнопку. — Только не забывай, кто приготовил ужин. Так вот, насчет Валентайна Майкла Смита. Во-первых, неизвестно еще, Смит он или не Смит; на этот счет существуют очень серьезные сомнения.

— Как это?

— А вот так. Твой дружок-приятель — первый в истории плод космического прелюбодеяния.

— Брешешь!

— Фу, как говорит одна моя знакомая. Ты помнишь что-нибудь насчет «Посланника»? Четыре семейные пары, в их числе капитан Брант с супругой и доктор Смит с супругой. А твой марсианин с ангельским личиком появился на свет в результате, так сказать, перекрестного опыления. Сын миссис Смит от капитана Бранта.

— Да откуда твои информанты это знают? Они что, со свечкой стояли? И кому какое дело, чей он там сын? Дикое все-таки паскудство рассказывать сплетни про давно умерших людей.

— Отвечаем по порядку, сперва — насчет «откуда». Думаю, никто еще в истории не был так подробно обследован и описан, как эти четыре парочки. Полная биохимия крови, цвет волос, цвет глаз, все, какие есть, генетические заморочки — да ты в этом понимаешь гораздо больше меня. И вот, по всему выходит, что его мать — Мэри Джейн Лайл Смит, а отец — Майкл Брант. Отличная, кстати, у парня наследственность: у отца коэффициент интеллекта сто шестьдесят три, у матери — аж сто семьдесят, и тот и другая — выдающиеся специалисты.

— Теперь о том, «кому какое дело». Заинтересованных тут очень много, а потом, когда все выплывет на свет Божий, станет еще больше. Ты слышала такое название — «лайловский двигатель»?

— Конечно. Они стоят на «Чемпионе».

— И на «Чемпионе», и на всех современных кораблях. И кто же, ты думаешь, его изобрел?

— Не знаю… Подожди-ка, подожди… Это что, она…

— Молодец, возьми с полки пирожок. Именно она, доктор Мэри Джейн Лайл Смит. Она так и не увидела свое детище в железе, но успела запатентовать все основные элементы конструкции, вложила эти патенты в специально организованный траст — самый настоящий, не какой-нибудь там благотворительный, некоммерческий — и передала контроль над трастом вместе с текущими доходами «Сайенс Фаундейшн». В конечном итоге контроль перешел к правительству, но принадлежит траст твоему драгоценному дружку и стоит он многие миллионы, может быть, сотни миллионов, точно уж и не знаю.

Ужин был готов. Чтобы не портить лужайку, Какстон пользовался столиками, подвешенными к потолку, один из них он опустил на нормальную высоту, а другой — совсем низко, чтобы Джилл могла сидеть на траве.

— Ну и как? — поинтересовался хлебосольный хозяин.

— Феикаепно!

— Благодарю. И не забывай, что готовил я.

— Бен, — поинтересовалась Джилл, прожевав и проглотив очередной кусок, — так что же об этой, ну, незаконнорожденности Смита? Он что, теперь и не наследник?

— Он очень даже законнорожденный. Доктор Мэри Джейн жила в Беркли, а калифорнийские законы не признают понятия «незаконнорожденный», твой биологический потомок автоматически является твоим законным потомком. Капитан Брант — новозеландец, у них законы точно такие же. А вот в том медвежьем углу наших очень соединенных штатов, где повезло родиться доктору Уорду Смиту, мужу Мэри Джейн, разбираются совсем иначе: ребенок, родившийся у замужней женщины, — законный потомок ее мужа, никакие тебе биологии-генетики в расчет не идут. Так что, Джилл, марсианин этот — законнорожденный сын трех родителей враз.

— Как это? Подожди, Бен, тут какая-то ерунда. Конечно же, я не юрист, но все равно…

— Вот оно и видно, что не юрист, их-то такой мелочью не смутишь. С юридической точки зрения Смит — вполне законнорожденный, с той, правда, пикантной особенностью, что где-то у него один комплект законных родителей, а где-то — другой. Ну а по здравому смыслу он, конечно же, бастард, что не имеет ни малейшего значения: дела о наследстве решают юристы, решают по своим законам, а не по какому-то там здравому смыслу. Так вот, о наследстве. Как я уже говорил, мать оставила ему колоссальное состояние, но ведь и оба его папаши были далеко не нищими. Работая на лунной трассе, Брант получал просто непристойное жалование и все его вкладывал в «Лунар Энтерпрайзес». Ты слышала, наверное, как взлетели эти акции — компания только что объявила о выплате очередных дивидендов. Был у Бранта грешок, азартные игры; так ведь он не проигрывал, а регулярно выигрывал и выигрыши тоже вкладывал в ЛЭ. С Уордом Смитом дело проще — старые семейные деньги. И все это достанется твоему марсианину.

— Да-а!

— Но и это, лапа, только половина дела. Смит — наследник всей команды.

— У него что, четыре папаши?

— Шутки шутками, но все восемь членов экипажа «Посланника» подписали джентльменское соглашение «Компании благородных искателей приключений»{10}, согласно которому выжившие становятся наследниками погибших. Выжившие и дети, каковых детей у них до рождения Валентайна Майкла Смита не было. Составлен контракт весьма тщательно, в полном соответствии лучшим образцам XVI–XVII веков, образцам, выдержавшим все попытки опротестовать их по суду. А состояла эта компания из весьма серьезных и обеспеченных людей. Кстати, среди наследства двух других семейных пар уйма акций «Лунар Энтерпрайзес», так что в сумме Смит может оказаться владельцем контрольного пакета или хотя бы самого крупного, ключевого.

Джилл подумала о младенчески невинном существе, превратившем глоток воды из стакана в такую трогательную церемонию, и почувствовала укол жалости.

— Вот бы заглянуть в вахтенный журнал «Посланника», — продолжал Какстон. — Ведь его нашли, но вряд ли кому покажут.

— А что там такого, Бен?

— Жуткая история. Кое-что я узнал, но потом информант протрезвел, пожалел о своем длинном языке и заглох. Доктор Уорд Смит сделал своей жене кесарево сечение, и она умерла на операционном столе. Судя по всему, наш хирург знал расклад — не теряя ни минуты, тем же самым скальпелем он перерезал горло капитану Бранту, а затем и себе. Прости, маленькая.

Джилл зябко поежилась.

— Я медсестра, у меня к таким вещам иммунитет.

— Врунья ты моя, вот ты кто. Знаешь, Джилл, я целых три года работал в отделе криминальной хроники и все равно не сумел к такому привыкнуть.

— А что произошло с остальными?

— Может статься, мы никогда этого не узнаем, если не вырвем вахтенный журнал из цепких лап бюрократов. Вырвать его необходимо, во всяком случае, так считает сидящий перед тобой молодой, полный романтического идеализма газетчик. Секретность — мать тирании.

— Бен, а может, и лучше будет, если это жулье отнимет у него наследство. Он же такой… ну, не от мира сего.

— Во-во, опять очень точное и к месту слово. Да ему, в общем, не шибко-то и нужны все эти деньги, уж как-нибудь Человек с Марса без куска хлеба не останется. Десятки правительств, тысячи университетов и прочих организаций с восторгом возьмут его на свое обеспечение.

— Ну вот, видишь. Так что лучше ему подписать отказ и дело с концом, и голова не болит.

— Если бы с концом. Джилл, ты слыхала о знаменитом процессе «„Дженерал Атомикс“ против Ларкина и прочих»?

— Это что, ларкинское решение? Конечно знаю, ты что, считаешь, я и в школе не училась? Только при чем тут Смит?

— А ты вспомни, как все было. Первый корабль на Луну послали русские, и он разбился. Второй, который послали мы вместе с Канадой, сел успешно, но никого на Луне не оставил. И вот, пока Соединенные Штаты и Британское Содружество готовились — при спонсорстве Федерации — послать корабль с колонистами, а Россия занималась тем же самым в одиночку, всех их обогнала «Дженерал Атомикс», арендовавшая для старта один из принадлежавших Эквадору островов. Одним словом, когда на Луну сел корабль Федерации, а чуть не сразу за ним и русский, ребята из Джи-Эй успели уже уютно там обосноваться.

— А затем «Дженерал Атомикс» — компания, зарегистрированная в Швейцарии, но находящаяся под американским контролем, набралась наглости объявить Луну своей собственностью. И ведь Федерация никак не могла сказать им: Луна наша, а вы идите куда подальше — обязательно вмешались бы русские. Тогда Верховный суд мудро решил, что такое абстрактное понятие, как «юридическое лицо», не может владеть небесным телом, и настоящие собственники Луны — люди, ее колонизовавшие, то есть Ларкин и его товарищи. Эту компанию признали суверенной нацией и приняли в Федерацию, члены Федерации получили обещание доли в будущих доходах, а «Дженерал Атомикс» и ее филиал «Лунар Энтепрайзес» — концессии. Многие страны недовольно морщились, к тому же в те времена Верховный суд Федерации не был еще таким всемогущим, как сейчас, но ничего лучшего никто не придумал. Побочным результатом стали законы колонизации планет, долженствующие прекратить кровавые драки; все эти законы базируются на ларкинском решении. И ведь они работали — Третья мировая не была связана с космическими спорами. Так что ларкинское решение — закон и вполне применимо к Смиту.

— Что-то не улавливаю связи, — недоуменно покачала головой Джилл.

— Думай, Джилл, думай. Согласно ларкинскому решению, Смит — суверенная нация и единоличный владелец планеты Марс.

5

— Зря ты меня столько поил, — пожаловалась Джилл. — Мне послышалось, будто ты сказал, что наш пациент — владелец Марса.

— А так оно и есть. Более того, в юридическом смысле Смит — вся планета Марс. Король Марса, президент, народ — как тебе больше нравится. Если бы «Чемпион» не оставил колонистов, права Смита на пустующую планету стали бы спорными, но теперь он все тот же король, только в отлучке. И Смит совсем не обязан чем-то делиться с новопоселенцами, они всего лишь иммигранты, а твой пациент может даровать им гражданство, а может и подумать.

— Невероятно!

— Зато вполне законно. Теперь ты, лапа, понимаешь, почему все так интересуются Смитом. И почему правительство запрятало его подальше. То, что они делают, — вопиющий произвол. Смит — гражданин Соединенных Штатов и Федерации, а никто не имеет права лишать гражданина Федерации внешних контактов, будь этот гражданин хоть сто раз осужденным преступником. Кроме того, запирать прибывшего с визитом монарха — каковым является Смит — на ключ, не давать ему встретиться с людьми, особенно с журналистами — каковым являюсь я, — всегда считалось недружественным актом. Ну как, проведешь меня?

— Что? Да теперь я еще больше боюсь. Слушай, Бен, а что они сделают со мной, если мы попадемся?

— М-м-м… думаю, ничего особенно страшного. Запрут в психушку по диагнозу, подписанному тремя медицинскими светилами, и разрешат переписку, по одному письму в каждый второй високосный год. Ты вот скажи мне лучше, что они сделают с ним?

— А что они могут сделать?

— Он может умереть. Ну, скажем, от непривычно высокого тяготения.

— Ты хочешь сказать — его убьют?

— Тише, тише, зачем такие грубые слова. Да и вряд ли твоего ангелочка убьют, ведь он — кладезь ценной информации. Кроме того, он — связующее звено между нами и единственной известной нам цивилизованной расой. Как там у тебя с классикой? Читала «Войну миров» Уэллса?

— Давно, еще в школе.

— Вот представь себе, что марсиане за что-нибудь на нас озлятся, а мы ведь даже не знаем их силу. Тогда Смит может оказаться посредником, который предотвратит Первую Межпланетную войну. Вариант, конечно же, сомнительный, но правительство обязано его учитывать. Ведь там и по сию пору не могут разобраться, к каким политическим последствиям ведет открытие жизни на Марсе.

— Так ты считаешь, он в безопасности.

— На какое-то время. Генеральный секретарь не может позволить себе опрометчивых решений, его правительство, как хорошо тебе известно, висит на волоске.

— Никогда не интересовалась политикой.

— И очень зря. Следить за ней почти так же важно, как за собственным пульсом.

— А я и за ним не слежу.

— Не мешай моему красноречию. Лоскутное одеяло, каковым является возглавляемое Дугласом большинство, готово расползтись по швам. Пакистан, как трепетная лань, готов рвануть в кусты от любого громкого звука. А тогда после первого же голосования о доверии мистер Генеральный секретарь Дуглас вернется к жалкому существованию грошового адвокатишки. Человек с Марса может укрепить его положение, а может и выбить у него из-под ног табуретку. Так ты меня проведешь?

— Уйду-ка я в монастырь. Кофе у тебя есть?

— Сейчас погляжу.

Они встали.

— Бедные мои старые косточки, — по-кошачьи потянулась Джилл. — Ладно, Бен, бог с ним с кофе, завтра у меня трудный день. Отвези меня, пожалуйста, домой. Или нет, лучше просто прогони меня, так будет безопаснее.

— О'кей, хотя время, собственно, совсем еще раннее. — Бен вышел в спальню и быстро вернулся, сжимая что-то в кулаке. — Еще раз спрашиваю — ты меня проведешь?

— Честное слово, Бен, я бы и сама очень хотела, но…

— Ладно, нет, так нет. Опасность действительно есть, и не только для твоей карьеры. Но хоть жучка-то ты можешь подсадить? — Он показал ей некий предмет размером с обыкновенную зажигалку.

— Да? А что это такое?

— Величайшее изобретение в технике шпионажа со времени снотворных порошков. Микромагнитофон. Протяжка на пружинном заводе, наводок от моторчика нет, и ни один прибор его не обнаружит. Удароустойчивый, хоть из вертолета скидывай. Питается от радиоактивного источника, но экранировка идеальная, наружу ничего не светит. Пишет на микропроволоку, кассета на двадцать четыре часа, затем меняешь, но пружину при этом заводить не надо, у новой кассеты новая пружина.

— А оно не взорвется? — опасливо поинтересовалась Джилл.

— Да ты что, при желании его можно запечь в пирог.

— Бен, ты своими разговорчиками совсем меня запугал, я теперь побоюсь входить в его палату.

— Ну а в соседнюю, пустую эту комнату, туда-то ты можешь войти?

— Да, наверное.

— У этой штуки длинные уши. Вот, видишь тут углубление? Прикрепи этой стороной к стенке лейкопластырем, например, и машинка услышит все, что происходит в соседней комнате.

— Если я начну ежедневно шастать в эту комнату, кто-нибудь обязательно заметит. Слушай, Бен, а ведь палата Смита сообщается через стенку с другой, из соседнего коридора. Может, оттуда?

— Отлично. Ну так что, сделаешь?

— М-м-м… ты дай эту штуку мне, а я еще подумаю.

Перед тем как передать магнитофон Джилл, Какстон тщательно протер его носовым платком.

— И делай все в перчатках.

— Зачем?

— Просто иметь такую штуку, безо всяких отягчающих, и то тянет на хорошие каникулы за решеткой. Так что не забывай о перчатках и ради Бога не попадись.

— Красивые перспективы ты мне рисуешь!

— Так что, отказываешься?

— Нет, — обреченно вздохнула Джилл.

— Смелая ты девица! — Над дверью мигнула лампочка. — А вот и твое такси, я ведь уже вызвал.

— Весьма, с вашей стороны, любезно. Ты не посмотришь, где там мои туфли? И не ходи на крышу, чем меньше нас видят вместе, тем лучше.

— Как знаешь. — Он нагнулся и начал надевать Джилл туфли. Когда Бен разогнулся, Джилл взяла его за уши и поцеловала.

— Так вот, Бен, послушай. Ничего хорошего из этого не выйдет, и я очень удивлена, что тебя заносит на уголовщину, но, с другой стороны, ты — отличный повар. При том, конечно же, условии, что программу набираю я. Так что, можно подумать и о замужестве, если, конечно же, удастся еще раз поймать тебя на слове.

— Предложение в силе.

— Неужели бандиты женятся на своих телках? Или нужно говорить «мочалках»?

Лампочка снова мигнула, и Джилл выскочила за дверь.

* * *

Дебют медсестры в роли шпионки прошел без сучка, без задоринки; Джилл и прежде часто забегала в палату из соседнего коридора поболтать со скучавшей там лежачей пациенткой. Она прилепила жучка в стенном шкафу над верхней полкой, непрерывно тараторя при этом, что теперешние уборщицы ну вообще никогда не протирают полки.

Достаточно просто прошла и первая замена кассеты — пациентка спала. Но не успела Джилл слезть со стула, как миссис Фритшли проснулась, пришлось отвлекать ее внимание сочной больничной сплетней.

Справедливо считая, что почтовая система значительно безопаснее всяких шпионских исхищрений, Джилл послала кассету по почте. Но вторая попытка сменить кассету окончилась полным провалом. Дождавшись наконец, когда пациентка уснула, Джилл пробралась в палату, встала на стул и тут же услышала за спиной:

— О! Здравствуйте, мисс Бордман!

Джилл окаменела.

— Здравствуйте, миссис Фритшли, — с трудом выдавила она. — Хорошо поспали?

— Да так, ничего, — капризно откликнулась пациентка. — Спина у меня болит.

— Давайте я разотру.

— Мне ничто не помогает. А что это вы всегда роетесь в шкафу? Там что, что-нибудь не в порядке?

Сердце Джилл колотилось, как бешеное, желудок свернулся в болезненный комок.

— Мыши, — объяснила она.

— Мыши? Я требую, чтобы меня перевели в другую палату!

Джилл отодрала шедевр шпионской техники, сунула его в карман и спрыгнула на пол.

— Да нет, миссис Фритшли, что вы. Я просто проверяла, нет ли там дырок. Все в порядке.

— Вы хорошо проверили?

— Конечно. Там нет ни щелочки. А теперь спинку. Перевернитесь, только осторожно.

Оставалось одно — попытать счастья в той пустой комнате. Джилл вернулась к своему столику и достала ключ. Но ключ не потребовался — в комнате успели обосноваться два морских пехотинца. Охрану, получалось, удвоили.

— Ищете кого-нибудь? — оглянулся один из героев.

— Нет. Но вы бы, ребята, встали с кровати, — ледяным голосом процедила Джилл. — Если вам разрешается сидеть во время дежурства, побеспокойтесь принести себе стулья.

Охранники неохотно поднялись, а Джилл ушла, изо всех сил стараясь не стучать зубами. Теперь жучок стал напрасной обузой, даже уликой. Уходя после дежурства, Джилл переложила его в карман и дрожала до того самого момента, когда такси оторвалось от больничной крыши и устремилось к дому Бена. С дороги она позвонила.

— Какстон слушает.

— Бен, это я. Нам нужно встретится.

— Мысль неожиданная, — заметил Бен. — И вряд ли разумная.

— Бен, мне очень надо. Я уже лечу к тебе.

— Ну что ж, надо, так надо. Буду ждать.

— Да ты, смотрю, просто горишь энтузиазмом.

— Джилл, ты только не подумай, что я…

— Пока!

По здравым размышлениям Джилл успокоилась и решила не держать зла на Бена: обстановка действительно сложная, медсестра и молодой журналист опрометчиво схватились с явно превосходящим противником, во всяком случае она. Это же дернул черт вляпаться в политику.

В объятиях Бена ей стало чуть получше. Все-таки Бен зайчик, может, и вправду выйти за него? Первая же попытка Джилл говорить была решительно пресечена.

— Тс-с-с, — прошептал Бен, закрывая ей рот ладонью. — Здесь могут подслушивать.

Джилл кивнула и молча сунула ему магнитофон. Главный организатор шпионской акции недоуменно поднял брови, но от комментариев воздержался, а только вручил ей вечернее издание «Пост»

— Видела газету? — поинтересовался он самым безразличным тоном. — Посмотри, пока я посуду мою.

— Спасибо.

Уходя из гостиной, Бен ткнул пальцем в одну из статей — в собственную свою ежедневную колонку, выходящую под гордым названием «ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ», сообщает Бен Какстон:

«Как вам хорошо известно, тюрьмы и больницы объединяет одна общая черта — оттуда порой очень трудно выкарабкаться.

В некотором смысле заключенный даже меньше отрезан от окружающего мира, чем пациент; заключенный может позвать к себе адвоката, потребовать присутствия Честного Свидетеля, может апеллировать к habeas corpus{11} и потребовать рассмотрения своего дела в открытом суде.

И в то же самое время по обычаям нашего племени мумбо-юмбо вполне достаточно, чтобы кто-нибудь из шаманов-лекарей вывесил табличку „ПОСЕТИТЕЛИ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ“, и несчастный узник больницы будет отрезан от мира с большей тщательностью, чем когда-то Железная Маска.

Близких родственников так просто не отвадишь, их придется пустить; беда только в том, что у Человека с Марса, похоже, нет близких родственников. Злосчастная команда „Посланника“ имела крайне мало связей с остальным населением нашей планеты; если у Человека в Железной Маске — пардон, Человека, Родившегося на Марсе, — даже и есть какие-либо родственники, способные встать на защиту его интересов, целая армия репортеров все еще не сумела их отыскать.

Так кто же защищает интересы Человека с Марса? Кто приказал окружить его автоматчиками? Что у него за жуткая такая болезнь, что никому не позволено с ним поговорить, да что там поговорить, хотя бы его увидеть? Я обращаю эти вопросы к вам, мистер Генеральный секретарь. Не надо считать наших сограждан полными идиотами, никто из них не поверит объяснениям насчет „физической слабости“ и „непривычного тяготения“ — будь это так, хрупкая медсестричка справилась бы с делом ничуть не хуже, чем до зубов вооруженный мордоворот.

А не может ли статься, что природа загадочного недуга имеет чисто финансовый характер? Или даже (скажем шепотом) политический?»

И так далее и тому подобное. Совершенно очевидная наглость, преследующая столь же очевидную цель: не дать правительству возможности отмолчаться. Джилл чувствовала, что Бен крупно рискует, бросая вызов властям, но она не имела никакого представления ни о подлинном масштабе этого риска, ни о возможных ответных действиях.

Она просмотрела остальные страницы газеты: «Чемпион», «Чемпион» и еще раз «Чемпион». Интервью капитана ван Тромпа, интервью чуть не каждого члена его команды, фотография: Генеральный секретарь Дуглас украшает орденом героическую грудь одного из героических членов, снимки марсиан и марсианских городов. И почти ничего о Смите, только короткий медицинский бюллетень: медленно поправляется после тягот пути.

— Ты вот эту газету посмотри. — Заглянувший в гостиную Бен уронил ей на колени стопку листов тонкой желтой бумаги.

«Газета» оказалась транскрипцией первой — по всей видимости — кассеты. Разговаривающие различались как «Первый голос», «Второй голос» и так далее, но в тех случаях, когда Бен сумел отождествить эти голоса, он подписал от руки фамилии. По верху первого листа шло примечание: «Все голоса — мужские». Большая часть записей свидетельствовала, что Смита кормили, умывали, массажировали, что он гулял по палате под наблюдением «доктора Нельсона» и «второго врача».

А вот тут — нечто совсем другое. Джилл вернулась к началу эпизода и начала читать внимательно.

«Доктор Нельсон: Ну, мальчик, как ты себя чувствуешь? Хватит сил на разговор?

Смит: Да.

Доктор Нельсон: Тут один человек хочет с тобой побеседовать.

Пауза.

Смит: Кто? (От руки, почерком Какстона: перед каждой своей репликой Смит делает паузу).

Доктор Нельсон: Этот человек — наш великий (непонятное гортанное слово — марсианское?). Он — старейший из наших стариков. Ты будешь с ним говорить?

Смит (после очень долгой паузы): Я преисполнен счастья. Старик будет говорить, я буду слушать и расти.

Доктор Нельсон: Нет, ты не так понял! Он хочет задать тебе несколько вопросов.

Смит: Я не достоин учить старика.

Доктор Нельсон: Этого хочет старик. Ты выслушаешь его вопросы?

Смит: Да.

(Неопределенные звуки)

Доктор Нельсон: Сюда, пожалуйста. Я привел доктора Махмуда, он в соседней комнате, на случай, если потребуется переводить.»

Следующий абзац начинался словами «Новый голос». Какстон зачеркнул их и подписал: «Генеральный секретарь Дуглас!!!»

«Генеральный секретарь: А зачем он? Вы же говорили, Смит понимает по-английски.

Нельсон: Ну, как сказать… и да, и нет, ваше превосходительство. У него приличный словарный запас, но, как выражается Махмуд, он полностью лишен культурного контекста, необходимого для правильного понимания и употребления этих слов. Так что разговоры бывают довольно сумбурные.

Генеральный секретарь: Ничего, я уверен, что мы прекрасно поймем друг друга. Молодым сорванцом я исколесил автостопом всю Бразилию, а ведь в первые дни не знал ни одного португальского слова. Так что, будьте добры представить нас друг другу, а потом можете отдохнуть от нашего общества.

Нельсон: Сэр? Я бы предпочел остаться со своим пациентом.

Генеральный секретарь: Вы бы предпочли? Боюсь, мне придется настаивать. Вы уж меня извините.

Нельсон: Боюсь, мне придется настаивать. Извините, сэр, но врачебная этика…

Генеральный секретарь (прерывает его): Не забывайте, что я юрист и понимаю кое-что в медицинской юриспруденции, так что не вешайте мне лапшу насчет этой своей „врачебной этики“. Этот пациент лично выбрал вас своим лечащим врачом?

Нельсон: Ну, не то чтобы, но…

Генеральный секретарь: Да была ли у него вообще такая возможность — свободно выбрать себе врача? Сильно сомневаюсь. Он находится под опекой государства, так что я выступаю в роли ближайшего родственника de facto и, в чем вы скоро убедитесь, de jure. Я хочу поговорить с ним один на один.

Нельсон (долгая пауза; голос звучит сухо и чопорно): При такой постановке вопроса, ваше превосходительство, я считаю себя вынужденным отказаться от пациента.

Генеральный секретарь: Да что же вы, доктор, так вот сразу с бухты-барахты. Я же ни на вот столько не сомневаюсь в ваших методах лечения. Но ведь вы не стали бы мешать матери побеседовать со своим сыном один на один, ведь не стали бы? Вы что, боитесь, что я его съем?

Нельсон: Нет, но только…

Генеральный секретарь: Так в чем же тогда проблема? Бросьте, доктор, представьте нас друг другу и займемся делом. Вся эта суета может вредно отразиться на вашем пациенте.

Нельсон: Если вы так хотите, ваше превосходительство, я вас представлю. Но затем вам придется выбирать другого врача для своего… своего подопечного.

Генеральный секретарь: Я очень сожалею, доктор, что все так неловко выходит, искренне сожалею. И я не могу принять ваши слова как окончательные, мы с вами об этом еще поговорим. Ну так, будьте любезны…

Нельсон: Встаньте, пожалуйста, сюда, сэр. Сынок, это — тот самый человек, который захотел с тобой встретиться. Величайший из наших стариков.

Смит: (непонятно)

Генеральный секретарь: Что он сказал?

Нельсон: Приветствие, очень уважительное. Махмуд переводит это как „Я — всего лишь яйцо“. Ну, если и не так, то что-то в этом роде. Знак дружелюбия и уважения. Сынок, говори, пожалуйста, по-человечески.

Смит: Да.

Нельсон: Не сочтите мой последний совет за наглость, но постарайтесь говорить попроще.

Генеральный секретарь: Это я непременно.

Нельсон: Прощайте, ваше превосходительство. Прощай, сынок.

Генеральный секретарь: Спасибо за помощь, доктор. До скорого.

Генеральный секретарь (продолжает): Как вы себя чувствуете?

Смит: Я чувствую себя хорошо.

Генеральный секретарь: Вот и прекрасно. Если вам чего-нибудь не хватает, только спросите, все сразу будет. Мы хотим, чтобы вам было хорошо. Только я хочу, чтобы вы сделали для меня одну вещь. Вы писать умеете?

Смит: Писать? Что такое „писать“?

Генеральный секретарь: Ладно, сойдет и отпечаток пальца. Я сейчас прочитаю вам один документ. В этой юридической ахинее сам черт ногу сломит, но, говоря попросту, смысл сводится к тому, что, улетая с Марса, вы оставили — ну, то есть передали — все свои предполагаемые права на что бы то ни было марсианское. Вы передали их нашему правительству.

(Очень долгая пауза)

Генеральный секретарь (не дождавшись ответа): Ну, давайте, попробуем с другой стороны. Ведь Марс вам не принадлежит, так ведь?

Смит (долгая пауза): Я не понимаю.

Генеральный секретарь: М-м-м… ну ладно, попробуем еще раз. Ведь вы хотите остаться здесь, так ведь?

Смит: Я не знаю. Меня послали Старики. (Длинный, совершенно непонятный монолог. Звуки, словно лягушка-бык что-то не поделила с котом).

Генеральный секретарь: Кой хрен, неужели же столько времени нельзя было научить его говорить по-людски? Слушай, сынок, тут ровно не о чем беспокоиться. Давай просто поставим отпечаток твоего пальца внизу этой бумаги. Дай мне свою правую руку. Да ты что, чего это ты выкручиваешься? Лежи спокойно! Я не сделаю тебе больно… Доктор! Доктор Нельсон!

Второй врач: Да, сэр?

Генеральный секретарь: Нашли доктора Нельсона?

Второй врач: Доктора Нельсона? Он уже ушел, сэр. Он сказал, что вы его отстранили.

Генеральный секретарь: Это Нельсон вам такое сказал? Вот же мать его! Ну, тогда вы — вы можете что-нибудь сделать? Искусственное дыхание, укол какой-нибудь? Да не стойте как пень, вы что, не видите, что человек умирает?

Второй врач: Не думаю, сэр, что необходимо принимать какие-то меры. Просто оставить его в покое, и он выйдет из этого состояния. Доктор Нельсон всегда так делал.

Генеральный секретарь: Чтоб он сдох, ваш доктор Нельсон.»

Голос Генерального секретаря исчез, голос доктора Нельсона так и не появился; на этом, собственно, транскрипция почти и кончилась. Судя по последним словам врача и обрывкам больничных пересудов, Смит снова впал в транс. Было еще две записи. Первая: «Не надо шептать, он все равно ничего не слышит», вторая: «Да убери ты этот поднос. Очухается, тогда и покормим».

* * *

— Проголодалась? — Появившийся в гостиной Бен не собирался, похоже, предлагать ей для прочтения вторую, зажатую в руке стопку желтой бумаги.

— Жутко. Я готова съесть, что угодно.

— Лапша устроит? На уши.

Он вызвал такси, молча вывел Джилл на крышу и продолжал молчать весь путь до Александрии; здесь они пересели, причем Бен выбрал машину с балтиморским номером.

— Вот теперь можно и поговорить, — облегченно вздохнул он, задав робопилоту адрес: Хейгерстаун, штат Мэриленд.

— К чему вся эта таинственность?

— Милль пардон, мадам. Не то чтобы я знал, что квартиру прослушивают, но ведь если в такие игры могу играть я, кто же им-то помешает? Так же я, собственно, не думаю, чтобы в том, вызванном на дом такси, были уши, но чем черт не шутит — в Спешел Сервис ребята ушлые. Зато уж эта машина… — он любовно похлопал по сидению. — Ну не могут же они в каждое такси посадить по жучку. Выбирая случайным образом, обеспечиваешь себе почти полную безопасность.

Джилл поежилась.

— Бен, ты же не думаешь, что эти люди… — она потерянно замолкла.

— Еще как думаю! Ты же читала мою колонку. Я сдал текст уже девять часов назад. Неужели наше драгоценное правительство так вот позволит лягать себя в брюхо и не примет ответных мер?

— Да ты же всегда задирался с этим правительством.

— И кого это особенно колебало? На этот раз все значительно серьезнее — я прямо обвинил наших красавцев, что они держат под замком политзаключенного. Правительство, Джилл, это живой организм, и, подобно любому другому организму, оно обладает инстинктом самосохранения. Ты его лягнешь — оно тебя укусит. Все, что было раньше, это так, щекотка, а на этот раз я им действительно врезал. Не надо было только тебя впутывать, — понуро добавил он.

— А я ничего не боюсь. Во всяком случае, с того момента, как вернула тебе эту штуку.

— Ты близко связана со мной. Вполне достаточная причина для крупных неприятностей, если пойдет беспредел.

Джилл растерянно смолкла. Сама мысль, что она — она, в жизни своей не испытывавшая ничего худшего, чем родительский шлепок, готовая расплакаться от случайного резкого слова — подвергается самой настоящей опасности, мысль эта казалась дикой, невероятной. Конечно же, работая в больнице, она насмотрелась на последствия жестокости и насилия, но разве может такое случиться с ней, с ней самой?

Машина пошла на посадку.

— Бен? — нарушила молчание Джилл. — Ну а если он умрет? Что тогда будет?

— Как? — нахмурился Бен. — Очень хороший вопрос. Если других вопросов нет, урок закончен, можете идти домой.

— Перестань, Бен, я же не шучу.

— Хм-м… Знаешь, Джилл, я ведь из-за этого вопроса несколько уже ночей не сплю. Вот тебе лучший мой ответ: после смерти Смита все его права на Марс исчезнут. Возможно, колонисты, привезенные «Чемпионом», заявят свои права — правительство наверняка договорилось с ними на этот счет заранее. «Чемпион» принадлежит Федерации, но не исключено, что по смыслу заключенной с колонистами сделки все ниточки окажутся в руках Генерального секретаря Дугласа лично. Это поможет ему удержаться у власти, и надолго. Второй, столь же возможный вариант — смерть Смита ровно ничего не изменит.

— Как это? Почему?

— Мы исходили из применимости ларкинского решения, а ведь это еще бабка надвое сказала. Луна была необитаема, а Марс — обитаем. Марсианами. Конечно же, в юридическом смысле марсиане все равно что не существуют, но это пока. Верховный суд присмотрится к политической ситуации, поскребет свою коллегиальную лысину, а потом возьмет да и решит, что прилет людей на обитаемую планету не влечет никаких правовых последствий. В каковом случае обо всех марсианских правах нужно будет договариваться с марсианами.

— Бен, но ведь так оно и есть, иначе и быть не может. Сама мысль, чтобы одному человеку принадлежала целая планета… бред какой-то.

— Только не скажи этого адвокату; в программу каждого юрфака входит обязательный курс по оцеживанию комаров и поглощению верблюдов.{12} Кроме того, есть прецедент. В пятнадцатом веке папа римский передал все западное полушарие Испании и Португалии, нимало не заботясь, что упомянутая недвижимость была уже занята индейцами, у которых, как ни кинь, были свои традиции, законы и имущественные права. И ведь это щедрое дарение не оказалось фикцией. Ты посмотри на карту, в каких странах говорят по-испански, а в каких — по-португальски.

— Да, но… Бен, сейчас же не пятнадцатый век.

— А юристам это до лампочки. Если Верховный суд решит, что здесь применим прецедент Ларкина, Смит получит возможность раздавать концессии стоимостью во многие миллионы, а скорее — во многие миллиарды. Ну а если его права будут переданы правительству, тут уж порезвится Генеральный секретарь Дуглас.

— Не понимаю, Бен, зачем человеку такая огромная власть?

— Ты спроси еще, зачем мотылек летит на пламя. Но ведь есть еще и личное состояние Смита, оно немногим менее важно, чем его положение самодержца марсианского. Скваттерские права{13} еще нуждаются в подтверждении Верховным судом, но вряд ли кто-либо может отобрать у него патент по лайловскому двигателю и тот самый пакет «Лунар Энтерпрайзес». И что же будет, если Смит умрет? Конечно же, набежит сразу миллион двоюродных братьев и троюродных племянников, но «Сайенс Фаундейшн» уже многие годы успешно гоняет этих жадных паразитов. Так что, если Смит умрет, не оставив завещания, его деньги достанутся правительству.

— Какому? Федерации или Соединенных Штатов?

— Еще один вопрос без очевидного ответа. Родители Смита происходят из двух различных стран Федерации, сам он родился вне ее территории… а ведь для некоторых людей очень важно, кто именно будет голосовать этими акциями, кто будет выдавать лицензии по патентам. И это не будет Смит, ни в коем разе, ведь ему не отличить доверенность на голосование от проездного билета. Скорее всего, все права достанутся тому, кто сумеет первым зацепить твоего марсианина и не выпустить его из рук. Вряд ли Ллойд застрахует его жизнь, слишком большой риск.

— Несмышленыш он несчастный.

* * *

Хейгестаунский ресторан располагался «на природе» — столики, разбросанные по спадающей к озеру лужайке, еще несколько столиков в ветвях трех исполинских деревьев. Джилл загорелась поужинать на дереве, но Бен сунул метрдотелю в лапу, попросил перетащить один из столиков к самой воде и поставить рядом с ним стереоящик.

— Бен, — надулась Джилл, — ну чего, спрашивается, нам платить здешние дикие цены, если мы не полезем на дерево, да к тому же еще будем терпеть соседство этой жуткой говорилки?

— Терпение, маленькая, терпение. Столики на деревьях оборудованы микрофонами — по необходимости, чтобы делать заказ. А наш официант безо всяких хитростей вытащил его из общей кучи. Что касается второй твоей претензии, питаться в тишине — очень не по-американски. Кроме того, этот галдеж затруднит работу с направленным микрофоном, в случае, если нас все-таки выследили легавые мистера Дугласа.

— Ты что, серьезно этого боишься? — Джилл поежилась. — Знаешь, Бен, я все больше убеждаюсь, что не создана для преступной жизни.

— Чушь, она же по совместительству плешь. Когда я занимался скандалом с «Дженерал Синтетикс», то никогда не спал две ночи подряд в одном месте. Да что там, я даже не ел ничего, кроме консервов и яиц вкрутую. Стерпится, лапа, слюбится. К тому же такая обстановка стимулирует обмен веществ.

— Не нужно мне никакой стимуляции. Все, что мне нужно, это один-единственный пожилой и богатый пациент.

— Так ты что, не выйдешь за меня?

— Выйду, когда будущий мой муж откинет копыта. А может, я настолько разбогатею, что попросту возьму тебя в дом, вроде как драного помоечного кота.

— Во, мысль. Давай прямо сегодня и начнем.

— Сперва пусть он откинет копыта.

Неожиданно ящик, немилосердно молотивший по их барабанным перепонкам, заглох.

— NWNW, — провозгласила заполнившая весь его объем голова ведущего, — Нью Уорлд Нетуоркс и наш спонсор компания мальтузианские ириски «Умница» имеют честь предложить вашему вниманию историческое сообщение Правительства Федерации. Не забывайте, сестренки, что каждая умница пользуется «Умницей». Всегда при себе, приятна на вкус, стопроцентная гарантия результата или точнее — ха-ха-ха — отсутствия результата. Отпускается без рецепта в соответствии с законом тысяча триста двенадцать. К чему рисковать, применяя допотопные, антиэстетичные, вредные способы? Зачем терять его любовь и уважение?

Смазливый, с волчьей ухмылочкой ведущий скосился куда-то в сторону и торопливо закончил:

— Счастлив представить вам Умницу, которая в свою очередь уступит место Генеральному секретарю.

В ящике появилась девица, настолько чувственная и соблазнительная, что сравнение этого высокого артистизма с жалкой местной самодеятельностью неизбежно должно было вызвать у любого мужчины приступ острой зависти.

— А вот я, — постельным голосом сообщила Умница, — только «Умницей» и пользуюсь.

Она томно потянулась, еще сильнее обозначив самые умные свои части, вильнула частью сообразительной и растворилась. Оркестр грянул «Да здравствует мир во всем мире».

— А вот ты, — поинтересовался Бен, — ты пользуешься «Умницей»?

— Не твое собачье дело, — ощетинилась Джилл. — Эти конфетки — знахарское снадобье, — добавила она. — И с чего ты вдруг решил, что я в чем-нибудь таком нуждаюсь?

Какстон не успел ответить, в ящике возникла по-отечески благодушная физиономия Генерального секретаря Дугласа.

— Друзья мои, — начал он, — дорогие мои сограждане. Сегодня на мою долю выпала величайшая честь. Такое бывает только раз в жизни. Триумфальное возвращение «Чемпиона», проторившего широкую дорогу к далеким… — Далее граждане Земли были поздравлены на предмет первого успешного контакта с другой планетой, другой разумной расой. Из речи Дугласа неким неявным образом вытекало, что контакт этот — личное достижение каждого из слушателей, что возглавить экспедицию мог любой из них, не будь оный слушатель позарез занят другой, ничуть не менее важной работой. И что сам он, Генеральный секретарь Дуглас, не более чем скромный исполнитель воли своих сограждан. Ничто из этого не говорилось прямо, в лоб, но общий смысл речи сводился к тому, что ты, драгоценный слушатель, ничем не хуже любого из окружающих и даже получше многих из них и что старина Джо Дуглас олицетворяет собой такого вот заурядного человека с улицы, вроде тебя. Сбитый на сторону галстук, малость всклокоченные волосы — все это явно свидетельствовало о близости к народу.

Интересно, думал Бен, кто же ему все это написал? Ведь не иначе Джим Санфорт — он лучший в Дугласовой команде специалист по подбору эмоционально заряженных прилагательных, способных одновременно и приятно щекотать слушателю самолюбие, и приводить его в умиротворенное состояние. Прежде чем удариться в политику, Джим делал рекламные ролики, так что угрызений совести у него не бывает — нечему там угрызаться. Ну вот, этот пассаж насчет «руки, что качает колыбель»{14}, это точно его работа. Джим способен конфеткой заманить малолетнюю девчонку в кусты.

— Да выключи ты ради Бога, — взмолилась Джилл.

— Тише, лапа, тише. Это стоит послушать.

— …таким образом, друзья мои, я имею честь представить вашему вниманию еще одного нашего гражданина, Валентайна Майкла Смита, Человека с Марса. Майкл, мы все знаем, что ты устал и чувствуешь себя неважно, но все-таки не откажешься ли ты сказать пару слов миллионам своих друзей?

Теперь перед зрителями предстал человек, сидящий в инвалидном кресле. С одной стороны над ним навис Дуглас, с другой стояла медсестра — чопорная, накрахмаленная и весьма фотогеничная.

Джилл ахнула.

— Да тише ты, — зашикал Бен.

Гладкое, младенческое лицо человека расплылось в робкой улыбке, он посмотрел прямо на зрителей и сказал:

— Привет, ребята. Вы извините, что я не встаю, сил еще мало.

Говорил человек с заметным трудом, в какой-то момент медсестра нагнулась и пощупала его пульс.

Отвечая на вопросы Дугласа, он выразил свое восхищение капитаном ван Тромпом и его героическим экипажем, поблагодарил за свое спасение всех, в нем участвовавших, а заодно и не участвовавших, сообщил, что весь марсианский народ в восторге от контакта с землянами и что сам он, Смит, надеется внести свой скромный вклад в установление прочных и дружественных отношений между двумя в равной степени родными ему племенами.

Тут вмешалась сестра, но Дуглас ласково ее отодвинул и сказал:

— Майк, а хватит у тебя сил ответить еще на один вопрос?

— Конечно, мистер Дуглас, если только я сумею на него ответить.

— Майк? А тебе нравятся наши земные девушки?

— Ну!

На младенческом лице отразились экстаз и благоговение, оно заметно порозовело. Теперь в кадре снова появились голова и плечи Генерального секретаря.

— Майк просил меня передать, — голос Дугласа звучал мягко, по-отечески, — что он скоро встретится с вами опять, при первой же возможности. Сами понимаете, нужно человеку поднакачать мышцы. На той неделе, если врачи позволят.

На этой оптимистической ноте передача закончилась, дальше пошла пьеска про все те же ириски «Умница». Из развития сюжета ясно следовало, что у девушки, которая ими не пользуется, голова хрящом поросла, а в постели она — колода бесчувственная. Встретив такую на улице, мужчины шарахаются на другую сторону, не считаясь с риском для собственной жизни.

Бен пощелкал переключателем программ, выключил ящик совсем и повернулся к Джил л.

— Ну что ж, — уныло сказал он. — Подготовленную на завтра колонку можно выкинуть. Дуглас его во как держит.

— Бен!

— Чего еще?

— Это не Смит!

— Да? И ты в этом уверена?

— С виду, конечно же, похож. Но все равно это не тот человек, которого я видела в охраняемой палате.

Бен возразил, что Смита видели уже десятки людей — охранники, врачи, санитары и фельдшеры, капитан ван Тромп и вся его команда, да мало ли кто еще. Совершенно неизбежно многие из этих людей смотрели сегодня передачу, правительство должно было считаться с возможностью, что кто-то догадается о подмене. Они не могли действовать так грубо и нагло — слишком велик риск.

Джилл не оспаривала эти аргументы, она просто надула губы и стояла на своем: это не тот человек, который был в палате. В конце концов она раздраженно махнула рукой.

— Ну и оставайся при своем драгоценном мнении! Мужчины!

— Джилл, ну что ты…

— Отвези меня, пожалуйста, домой.

Бен уныло поплелся за такси. Он взял машину не около ресторана, а через улицу, на посадочной площадке гостиницы. От Джилл веяло холодом, как из погреба. После нескольких безуспешных попыток завязать разговор Бен вытащил транскрипции подслушанных разговоров и углубился в их чтение. Потом он задумался и осторожно позвал:

— Джилл?

— Я вас слушаю, мистер Какстон.

— Я тебе такого «мистера» дам! Слышь, Джилл, я должен извиниться. Ты совершенно права.

— И что же подвигло тебя на такое гениальное умозаключение?

— Вот это. — Бен хлопнул свернутыми в трубочку листами по ладони. — Да и не мог Смит так измениться за один какой-то день. Во время этого телевизионного разговорчика он неизбежно должен был сорваться… ну а потом, как это у него принято — транс.

— Я очень рада, что ты, наконец, узрел то, что прямо в глаза лезло.

— Джилл, ударь меня, если хочешь, только перестань, пожалуйста, пыхтеть. И ты понимаешь, что все это значит?

— Это значит, что они подменили его актером. Я твержу тебе об этом битый час.

— Да, конечно. Актер, и вполне приличный. Великолепно загримированный и обученный. Но дело не в этом. Тут, насколько я понимаю, возникают две возможности. Первая: Смита нет в живых, и тогда…

— Нет в живых! — На мгновение Джилл словно вернулась в ту палату, снова пережила забавную эту церемонию испития воды, снова ощутила странное, теплое и какое-то не от мира сего обаяние Смита, ощутила со жгучей, непереносимой тоской.

— Ты не вскидывайся, я только перебираю варианты. Если Смит умер, этот его дублер останется «в живых» на то время, пока в нем будет необходимость. Затем «Смит» «умрет», а дублера увезут куда подальше, подвергнув такому мощному гипнотическому кодированию, что при первой же попытке болтать, чего не следует, он задохнется от астмы. А то и вообще сделают ему лоботомию. Но этот вариант малоинтересен, если Смит и вправду умер, мы никогда ничего не докажем. Так что будем считать, что он жив.

— Ой, я так на это надеюсь!

— Что ты Гекубе, что тебе Гекуба? — переврал Шекспира Какстон. — Если он жив, вполне возможно, что в сегодняшнем спектакле нет ничего зловещего. В конце концов многие политики пользуются услугами дублеров. Пройдет две-три недели, наш общий друг Смит окрепнет, врачи решат, что он в состоянии лично появиться на людях, — ну и запустят по телевизору его настоящего. Только сильно я в этом сомневаюсь.

— Почему?

— Ты что не понимаешь? Дугласу нужна подпись Смита, нужна позарез. Кавалерийский наскок не удался, так что теперь наш Генеральный секретарь предпримет более серьезные меры.

— Неужели его убьют?

Глаза Джилл испуганно расширились.

— Ну зачем уж так сразу. Скорее всего, просто запихнут в какую-нибудь частную лечебницу, чтобы никогда не научился жизни среди людей и никогда не узнал, что он, пожалуй, самый богатый на Земле человек.

— Господи, Бен, неужели ничего нельзя сделать?

Какстон нахмурился.

— Они играют своей крапленой колодой, да к тому же сами придумывают правила. Но все равно я попробую. Прихвачу с собой Честного Свидетеля и адвоката покруче, заявлюсь в вашу больницу и потребую встречи со Смитом. Возможно, мне и удастся вытащить эти веселые забавы на свет Божий.

— Я тоже с вами пойду.

— Вот уж фиг я тебе позволю. Как было отмечено ранее, это погубит твою карьеру.

— А кто же тогда его опознает?

— Отличить человека, воспитанного марсианами, от актера — с таким делом я как-нибудь и сам справлюсь. А вот если что-нибудь пойдет не так, ты будешь моим запасным козырем, ты и знаешь про все это жульничество, и имеешь свободный доступ в бетесдинскую больницу. Так что, лапа, если я вдруг исчезну, все в твоих руках, действуй сама.

— Бен, они что, могут сделать что-нибудь с тобой?

— На этот раз, красавица, я дерусь не в своей весовой категории.

— Не нравится мне это все. Слушай, а если ты и вправду к нему прорвешься, что ты тогда сделаешь?

— Спрошу, хочет он покинуть ваше богоугодное заведение или нет. Если да, то увезу его — в присутствии Честного Свидетеля нас никто не остановит.

— Н-ну… а потом? Смиту нужен уход, он не способен о себе заботиться.

— Вот это-то меня и мучает, — снова нахмурился Какстон. — Сам я не смогу сидеть при нем нянькой. Можно поселить его в моей квартире…

— …а нянькой буду я. Точно, Бен, так и сделаем.

— Тише, тише, не ликуй. После чего Дуглас отколет еще какой-нибудь финт — за ним ведь не заржавеет — и Смит снова окажется в каталажке. А заодно и мы с тобой. Есть, пожалуй, только один человек, — добавил Бен после долгого раздумья, — которому умыкание марсианина может сойти с рук.

— Кто это?

— Джубал Харшоу, слышала о таком?

— Да кто же не слышал?

— И это огромное его преимущество; на человека, о котором все слышали, не очень-то нажмешь, а если он — доктор медицины и юрист одновременно, то и тем более. Но самое главное, Джубал Харшоу — закоренелый индивидуалист, готовый выйти с перочинным ножиком в руках хоть против всей Федерации, и такая смелость увеличивает его силы десятикратно. Мы познакомились во время процессов о разжигании недовольства{15}, и я вполне могу рассчитывать на него как на друга. Если удастся вытянуть Смита из больницы, я сразу отвезу его в Поконы к Харшоу, и пусть тогда кто-нибудь попробует хоть близко к нам подойти. Моя колонка да драчливый характер Харшоу — этим раздолбаям гарантирована веселенькая жизнь.

* * *

Смена предстояла тяжелая, ночная, но все равно Джилл заступила на дежурство десятью минутами раньше обычного. Следуя указаниям Бена, она не собиралась лезть в палату Смита, но хотела все время быть поблизости — на случай, если журналисту потребуется подкрепление.

Охранники куда-то исчезли. Подносы с едой, лекарства, два пациента, которых отвозили в операционную, — первые два часа у Джилл не было ни минуты продыха, она только и успела, что попробовать дверь палаты К-12. Дверь оказалась запертой, дверь пустующей гостиной тоже. Теперь, когда охрану сняли, можно было безо всякого риска пробраться в палату через эту гостиную, но работа никак не позволяла ей отвлечься. Самое большое, что могла сделать Джилл, это внимательно следить, кто приходит на этаж.

Бен не появлялся; пара вопросов, осторожно, словно невзначай заданных санитару, сидевшему у коммутатора, уверили Джилл, что ни Бен, никто другой не проходил в ка-двенадцатую, пока она сама была где-нибудь в отлучке. Ситуация становилась странной и тревожной — хотя никакого «часа икс» не было назначено, но Бен намеревался броситься на штурм крепости вскоре после полуночи.

В конце концов Джилл решила прибегнуть к элементарному подглядыванию. Улучив свободную минуту, постучала в дверь вахтенной комнаты и, не дожидаясь ответа, сунула туда голову.

— Ой! Доброе утро, доктор, — пропела она с деланным удивлением. — А я думала, тут не вы, а доктор Фрейм.

Дремавший за столом врач проморгался и окинул неожиданную гостью взглядом.

— Я его даже и не видел. Меня зовут доктор Браш. Чем могу быть полезен?

Столкнувшись с до боли знакомой мужской реакцией на свою внешность, Джилл позволила себе расслабиться.

— Да мне, собственно, ничего и не надо. Как там наш Человек с Марса?

— А?

— Не бойтесь, доктор, — улыбнулась Джилл. — Весь персонал об этом знает. Ваш пациент… — она указала на дверь в палату.

— Как? — На лице врача было полное изумление. — Это что, он здесь лежал?

— А разве сейчас его там нет?

— Да ровно ничего похожего. Миссис Роза Банкерсон, пациентка доктора Гарнера. Ее поместили туда сегодня утром.

— Да? А где же Человек с Марса?

— Не имею ни малейшего представления. Послушайте, сестричка, так это что же, еще чуть-чуть и я увидел бы Человека с Марса?

— Ну да, он был в этой самой палате, еще вчера.

— Везет же некоторым. А у меня что? Вот, полюбуйтесь. Словоохотливый врач нажал на кнопку; Джилл увидела на экране водяную кровать, а в ней — крошечную, иссохшую старушку.

— Что с ней такое?

— М-м-м… Знаете, сестра, не будь миссис Банкерсон до неприличия богата, я назвал бы ее болезнь старческим слабоумием, а так считается, что она нуждается в отдыхе и обследовании.

Так и стоя в дверях, Джилл поболтала еще немного, затем выглянула в коридор и заторопилась, якобы на вызов. Журнал дежурства подтвердил сказанное Брашем: В. М. Смит, К-12 — переведен. Дальше следовало: миссис Роза С. Банкерсон — поступ. К-12 (диета по реком. д-ра Гарнера — заказов не пост. — деж. не отв.).

Почему Смита перевели не днем, а ночью? Наверное, чтобы избежать лишних свидетелей. И куда же его засунули? В нормальной обстановке Джилл позвонила бы в регистратуру, но сейчас у нее не шли из головы липовая телепередача и устрашающие разговорчики Бена. Лучше не торопиться и послушать, о чем чешут языком другие сестрички.

Но сперва Джилл направилась к телефону-автомату, позвонила Бену в редакцию и услышала ошеломляющую новость: мистер Какстон уехал из города. Кое-как взяв себя в руки, она попросила передать мистеру Какстону, чтобы тот позвонил сразу, как вернется.

А затем набрала его домашний номер. Бена не было и здесь, пришлось еще раз повторять ту же самую просьбу, на этот раз — автоответчику.

* * *

А Бен Какстон не тратил времени даром. Он выдал задаток Джеймсу Оливеру Кавендишу. Сошел бы, конечно, и любой другой Честный Свидетель, но реноме Кавендиша стояло так высоко, что приглашение адвоката превращалось в чистую формальность — престарелый джентльмен неоднократно свидетельствовал перед Верховным судом; если верить слухам, в его голове хранились завещания стоимостью во многие миллиарды. Кавендиш обучался полному запоминанию у великого доктора Самуэля Реншоу{16}, а гипнотическое кодирование получил в фонде Райна. Его гонорар за дневную работу далеко превышал недельный заработок Бена, но Бен намеревался представить счет своей газете — в таком ответственном деле смешно скупиться по мелочам.

Сперва Какстон заехал за младшим Фризби из фирмы «Биддл, Фризби, Фризби, Биддл и Рид»; уже вместе они направились к Свидетелю Кавендишу. По дороге Бен рассказал Марку Фризби о своих намерениях (причем Фризби заметил, что намерения намерениями, но вот прав у него нет никаких). Говорить приходилось торопливо — правила запрещали обсуждать в присутствии Честного Свидетеля то, что тому предстоит увидеть и услышать. Мистер Кавендиш поджидал их на посадочной площадке своего дома; длинная, сухопарая фигура, облаченная в белую мантию (знак профессии), чем-то неуловимо напоминала Статую Свободы и почти так же бросалась в глаза.

С крыши Бетесдинского медицинского центра они спустились в приемную директора: Бен положил на стол свою визитную карточку и выразил желание встретиться с директором.

Царственного вида секретарша вопросила, была ли встреча оговорена заранее, на что Бен со вздохом признался, что нет, не была.

— В таком случае я очень сомневаюсь в ваших шансах увидеть доктора Бренера… Вы бы не могли изложить вкратце свое дело?

— Сообщите ему, — Бен говорил громко, так, чтобы слышали все люди, находящиеся в приемной, — что Какстон, ведущий в «Пост» колонку «Впередсмотрящий», а также приглашенные им адвокат и Честный Свидетель хотят встретиться с Валентайном Майклом Смитом, Человеком с Марса.

Замешательство хранительницы начальственного покоя продолжалось не более секунды.

— Я сообщу о вас доктору Бренеру, — процедила она ледяным голосом. — Посидите, пожалуйста.

— Спасибо, я постою.

Фризби выудил из кармана сигарету, Кавендиш сохранял невозмутимое спокойствие человека, повидавшего за свою жизнь все возможные проявления добра и зла, Какстон с трудом сдерживав нетерпение.

Дверь кабинета открылась.

— Вас примет мистер Берквист, — объявила снежная королева.

— Берквист? Это что, Джил, что ли, Берквист?

— Насколько мне известно, его звать Джилберт Берквист.

Какстон на мгновение задумался. Тоже мне собеседник — Джил Берквист, шестерка Дугласа, один из его так называемых «помощников по особым поручениям».

— Мне не нужен Берквист, я требую, чтобы меня принял директор.

Но из-за спины секретарши уже вынырнул Берквист с протянутой рукой и доброжелательной улыбкой на физиономии.

— Бенни Какстон! Вот кого сто лет не видел! Ну и как ты там, все той же писаниной пробавляешься?

— Пробавляюсь все той же писаниной. А ты-то что тут делаешь?

— Как я мечтаю уйти с этой треклятой государственной службы. Пристроюсь, как ты, вести где-нибудь колонку и заживу по-настоящему. Наговоришь по телефону тысячу слов собранных по городу сплетен — и свободен, иди себе груши околачивай. Завидую я тебе.

— Джил, я задал тебе вопрос. Я спросил, что ты тут делаешь. Я хочу увидеть сперва директора, а затем — Человека с Марса. Никакими шуточками и разговорчиками ты от меня не отделаешься, можешь и не надеяться.

— Ну, ну, Бен, чего это ты так сразу и на дыбы? Я нахожусь здесь потому, что ваша журналистская братия совсем уже достала доктора Бренера. Меня прислал Генеральный секретарь, чтобы хоть немного разгрузить этого бедолагу.

— О'кей. Я хочу встретиться со Смитом.

— Бен, старина, да кто же этого не хочет? Сюда рвется каждый репортер, каждый специальный корреспондент, комментатор, обозреватель, коламист вроде тебя, фрилэнсер, каждая тетка, пишущая слезливые истории для домохозяек. Вот, всего двадцать минут назад заявилась общая наша знакомая Полли Пиперз. И знаешь, о чем она хотела допросить Смита? О марсианской любви! — В комичном страдании Берквист вскинул руки.

— Я хочу встретиться со Смитом. Получу я такую возможность или нет?

— Знаешь, Бен, найдем какое-нибудь спокойное место, где можно посидеть и выпить. Я отвечу тебе на любые твои вопросы.

— У меня нет к тебе никаких вопросов. Я хочу встретиться со Смитом. Это мой адвокат, Марк Фризби. — Как и полагается, Бен не стал представлять Честного Свидетеля.

— А мы знакомы, — весело откликнулся Берквист. — Как здоровье папы, Марк? Так и мучается с гайморовыми пазухами?

— Да, все как и прежде.

— Ничего не поделаешь, такой уж у нас климат. Пошли, Бен. И ты, Марк, тоже.

— Не мельтешись, — остановил его Какстон. — Я хочу встретиться с Валентайном Майклом Смитом. Я представляю синдикат «Пост», а косвенно — двести миллионов читателей. Так получу я такую возможность или нет? Если нет — так и скажи, громко и отчетливо. А потом объясни, на каком законном основании ты мне отказываешь.

— Марк, — вздохнул Берквист, — может, хоть ты сумеешь объяснить этому любителю подсматривать в замочную скважину, что нельзя, повторяю — нельзя так вот, ни с того ни с сего вламываться в спальню больного человека. Вчера Смит показался людям — так и то врачи возражали. Оставьте его в покое, пусть отдохнет и окрепнет. Неужели он не имеет на это права?

— Ходят слухи, — ровным голосом заметил Какстон, что вчерашняя передача — чистой воды липа.

Теперь Берквист больше не улыбался.

— Фризби, — холодно сказал он, — у вас не возникает желание дать своему клиенту консультацию? Объясните ему закон о клевете.

— Ты бы, Бен, и вправду полегче.

— Я знаю закон о клевете, и не хуже твоего, Джил. Только кого я тут оклеветал? Человека с Марса? А может кого-нибудь другого? Ты назови мне имя. Повторяю, — он заговорил громче, — согласно моим сведениям человек, выступавший вчера по стереовидению, совсем не Смит. Я хочу спросить об этом самого Смита.

В переполненной приемной повисла тишина. Берквист мельком взглянул на Честного Свидетеля, взял себя в руки и очаровательно улыбнулся.

— Ну что ж, Бен, ты, пожалуй, обеспечил себе интервью, а заодно и судебный иск. Подожди секунду.

Дугласовый прихвостень исчез, чтобы почти сразу вернуться.

— Устроил я все, устроил, — устало сказал он, — хотя ты, Бен, того и не заслуживаешь. Пошли. Но только ты прости, Марк, но уж толпой-то туда нельзя никак, Смит плохо себя чувствует.

— Нет, — отрезал Какстон.

— А что, собственно?

— Или все трое, или вообще никто.

— Не глупи, Бен, ты и так получаешь огромную привилегию. Или вот как — Марк пойдет с нами, но постоит за дверью. Но уж он-то, — Берквист кивнул в сторону Кавендиша, который словно не видел и не слышал ничего происходящего, — тебе ни за чем не нужен.

— Возможно, и нет. Только тогда я сегодня же напишу в своей колонке, что правительственные чиновники не допустили к Человеку с Марса Честного Свидетеля.

— Ладно, Бен, — пожал плечами Берквист, — пошли. Ну, схлопочешь ты по этому иску о клевете. Небо с овчинку покажется.

Из почтения к возрасту Кавендиша они спустились не трубой, а на лифте, а затем скользящая дорожка повезла их мимо лабораторий, мимо физиотерапевтических кабинетов, мимо бесконечных палат. Неизбежный охранник что-то сказал в трубку телефона, и только после этого перед ними открылась дверь помещения, битком набитого оборудованием, применяемым обычно для наблюдения за кандидатами на тот свет.

— Познакомьтесь, доктор Таннер, — объявил Берквист. — Доктор, это мистер Какстон и мистер Фризби.

Кавендиша он, естественно, не представил. На лице Таннера появил


Содержание:
 0  вы читаете: Чужак в стране чужой : Роберт Хайнлайн  1  1 : Роберт Хайнлайн
 2  3 : Роберт Хайнлайн  4  5 : Роберт Хайнлайн
 6  Часть вторая Его несуразное наследство : Роберт Хайнлайн  8  11 : Роберт Хайнлайн
 10  13 : Роберт Хайнлайн  12  15 : Роберт Хайнлайн
 14  17 : Роберт Хайнлайн  16  19 : Роберт Хайнлайн
 18  21 : Роберт Хайнлайн  20  10 : Роберт Хайнлайн
 22  12 : Роберт Хайнлайн  24  14 : Роберт Хайнлайн
 26  16 : Роберт Хайнлайн  28  18 : Роберт Хайнлайн
 30  20 : Роберт Хайнлайн  32  Часть третья Его эксцентричное воспитание : Роберт Хайнлайн
 34  24 : Роберт Хайнлайн  36  26 : Роберт Хайнлайн
 38  28 : Роберт Хайнлайн  40  22 : Роберт Хайнлайн
 42  24 : Роберт Хайнлайн  44  26 : Роберт Хайнлайн
 46  28 : Роберт Хайнлайн  48  Часть четвертая Его скандальная карьера : Роберт Хайнлайн
 50  32 : Роберт Хайнлайн  52  30 : Роберт Хайнлайн
 54  32 : Роберт Хайнлайн  56  Часть пятая Его счастливая участь : Роберт Хайнлайн
 58  36 : Роберт Хайнлайн  60  38 : Роберт Хайнлайн
 62  34 : Роберт Хайнлайн  64  36 : Роберт Хайнлайн
 66  38 : Роберт Хайнлайн  68  j85.html
 69  Использовалась литература : Чужак в стране чужой    



 




sitemap