Фантастика : Социальная фантастика : Вершина : Зенна Хендерсон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу

В сборник вошли повести и рассказы современных американских писателей-фантастов, прекрасно владеющих пером и темой.


Содержание:

Зенна Хендерсон — Цена вещей

Элджис Бадрис — Закономерный исход

Джорж Самнер Элби — Вершина

Пол Андерсон — Моя цель — очищение

Дж. Ф. Бон — На четвертой планете

Роберт Ф. Янг — В сентябре было тридцать дней

Бертрам Чандлер — Клетка

Дж. Т. Макинтош — Бессмертие… Для избранных

Кордвейнер Смит — Баллада о несчастной Си-мелл

Фредерик Браун — Земляне, дары приносящие

Вильям В. Стюарт — Межпланетная любовь

Альфред Элтон Ван Вогт — Эрзац вечности


Перевод с английского П. В. Редкокаши

Художник-оформитель Е. В. Титов

Издание осуществлено по заказу научно-производственной фирмы “Авангард”

Вершина

Сборник американской фантастики

Зенна Хендерсон

Цена вещей

Виат едва доплелся до поселка из лагеря пришельцев. Хохолок его был вырван, с куртки исчезло дэви, из разорванного рта сочилась кровь. Глаза его были совершенно пусты. Он просидел целый день на солнцепеке в центре поселка, глядя куда-то вдаль сквозь любопытных детей, которые, обступив его, наперебой о чем-то спрашивали своими пронзительными голосами.

Когда на Виата пала тень надвигающегося вечера, он, с трудом поднявшись на ноги, прошел два шага и рухнул замертво.

Потом пришла его мать. Идти ей было недалеко — скорчившееся в пыли тело лежало совсем рядом с ее домом. Она приколола к обрывкам куртки киом и тем самым подтвердила смерть сына. Это был киом, который она сама придумала и сделала в тот день, когда родился Виат. Родился, чтобы затем умереть.

Ее сын не успел еще никому отдать свое сердце, поэтому киом прикрепляла к его груди единственная дорогая для покойника женщина — его мать. Мать проводила сына в последнюю дорогу, оставив гореть пелу в центре киома, потому что Виат ушел, оставив о себе добрую память среди соплеменников и любовь в сердце матери. А тем, кто оставляет после себя любовь, освещает дорогу в Мир ушедших тусклый свет пелу. И если не прикрепить к груде умершего киом, он будет вечно блуждать по этой дороге наощупь и никогда не попадет в тот таинственный Мир, который ожидает каждого.

Только потому мать вначале приколола киом и лишь затем оплакала тело сына.

После того, как тело Виата было предано земле, собралась небольшая толпа поселенцев. Подставив спины лучам восходящего солнца, они замерли, думая о том, что же им готовит грядущий день. Когда же солнце прошло середину небосклона и начало светить им в лицо, поселенцы разом заговорили, прикрываясь ладонями от слепящего света.

— Пришельцы причинили нам зло! — первым воскликнул Доби, хлопнув обеими ладонями перед собой и подняв густой клуб пыли. — Из-за них не стало Виата! Он не вернулся из их лагеря. Пришло лишь его тело, которое дышало до тех пор, пока не поняло, что душа в него уже не вернется…

— Пришельцы пришли к нам с миром, — перебил Деси, — они даже посадили свой корабль на пустыре, чтобы не повредить наши посевы. Не нужно их бояться. — Деси мечтательно посмотрел на небо, оживляя в памяти тот миг, когда оттуда, с небес, спустился странный аппарат с не менее странными существами. — Не стоит, наверное, переносить место нашего поселка из-за них. Они не сделают нам зла.

— Да! — кивнул Доби. — Они не хотят нам зла. Но дыхание их ядовито для нас. И те беззвучные мухи, которые вылетают из их ладоней, приносят нам смерть! Лучше, если мы навсегда уйдем отсюда. И пусть пришельцы никогда не смогут нас найти!

— Но мы их совсем не знаем! — пронзительно закричал Деси, хохолок его вздыбился, словно от сильного порыва ветра. — Глупо не общаться с ними! Они принесут нам дары.

— Тот, кто приносит дары, обязательно чего-то просит взамен! Мы не можем отдавать жизнь наших юношей за один лишь взгляд на пришельца. — Доби в раздумьи пропускал между пальцев серую пыль и глядел, как ее относит вдаль внезапно поднявшийся ветер. Точно так же сегодня был унесен туда, откуда еще никто не возвратился, прах Виата.

— Но постойте, — раздался звонкий голосок Вети. Ее голубой хохолок весь напрягся от волнения. — Они знают то, чего не знаем мы. Нам не удавалось подниматься на небеса и потом возвращаться обратно!

— Да, и сто раз да! — воскликнул Деси, пожирая глазами Вети, державшую, в знак искренности своих слов, руку у самого сердца. — Они много знают, у них есть дары для нас!

— Знания — единственный дар, которого не стоит опасаться, — проговорил Тэфу своим низким голосом. — Но дары в их руках подобны яду, от которого мы оцепенеем. Их дары свяжут нас по рукам и ногам. Это говорю я, Тэфу!

— Старо как мир, — снова закричал Деси, — как тот старый мир, который вот-вот развалится, Придут новые времена!

— Хорошие слова, — кивнул своим полинявшим от времени хохолком старый Доби, — если только эти слова — камень, а не легкая пыль, которая улетает туда, куда подует ветер. Я не знаю пришельцев. Я хочу их узнать. Я пойду к ним.

— И я, — пророкотал Тэфу.

— А я, а я? — вновь затрещал своим пронзительным неокрепшим голоском Деси и вскочил на ноги, вздымая клубы пыли.

— Молод еще, — отрезал Тэфу.

— Молодые глаза могут заметить то, что проглядят старые, — резонно заметил Доби.

— Тогда у нас одна дорога! — закричал Деси, и его хохолок победоносно вздыбился.

— Деси, — прошептала изменившимся от волнения голосом Вети, — ты вернешься из стана пришельцев таким же, каким вернулся Виат. У тебя сейчас появилось новое сердце. Это не твое сердце, Деси!

— Я вернусь! — закричал Деси. — Я обязательно вернусь и наполню ваши ладони чудесными вещами! — Он склонился и поцеловал умоляюще протянутые к нему руки Вети.

Время — это не только часы и дни. Время — это не только шаги солнца по горизонту. Время — это еще и затаенное дыхание, это ожидание, чутко ловящее каждой шорох.

Это время проходит с неимоверной скоростью вместе с шорохом травы, шелестом тростника, отзвуком шагов, которых ждешь, но так и не можешь дождаться. Перед неумолимой поступью времени даже горы раздвигают своя твердыни, чтобы пропустить его туда, откуда оно уже никогда не вернется — в Вечность.

Впереди толпы медленно шел Тэфу, припадая на одну ногу, гребень его вяло спадал на затылок, тугая повязка, наложенная на голову, плотно закрывала глаза. Вслед за ним, наугад, шатаясь из стороны в сторону, брел Доби, пока, наконец, не наткнулся лбом на выступ знакомой с детства скалы и не сполз обессилено в дорожную пыль. Медленно садилось солнце.

— Деси?! — пронзительно воскликнула Вети, и от аз вопля толпа встречающих шарахнулась в сторону, сервиз несчастную наедине со своим горем.

— Он не захотев возвращаться с нами, — прошептал Доби, — Он лишь смотрел, как мы уходим.

— Он остался добровольно?! — Вери от ужаса прикрыла руками рот. — Его не заставили там остаться эти пришельцы?

— Добровольно? — переспросил Доби, глядя сквозь Вети незрячими глазами. — Заставили насильно? Нет. Ему никто не связывал рук и никто не стоял на его пути! — И Доби удивленно, словно впервые, потрогал свои незрячие глаза, из которых катились мелкие слезы.

— Ну откройтесь же, — умоляюще прошептал он, — где же свет?

— Расскажите мне! — воскликнула Вети. — Да расскажите мне наконец!

Доби бесцельно возил руками по бархатистой пыли.

— У них есть все, — начал он свой рассказ, — и они настоящие волшебники. Пришельцы могут дать нам много интересных и прекрасных вещей для наших дэви. Мы никогда не видели таких чудесных вещей. У них есть страшное оружие против кровожадных куту, у них есть орудия, при помощи которых мы будем возделывать наши поля…

— А Деси? Где же Деси? — с тревогой и болью в голосе переспросила Вети.

— Деси увидел все это, и ему захотелось всего, — пророкотал Тэфу. — Его дэви было сброшено с куртки еще до захода солнца. Он был как ребенок на цветущем лугу, который хватает цветок, но видит рядом еще более красивый и бросается к нему… Этой погоне нет конца.

— Нет. Он вернемся, — возразила Вети. — Его любопытство должно рано или поздно иссякнуть…

— Он вернется так, как вернулся Виат! — прорычал Тэфу. — Он вернется так, как возвратились я и Доби! — Протянув вперед руку, он закричал, едва, сдерживая слезы: — Сколько пальцев я держу перед собой, а?! Шесть? Два? Один?! Я их никогда не увижу!!

— Мы изменим место стоянки, — сказал кто-то из толпы. — Пришельцы нас никогда больше не найдут.

— Они не хотят зла, — слабо веря в свои слова, прошептала Вети, — они не сделают Деси ничего плохого. Он непременно вернется.

— Так, как вернулся я, — упрямо повторил Тэфу. — Я был среди них, и смертоносное дыхание пришельцев ослепило меня. И только Время и Ушедшие смогут ответить, вернется ли ко мне когда-нибудь зрение. Один из них долго говорил со мной. Он рассматривал мои глаза. Он заботился обо мне. Но я все равно ослеп.

— А ты? — обратилась Вети к Доби. — Ты тоже пострадал?

— Я не подходил к ним близко, — ответил тот, — но это не помогло. — Он обнажил ногу. От колена до бедра шла глубокая рана, рваные края которой блестели странным тусклым блеском. — Я был среди деревьев, — продолжал Доби, — когда услыхал за спиной вой куту. В это время в руках пришельца блеснула молния, и вой прервался. Я бросился в кусты, и… — его рука очертила контур раны.

— Но Деси…

— Деси вел себя как нищий маю, — оборвал восклицание Вети низкий голос Тэфу. — Он ходил за пришельцами с протянутой рукой. “Постойте, постойте, — кричал он нам вслед, — с помощью этих вещей мы будем править миром!” А зачем нам править миром? В мире нет ни первых, ни последних, и солнце светит всем одинаково. Почему мы должны грабастать вещи, цена которым — дорожная пыль, чтобы потом управлять нашими братьями?

— Оплачь его смерть, — прошептал Доби, — тысячи смертей окружают его сейчас. И даже если тело его вернется в поселок, то сердца его с нами уже не будет никогда. Оплачь его!

— Да! — пророкотал Тэфу. — Оплачь его и воздай хвалу небу за то, что поселок наш надежно укрыт от чужих глаз и пришельцы никогда уже не посеют здесь семена зла, из-за которых мы потеряли Виата и Деси.

— Табу, — тихо, но твердо произнес Доби. — Отныне тропа к ним закрыта навсегда.

Вети, распростершись в пыли на тропинке, оплакала Деси, сжимая в руках его киом, киом, который Деси, уходя, оставил ей, как часть своего сердца.

Почти неслышно к Вети подошла мать Виата и стала рядом, чтобы разделить горе, которое постигло их обеих.

— Твоя печаль не может сравниться с моей! — закричала Вети, заламывая руки. — Ты смогла приколоть киом к его груди, ты оплакала его тело и предала его земле! Не смей плакать со мной! Ты знаешь, что Виат на пути в Мир Усопших, а путь Деси мне сейчас неведом! Жив ли он? Может быть, он умирает сейчас в диких зарослях без пелу, который осветил бы ему путь после смерти! Может быть, он, слепой и искалеченный, ползет по нашей тропе? Я оплакиваю свою надежду. А это страшнее, чем оплакивать смерть! Уйди — я хочу остаться одна!

Вети рыдала до тех пор, пока слезы ее не истощились и рыдания не перешли в глухие стоны. Ее никто не трогал, зная, что Вети проводит свою печаль и снова станет прежней.

Жизнь в поселке шла своим чередом.

Но вот настал день, когда все жители поселка гурьбой высыпали на тропу, ведущую в лагерь пришельцев. Все, оцепенев, смотрели на то, как в поселок, стеная и прихрамывая, входил Деси.

— Деси?! — заголосила Вети, — Деси!

— Дай передохнуть, — тяжело проговорил тот и устало привалился к скале. Это был уже не тот Деси, чьи легкие ноги могли соперничать в быстроте с неутомимым куту. — Дорога забрала у меня все силы.

— Деси, — простонала Вети, прижав к груди киом. Потом она взглянула на свои ладони, рассмеялась и отшвырнула киом далеко в сторону. — О, Деси… — внезапно осеклась она, увидев его искалеченную руку, выщипанный хохолок и разорванную куртку. Глаза Деси уже не принадлежали ему. В них был какой-то странный тусклый блеск. В них отражались пришельцы.

Вети испуганно попятилась.

— Я обещал, — с трудом проговорил Деси, обращаясь ко всем, но глядя только на Вети, — я обещал вернуться, чтобы наполнить ваши дома волшебными вещами…

Но даже Вети в ответ на эти слова заложила руки за сипну — подарки пришельцев еще никому не приносили добра.

— Смотрите, — торжественно произнес Деси, кладя перед собой предмет какой-то странной формы, — в нем — смерть для всех кровожадных куту, будь они шести- или двуногими! И пусть теперь только попробуют эти наглецы из Дарло заявить, что они тоже могут ловить рыбу в ручье Клори! Все будут подчиняться только нам! Вети, — окликнул он подругу, — я дарю тебе власть над всеми.

Вети отступила еще на один шаг.

— А здесь, — положил он рядом с оружием стеклянный флакон, — здесь то, что приносит нам радость и смех. Пришельцы зовут это водой. Этому позавидуют даже жители Мира Ушедших! Один глоток — и все позади: боль, печаль, угреты и несбывшиеся желания… Вети, возьми его, и ты забудешь все свое горе!

Вети отрицательно покачала головой.

— А здесь, — он вытащил из-под куртки кусок блестящей ткани, которая, попав под солнечные лучи, на мгновение ослепила всех своими яркими бликами, — здесь, Вети…

Сердце Вети дрогнуло. Ни одна из обитательниц поселка не смогла бы остаться равнодушной, увидев подобную красоту. Она подалась вперед, чтобы получше рассмотреть чудесную ткань, попробовать ее плотность и качество…

— Это — дар твоей красоте, — продолжал Деси, — ты сможешь всегда любоваться собой. И вскоре мы — ты и я — будем править миром!

Вети вновь отшатнулась в сторону:

— Не подарков от тебя ждала я все эти долгие дни, — произнесла она глухо, пятясь от странных вещей, выложенных Деси прямо в пыль, — пойдем, я залечу твои раны.

— Да постой ты! — закричал Деси. — Ты что, не понимаешь, что с этими чудесными вещами наш поселок будет править всей долиной, а затем — всем миром!?

— Зачем?

— Как — зачем? — переспросил Деси, — У нас будет все, что мы только пожелаем! Мы не будем больше работать, мы будем только приказывать и получать все, что захотим! У вас будет Власть!

— Зачем? — повторила свой вопрос Вети. — Нам достаточно того, что у нас уже есть. Мы не голодны. У нас есть где укрыться от ветра. Мы работаем, когда это нужно. Мы отдыхаем, когда работа выполнена Зачем нам больше?

— Деси считает, что такая жизнь не для него, — сказал Доби. — Ему нравится много шума и суеты. Ничего, Деси, — скоро начнется сезон охоты на куту. Прибереги свой пыл для этого. Сейчас в твоем сердце — искушения, желания и сладкий страх. Если они поселяются в чьем-нибудь сердце, то между ними начинается борьба. Вечная борьба, Деси.

— Искушения, желания, страх, — очень похоже передразнил Деси старого Доби. — Вот, смотрите! — Он схватил оружие, лежавшее у его ног и, слегка поведя рукой, срезал верхушку дома, в котором жил слепой Тэфу. — Что останется от куту, если охотиться на них выйду я? Но если так можно разделаться с куту, — продолжал Деси, — то, что тогда можно будет сделать с жителями Дарло?

— Деси! — снова воскликнула Вети. — Пойдем, я перевяжу твои раны. Время залечит их на твоем теле и в твоей душе. Ты забудешь пришельцев, Деси!

— Не нужно меня лечить! — пронзительно завопил Деси, лицо его посерело, остатки вырванного хохолка встали дыбом. — И вам никогда не понадобится лечение, вы будете всегда здоровы, и у вас никогда не будет ран, если вы впустите пришельцев в наш поселок! Они дадут нам всем волшебные вещи, они напоят всех водой и одарят блестящими одеждами! И все это — взамен на паршивые, никому не нужные дэви. — Деси презрительно усмехнулся. — За дэви нашего поселка они готовы отдать даже свой собственный небесный корабль!

— Но они никогда не придут сюда, — возрази Доби, — путь к нашему поселку надежно спрятан от их глаз. — Он машинально потер свои ослепшие глаза. — Мы сейчас должны…

— Ожидать завтрашнего дня! — снова заверещал Деси, и голос его отражался каждой нотой в сердцах притихших соплеменников. — Завтра они будут здесь!

— Как — “здесь”? — переспросил кто-то.

— Ты указал им дорогу?! — раздался пронзительный крик.

— Ты им все рассказал?! — взревел поселок.

— Да, — недоуменно посмотрел на всех Деси. — А как бы я иначе мог получить от них подарки?

— Подарки?! — воскликнул Доби. — Ты принес нам смерть!

— Но я не предавал вас, — из последних сил, внезапно обмякнув, пробормотал Деси. — И не всем несут смерть эти страшные пришельцы! Я-то жив… — От внезапно нахлынувшей ярости его голос окреп: — Вы просто не хотите перемен! Но ведь все в мире меняется! Это же естественный ход вещей… — он на минутку замялся, вспоминая услышанное от пришельцев слово, — это прогресс!

— Не всякие перемены — прогресс, — возразил Доби, пряча в ладонях ослепшие глаза.

— Хотите вы этого, или нет, но завтра пришельцы будут здесь — голос Деси поднялся до пронзительного визга: — И вы пока что можете выбирать — или попрятаться по домам, как это сделали дураки из Печу, или прийти к пришельцам со своими дэви и получить взамен богатство и власть!

— Или опять перенести место лагеря, — сказал Доби, — как можно дальше от глупой жадности и предательства.

У Деси перехватило дыхание.

— Вети? — раздался его умоляющий шепот. — Нам с тобой не нужно уходить со всеми, мы дождемся пришельцев, и тогда… Мы завладеем всем миром, Вети! У нас будет все, что мы захотим… Останься со мной, Вети!

Вети долго смотрела в его глаза.

— Зачем ты вернулся? — прошептала она сквозь слезы. — Зачем? — И вдруг она пронзительно закричала: — Зачем?!

Внезапно наклонившись к подножию скалы, она подняла так недавно отброшенный ею в сторону киом. И прежде, чем Деси понял, что происходит, она прижала знак смерти к его куртке. Затем решительным движением оторвала пелу и отшвырнула его в пыль.

Глаза Деси расширились от ужаса, рука его потянулась к киому, но он так и не осмелился дотронуться до этой страшной печати, отделявшей мертвых от живых.

— Нет! — закричал он. — Не- е- е- е- т!!!

Рука Вети, дрожа от напряжения, тоже потянулась к киому, но страшным усилием воли она убрала ее…

Деси упал на землю, зная наверняка, что он сейчас умрет и умрет без любви, что он войдет в вечную тьму с неосвещенным киомом. Лежа в пыли, он чувствовал своей щекой твердый угол оружия, а солнечный свет, отраженный граненым флаконом с водой, пускал в его щеку веселых солнечных зайчиков.

Один, умерший без любви, — это как цветок, раздавленный на тропинке. Но к цветку, сломленному чужой волей, испытываешь жалость, а здесь…

Все обитатели поселка разошлись по своим делам, пребывая в полной уверенности, что Деси скоро умрет.

Вети шла позади всех неуверенной походкой и что-то тихо шептала про себя.

Подул ветер и занес толстым слоем пыли все подарки, принесенные Деси, а потом и его самого.

Деси лежал не шелохнувшись и ожидал того момента, когда его дыхание остановится навсегда.

Элджис Бадрис

Закономерный исход

Фрэнк Хертцог из “Интернэшэнэл Туарс Инкорпорейтед” задумчиво почесал одно из своих непропорционально огромных ушей и приподнял косматую бровь, после чего заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Посетитель, по-прежнему, не шелохнувшись, сидел в кресле напротив стола, на который Фрэнк закинул ноги еще в самом начале их беседы.

Взгляд Хертцога скользнул в сторону посетителя и, нисколько не задержавшись на нем, дальше, в окно, туда, где бесконечные просторы океана сливались с горизонтом.

— Дайте-ка я сам нее обмозгую, — неожиданно сказал он маленькому аккуратному человечку, терпеливо дожидавшемуся, когда Фрэнк заговорит. — Вы хотите аванс наличными?

— И не позднее полуночи с четырнадцатого на пятнадцатое июля, — подался вперед человек. — Поверьте, очень важно, чтобы деньги поступили в наш офис в Вэсле именно к этому сроку.

Произнеся эту тираду, человек вновь замер в кресле, вцепившись пальцами в колени. На нем был черный костюм и белоснежная рубашка с узким черным галстуком. Его бледное асимметричное личико обрамляли черные с проседью волосы, разделенные посредине идеальным пробором, На лбу выступили бисеринки пота.

— Значит, как только деньги попадут к вам, вы отправляете наш заказ первым турбопоездом?

— Совершенно верно, — подтвердил человек, который был представителем одной из фирм по производству и реализации спиртного.

— Чертовски интересный способ делать поставки, — недовольно пробурчал Фрэнк. — Уж очень все, знаете ли, неожиданно и вообще… Мы многие годы были хорошими партнерами, не так ли? Все корабли Ай-Ти-Ай перевозят продукцию только ваших марок.

— Естественно, — резонно возразил человек. — Наша продукция — лучшая в мире.

— Ко и ставки Ай-Ти-Ай тоже кое-что значат. Я затрудняюсь вас понять, мистер Келлер. Мы всегда регулярно оплачиваем счета, почему же именно сейчас вам вдруг понадобился этот аванс? Мне даже показалось, что вы не заинтересованы в сотрудничестве с нами. Ну что ж, на свете есть и другие торговцы!

Мистер Келлер в ответ на это лишь нервно развел руками.

— Как хотите, мистер Келлер, — продолжил Хертцог, — так и расценивайте мои слова, но я сейчас вынужден задуматься над тем, стоит ли продолжать наши деловые отношения? Не лучше ли отказаться от такого непредсказуемого партнера, каким является ваша фирма, и заключить крупный контракт с кем-нибудь другим? Разве крупный контракт не стоит разрыва, а, мистер Келлер?

— Мистер Хертцог, я… — маленький торговец вновь резко подался вперед, — моя откровенность может мне стоить места, вы понимаете?

Хертцог откинулся в кресле и принялся изучать Келлера так пристально, словно увидел впервые в жизни.

— Вряд ли, — наконец медленно произнес он. — Но все же я не могу остаться безразличным к намеку о том, что переданная мне информация может просочиться за стены этого кабинета. Жаль, очень жаль, что бы не хотите быть со мной откровенны до конца.

Уголки губ Келлера начали нервно подергиваться.

— Мистер Хертцог, вы поставили меня в крайне затруднительное положение… Конечно, вас можно понять, но тем не менее…

— Если же я не прав, мистер Келлер, — раздраженно перебил его собеседник, — так объясните мне наконец, черт возьми, что же происходит?!

Человек покорно вздохнул.

— Хорошо, мистер Хертцог. Вы, надеюсь, знаете, что в руководстве нашей компании произошли серьезные перемены? В результате всего этого новый Совет Директоров склоняется сейчас в сторону Кейптауна, а не Атлантиса.

— Чепуха! — воскликнул Хертцог, которому вторично не хватило терпения выслушать собеседника до конца. — Атлантис как порт чрезвычайно перспективен для Европы! Правда, транспортировка грузов через тоннель и в Бискайском заливе — довольно дорогое удовольствие, но разве можно его сравнить с переправкой грузов по суше от Кейптауна через всю Африку?

Келлер примиряюще развел руками.

— Да-да, мистер Хертцог. И вы и я прекрасно об этом осведомлены. Вскоре и наш Совет Директоров это поймет. Но сейчас они все ослеплены этой новой идеей — фрахтовкой дирижаблей. Конечно, выглядят они заманчиво — аппараты, которые обладают легкостью воздуха и грузоподъемностью парохода! Поэтому сейчас мои руководители ведут себя как дети, — Келлер пожал плечами. — Ничего не поделаешь — болезнь роста…

— Пусть попробуют переправить какой-нибудь груз дирижаблем из Кейптауна в Европу через всю Африку. Одна — две бури быстро заставят их переменить свое решение, — хриплым от сдерживаемого бешенства голосом проговорил Хертцог.

— Совершенно верно! — согласился Келлер. — Они уверены, что со временем Кейптаун станет крупным космополитическим центром. Крупнейшим в Восточном полушарии. Ну, а Атлантису суждено, по их мнению, зачахнуть, и процесс этот представляется им необратимым. Мистер Хертцог, — Келлер понизил голос до шепота, — одна — две выплаты наличными с вашей стороны — и они могут передумать снова. А после всего, мистер Хертцог, когда эта кейптаунская афера лопнет как мыльный пузырь… о, тогда вы сможете потребовать крупную скидку.

— Да, — сказал Хертцог, — я все понимаю. Он встал и принялся бродить по комнате, заложив руки за спину. — Хорошо, мистер Келлер, — наконец сказал он, остановившись возле дивана, на котором маленький торговец оставил свой атташе-кейс, — специальный посыльный доставит вам требуемую сумму не позднее оговоренного срока.

Произнеся эти слова, Хертцог принялся машинально поигрывать ручкой атташе-кейса, бесцельно перебрасывая ее из стороны в сторону. Келлер подошел к дивану и с чрезвычайно серьезным видом отодвинул свою собственность подальше от Хертцога.

— Большое спасибо, мистер Хертцог, — произнес он. — Я был просто уверен, что вы правильно оцените сложившуюся ситуацию.

— Да… — неопределенно протянул Хертцог, глядя, как посетитель покидает его кабинет.

Хертцог нажал кнопку вызова Хока Бэннистера и, подойдя к окну, принялся задумчиво насвистывать какой-то мотивчик. За окном вздымались на массивных бетонных блоках оснований разнообразнейшие строения Атлантиса. Вокруг них бушевал океан. Сегодня штормило. Небо было грифельно-серым, и от этого вода казалась ярко-зеленой с белыми полосами пены на гребнях высоких волн. Оконное стекло заливали потоки непрекращающегося дождя. В середине двухмильного бетонного периметра, окружавшего Атлантис, было спокойно. Но там, дальше, где огромные океанские валы, сталкиваясь друг с другом, пытались лизнуть белыми языками пены свинцовое небо, стихия бушевала вовсю.

Когда вошел Хок Бэннистер, Хертцог, не отрываясь от окна, тихо поинтересовался:

— Хок, что ты смог бы сделать за тридцать тысяч долларов?

— Вы имеете в виду, какие законы я смог бы нарушить за эту сумму? — уточнил Бэннистер, исследуя содержимое бара.

Это был крупный мужчина, во внешности которого, честно говоря, было крайне мало приятных; черт. Совсем недавно он пристрастился к пятидолларовым гаванским сигарам. Вот и сейчас, беседуя с Хертцогом, он умудрялся разговаривать лишь одной половиной своего лягушачьего рта. Вторая половина была занята курением и дегустацией напитка, извлеченного из бара.

— Тридцать тысяч, — продолжал развивать свою мысль Хок, — это сумма, которой при экономном расходовании кое-кому хватило бы на всю жизнь. Но для нас с вами этой суммы надолго бы не хватило, уж поверьте. Потому-то за такую сумму я смогу нарушить очень немногие законы, да и то, если в этом возникнет крайняя необходимость.

— А какие нарушения ты бы позволил себе за обыкновенные комиссионные с тридцатитысячедолларовой сделки?

— А-а-а, так вы имеете в виду Келлера! — воскликнул Хок и в восторге от собственной догадливости залпом осушил стакан, после чего вздрогнул и принялся подозрительно изучать содержимое бара.

— Недавно у нас появилось одно местное предприятие, которое занимается производством виски из планктона, — невинно улыбаясь, объяснил Хертцог, — а что касается Келлера, то ты был абсолютно прав, направив его ко мне. Хотя, во всем этом деле мне еще предстоит разобраться полностью. Полетт! — произнес он, подойдя к столу и нажав кнопку переговорного устройства. — Вы приготовили нужные материалы?

— Да, Фрэнк. Передаю.

Аппарат на столе Хертцога сыто заурчал и выбросил серию фотокопий.

— Самую, на мой взгляд, ценную информацию я положила сверху, — уточнила невидимая Полетт.

— Да, я вижу. Спасибо. — Хертцог склонился над фотокопиями и удовлетворенно хмыкнул. — Еще вот что, Полетт, свяжитесь, пожалуйста, с Тэдом Трэвеном из городского совета, Я хотел бы поговорить с ним кое о чем за коктейлем сегодня после двенадцати часов. Думаю, его устроит встреча в одном из залов “Плэжэр Хауз”.

Тэд Трэвен был высоким худым брюнетом. Время и житейские хлопоты растянули и сжали его бескровные губы таким образом, что в закрытом состоянии разрез рта как бы продолжался на несколько сантиметров с обеих сторон сверх границ, отведенных ему природой.

— Хочу отметить, Тэд, что вы на редкость здравомыслящий человек, — начал Хертцог. — Вы умеете планировать. Вы все взвешиваете перед тем, как предпринять какой-либо шаг.

— Никто не может сказать, что я когда-либо совершил неразумный поступок, — согласился Трэвен, попивая свей мартини и разглядывая потускневшую от времени русалку, вытатуированную на запястье Хертцога.

— А вы, в свою очередь, можете сказать про меня, что а не так уж и удачлив, — продолжил Фрэнк, — что-то типа “парень, зайди-ка попозже”. Если говорить серьезно, то я простой работяга, которому посчастливилось получить в наследство от отца бюро путешествий. О, — остановил он жестом собравшегося было что-то возразить Трэвена, — мне просто повезло, и я смог основать собственное дело, вот, пожалуй, и все. Сейчас у меня есть немного денег в кармане и достаточно здравого смысла в голове для того, чтобы не влазить во всякие сомнительные делишки. Я прекрасно понимаю, что сколько веревочке не виться, но рано или поздно кому-то все равно придется заплатить по счету. Ну, а когда мне нужно что-нибудь разузнать, когда мне нужна помощь опытного и умного человека, я прихожу к такому парню, как вы.

Трэвен растянул свои бледные губы в широкой ухмылке.

— Вы мне льстите больше, чем я этого заслуживаю…

— Нет-нет! — с жаром возразил Хертцог. — Я действительно так считаю, Тэд! Вот, кстати, что делать человеку типа меня, который владеет туристической компанией? Вполне естественно, что меня рано или поздно заинтересует не только Атлантис, но и другие точки планеты. Иногда мне кажется, что неплохо было бы начать какое-нибудь дело в Европе или Африке — в Севастополе, или, скажем, в Кейптауне. Я имею в виду не только открытие туристических контор, есть смысл копнуть там поглубже. Но если бы я так поступил, то вскоре оказался бы в довольно сложных отношениях с местными властями… Я не понимаю, почему нам следует держаться подальше от материка? И если уж я пришел к вам, объясните мне, пожалуйста, почему это происходит?

— Конечно, объясню, Фрэнк, — кивнул Трэвен, — вы же знаете, что основная доктрина консервативной партии заключается в том, чтобы максимально изолировать нас от материка Это — единственная возможность избежать повторения у нас их проблем, До тех пор, покуда единственным связующим звеном между нами и материком будет грузовой тоннель, мы будем играть роль расчетной монеты. Но если мы влезем в их дела, то вскоре окажемся запутанными во всех их безрезультатных попытках справиться с экологической разрухой. А в нынешнем положении мы продолжаем взымать посреднические проценты и вкладываем их в наше дело. И у нас нет и не будет ни малейшего желания взваливать на свои плечи дополнительную ответственность.

— Ну, теперь-то мне все стало ясно, — облегченно вздохнул Хертцог. — Раньше-то я думал, что поскольку мы являемся потомками тех людей, которые продолжили тоннель с материка сюда, то мы как-то связаны со всеми странами…

Трэвен вновь ухмыльнулся.

— Это было сто лет назад, Фрэнк. Ни одного правительства, которое финансировало тогда это строительство, уже нет в помине, так что никаких юридических оснований для подобной связи просто не может быть.

— Конечно, конечно. Теперь я все понял. Мне просто необходимо было все это растолковать. Спасибо, Тэд.

Трэвен с задумчивым видом сделал большой глоток.

— Да, — произнес он с легкой укоризной, — вы неплохо сработали в этом деле… Я имею в виду Уильяма Уоринга. Если бы ему разрешили организовать инвестиционный синдикат, то в результате этого, сосредоточив капитал, он бы выдвинул на всеобщих выборах кандидатов, выступающих за наше активное участие в делах материка. Вы тогда спасли многих людей, не забывая, впрочем, и о себе.

— О, но он и так полностью запутался в той афере, где пытался присвоить двадцать тысяч долларов, принадлежащих Ай-Ти-Ай. Согласитесь, это довольно большие деньги. Когда мне удалось выбить его из седла, я был немало удивлен, обнаружив, что это далеко не все, чем он занимался. А, в общем-то, мне просто опять повезло, Тэд. Но знаете, что я думаю?

— Да?

— Я вот что думаю. Уоринг, открывая здесь свое дело, мог подорвать мое собственное дело, а я не имел ни малейшего представления о том, что он затевает. Вот если бы у меня был свой человек среди политиков, который мог бы меня вовремя информировать обо всем… Да, Тэд, тогда бы я не оказался в такой щекотливой ситуации.

Фрэнк допил коктейль и взглядом указал на бокал.

— Может быть, еще?

— Пожалуй, да, спасибо, — осторожно произнес Трэвен.

Хертцог подал знак официанту и продолжал:

— Предвыборная кампания начинается на следующей неделе?

— Вообще-то, да — в первый четверг после четвертого июля. Но выборы этого года будут чистейшей формальностью. После разоблачения Уоринга все сторонники активного сотрудничества с материком сдали свои позиции без боя. Конечно, не все из них были его ставленниками, но замазаны Уорингом оказались все.

— Угу. Я не совсем хорошо разбираюсь в этих делах, но., Вы будете проходить по списку консервативной партии в этом году?

Трэвен плотно сжал губы.

— Да. Точно. Я, как обычно, буду баллотироваться на должность городского клерка.

— Извините, Тэд, но ваша должность не так уж и далека от того, чтобы прямо с нее забраться на верхушку, верно?

— Вы правы, — коротко ответил Тэд.

— Не знаю, насколько это хорошо. Я не встречался с мэром Филлипсом. Но мне сдается, что он не очень-то популярен.

— Он один вершит политику партии, — горько заметил Трэвен, — а всем остальным приходится довольствоваться объедками с его стола.

— Хм. Довольно интересный способ вести дела. Мне кажется, это не совсем честно.

— Конечно. Но чего вы еще ожидали, Атлантис населяют люди, которые не очень-то отрабатывают свои деньги, не говоря уж о том, чтобы всерьез над чем-то задуматься. Едва ли двадцать процентов из них удосуживаются принять участие в выборах, да и то большинство из них приходит на голосование только благодаря работе Филлипса. Мне, конечно, грех жаловаться на это. Но все же…

— Мне кажется, что вы-то имеете право жаловаться. Если вы не сможете договориться с Филлипсом, то у вас не будет никаких шансов пройти на выборах, по крайней мере, сейчас, когда процент поданных голосов остается таким низким.

— А у кого есть средства, чтобы организовать предвыборную кампанию, кроме консерваторов? А денься потребуются немалые — на рекламу, на избирательные плакаты, на совещания, да мало ли на что еще!

— Ну… — протянул Хертцог, — задумчиво поигрывая бокалом.

— Фрэнк! — воскликнул Трэвен. — Ваше “ну” свидетельствует о том, что вы что-то задумали. Но в любом случае в этом году уже ничего не получится. Слишком поздно.

— Чтобы зарегистрировать кандидата?

— Зарегистрировать — нет! Но сроки предвыборном кампании… Осталась всего одна неделя.

— Хорошо. Вы же знаете, Тэд, что Ай-Ти-Ай владеет морскими такси, одной из вертолетных площадок и четырьмя отелями. Мы покупаем половину полетного времени. У нас целая полоса в отделе рекламы — во всех трех ежедневных газетах! На телевидении у нас “Шоу Сонни Вимза”, а также “Кактус и Хещнайф Эл” и программа “А вы умнее своей жены?”

— Да, еще и новости дня Уильяматона Сэндберга Миллза. Что произойдет, если вы будете баллотироваться в мэры, скажем, как кандидат от прогрессивной реформистской партии? Плакаты “Иди и голосуй” с вашим изображением будут встречать всех пассажиров наших катеров и вертолетов. Вы станете героем телевидения и прессы. Как вы думаете, удастся ли вам набрать сорок — сорок пять процентов голосов?

Трэвен внезапно побледнел от волнения:

— Боже мой, Фрэнк, но это ж незаконно? Корпорация не имеет права вкладывать свои деньги в поддержку кандидатов. А что скажет ваш Совет Директоров?

— Если дело дойдет до этого, Тэд, то я и есть Совет Директоров.

— Но все равно, вы не имеете права…

— А если я хочу баллотироваться на должность ловца бешеных собак? Я сгораю от нетерпения приобрести эту должность! Я собираюсь участвовать в избирательной кампании со всей своей энергией. Но, — хитро улыбнулся Хертцог, — мне нужен человек, который бы возглавил список партии. Что вы думаете по этому поводу? — Хертцог запустил два пальца в нагрудный карман спортивной рубашки и достал две пятидолларовые купюры и клочок бумаги. Он развернул бумагу и положил на стол перед Трэвеном. Это был чек, заверенный Ай-Ти-Ай и выданный в фонд избирательной кампании прогрессивно-реформистской партии. Чек на двести тысяч долларов. — И, конечно, нам потребуется предвыборная программа. Что вы об этом думаете? Филлипс и консервативная партия не обращают никакого внимания на наши деловые интересы, связанные с материком. А там, кстати, многие раздражены как нашим отчуждением от их проблем, так и нашими расценками на транспортировку грузов. Мы теряем крупные суммы, Тэд. И надо доказать с цифрами в руках, что мы доставляем лишь мелкую, скоропортящуюся продукцию, а крупные грузы переправляются морем в Архангельск и затем — по железной дороге до Черного моря. Помяните мое слово, придет день, когда они проложат трансафриканскую железную дорогу Север-Юг. Да-да, через джунгли и пустыню, если мы вынудим их это сделать. Гарантируйте населению более короткий рабочий день и низкий налог на недвижимость, если окажется, что мы сможем повысить ежегодный доход за счет снижения расценок на перевозки.

На лице Трэвена промелькнуло сомнение.

— Я не уверен, что все это будет сходиться с тем, что звучало в моих прошлых публичных выступлениях.

— Ваших? Вы, видимо, имеете в виду, мэра Филлипса? Но сейчас же вы выступаете самостоятельно, борясь за наши идеи, сбросив, наконец, прежние одеяния. Бы не гангстер из команды Уоринга — вы уважаемый экс-консерватор, которому до чертиков надоела линия своей партии.

— Хм… — широко улыбнулся Трэвен, — я думаю, что у меня получится. Вы выбрали верное оружие.

— Я думаю точно так же. Хорошо, Тэд. Вы — опытный человек, так что я оставляю за вали право обустроить штаб-квартиру, нанять людей для связи с прессой. Я пришлю к вам одного парня из моей конторы, его зовут Бэннистер. Он обеспечит вам финансовую поддержку из фондов Ай-Ти-Ай на случай, если закончатся деньги. Но я лично вынужден держаться от этого подальше. Вот и все, пожалуй. Удачи.

Трэвен взял чек, зачарованно изучал его несколько секунд и затем положил в бумажник.

— Э… Спасибо, Фрэнк.

— Не за что, Тэд, — ответил, поднимаясь, Хертцог, Он оставил на столе две пятидолларовые бумажки и позвал официанта: — Надеюсь, Тэд, увидеть ваше имя в списках кандидатов.

— Фрэнк, а что, если Филлипс обнаружит источник финансирования?

— Ну, если тебя это волнует, то там все в порядке. Юридически все оформлено безупречно. Изучи бухгалтерские книги фирмы “Стендард и Пуа” и “Дан и Бредстрит” за последние 30 лет. Там все написано.

Хертцог помахал на прощание рукой и вышел из коктейль-холла.

Фрэнк Хертцог жил в круглом подводном доме, закрепленном на одной из опор здания Ай-Ти-Ай на глубине 120 метров. Туда было непросто добраться, возможно, поэтому там всегда было тихо и спокойно.

Фрэнк стоял в небольшой кухне и колдовал над кастрюлькой с какао. Когда жидкость достигла нужной температуры, он перелил какао в керамическую кружку, на дно которой загодя плеснул виски. Затем он направился в гостиную, откусив на ходу первый кусок от грандиозного бутерброда, из обильно сдобренного горчицей бекона с луком и помидором.

— Как идут дела? — спросил он Хока Бэннистера, который стоял посреди комнаты и тренировался в метании стрел в мишень.

— Старик Тэд Трэвен отправил консерваторов в нокаут! В городе все только об этом и говорят. По улицам просто невозможно пройти — всюду висят его плакаты. Сонни Вимз рассказывает анекдоты о Филлипсе, программа “А вы умнее своей жены?” завалена вопросами о грузовом тоннаже. Хещнайф Эл с “Кактусом” участвуют в гонке по Дакоте.

— Гонка в Дакоте! — мечтательно зажмурился Хертцог. — Эх! Были денечки, Хок. Если человеку хотелось путешествовать, он взбирался на свою верную клячу и ковылял по солнцепеку. Да… Кстати, подпиши вот здесь, хорошо? — Он достал из бокового кармана сложенную бумагу и протянул Хоку.

— Что это? — поинтересовался Бэннистер.

— Это финансовое обязательство нашего посланца. Его должен подписать один из руководителей компании.

— А ты почему не можешь?

— Так я и есть посланец. Я выезжаю через 20 минут с тридцатью тысячами долларов. Это немного раньше того срока, который установил Келлер, но я не думаю, что они будут очень возражать, если получат деньги раньше, чем они этого ожидали.

Бэннистер расписался против графы, в которой было указано его имя, и вернул обязательство.

— Ждет самолет?

— Нет. От такого быстрого перемещения не получаешь никакого удовольствия. У меня в запасе несколько часов. Я собираюсь ехать через тоннель.

— Не забудь вернуться до того, как закроются избирательные участки. Нам важен каждый голос, не мне тебе объяснять.

— Ну да! А я куда баллотируюсь?

— В районный совет. Это почти одно и то же, что и ловцы бешеных собак.

— Боюсь, что ты прав. — Хертцог взял свой дорожный саквояж и нажал на кнопку вызова лифта. Вскоре лифт спустился вниз. — Присматривай за домом, — попросил он на прощанье Хока.

— Гав-гав, — ответил Бэннистер.

Терминал тоннельного вокзала представлял собой сооружение площадью около ста квадратных метров и около девяти метров в высоту, с двумя массивными круглыми дверями, около десяти метров в диаметре каждая. Издали двери были похожи на два больших закрытых глаза.

Рельсовые опоры, покоившиеся на балках, отбрасывали затейливые тени на неровное покрытие пола. Там суетилась ремонтная бригада.

Край пассажирской платформы причудливо изгибался для того, чтобы пассажирам было удобнее подходить к рельсовым опорам. Хертцог спокойно ожидал прибытия поезда в толпе других пассажиров.

В это время ремонтная бригада подготавливала поезд к отправлению. Он состоял из трех вагонов: двух грузовых капсул и третьей, с небольшим пассажирским отделением с одной стороны. Сейчас все грузовые отсеки были открыты и напоминали створки раковины, распахнувшиеся как крылья по всей длине поезда.

Грузовые краны с большой точностью опускали в отсеки упакованный груз.

По форме поезд напоминал кокон бабочки, темное тело которого, сочлененное в двух местах, освещалось лишь тремя иллюминаторами пассажирского отделения.

Каждый удар инструментов или шум, производимый ремонтной бригадой, даже скрип ботинок пассажиров отдавались гулким эхом в решетчатых переплетениях платформ. Тросы кранов жалобно скрипели на шкивах, грузчики шумно переругивались.

Наконец погрузка была закончена.

Сирена взвыла, взяв максимально высокую ноту, раковины дверей с гулом захлопнулись, автоматические погрузчики скрылись в темных углах терминала, крюки подъемных кранов в последний раз взмыли вверх и замерли где-то там, на недосягаемой высоте.

Открылись двери пассажирского отсека, и Хертцог вместе с другими пассажирами устремился в нею. Как только последний пассажир вошел в отсек, двери тут же захлопнулись. Все расселись по местам, — и поезд осторожно тронулся в шлюзовую камеру.

Вскоре пассажиры очутились в кромешной тьме камера. Несколько минут работы насосов — и отворился вход в тоннель. Все услыхали при этом противный скрежет металла о металл.

“Несколько лишних долларов на смазку вряд ли разорили бы город”, — промелькнуло при этом в голове у Хертцога. Предупредительная сирена заставила его опустить ноги в скобы безопасности, расположенные под сиденьем.

Поезд, словно обретя почву под колесами, начал быстро забирать скорость. Двигатели его запели, учащая такт, пока поезд двигался в начальной части тоннеля. Затем, когда он вышел на основную линию пути., скорость достигла двухсот миль в час. Поезд мчался по тоннелю, проложенному по дну моря к черной, безжизненной прибрежной равнине, по которой ему предстояло пройти до самых гор, служащих западной границей цивилизации в Европе.

Колея была монорельсовой, исключение составляли терминалы, и только в том месте, где тоннель выходил на поверхность на территории Франции, была боковая ветка, где и остановился поезд, пропуская встречный.

Хертцог в это время с любопытством рассматривал сквозь иллюминатор запасную платформу, которая предназначалась для эвакуации в случае опасности. Он подумал, что, наверное, эта ветка оснащенная надежной электроникой и автоматикой, построена для того, чтобы избежать лобового столкновения поездов на случай выхода из строя управления одного из них. Стрелка надежно блокировала путь, не допуская встречного движения. Все, казалось, работало безупречно то ли потому, что было продумано до тонкостей, то ли из-за высокого профессионализма обслуживающего персонала.

Здесь, на запасном пути, рядом со стенкой основного тоннеля, поезд, как и на станции, находился в воздушном шлюзе, причем при надобности пассажиры могли укрыться в довольно сомнительного вида убежище.

Хертцог поднялся с кресла и нажал на кнопку открытия двери вагона. Раздался звук выходящего сжатого воздуха, и дверь медленно отъехала в сторону, открывая вид на грязную бетонную платформу, тускло мерцавшую несколькими огнями.

— Пожалуйста, — произнес записанный на пленку голос автоматической системы оповещения, — не выходите наружу без крайней необходимости. Пожалуйста, закройте дверь.

Хертцог пожал плечами и закрыл дверь. Затем он вернулся на свое место.

— Просто я интересовался, можно ли вообще выйти отсюда, — невинно сказал он, обращаясь в пустоту.

Вэсле всегда производил на Фрэнка Хертцога неприятное впечатление. Здания были беспорядочно разбросаны по вершинам холмов и так же хаотично спускались в долину. Все жители были одеты в строгие костюмы одинакового покроя. “Как будто здесь живут только банкиры”, — раздраженно подумал Хертцог, заходя в здание компании, занимающейся производством и продажей спиртных напитков.

— Извините, сэр? — елейно произнес лифтер, не сдержавший ухмылки при виде одежды Хертцога.

— Четырнадцатый этаж, Чарли, — сказал Хертцог.

— Да, сэр.

— Ты что, служишь в армии, Чарли?

— Извините, сэр.

— Да брось ты это “сэр”, парень!

— Извините… сэр.

— Лошадиная задница!

— Я бы попросил…

— Кончай, Чарли. Я этого терпеть не могу. Ты, что, не можешь приехать в Атлантис и найти себе нормальную работу?

— В Атлантис, сэр?

Трудно было ошибиться в интонации голоса лифтера.

— Ты же знаешь, мы лишь иногда едим детей, да и то во время ритуальных жертвоприношений. Многим из нас вообще все надоело, и нам просто приходится жевать через силу. Лично я вообще не могу на них смотреть, особенно на вареных, и тем более, если они по-дурацки приготовлены. Жареные, это совсем другое дело, но очень трудно сейчас таких найти.

— Четырнадцатый этаж, сэр, — сказал лифтер, еле сдерживая отвращение.

— Спасибо, Чарли, — сказал Хертцог, выходя из лифта и направляясь к дверям, ведущим в приемную компании. — Знаешь, не верь ты, парень, всей этой дерьмовой пропаганде.

Президента компании по продаже спиртного звали господин Мотт. Это был человек с крутым волевым подбородком и отличными, ровными зубами.

— Мистер Хертцог, — сказал он, потирая руки, — я прямо не знаю, как и с чего начать…

— Ну, с начала и начните, — посоветовал Хертцог, удобно располагаясь в кресле.

— Несколько необычно, что председатель Совета Директоров лично доставляет такую сумму наличными.

— Да, и еще за несколько дней вперед, — добавил Хертцог.

— А… да. Честно говоря, мистер Хертцог, я не знаю…

— Разве вы не ожидали этого?

— Ожидали? О, да, да, да, конечно, ожидали, но не раньше…

— Вы не можете отправить груз раньше 15-го, даже имея на руках деньги, не так ли?

— Ну да, — с облегчением сказал Мотт. — Я очень рад, что вы так хорошо все понимаете.

— Да, — согласился Хертцог. — Мы могли бы вечно ходить по кругу, не так ли? — Он встал и пожал руку Мотта. — Должен еще многое сделать. Был рад встретиться, Мотт. Он вышел из здания, поймал такси и поехал к вокзалу, насвистывая под нос игривую песенку, начинающуюся словами: “Если бы все маленькие девочки были похожи на Мерседес-Бенц…”

Прошло около недели с тех пор, как Фрэнк Хертцог был избран в районный совет. Он успел свыкнуться со своей должностью. Было девять часов вечера 14 июля, когда он спускался на лифте в свой дом вместе с Хоком Бэннистером.

— Все отлично устроилось, — сказал Фрэнк. — С приходом новой администрации в Атлантисе правительства на материке отказались от попыток наложить эмбарго на перевозку грузов по тоннелям. Уже три американские компании собираются переправить свои тяжелые грузы через нас, и если это произойдет, будут и другие заказы. Трансатлантические воздушные компании на нашу деятельность не обращают никакого внимания, по крайней мере, до тех пор, пока мы не построим свой собственный грузовой воздушный флот. Но этого мы пока делать не собираемся. Наш конек — качество, а не роскошь.

— Итак, у Атлантиса не осталось ни одного серьезного конкурента в мире, не так ли? — полувопросительно, полуутвердительно произнес Бэннистер.

— Да, пожалуй, — согласился Хертцог.

— Приехали.

— Давай спустимся вниз. Я хочу заскочить на минутку в зал ожидания.

— Как знаешь.

— Угу, кажется, Атлантис продержится еще некоторое время. Отлично. Я собираюсь остаться в этом городе.

Материк хорошо посещать на время, но я не хотел бы жить там, где слишком много внимания уделяют деньгам. Ты не представляешь, насколько жадными они могут быть. Они, пожалуй, отдадут все на свете, лишь бы не упустить куш в тридцать тысяч долларов.

— Да?

— У-гу.

Двери лифта открылись на уровне зала ожидания.

— Но я не хочу, чтобы ты думал, что любой житель материка только и думает о монетах. Возьми, например, этих ребят с линии дирижаблей из Кейптауна. Они отлично поставили дело. Скоро их ставки возрастут и даже смогут сравняться с нашими. А что если бы не было тоннеля? А-а-а… вот и мистер Келлер, — пропел Хертцог, хлопнув легонько по плечу маленького торговца спиртным. Аккуратный маленький торговец ошарашенно повернул голову и воскликнул:

— Мистер Хертцог! Вы тоже садитесь на этот поезд?

— Да, вот думаю.

— О!..

— Я всегда говорил, что ничто так не расширяет кругозор человека, как поездка за рубеж, — сказал Хертцог, жестом приглашая Келлера и Бэннистера войти в поезд. Он проводил маленького человечка к его креслу, нежно усадил его и застегнул ремни безопасности, одновременно продолжая болтать.

— Мне гораздо больше нравится путешествовать поездом, чем самолетом. Можно хорошо видеть, что происходит кругом, и из самолета и из дирижабля, но поезд — это совершенно другое. Здесь можно услышать таинственные шумы движения, работу частей и механизмов, а вокруг вас полная тьма и все, что вам остается — это сидеть и, доверившись машинисту, думать, что все выполняют свою работу хорошо и все обойдется как нельзя лучше. Это одна из тех вещей, свидетельствующая о том, что вы — человек XXI века, я имею в виду слепую веру в механизмы, которыми вы непосредственно не управляете. Вы со мной согласны, Келлер? Садитесь, Хок, кажется мы отправляемся.

Поезд выехал из воздушного шлюза.

Келлер был бледен и молчалив. Он отстранение глядел в иллюминатор, крепко сжав дорожную сумку костлявыми коленями.

— Есть, мистер Келлер, небольшие, но очень нужные механизмы, которые и определяют уровень нашего технического развития. Мы с легкостью способны поразиться какому-нибудь агрегату, все части которого ревут и стонут от напряжения, пытаясь показать нам, насколько они могучи и трудоспособны… Но по-настоящему полезные машины никогда не отвлекут человека от дел и никогда не привлекут к себе ничьего внимания. Вот, кстати, мистер Келлер, у нас есть чудесные фотостатические машины! Они с успехом справляются с горами документов, будь те спрятаны где угодно, хоть в чьем-нибудь атташе-кейсе, представляете? Мы можем встроить эту машину куда угодно и замаскировать под что угодно, а объектив фотоаппарата вмонтировать, скажем, в перстень, надеть на палец и… — Хертцог достал из нагрудного кармана снимки, которые в свое время получил от Полетт. — Это все ваше, мистер Келлер?

Дрожащими руками Келлер взял один из протянутых ему снимков и, мельком взглянув на него, отбросил снимок в сторону.

— Это ужасно! — воскликнул он. — Это просто ужасно!

— Не знаю, что вы под этим подразумеваете, — сухо ответил Хертцог и повернулся к Бэннистеру. — На снимке — финансовое соглашение между мистером Келлером как; частным лицом и компанией грузовых дирижаблей. Просто удивительно, что он хранил такой важный документ не в сейфе, а всюду таскал его с собой. Так вот, Хок, здесь говорится о выплате кругленькой суммы в сто тысяч долларов в случае — я цитирую — “… прекращения тоннельного сообщения между Атлантисом и материком, начиная с полуночи четырнадцатого июля…” В общем, обычная сделка. Мистер Келлер взвесил все шансы и пришел к выводу, что это мероприятие легко осуществимо. Грузовая компания, правда, придерживалась другого мнения.

— О! — воскликнул Бэннистер.

— Успокойтесь, Хок. Если вы потрудитесь заглянуть в дорожную сумку мистера Келлера, то, я уверен, вы непременно обнаружите в ней взрывное устройство.

— Простите, — прошептал Келлер, вжимаясь в кресло и еле шевеля посиневшими губами, — простите…

— Возьмите себя в руки, мистер Келлер, — холодно посоветовал Хертцог. Он встал и вывернул одну из лампочек, освещавших пассажирский отсек. Из кармана он извлек переговорное устройство и подсоединил его к патрону, после чего быстро набрал нужный номер.

— Мистера Трэвена, пожалуйста! Звонит Фрэнк Хертцог… Ну так разбудите его!..

Минутная пауза, во время которой Хертцог обаятельно улыбался ничего не понимающим пассажирам, а Бэннистер, ругаясь вполголоса, разряжал бомбу с часовым механизмом, наконец истекла.

— Трэвен? Мне необходимо, чтобы все тоннели были закрыты на ремонт. Да-да! Все. На двадцать четыре часа, начиная с сегодняшней полуночи. Да. Ремонт и профилактический осмотр на всех станциях. Заодно заставьте их начать как можно скорее проектирование второй колеи и расширение того узла, где отводная ветка. Да, как можно скорее. Спасибо. Спокойной ночи, Трэвен.

Хертцог отключил переговорное устройство и вкрутил лампочку на место. Протянув устройство Келлеру, он произнес:

— У всех служащих Ай-Ти-Ай есть такая штука. Это вам на память от нашей фирмы. Прекрасно действует на открытой местности и в помещении, может быть подключена к любой электрической сети как на суше, так и под водой.

— Как? А разве вы не собираетесь… — слабо пролепетал Келлер.

— Отомстить вам? Помилуйте! Вы же были только слепым орудием в руках компании! Кстати, я бы на вашем месте непременно подал на них в суд — вам просто необходимо стребовать с них эти сто тысяч. Вот их-то обязательно нужно потрясти!

— О…

— С бомбой все в порядке, — доложил Бэннистер. — Она должна была взорваться ровно в полночь.

— Да. Ты знаешь, что нас ожидает, когда тоннель закроют и мы не сможем им воспользоваться завтра?

— Что? — недоуменно спросил Хок.

— Это означает, что нам придется возвращаться на самолете, — с гримасой глубокого отвращения произнес Хертцог.

— Все очень просто, — объяснил Хертцог, уютно устроившись в кресле и забросив ноги на край стола. — Ребятам из компании грузовых дирижаблей нужен был человек, который знал бы тоннель как свои пять пальцев. Для этой роли превосходно подходил Келлер, но он работал на свою фирму, а не на них. Поэтому он все выложил своему Совету Директоров, когда к нему сунулись с этим предложением. А те, во-первых, недолюбливали Атлантис и его обитателей, может быть, больше всех жителей материка вместе взятых. А тут еще эта смена правительства… Ну, а во-вторых, их просто обуяла жадность! Они захотели сорвать куш до того, как тоннель будет взорван: получить аванс и не отгрузить товар. Ну, что вы на это скажете? Без тоннеля Атлантис был бы обречен, и вряд ли мы бы добились чего-либо, судясь на материке. Я мог бы вечно таскаться по судам, не получая ни цента компенсации и ни на дюйм не приблизившись к справедливости…

Что же касается Келлера, то он просчитал все на несколько шагов вперед. Этот парень получил бы свои сто тысяч, да еще, может быть, что-то и сверх того за то, что свел свою компанию с этой фирмой грузовых дирижаблей, плюс комиссионные с продажи спиртного, плюс деньги за последний груз, который бы мы никогда не получили… Одним словом, с миру по нитке!

Но он явился ко мне и принялся молоть всякую чушь и в конце концов проболтался. Он, сам того не подозревая, раскрыл мне даже время взрыва бомбы — как раз тот момент, когда последний ночной поезд отправляется из Атлантиса в Вэсле. В общем, парню хотелось получить слишком много и слишком со многих, вот он и шлепнулся мордой в грязь. Мы, конечно, могли бы взять его за горло — жадность, Хок, слишком вредное качество для человека, который хочет делать деньги.

— Но ему все-таки удалось заработать сто тысяч!

— Хм… Пока еще нет. И это дело будет ему стоить немалых хлопот. Видите ли, он слишком туп для того, чтобы заработать такие деньги обманным путем. И если эта сумма уже находится у него, то он очень скоро с ней расстанется — невежественный человек просто не имеет никакого морального права на такие деньги! Жаль, что я не обладаю Достаточной проницательностью, чтобы предсказать, каким именно способом отберут у мистера Келлера его деньги, — хихикнул Хертцог и продолжил после минутной паузы: — Когда я пронюхав, что боссы Келлера знают о его проделках и никаким образом не пытаются противостоять его замыслам, я настолько разозлился, что купил контрольный пакет акций этой компании. Так что теперь, Хок, нам придется заняться реализацией спиртного. Естественно, методы прошлого руководства нас никак не устроят, Вы только вдумайтесь — в погоне за тридцатью тысячами прибыли потерять миллионы! У подобных людей, — Хертц сокрушенно покачал головой, — нет никакого чувства ответственности.

— Так что, теперь Келлер тоже работает на нас? — поинтересовался Бэннистер, откупоривая бутылку. — к именно поэтому-то он, как и все служащие Ай-Ти-Ай, получил это переговорное устройство! А я все голову ломал, зачем вы ему его дали…

Хертцог улыбнулся.

— И поэтому тоже. Но, честно говоря, я… рассчитываю при помощи этого устройства услышать, как будет протекать процесс расставания Келлера с деньгами, При этом, как мне кажется, он поднимет страшный тарарам.

Джорж Самнер Элби

Вершина

Джонатану Герберу от Л.Лестера Лита, — гласил меморандум, отпечатанный на бледно-зеленой бумаге, лежавший на письменном столе. — Настоятельно прошу вас посвятить все рабочее время мне. Лифт предоставляется в ваше полное распоряжение. Предлагаю вам этим утром посетить 13 этаж, но выше не поднимайтесь. Л.Л.Л.”

“Итак, в первый раз за многие годы”, — сказал он про себя, доставая из стеклянного футляра пропуск, который получил в фирме впервые в жизни после стольких лет работы. Он, конечно, знал, что пропуск выполнен в форме пирамиды. На одной металлической грани было выгравировано название фирмы “Объединенная корпорация”, на другой — его собственный, нанесенный фотоспособом портрет. Он даже не смог вспомнить, когда его сфотографировали, но, должно быть, не так уж давно, потому что на портрете он был в галстуке, купленном совсем недавно. Наверное, сняли скрытой камерой в тот момент, когда он входил или выходил из здания компании.

— Мисс Кайндхэндз, — сказал он секретарше по селектору, — отмените на сегодня все встречи. Меня вызывает мистер Лит.

Зажав золотую пирамиду в руке, Джонатан пошел по узкому коридору к лифту.

— Тринадцатый, — сказал он лифтеру.

Лифтер, знавший его в лицо и хорошо изучивший его ворсистый твидовый костюм от Харриса, обеспокоенно засуетился.

— Все в порядке. Не волнуйся, — успокоил его Джонатан и показал пропуск.

— Да, сэр, — ответил лифтер. Он почти пропел эти два слова низким мягким голосом, будто оперный певец.

Потом он превратился в воплощенную серьезность, закрыл бронзовые двери и нажал кнопку этажа.

“Четырнадцать, а, может, шестнадцать лет”, — прошептал про себя Джонатан и погрузился в воспоминания.

Лифт нес его наверх — к славе, власти, богатству, а он плыл по волнам памяти, обращаясь к тем дням, когда он впервые появился в этом здании.

Он вспомнил, как вначале испытывал подспудный страх перед лифтами. Утро за утром лифт поднимал его на восьмой этаж, где располагался отдел рекламы, но ему все время казалось, что происходит какой-то обман, и что его везут не вверх, а вниз, все ниже и ниже, прямо в катакомбы гигантской пирамиды “Объединенной корпорации”. Поочередно загорающиеся лампочки лифта — 1, 2, 3 — не убеждали его в том, что он движется вверх. Движение лифта было настолько плавным, что оно практически не ощущалось, и, когда открывалась дверь, никто с уверенностью не мог сказать, на каком этаже он находится. Длинные узкие коридоры напоминали галереи шахты: в здании компании не было ни одного окна. Свечение, которое шло от стеклянных кирпичей, из которых была сооружена эта гигантская пирамида, исходило, скорее всего, от надежно скрытых электроламп, и его было невозможно отличить от дневного света.

— Фантазер! — упрекнул себя Джонатан. — Я счастливчик, мне феноменально повезло. Мне только двадцать семь лет, и я служу в “Объединенной корпорации”! Многие отдали бы все свои зубы, чтобы оказаться в моем положении!

Если раньше он очень неуверенно использовал обороты такого типа, то сейчас частенько вставлял их в свои рекламные объявления, и это нравилось читателям, привлекало их внимание оригинальностью и новизной.

Раньше Джонатан писал объявления в нью-йоркской рекламной конторе. Однажды его вызвал к себе один из ее совладельцев и сообщил, что одна знаменитая фирма из Миннесоты желает его нанять. Если бы Джонатан отказался от этого предложения, то, вероятнее всего — и ему довольно прозрачно об этом намекнули — контора отказалась бы от его услуг. Так же поступили бы и другие рекламные агентства. И он, как будто выбранный судьбой для жертвоприношения, мучимый сомнениями и надеждами, сел в поезд, следовавший в Миннесоту. Приехав туда, он обнаружил в своей квартире коробку шоколадных конфет и букет чайных роз. И это почему-то вселило в Джонатана уверенность в правильности принятого решения.

Первая встреча с Л.Лестером Литом не произвела на Джонатана сильного впечатления. Офис мистера Лита, куда совершенно не проникал звук, был построен из стеклянных блоков, подсвеченных дымчатым светом, напоминавшим рассеянный солнечный, поэтому создавалось впечатление, что здание наполнено клубами тумана. Было трудно определить, где заканчивалась полоса тумана и где начинались очертания Лита. Лицо его было туманно-серым, оттенок волос напоминал своим светом алюминий с блестками сконденсировавшейся влаги, пальцы его бледных рук блуждали по рабочему столу как призраки, а его печальный мягкий голос был схож с гудком парохода на расстоянии нескольких миль в бушующем океане.

Джонатану понадобилось довольно много времени, чтобы привыкнуть к голосу своего начальнике и призрачным передзижекиям его рух.

— Что мне предстоит делать? — поинтересовался он.

Лит тут же в нескольких словах объяснил, что “делают” только работяги, и что словами нельзя разбрасываться, а нужно использовать их аккуратно и точно.

— Какую работу на меня возложат? — поправился Джонатан.

И Лит ответил:

— Вот именно — работу! Да, работу! Работа — вот что позволило отцам — основателям нашей страны достичь грандиозных свершений и вознести Соединенные Штаты на недосягаемую высоту. Работа позволила стать Америке тем, чем она является сейчас: светочем и маяком в нашем тревожном мире. Люди сейчас мягкотелы, они нуждаются в защите и безопасности. А лучшая защита от бед — это работа!

В третий раз. Джонатан попытался сформулировать фразу, и вновь неудачею, причем настолько неудачно, что Лит даже переспросил: “Какие изделия вы будете рекламировать, милый мальчик? “Объединенная корпорация” не производит изделий. Лучше сказать, что компания создает и разрабатывает полуфабрикаты, которые дают возможность мелким производителям, работающим в условиях свободного предпринимательства, добиться качественного или конструктивного улучшения некоторых изделий для более полного удовлетворения потребительского спроса.

Предметом вашей рекламы будет сама “Объединенная корпорация”! Я вас пригласил на работу, потому что у вас природный дар слова. Я был потрясен вашим заголовком к рекламе дробовика — “Лихой парень и его собака”. А ваша реклама пеленок? Как вы ее озаглавили?.. “Дети — это упавшие звезды”? Вы должны таким же образом сказать и об “Объединенной корпорации”. В ваших словах должны быть патриотизм, дружелюбие, благородство, любовь…

И с того момента четырнадцать, а может быть, и шестнадцать или даже семнадцать лет тому назад Джонатан начал писать для миллионов подписчиков и читателей газет маленькие рекламные заметки. Когда его первая реклама появилась в печати, он думал, что над ней будут хохотать до слез. Но никто не смеялся. Наоборот, благодарные письма стали приходить из всех уголков страны. В его рекламе цитировались мудрые слова Джорджа Вашингтона, из которых неопровержимо следовало, что “Объединенная корпорация” является современной наследницей славных американских традиций. Эта реклама завоевала платиновую медаль с рубинами — награду Национального Совета по рекламе.

А его реклама, которая гласила, что “Объединенная корпорация” в своей работе руководствуется принципами, заложенными благородным тружеником Абрахамом Линкольном, была отмечена и выделена среди прочих для занесения в памятный список, составляемый Торговой Палатой. С тех пор он и сам уверовал в значимость и необходимость своих рекламных объявлений и продолжал составлять их с еще большим рвением и тщательностью. Вскоре Л.Лестер Лит выразил Джонатану благодарность от имени компании, а затем повысил зарплату с 10000 долларов в год до 17500, а позднее и до 23200. Каждый год он получал какую-либо награду или премию в дополнение ко всему остальному: как правило — в виде акций класса С, которые давали возможность получить довольно крупную сумму к пенсионному возрасту.

На тринадцатом этаже его уже ожидали. Джонатана поприветствовал жестом крепкий молодой охранник в серой униформе, который наверняка в колледже играл в футбольной команде.

— Мистер Гербер, мне приказано показать вам все и рассказать вам обо всем, — ровным, безразличным голосом произнес он. — Что бы вы хотели увидеть?

— Понятия не имею, — развел руками Джонатан, — я ведь здесь впервые.

— Мистер Лит сообщил мне, что, вероятно, вы захотите познакомиться с руководителями отделов, сэр.

— Тогда давайте с этого и начнем.

Охранник шагнул вперед, распахивая перед Джонатаном бронзовые двери. Во время посещения всех пятнадцати отделов Джонатану пришлось поздороваться с восемью худыми и лысыми и семью толстыми, но тоже лысыми людьми, которые руководили этими отделами. Эти люди не были директорами компаний. Но они принимали решения и брали на себя весь риск. Они были безмерно преданы компании и получали по сто тысяч в год. Такие деньги даром не давались — все руководители отделов слишком рано умирали, в основном — от инфаркта. Джонатана провели по всем службам, включая конструкторское бюро, комнату связи, ресторан, а также показали небольшой, но отлично оснащенный госпиталь на три койки.

— Я заметил, что в госпитале имеется свой лифт, — заметил он охраннику, — даже если человек умрет за своим рабочим столом, его тело можно будет вынести из здания без лишнего шума.

— Бюро планирования продумало все до мельчайших деталей, сэр.

Джонатан вспомнил, что работая на компанию уже четвертый или пятый год, случайно столкнулся с тем, как в “Объединенной корпорации” решаются проблемы подобного рода. Однажды он видел, спускаясь в лифте, как один инженер, по имени Джекс, ехавший с ним в одной кабине, внезапно побледнел, у него начался приступ удушья, и наконец он упал на пол без чувств. Пока Джонатан, склонившись над телом, пытался привести коллегу в чувство, лифтер остановил кабину в пролете между этажами, позвонил дежурному по вестибюлю, и, спокойно сообщив о случившемся, получил какие-то указания; затем кабина быстро и плавно опустилась глубоко в подвал. Там уже ожидали охранники с носилками.

— Я боюсь, что бедняга скончался, — сказал Джонатан.

— О нет, сэр, — ответил начальник охраны, — он просто упал в обморок. Легкое недомогание, сэр, не более того.

— Его надо немедленно отправить к доктору!

— Мы так и сделаем, если вы отступите на шаг и пропустите нас к нему, сэр, — сказал начальник охраны.

Позднее Джонатану так и не удалось получить толкового ответа, что же все-таки произошло с Джексом потом, хотя он интересовался этим вопросом и у лифтера, и у охраны, и у многих других. На третий день в газете, в разделе некрологов, Джонатан прочитал небольшую заметку, которая проливала свет на недавние события. В заметке сообщалось, что Д.М.Джекс, инженер из нашего города, “отошел в мир иной”, но в ней ни слова не говорилось о том, что он работал на “Объединенную корпорацию”. Джеке просто исчез, перестал существовать. Если в компании человек умирает, его место автоматически занимает заместитель. В корпорации, где работают десятки тысяч людей, Почти каждый день кто-то умирает, но работа не должна прерываться ни на секунду.

Возвратившись на свой этаж, Джонатан приоткрыл дверь и, просунув голову в приемную мистера Лита, сказал секретарше:

— Если я ему понадоблюсь, то я уже вернулся на свое место.

— У него сейчас врач, — сказала мисс Тэблэйн, доверенная секретарша мистера Лита, — но вы все же находитесь все время рядом с телефоном, пожалуйста.

Джонатан сидел за своим письменным столом и, рассматривая висящие на стене графики потребительского спроса, ожидал звонка, размышляя над тем, что его ожидает.

Лит никогда не принимал скоропалительных решений, он не был импульсивным человеком: постоянный пропуск, приглашение посетить 13 этаж — во всем чувствовалось, что Джонатана собираются повысить в должности. Конечно, после тринадцатого этажа шел четырнадцатый, и никому из простых смертных не разрешалось подниматься выше, на пятнадцатый, где, на самой вершине пирамиды здания компании, размещался президентский кабинет. Неужели его хотят ввести в Плановый Совет директоров компаний? Но он никогда не получит эту должность до тех пор, пока не займет, по крайней мере, должность Лита…

— Рано или поздно все прояснится, — сказал себе Джонатан. Он снова вытащил из кармана пропуск и, внимательно рассмотрев его, рассмеялся. Прошли, пролетели незаметно молодые годы! Он почувствовал прилив сентиментальной ностальгии по прошлому, начал вспоминать, как он выглядел в двадцать семь лет, и никак не мог вспомнить. “Но одно я точно помню! — сказал он себе с улыбкой. — Я был большим скептиком. А, может, нет?”

Он вспомнил, как, боясь лифтов, часами ходил по этажам пирамиды, убеждаясь вновь и вновь, что нижние этажи гораздо шире верхних. Как-то от нечего делать, взобравшись на свой письменный стол, он тщательно исследовал потолки, — и, конечно, ничего не обнаружил. Затем он с улыбкой продолжал вспоминать, как, закончив исследование здания, попытался выяснить, что же производится в “Объединенной корпорации”. И ему удалось кое-что узнать, Он обнаружил, например, что 4 тысячи изделий, производимых компанией, обозначаются буквами, начиная с Аав — (детская молочная смесь), и заканчивая Zyz — моторами для тракторных двигателей. Но вскоре коллекционирование условных наименований надоело ему, и он его забросил.

Внезапно раздался резкий звонок на письменной столе. Джонатан заученным за годы движением снял телефонную трубку и поднес ее к уху.

— Гербер слушает, — сказал он.

— Доктор все еще у него, — раздался в трубке голос секретарши, — у Лита сильный приступ язвы и аритмия сердца. Но мне велено передать вам инструкции. После обеда у вас экскурсия по четырнадцатому этажу, а в два часа — доклад.

— Что готовится на нашей кухне, мисс Тэблэйн? — спросил Джонатан. Секретарши любят, когда с ними говорят на жаргоне, считая это признаком демократии. Обычно после этого они распространяют слухи, что вы очень привлекательны и просты в общении. А боссы любят, если их секретарши срезают ногти и смывают макияж с лица, когда идут на работу.

— Я не знаю, — ответила мисс Тэблэйн, — но это, кажется, очень важно. Очень важное задание.

— У меня обед в 12 часов с Младшей Исполнительной Группой, вы помните? Директора не уходят обедать раньше четверти второго. Если я попаду на 14 этаж в этот период, то там же никого не будет. Зачем мне туда идти, вы не знаете?

— Наверное, осмотреться, — сказала мисс Тэблэйн, — жалко, что я не могу пойти с вами. Мистер Гербер, обещайте мне, что исполните одну просьбу. Обещайте мне, что вы узнаете, есть лк золотая крышка на унитазе мистера Вэффена.

— Обязательно, — пообещал Джонатан, хотя знал, что ничего выспрашивать не будет.

Джонатан пообедал с двумя подчиненными, довольно молодыми людьми, мышление которых еще не было закрепощено. К своему удовлетворению, Джонатан обнаружил, что по “внутреннему телеграфу” давно все уже знали о том, что он получил золотой пропуск. Ребята всячески демонстрировали свое уважение, улыбались и ловили каждое слово; у них открывались рты от благоговения, когда Джонатан только начинал разговор.

В начале второго Джонатан поднялся на лифте на 14 этаж. Сразу бросалось в глаза, что он был значительно меньше 13-го. Верхний угол пирамиды оказался гораздо острее, чем это казалось с улицы. Охранник, отдав честь, сообщил, что здесь расположены восемь кабинетов директоров компании и конференц-зал. В конце сообщения он доложил, что мистеру Герберу разрешено осмотреть все, что он пожелает.

— Тут осмотреть стоит все, — добавил он, почтительно улыбаясь.

Охранник сказал правду. В кабинетах были и глубокие мягкие кресла, и телевизоры с огромными экранами, и бары, заполненные прекрасными коллекционными напитками. В одном из кабинетов он обнаружил специальную сигарную коробку размером с банковский сейф, в которой всегда поддерживается определенный процент влажности; в одном кабинете висела мишень для стрельбы из пневматического пистолета, а в другом была индивидуальная финская сауна. Но больше всего его поразила комната, которая напоминала кабину пилота боевого истребителя со всеми приборами и креслом с ремнем безопасности. В комнатах ничего и никого не было — ни секретарей, ни служанках. На длинных, отполированных до солнечного блеска столах было абсолютно чисто — ни одной бумажки, ни одного документа.

— Скажи-ка, — спросил Джонатан у охранника, — как часто собирается Совет по планированию?

— Ну, обычно они съезжаются раз в год, — ответил тот, — в других случаях только тогда, когда их лично вызывает мистер Сазервэйт.

Хэнском Людлов Сазервэйт II был президентом “Объединенной корпорации”. Его офис размещался на самом верху пирамиды. Из года в год на фотографиях он выглядел так, словно старость была бессильна перед всемогущим магнатом.

— А живет ли кто из них в Миннесоте? Извините, конечно, за любопытство, но это мой первый визит сюда.

Охранник понимающе кивнул.

— Ну зачем обязательно в Миннесоте, у них у всех есть свои реактивные самолеты и личные пистолеты. Мистер Айппингер, к примеру, владеет четырьмястами акрами земли в Луизиане, где он разводит креветок, поэтому он, как правило, живет там. Мистер Лэтчвелл владеет островом у берегов Мексики, там v него есть замок и небольшая армия. Появляется он всегда в изобретенной им самим сине-красной форме главнокомандующего, и в синих кожаных ботинках с пряжками в виде звезд.

— Да, я, кажется, как-то ехал с ним в лифте.

За время работы Джонатану удались повидать один или два раза большинство из директоров компании, которые выделялись своей гордой, независимой осанкой среди других. Но среди них был один, занимавшийся рыбной ловлей, судя по тому, что он был одет в белые холщовые штаны и белую фуражку с зеленым пластмассовым козырьком. А один предпочитал носить сандалии из сыромятной кожи на босу ногу, вероятно, считая эту обувь чрезвычайно полезной для здоровья. Конечно, они так одевались не только для того, чтобы подчеркнуть свою экстравагантность, но и желая продемонстрировать свою простоту и доступность простому люду. Так ему не единожды растолковывал мудрый старый Лит. Поблагодарив охранника, Джонатан снова спустился вниз.

— Уже 1:55, — сказал он, заглядывая в приемную Лита.

— Заходите и ждите, — сказала мисс Тэблэйн, уставившись на него сквозь стекла очков. — Ну же, скажите мне наконец. Вы просто не можете мне не сказать! Действительно ли…

— У наших директоров слишком много других проблем, чтобы интересоваться такими пустяками, — сказал неодобрительно Джонатан. — Но я понимаю, что вы просто хотели пошутить.

— О, но я действительно хотела узнать!..

Доверять ли мисс Тэблэйн? Вполне вероятно, что она окажется в дальнейшем довольно крепким орешком. Отложив решение этого вопроса на потом, Джонатан принялся читать газету “Дорогие друзья”, принадлежавшую “Объединенной корпорации”.

Через некоторое время зажглась сигнальная лампочка на столе, и мисс Тэблэйн сказала Джонатану, что он может войти. Какое известие ожидало его за дверью? Впрочем, отступать было уже поздно.

— Добрый день, сынок, — сказал мистер Л.Лестер Лит. Его лицо было таким же бледным, как кусок пломбировочного препарата “Гна”, который компания производила для дантистов. Тени под глазами выделялись темными полукружьями на этом бледном фоне. Один уголок дряблого рта устало опустился. Его левый глаз непомерно увеличился и стал формой и размером похож на совиный. Джонатан прочел в его глазах неутолимую боль.

— Лестер, — вскрикнул он, ужасаясь, — вы же больны!

— Я не болен, я умираю, — равнодушно ответил начальник рекламного отдела, — Я умру сегодня днем в своем рабочем кабинете, примерно через 5–10 минут.

— Давайте я отвезу вас домой.

— Не надо, мне хочется, чтобы все так и осталось, — слабеющим с каждым мгновением голосом, едва открывая рот, проговорил Лит.

— Я хочу, чтобы моя смерть, как и вся моя жизнь, была демонстрацией преданности “Объединенной корпорации”. Так что пусть все так и будет, как есть. Но времени остается все меньше и меньше, мой сынок. Завтра утром тебя объявят моим официальным преемником, это можно будет прочитать во внутреннем меморандуме, форма 114Б Блю. Ты начнешь с пятидесяти тысяч. Соответственно возрастает и получаемое тобой количество акций.

— Спасибо, мистер Лестер.

— И первое, что ты сделаешь, я надеюсь, это найдешь помощника, который был бы влюблен в наше дело. Я тебе предлагаю сделать то, что в свое время сделал я — порыщи по агентствам и найди молодого Джонатана Гербера. Обучи его всему, что знаешь ты сам, как я тебя обучал все это время — двадцать один год!

Это был серый, блеклый день. Солнце совсем не пробивалось сквозь стеклянные панели здания, и Джонатану казалось, что комната заполнена слоями тумана, которые пластами лежали друг на друге, как толстые поленья дров на дровяном складе. Поэтому лицо мистера Лестера то выплывало, то опять пряталось в тени, как бочка, которую несет по волнам в туманном море.

— Было настолько приятно работать и служить “Объединенной корпорации”, что я не считал года, — сказал Джонатан. Он хорошо понимал, что все, что бы он ни сказал, не поможет — Лит умирает, и ничем его не подбодришь, Он знал, что Лит был плох в последнее время, но, тем не менее, все произошло как-то внезапно.

— Неужели прошло так много времени? — переспросил Джонатан.

— Да, сынок, — безвольно отвисшая нижняя губа мешала ему четко произносить слова. — Но я знаю, что оставляю отдел в надежных руках. Ты ходил на тринадцатый этаж?

— Да, конечно.

— На 14-ый?

— Да. Это был ваш приказ.

Лит облизнул сухие губы. Собрав все свои силы, он сказал затухающим голосом:

— Но перед тем, как вступить в должность, тебе осталось сделать еще одну вещь, последнюю. Ты должен встретиться с нашим президентом. Так что поезжай на 15 этаж. — При этих словах его тело обмякло и слегка сползло в кресле.

— Лестер! — подскочил Джонатан.

Медленно Лит поднял свой белый указательный палец и показал на потолок:

— 15-ый, — прошептал он и скончался.

Джонатан аккуратно закрыл шумонепроницаемую дверь кабинета, который теперь перешел в его владение.

— Мисс Тэблэйн, — сказал он, — вызовите по телефону дежурного. Мистера Лита больше нет.

Как только он нажал кнопку лифта, который располагался в конце коридора, кабина подъехала, и двери распахнулись, как будто известие о его приближении каким-то ос разом распространялось по шахте.

— На 15-ый, — приказал он лифтеру, мельком показав свой пропуск.

Маленькие лампочки замигали, и дверь через несколько секунд открылась.

— Но я же сказал, что мне нужен самый верхний, — возмутился было Джонатан. Он уже чувствовал себя руководителем отдела с окладом 50 000 в год; его время теперь с Лидсом дорого стоило “Объединенной корпорации”, чтобы его тратить попусту. — Это же 14-ый, а не 15 этаж!

— Прошу прощения, сэр, — сказал лифтер. — Но лифт дальше не идет. Вам нужно поговорить с охранником.

— Я, конечно, поговорю! — закричал на него раздосадованный Джонатан.

Охранник уже был начеку, Это был тот же тип, что водил его по кабинетам директоров.

— Что происходит? — требовательно воскликнул Джонатан. — Мне нужен 15-ый, черт вас побери!

— Все правильно. Сюда, пожалуйста, сэр, — сказал охранник и подвел его к гладкой бронзовой двери, у которой не было ни ручки, ни замочной скважины, — Опустите свой пропуск в этот приемник. Он замыкает электрическую цепь, и дверь открывается. При уходе вы должны будете проделать то же самое.

— Вы хотите сказать, — спросил озадаченный Джонатан, — что мистер Сазервэйт тоже проходит пешком этот пролет, когда приезжает сюда?

— Я никогда его не видел, но, должно быть, это так.

От одного берега континента до другого бесперебойно работали сотни заводов “Объединенной корпорации”, 193 000 рабочих и служащих компании производили ежедневно 4000 наименований продукции. А здесь, в центре страны, стояло огромное пирамидальное здание, в котором размещался мозг компании, здесь, на самом верху, сидел гениальный руководитель и управлял всем происходящим. И вот он, Джонатан Гербер, вскоре пожмет руку этому человеку!

С блеском в главах, широко расправив плечи, Джонатан опустил свой пропуск в приемник и вошел в дверь, которая сразу закрылась за ним.

Перед ним была крашеная лестница с деревянными перилами. Взбираясь по ней, и видя, что стены, задрапированные оранжевым тюлем, кое-где ободрались, Джонатан не переставал про себя удивляться — почему мистер Сазервэйт, с его властью и неограниченными возможностями, выставляет все это напоказ? Много, много раз, создавая рекламы, Джонатан писал, что президент “Объединенной корпорации” очень простой человек; это оказалось правдой. Взобравшись наверх, Джонатан попал в комнату, где на голом бетонном полу валялись обрывки строительного мусора, банки из-под высохшей краски и мертвые мухи. В воздухе пахло чем-то похожим на сыр. Открыв левую от себя дверь, он обнаружил, что за ней скрывается темное помещение, в котором на больших барабанах были намотаны тросы лифтов. За правой дверью он обнаружил то же самое.

5 или 10 минут, стоя в душной жаре, он внимательно осматривал все вокруг, ища что-то, что он и сам не знал — потайную дверь, тайник, доску, наконец, на которой его предшественники оставили, за неимением ничего лучшего, свои заметки. Но он видел только банки с краской, мух и четыре маленьких окна, которые смотрели на него как четыре круглых глаза. Паутина и пыль покрывали окна, но там и сям на них были протерты места, как будто кто-то сделал это рукавом пиджака. Подойдя к ближайшему окну, он расширил протертое место рукой и посмотрел наружу.

Перед ним лежала часть города, которая напоминала нагромождение ветхих зданий, и за всем этим простирались бескрайние Миннесоты. И он вспомнил то, что давным-давно успел позабыть — зима пришла в прерии. Сухой снег, подхватываемый ветром, кружил над фермами и окружавшими их заборами. Все вокруг стало голубым от мороза. Но снег шел и шел, мороз становился крепче.

Да, лето — это отпуск, перерыв в работе, а зима — это реальность, постоянная наша спутница. Зима все уверенней завоевывала власть, и на несколько миль вокруг голубая изморозь лежала на земле, только белые полосы льда словно вены, разрезали ее.

— Холодно, очень холодно… — воскликнул Джонатан и поежился.

И затем, стряхнув пыль со своего теплого твидового костюма, поборов страх и собрав все свои мысли и силы, он начал спускаться по гулким ступенькам металлической лестницы, давя каблуками кусочки засохшего раствора, который сыпался вниз при малейшем сотрясении лестницы. Джонатан никак не мог заставить себя убрать руку с перил.

— Не время сейчас поскальзываться и падать, — подбадривал он себя. — Нет, нет, я не должен поскользнуться, я не имею права поскальзываться!..

Пол Андерсон

Моя цель — очищение

Мы встретились для решения одного делового вопроса. Дело было в том, что фирма Майкла хотела открыть филиал в районе Эвастона, а именно я являлся владельцем наиболее удобной для застройки территории.

Они предложили мне довольно выгодные условия, но я отказался, тогда они значительно увеличили сумму, но я был непоколебим. В конце концов со мной решил встретиться сам босс. Хочу отметить сразу, что от встречи с ним я ожидал гораздо большего.

Это был типичный горожанин. По его напористой, хотя и не оскорбляющей достоинство собеседника манере общения, было нетрудно догадаться, что в свое время он так и не получил полного образования: Правда, было также заметно, что потом он пытался наверстать упущенное, посещая вечерние курсы и дополнительные занятия. Читал он, по-видимому, много, но бессистемно.

Мы отправились что-нибудь выпить и по дороге болтали о всяких пустяках. Он привел меня в один из таких баров, которых в Чикаго остались считанные единицы: маленький, обшарпанный, без музыкального автомата и телевизора. На стене была лишь одна полка, занятая полдюжиной шахматных коробок. Жулье и прочий сброд в такие места не заглядывал, это уж точно. Кроме нас в баре находилось еще семь-восемь человек, которые своим видом и манерами напоминали профессоров на пенсии, некоторые из них что-то увлеченно читали. Несколько человек спорили о политике, а один юноша азартно выяснял с барменом, кто же все-таки оригинальней — Барток или Шенберг. Мы заняли свободный столик в дальнем углу помещения и заказали голландского пива.

И я попытался объяснить своему собеседнику, что не придаю чересчур большого значения деньгам и, к тому же, являюсь принципиальным противником того, чтобы бульдозеры перепахивали прекрасную равнину для того чтобы воздвигнуть на ее месте очередную халабуду из бетона, хрома и “текла.

Майкл долго набивал трубку перед тем, как ответить. Это был худой стройный человек с длинной шеей и римским носом. В его смоляных волосах явственно виднелась седина, но глаза смотрели молодо и живо.

— Разве мои представители вам не объяснили, — после продолжительной паузы поинтересовался он, — что мы совсем не собираемся возводить квартал блочных свечек по стандартному проекту? У нас есть проекты шести строений различного типа. При необходимости мы легко сможем его модифицировать…

Майкл достал карандаш и принялся набрасывать на бумажной салфетке эскиз будущего комплекса. Чем быстрее он говорил, тем явственней в его речи слышался какой-то странный акцент.

— Хотите вы этого или нет, — убеждал он меня, — но сейчас середина двадцатого века, и от массового производства в наше время никуда не денешься. Человечеству иногда приходится жертвовать красотами природы для удовлетворения своих насущных нужд…

Майкл убеждал меня упорно, но ненавязчиво, и мы, не отклоняясь от основной темы нашего диалога, успели просто поболтать.

— А здесь неплохо, — заметил я, оглядываясь по сторонам, — как вы считаете?

Он пожал плечами:

— Я часто заглядываю сюда, особенно по вечерам.

— А это не опасно?

— Не идет ни в какое сравнение с другими местами такого рода, — с мрачной улыбкой ответил он.

— М-да… Вы, судя по акценту, не из наших краев?

— Да. Я приехал в Штаты только в 1946 году, как, э-э-э…дайте-ка вспомнить, а! — как перемещенное лицо. Тэдом Майклом я стал только потому, что мне в конце концов чертовски надоело всем выговаривать по буквам свое настоящее имя — Тадеуш Михайловский. Я безо всякого сожаления отрекся от старого имени потому, что совершенно не сентиментален и вообще не привык жить какими-то призрачными иллюзиями. Я активный приспособленец к новым условиям жизни!

В тот вечер о себе он больше ничего не рассказывал. Позже мне удалось добавить несколько штрихов к биографии своего нового знакомого. О том, например, как он начинал свое дело, мне поведали конкуренты Майкла; некоторые из них просто недоумевали, как можно продать дом с центральным отоплением менее чем за двадцать тысяч долларов и получить при этом неплохую прибыль. Так вот Майклу удалось найти такой способ. И вообще, для эмигранта он начал в свое время весьма неплохо.

Я навел кое-какие справки и выяснил, что Майкл приехал в США по специальной визе, выданной ему за какие-то выдающиеся заслуги перед американской армией в конце второй мировой войны. Заслужить такую визу, как я понял, можно либо имея стальные нервы и молниеносную реакцию, либо чертовское везение.

Со временем знакомство наше укрепилось. Землю я в конце концов ему продал, но встречаться после этого мы не перестали. Иногда в баре, иногда на моей холостяцкой квартире, но чаще всего — в его двухэтажном доме на берегу озера. У Майкла была жена — разговорчивая блондинка — и двое прелестных воспитанных сыновей. Однако, несмотря на семейный уют, он производил впечатление очень одинокого человека. Я заменял ему друга.

Примерно через год — полтора после нашей первой встречи он поведал мне следующую историю.

Как-то Майкл пригласил меня на обед в честь Дня Благодарения. После обеда мы разговорились. Беседа затянулась, и мы проговорили до позднего вечера.

После того, как мы обсудили обширный круг разнообразных проблем, — начиная от шансов кандидатов на предстоящих выборах мэра города и заканчивая многообразием путей исторического развития цивилизаций на других планетах, — Амалия, жена Майкла, встала и, извинившись, ушла спать.

Было уже за полночь, но мы никак не могли разойтись. Честно говоря, я никогда раньше не видел моего друга таким возбужденным. Не знаю, дала ли его возбуждению толчок последняя тема нашей беседы, или какое-то отдельное слово, но его словно прорвало.

Наконец, наполнив не очень твердой рукой наши стаканы в очередной раз, Майкл встал и бесшумно пересек толстый зеленый ковер, направляясь к окну. Я подошел и стал рядом с ним. Мы смотрели через стекло на город, оплетенный паутиной рубиновых, аметистовых, изумрудных и топазовых огней. Рядом с домом тускло блестела темная бездна озера Мичиган. Ночь была настолько ясной, что, казалось, можно было рассмотреть мельчайшие детали пейзажа на много миль вперед.

Над нашими головами сияло хрустально-черное небо, в бездонных глубинах которого сидела на хвосте Большая Медведица, и Орион шагал куда-то вдаль по Млечному пути. Я просто физически ощущал, каким ледяным холодом веяло на меня из Космоса.

Возвращаясь к прерванному разговору, Майкл запальчиво произнес:

— Уж я — то знаю, о чем говорю!

— Неужели? — слегка усмехнувшись, я опять отпил из стакана. Да, что ни говори, но “Кингз Рэнсон” — действительно благородный успокаивающий напиток, терапевтические свойства которого особенно хорошо проявляются именно в такую пору, когда земля вот-вот содрогнется от надвигающихся холодов.

— Что бы ты сказал, если бы я ответил — да, внеземные цивилизации действительно существуют? — Он испытывающе взглянул на меня.

— Я попросил бы тебя тогда объяснить свое утверждение.

Майкл криво улыбнулся:

— Я, как и ты, родился на Земле, — медленно произнес он. — Я — существо с земной философией и психологией. А человек, попавший туда, — он указал на звездное небо, — если бы он вернулся назад… Ты знаешь, он стал бы совершенно иным. Идеи другой цивилизации завладели бы его мозгом, проникли бы в его кровь! Он принес бы с собой что-то качественно новое, он смог бы вообще изменить жизнь на нашей планете!.. — горло его перехватило от волнения.

— Продолжай, — тихо попросил я, давая моему другу время успокоиться, — ты же знаешь, мне нравятся твои фантазии.

Он настороженно оглянулся по сторонам и внезапно залпом допил свое виски. Ему это было совершенно несвойственно. Было видно, что он колеблется, что-то взвешивая про себя.

Затем Майкл снова заговорил. В его хриплом голосе вновь появился сильный акцент;

— Хорошо, если тебе так этого хочется, я расскажу одну фантастическую историю. Рассказ как раз для темной холодной ночи — он тоже холодный и темный. Но, ради Бога, не воспринимай его всерьез!

Я раскурил великолепную сигару из запасов Майкла и, пустив клуб дыма к потолку, приготовился слушать. Майкл сделал несколько порывистых шагов взад-вперед по комнате, не отрывая глаз от пола, словно он что-то потерял и теперь пытается отыскать. Затем он наполнил свой стакан и сел рядом со мной. Я пытался поймать его взгляд, но мне это так и не удалось — Майкл смотрел, не отрываясь, на картину, висевшую на противоположной стене. Эта грубая мазня, выполненная в чрезвычайно мрачных тонах, бросилась мне в глаза еще во время моего первого визита в этот дом. Она, по-моему, не могла бы понравиться ни одному здравомыслящему человеку, кроме Майкла. Сейчас он глядел на нее и, казалось, черпал в ней силы и смелость для своего рассказа.

— В далеком-далеком будущем, — медленно начал он, — существовала одна цивилизация. Я не смогу сейчас тебе о ней рассказать, потому что ты все равно ничего не поймешь. Это все равно, что пытаться объяснить строителю египетских пирамид устройство современного города. Мало того, что не поверят ни единому твоему слову, вдобавок тебя просто не поймут! То, что для тебя является простым и понятым с детства, для жителей далекого прошлого — сплошная белиберда, и не более того! Я не имею в виду все эти башни, машины, здания — нет! Все это в конце концов можно как-то объяснить. Но как объяснишь, к примеру, тому же древнему египтянину поступки, мышление и убеждения современного человека? Люди вообще с трудом воспринимают чужое мировоззрение… А если вдобавок их разделяют века? Разве я не прав? Если я начну тебе рассказывать о людях будущего, пользующихся ослепляющей энергией, о генетических преобразованиях и страшных войнах, о говорящих камнях или о чем-либо еще, то ты, конечно, сможешь все это, или почти все, представить, но понять до конца ты это не сможешь никогда.

Я только прошу тебя представить на мгновение сколько миллионов раз обернулась наша планета вокруг солнца, сколько древних цивилизаций засыпано песком времени и забыто, сколько цивилизаций еще засыплет этот песок!.. И вот представь, что в далеком будущем люди начинают мыслить совершенно другими категориями и, пренебрегая вашими законами логики и естествознания, изобретают способ путешествия во рремени. В том будущем, о котором я говорю, каждый отлично знает, что миллион лет назад какие-то дикари расщепили атом. И лишь двое — трое из них побывали у нас, они жили в нашем времени, изучали его, а потом возвратились в будущее для того, чтобы занести информацию в центральный мозг, если, конечно, можно употребить этот крайне приблизительный термин. И — все! Больше нами никто не занимается. Ну, а из нас разве многие занимаются историей Месопотамии? Мы для будущего — лишь объект археологии, понимаешь? — Он сделал паузу и взглянул на свой стакан с таким видом, словно в нем находилось не виски, а какая-нибудь священная жидкость. Затем медленно поднес его к губам.

— Ну хорошо, — нарушил я паузу, — ради обещанного рассказа я приму твое вступление за правду. Но мне путешественники во времени представляются совершенно иными. Они должны быть невидимы, иметь специальные средства защиты от контакта с исследуемым обществом, Ну и все в таком роде. Они же могут своим вмешательством случайно изменить свое же собственное прошлое!

— Об этом можешь не беспокоиться, — заверил меня Майкл, — у них есть свой кодекс поведения. Они видимы и легко осязаемы, а попав, к примеру, в наше время, не путаются у всех под ногами и не орут на каждом углу, что они из будущего, а просто ведут себя как все нормальные люди нашего времени и собирают нужную информацию… Ну а, кроме археологических исследований, — продолжил он после небольшой паузы, — какую пользу обществу могут принести путешествия во времени?

— Ну… произведения искусства, — предположил я, полезные ископаемые… Представляешь, если вернуться в век динозавров, то можно добыть всю руду, например еще до появления на Земле человека!

— Подумай лучше, — охладил мой пыл Майкл. — Все виды энергии и металлов они получают, не прибегая к полезным ископаемым. Для их музеев, если, конечно, наше слово “музей” как-то соответствует тому понятию, которое они вкладывают в это слово, достаточно пары критских статуэток, нескольких ваз эпохи правления династии Мингов, карлика времен Третьего Мирового Господства, ну и еще чего-нибудь.

Майкл надолго замолчал, потом напрягся, словно перед броском и вдруг неожиданно спросил:

— Помнишь, как называлась та французская каторга, которую они недавно ликвидировали?

— Остров Дьявола, — не понимая, к чему он клонит, ответил я.

— Точно. А теперь представь, каким страшным наказанием для преступника будет высылка в прошлое!

— Мне, вообще-то, казалось, — осторожно начал я, — что люди будущего должны быть выше такого чувства, как жажда мести, да и преступлений к тому времени быть не должно… Даже сейчас уже человечество приходит к выводу, что жестокими наказаниями преступность не искоренить, — привел я последний аргумент.

— Ты действительно в этом уверен? — тихо спросил он меня. — Разве мы не видим, как параллельно со смягчением наказаний растет преступность? Тебя в свое время удивило, что я спокойно гуляю ночными улицами — настолько в твое сознание въелось чувство опасности. А наказание — это очищение всего организма общества. В будущем, например, считают, что публичное вздергивание преступников на площадях в свое время очень повлияло на снижение уровня преступности и, что самое главное, именно эти публичные казни привели в дальнейшем к расцвету гуманизма в XVIII веке. — При этих словах он саркастически приподнял бровь. — По крайней мере, они так считают. И не имеет значения, правы они или нет. Просто люди будущего очень рационально подходят к исправлению собственных недостатков. Да и не это важно. Тебе сейчас просто нужно понять, что своих преступников они высылают в прошлое.

— Довольно жестоко по отношению к прошлому, — заметил я.

— Не так уж жестоко, если исходить из того, что все, что им суждено было сделать, уже произошло… Черт! Английский язык совершенно не подходит для объяснения таких парадоксов. Ты еще должен понять, что они не распыляются на всяких мелких жуликов. Человек должен действительно совершить какое-то ужасное преступление, чтобы его изгнали в прошлое. А ты же знаешь, что опасность преступления для общества зависит от того времени, в которое оно совершается. Убийство, пиратство, предательство, ересь, распространение наркотиков, рабство, патриотизм… Все это в разные эпохи наказывалось смертной казнью, в некоторые времена к ним было более снисходительное отношение, а кое-когда вообще считалось добродетелью. Вспомни историю!

Я несколько минут наблюдал за ним, думая про себя о том, насколько глубоки морщины, испещрившие его лицо. Наверное, он много пережил в своей жизни, если судить по обильной седине, совсем не соответствующей его возрасту.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Согласен. Но, разве человек из будущего, имея в своем багаже такие знания…

— Какие знания? — перебил он меня и со стуком поставил свой стакан на подлокотник кресла. — Подумай! Ты что, знаешь язык вавилонян? Сможешь ли ты определить, какая династия правит в стране? Как долго она продержится? Кто ее сменит? Каким законам ты должен подчиняться и какие обычаи соблюдать?

Можно, наверное, еще как-то помнить, что Вавилон захватят еще какие-нибудь ассирийцы или персы, или вообще черт знает кто, и будет грандиозное опустошение! Но когда? Каким образом это произойдет? Будет ли пограничная стычка незначительным конфликтом, или она приведет к войне не на жизнь, а на смерть? Кто победит в этой войне? Какими будут условия мирного договора?.. Конечно, есть в мире двадцать-тридцать человек, которые могут ответить на эти вопросы, не раскрывая учебника. Но ты же не один из них! Тебе даже учебника такого не дадут, уж будь уверен.

— Как только я мало-мальски выучу язык, — медленно произнес я, — я тут же пойду к ближайшему храму и скажу жрецу, что умею делать… м-м-м… фейерверк!

В смехе Майкла слышалась откровенная издевка:

— Каким образом? Гы что, забыл, что ты в Вавилоне? Где ты возьмешь серу и селитру? Но даже если ты и убедишь жреца, и он достанет тебе все необходимое, то как ты изготовишь порох, который бы искрился, но не взрывался? К твоему сведению, это целое искусство… Короче говоря попади ты в прошлое, тебе пришлось бы либо драить палубу какой-нибудь галеры, либо с утра до вечера гнуть спину на плантации. Ну, как тебе подобные перспективы?

— Все верно, — согласился я.

— Они очень продуманно выбирают столетие, — Майкл подозрительно оглянулся на окно. Звезд с того места, где мы сидели, видно не было. Огонь в камине начал постепенно затухать. За окном стояла непроглядная мгла.

— Когда человека приговаривают к забвению, собираются все эксперты по разным эпохам и сообща решают, какая эпоха наиболее всего подходит для приговоренного. Ты только на мгновение представь себе, что должен пережить привередливый интеллектуал, попади он в эпоху Гомера! Да это же будет для него сплошным кошмаром! Но жестокий грубиян там прекрасно приживется и, в конце концов, падет на поле брани как прославленный воин. Это, как ты знаешь, наиболее вероятный исход для мужчин того времени. Так вот, чем опаснее преступник, тем суровее эпоха, в которую его отправляют. И там он должен перенести все трудности, испытания, опасности, ностальгию. Боже! — внезапно воскликнул Майкл, — Самое страшное — это ностальгия!

По мере того, как он продолжал свой рассказ, лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Желая его немного успокоить, я заметил:

— Но, наверное, осужденному делается прививка какой-нибудь вакцины от всех древних болезней? Поступить иначе — значит, обречь его на верную смерть.

— Да, вакцина! — Майкл внезапно хрипло расхохотался — Она до сих пор действует в крови одного из изгоев! Представь — его забросили ночью в безлюдное место, машина времени тут же исчезла, и он остался один. Совершенно один, отрезанный от своего времени, от своей прошлой жизни! Все, что он знает — это то, что ему выбрала эпоху… ну, в общем, с характеристиками, которые полностью соответствуют его преступлению…

Черты лица Майкла вновь затвердели, в комнате воцарилась гробовая тишина. Казалось, что все звуки застыли в воздухе. Было лишь слышно, как тикают часы на каминной полке. Машинально взглянув на них, я отметил, что ночь подходит к концу и скоро рассветет.

— Какое же преступление ты совершил? — спросил я.

— А какое это имеет значение? — безучастно ответил он. Мой вопрос, казалось, его нисколько не шокировал. — Я же тебе уже говорил, что то, что считается преступлением в одну эпоху, легко сходит за героизм в другую. Если бы у меня получилось то, что я задумал, то все последующие поколения превозносили бы мою память, мое имя стало бы легендой! Но у меня ничего не вышло.

— И все-таки, ты, наверное, причинил боль многим людям. Наверное, все человечество будущего ненавидело тебя.

— Наверное, — согласился он и через минуту продолжил: — Но все, о чем я тебе рассказал — лишь моя фантазия, не более того. И рассказал я все это лишь для того, чтобы убить время. Запомни это.

— Я это знаю. А сейчас я просто подыгрываю тебе, — улыбнувшись ответил я.

Напряжение в комнате немного спало. Майкл расслабился и, вытянув свои длинные йоги по ковру, начал поуютнее устраиваться в кресле. Потом он внезапно спросил:

— А как тебе удалось установить, что я якобы совершил очень страшное преступление?

— Твое прошлое. Уже здесь, в нашем времени. Когда и где тебя высадили?

— В августе 1939 года недалеко от Варшавы, — произнес он таким замогильным голосом, какого я не слышал ни разу в своей жизни ни от кого.

— Не думаю, что тебе очень хочется рассказывать о военных годах.

— Ты прав.

Тем не менее, собрав всю свою решимость, он начал свой рассказ именно с этого периоде:

— Они просчитались. Неразбериха, которая возникла при немецком наступлении, позволила мне сбежать из полицейского участка. Правда, прямиком оттуда я попал в концлагерь. Постепенно я начал разбираться в сложившейся ситуации. Конечно, я ничего не мог предусмотреть, опираясь на исторические сведения, — это по плечу лишь нашим историкам или тем, кто всерьез интересуется подобными вещами. Я вступил добровольцем в немецкую армию, но вскоре понял, что войну они проиграют. Тогда я перешел линию фронта и, попав к американцам, выложил им все, что мог разузнать за время службы у немцев. Так я стал работать на американскую разведку. Рискованно, конечно, есть немало шансов на такой службе схлопотать пулю. Но, как видишь, — все обошлось. Меня пронесло. Я закончил войну, имея много друзей, которые потом помогли мне перебраться сюда. Ну, а все остальное — лишь следствие моего прошлого.

Моя сигара погасла. Я зажег ее снова. Сигары у Майкла были отменные. Их ему поставляли из Амстердама.

— Как зерно на чужой почве, — сказал я.

— О чем ты?

— Ты же знаешь. Руфь в изгнании. К ней плохо относились на родине, но ностальгия ее мучить все равно не переставала.

— Я этой истории не знаю.

— Она есть в Библии.

— Ах, да! Мне, наверное, стоит перечитать Библию. — Его настроение круто изменилось, передо мной в кресле сидел подтянутый, уверенный в себе человек — тот Майкл, которого я привык видеть.

— Да, — сказал он, проглотив остаток виски, — в прошлом у меня было немало упущений, да и условия теперешней жизни меня тоже мало радуют. Вот ты, например, наверняка вернешься назад, когда, пойдя в туристический поход, столкнешься с отсутствием горячей воды, электричества и многих других вещей, без которых, как утверждают их производители, просто нельзя жить. Мне бы тоже сейчас хотелось бы иметь аппарат для уменьшения земной гравитации или клеточный стимулятор, но этого у меня нет. и я прекрасно научился обходиться без этих столь необходимых для меня вещей. Но вот тоска по своему времени, по своему дому… Можно привыкнуть ко вкусу чужой еды, чужому языку и чужим обычаям, ко всем этим мелким дрязгам, которыми вы постоянно занимаетесь сейчас и которых не избежать в будущем. Но в будущем все будет иным — все абсолютно. Путь, который пройдет цивилизация, можно сравнить лишь с путем солнца за миллионы лет!

По своей ли воле люди во все времена перекочевывали с места на место? Мы исчисляем свой род от того поколения, которое сумело противостоять любой стихии, вынести все испытания и, прочно осев на одном месте, дать начало своему роду! — глубокая морщина пролегла между его бровей. — Я приспособился ко всему. Назад я уже не вернусь, даже если меня амнистируют и пригласят вернуться. Я ненавижу те методы, с помощью которых они правят страной.

Я допил виски и, ощущая на языке его божественный вкус, лениво поинтересовался:

— Значит тебе здесь нравится?

— Да, — твердо ответил он. — По крайней мере, пока. Я преодолел эмоциональный кризис. В этом мне помогла моя работа сейчас и стремление выжить — в прошлом. У меня было все эти годы слишком мало времени, чтобы жалеть себя. Сейчас мое дело, моя работа увлекают меня все больше и больше. Это увлекательная игра, в которой даже если что-то и не удается, человека все равно не наказывают высшей мерой! Я нашел здесь то, что безвозвратно утеряно людьми будущего. Я клянусь, что ты даже понятия не имеешь, насколько прекрасен и экзотичен город, в котором ты живешь! Только вдумайся — в то же самое время, когда мы здесь беседуем, всего в пяти милях отсюда, возле атомной лаборатории, на часах стоит солдат, а неподалеку от него в подъезде замерзает бродяга. А еще где-то идет оргия на вилле миллионера, где-то священник готовится к утренней молитве, недавно в город приехал арабский торговец, не спит шпион из России, прибывает корабль из Индии!.. — Он немного успокоился и, посмотрев на двери, ведущие в спальню, продолжил нежным, взволнованным голосом: — А моя жена? Мои дети? Нет, я не вернусь! Моя жизнь — здесь!

Я последний раз затянулся сигарой:

— Ты действительно неплохо приспособился к этой жизни!

Майкл, у которого от моих слов окончательно улетучились остатки плохого настроения, улыбнулся:

— Ты, я вижу, всерьез поверил во все эти россказни?

— Ты знаешь, — да! — ответил я и, затушив в пепельнице сигару, поднялся из кресла, — Уже поздно. Собирайся. Нам пора идти!

Вначале он ничего не понял. Но, когда до его сознания дошел смысл моих слов, он вскочил с кресла, словно разъяренный кот:

— Мы?!

— Конечно, — сухо ответил я, доставая из кармана пистолет с парализующими капсулами. — Остановись. Против этой штуки ты бессилен. Мы просто проверяли тебя. Ну, а теперь — пошли!

— Нет, — чуть слышно промолвил он, кровь отхлынула от его лица. — Нет, нет, ты не сможешь этого сделать, это будет нечестно по отношению к Амалии, к детям…

— Это тоже входит в твое наказание.

Я высадил его в Дамаске за год до того, как войска Тамерлана разорили этот прекрасный город.

Дж. Ф. Бон

На четвертой планете

Перестав жевать мох, Ул Кворн на мгновение замер, затем выдвинул до пределов допустимого свой глаз и принялся осматривать предмет, перегородивший Тропу.

До самого последнего момента Кворн не замечал ничего вокруг себя, всецело занятый поисками наиболее лакомых кусочков, поэтому столкновение явилось для него полнейшей неожиданностью. Он не на шутку испугался того жара, который исходил от предмета — ничто из живого и неживого на этой планете не могло давать столько тепла!

Близился закат. Ул Кворн распахнул свою мантию, ловя каждой клеточкой живительное тепло, излучаемое грудой блестящего металла, глаз его пополз вверх, пытаясь рассмотреть вершину незваного гостя. Высота была небольшой, но достаточной, чтобы причинить Кворну серьезные неприятности. Предмет явно выходил за границы Кормовой Тропы, а это ничего доброго не сулило…

В Уле Кворне зароились смутные воспоминания о тех древнейших временах, когда Фольк жил совершенно по-другому, когда у него было время для отдыха и строительства, когда жизнь заключалась не только в ползании по Кормовой Тропе и Воспроизведении. Несомненно — перед ним артефакт, созданный далекими предками миллионы лет назад! Время скрыло этот предмет под многовековыми наносами песка, а бушевавшая недавно страшная буря вновь вернула его на поверхность. Такие штуковины иногда попадались Улу Кворну, но все они были значительно меньше и не горели таким ослепительным блеском на фоне иссиня-черного неба.

Когда глаз наконец достиг вершины, Кворн затрепетал всей мантией от ужаса и удивления — это был не артефакт!

Перед ним простиралась поверхность громадного металлического диска диаметром не менее пятидесяти радов. С этой поверхности высоко в небо вздымались толстые металлические колонны, которые, соединяясь в необозримой вышине, поддерживали цилиндр, не уступавший по размерам диску. На мгновение Кворну показалось, что вся эта конструкция вот-вот рухнет на него. К его горлу подкатил комок недавно съеденного мха, и он испуганно втянул глаз, успев напоследок заметить, что от цилиндра отходят во все стороны какие-то толстенные трубы, направленные прямо на его Кормовую Тропу.

Ул Кворн задумался. Должно быть, буря, которая обнажила такой громадный предмет, была самой сильной за всю историю Фолька. И нужно же было этой штуковине попасть именно на его Тропу! Ну почему, если что и случается, то непременно на его территории? Где же справедливость?! Эта штуковина забрала у него не меньше двух тысяч радов прекраснейшей земли! Нет, в этом мире ему никогда не везло. Теперь, чтобы перелезть через эту махину, ему придется потерять массу драгоценной энергии! Ну что стоило объявиться ей га участке Ула Каада или Ула Варси, или любого другого члена Фолька? Ну почему всегда он?!

Холод вечера спустился на землю. Многие уже завернулись в мантии, сохраняя тепло и энергию до той поры, когда рассвет вновь возвратит к жизни всех членов Фолька. Кворн в этом не нуждался. Тепла, которое исходило от этой странной штуковины, хватило бы с избытком не ему одному.

На поле, густо покрытом серо-зеленым лишайником с ярко-розовыми пятнами съедобных головок, выпали крупные кристаллы ночного льда. Ул Кворн увидел, как, завернувшись в мантии, лежали слева и справа от него соседи, образуя длинную ровную линию. Петляя по холмистой местности, она уходила за горизонт, в темноту. На расстоянии дневного пути назад лежала еще такая линия, за ней — еще одна, и еще, и еще… Впереди не было никого. Ул Кворн и другие Улы были старшими в Фольке.

Их старшинство и способность к Воспроизведешио поставили Улов на первое место. Так было определено а Законе.

Каад и Варси, возбужденные теплом, исходившим от штуковины, ерзали на своих местах. Но ни один, ни другой не рискнули покинуть свое место до восхода солнца — это было строжайше запрещено Законом. Их темно-малиновые мантии просто морщились от любопытства, когда они пускали псевдоподов к границам Тропы Кворна.

Но Улу Кворну в этот момент не хотелось общаться ни с кем. Он отполз подальше от преграды и послал в ее сторону небольшой псевдопод. Конечно, при этом тратилась драгоценная энергия, но изучить эту штуковину было просто необходимо, чтобы завтра каким-то образом перебраться через нее. То, что Кворну придется перелазить через неожиданную преграду, а не обползать ее стороной, не вызывало у него никаких сомнений — Закон был очень суров к нарушителям чужих границ:

“Никто из членов Фолька не имеет права вторгаться на чужую Кормовую Тропу без письменного разрешения ее владельца. Нарушитель изгоняется из рядов Фолька”.

Это было равносильно смертному приговору.

Он мог бы, конечно, попросить разрешения у Каада или Варси, но был полностью уверен, что не получит его ни от одного, ни от другого. Ул Кворн вообще не очень ладил с соседями.

Ворчливый себялюбивый старик Каад даже не воспроизвелся в этом сезоне, настолько низкой была его жизнеспособность! Он был постоянно голоден, вечно чем-то недоволен и был непрочь втихую пустить псевдопод, чтобы разнюхать, что творится на территории соседа. Кворн как-то предупредил его, что не допустит вмешательства в свои дела и обратится в суд, если Каад еще раз сунет нос на его территорию. Члены Фолька не знали, что такое ложь, и Кааду пришлось бы выложить всю правду о своих делишках. С тех пор он затаил на Ула Кворна обиду. Но еще хуже был Варси, сосед справа. Статус Ула он получил лишь год назад. Именно в это время по Фольку поползли упорные слухи о незаконном питании и о кражах эмбриональной плазмы у слабых и больных. Никакого фактического подтверждения эти слухи не получили, но очень много молодняка Фолька умерло в ту пору во время взросления. Кворн содрогнулся от этих воспоминаний. Если Варси как-то замешан в этой истории, и ему все сошло с рук, то общество летит на бешеной скорости прямо в Пустоту!

Кворн не переваривал этого молодого агрессивного выскочку, который всячески норовил урвать что-то от соседей и в то же время зорко стерег границы своей Тропы.

Плохо то, что Варси удачно воспроизвелся в этом году, а значит, и намного омолодился. У Кворна для этого не хватило запасов энергии. Потомство, которое он произвел, не отличалось высокой жизнеспособностью, поэтому и процесс омоложения прошел лишь частично. Но это все равно давало ему приличные шансы достичь Зимнего Стойбища. Тем более, что, подстраховавшись, Ул Кворн занял место рядом с Каадом. Старик не вынесет всех тягот пути и тогда…

Но кто же знал, что рядом с ним окажется и Варси!

Слабым утешением для Ула Кворна было то, что, судя по всему, не у него одного были такие дрянные соседи. И он ни за что на свете не обменяется с ними эмбриональной плазмой, как это было принято среди Улов. Нет уж, будьте спокойны — Ул Кворн такой глупости не совершит, пусть даже если от этого будет зависеть его Воспроизведение. Клеточный материал, который могли дать соседи, полностью развалил бы самодисциплину и саморегуляцию, которые так долго вынашивал в себе Ул Кворн. Ему сразу вспомнилось, что все его потомство пользовалось в Фольке большим почетом и уважением именно благодаря этому славному имени — Кворн. И когда его дети разовьются настолько, что сами смогут воспроизводиться, деду не будет стыдно за внуков, можете быть уверены! А то какие-то Варси и Каад!..

Напряжением синтетического контроля он подавил в себе раздражение. Такую роскошь, как лишняя трата энергии, он себе позволить сейчас не мог. Энергии у Кворна в этом году было в обрез — зима наступила слишком рано, весна запоздала, а лето выдалось на редкость засушливым. Поэтому съедобные головки мха так окончательно и не распустились. Путь к Зимнему Стойбищу был усеян жалкими ободранными растениями, которые в другие времена члены Фолька обходили стороной, но в этот год даже они шли в пищу.

Кворн принялся ощупывать возникшую перед ним преграду. Ресничками щупалец он ощущал теплую гладкую поверхность, па которой, впрочем, можно было обнаружить почти незаметные горизонтальные швы. Кворн облегченно вздохнул: в конце концов на эту штуковину можно вскарабкаться. Но в тот же момент он отпрянул в сторону, реснички его стали корчиться в агонии. Проклятая штуковина обожгла его! В тех местах, где Ул Кворн прикасался к блестящей поверхности, выступили капельки влаги, которые тут же замерзли и скатились вниз блестящими бусинками льда.

Ул Кворн включил автоматическое воспроизведение клеток ресничек. Боль постепенно стихала, но каждое воспоминание о ней заставляло Кворна конвульсивно подергиваться, сжимаясь всей мантией. Через некоторое время боль унялась полностью.

Кворн осторожно


Содержание:
 0  вы читаете: Вершина : Зенна Хендерсон  1  Зенна Хендерсон Цена вещей : Зенна Хендерсон
 2  Элджис Бадрис Закономерный исход : Зенна Хендерсон  3  Джорж Самнер Элби Вершина : Зенна Хендерсон
 4  Пол Андерсон Моя цель — очищение : Зенна Хендерсон  5  Дж. Ф. Бон На четвертой планете : Зенна Хендерсон
 6  Роберт Ф. Янг В сентябре было тридцать дней : Зенна Хендерсон  7  Бертрам Чандлер Клетка : Зенна Хендерсон
 8  Дж. Т. Макинтош Бессмертие… Для избранных : Зенна Хендерсон  9  Кордвейнер Смит Баллада о несчастной Си-мелл : Зенна Хендерсон
 10  Фредерик Браун Земляне, дары приносящие : Зенна Хендерсон  11  Вильям В. Стюарт Межпланетная любовь : Зенна Хендерсон
 12  Альфред Элтон Ван Вогт Эрзац вечности : Зенна Хендерсон  13  Использовалась литература : Вершина
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap