Фантастика : Социальная фантастика : Сатанбургер : Карлтон Меллик

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49

вы читаете книгу

Мир катится к апокалипсису. Бог не умер, на него просто никто не обращает внимания. Дьяволу не нужно красть души, они сами идут к нему, почти даром, за один супервкусный сатанбургер. Человечество перестало существовать как таковое. Почему это произошло? В антиромане американского писателя Карлтона Меллика все вывернуто наизнанку, мир утратил привычные узнаваемые черты, стал сверхабсурдным, здесь утонченная метафора легко уживается с порнографией. Действие этой книги начинается на небесах… а заканчивается в самом неожиданном месте.

[Акт первый]

НАЧАЛО ПУТИ

[СЦЕНА ПЕРВАЯ]

КИСЛОТНОЕ ЗРЕНИЕ

Мир все еще юн.

Он до сих пор развивается/мутирует как подросток, увязший в пубертатном периоде, проходя коварные фазы физических и эмоциональных перемен, находя волосы там, где раньше их не было. Мир кажется нам старым, но именно кажется, потому что живем мы так мало. Не говоря уже о том, что время для планет летит быстрее, чем для людей. Примерно как для людей по сравнению с мини-сандвичами, которым просто необходимо жить потихоньку, чтобы хорошенько рассмотреть окружающий мир, пока не вышел их срок, ведь продолжительность жизни мини-сандвича составляет всего 2,51 дня.

В глазах Вселенной Земля – лишь подросток, который канючит, цепляясь за ноги престарелых миров. Ее старшие братья и сестры – например, Юпитер или Венера – тоже считаются незрелыми, но по сравнению с Землей они – верх мироздания, и малышка Земля круглый день смотрит на них снизу вверх, задрав голову. Поскольку старшие миры предпочитают не вмешиваться в дела планет-недорослей, Вселенная не ставит нашу Солнечную систему вровень с другими.

Человечество существует такой незначительный отрезок времени, что Вселенная еще не успела нас даже заметить. Только моргнула, – а наша планетка уже просвистела мимо.

* * *

С другой стороны, внутри и за пределами нашей галактики существует много других миров значительно старше нашего. Они – как люди, которым перевалило за сотню лет, хромые, пускающие слюни, эти слюни – как приливные волны, что обрушиваются на берег океана, их еще называют цунами, и из-за своей старости они забывают о законах природы и невзначай убивают паразитов, которые зовутся живыми существами. Самая частая оплошность пожилых планет – они забывают вращаться вокруг своей оси, тогда мир разрывается на вечный день и вечную ночь, и оба исхода – смертельны.

Бывает, планеты убивают своих жителей-паразитов, когда подходят слишком близко к солнцу из-за того, что блуждают во сне, или просто по рассеянности. Мир покрывается отличным загаром или сгорает, в зависимости оттого, как долго принимал солнечные ванны. Меньше чем за неделю его красная, как вареный рак, кожа лопается и слезает, вместе со сгоревшими животными и растительностью и большей частью запасов воды, обнажая свежую поверхность для новых свершений.

Земля не успеет состариться, чтобы проделать этот путь, по крайней мере, при жизни нашего поколения, да и через тысячу поколений. Скорее всего, она умрет задолго до того, как состарится. Солнце будет расти и расти до размеров красного гиганта, пока наша планета не упадет в его огромный желудок. Если только Земля не умудрится покинуть свою орбиту и найдет другую систему, которая все равно так или иначе уничтожит все живое.

* * *

Поэтому Господь (а он считает Землю самым избалованным ребенком среди своих 9 планет) населил ее динозаврами. Они были первыми игрушками планеты – веселые, БОЛЬШИЕ и милые, как раз для игр младенца, но они наскучили очень скоро, подобно тому как человеческим детям надоедают игрушечные животные. С точки зрения физической формы динозавры были замечательны, но им не хватало воображения и способности создать общество, так что Земля избавилась от них.

Тогда Господь сотворил существа, которые смогли бы создать общество, – так появилось человечество.

Малышка Земля немного поиграла с нами, понаблюдала, как мы строим цивилизации, как мы растем и развиваемся, причем иногда забавлялась – встряхивала нас очередным землетрясением или ураганом. Несмотря на жестокость этой игры, Земле понравилось разрушать. Это было куда забавнее, чем наблюдать, как один динозавр ест другого.

Но сейчас люди перестали ее занимать. Мы были хорошим развлечением, но всякое однообразие быстро надоедает.

Недавно планета пришла к мысли об обмене. Ей захотелось поменяться игрушками со своими друзьями – соседними мирами. Эта идея возникла, когда Земля наблюдала за человеческими детьми, играющими на школьном дворе. Они забавлялись с игрушечными солдатиками, совсем как наша малышка Земля. Единственная разница между людьми и солдатиками состоит в том, что к игрушкам прилагаются ракеты и лазеры.

Господь сделал возможным обмен игрушками. Он сотворил дверь, или Волм, которая открывает Земле доступ к существам из других миров, времен и измерений. Теперь Земля может вырвать любое существо из любого места во Вселенной и сделать его частью своей личной коллекции, и последнее десятилетие она только этим и занимается.

Господь делает все, чтобы малышка Земля не скучала. Но, как это обычно бывает с детьми, скука отступает ненадолго.

* * *

Волм расположен в Риппингтоне, который в настоящее время стал самым густонаселенным городом планеты. Пять лет назад он был далеко не так велик и был известен лишь как столица Новой Канады. Волм изменил положение вещей.

Молодой человек по имени Лист родился в Риппингтоне до того, как появился Волм. Он пришел в этот мир в 1976 году, когда Пэта Полсона[1] переизбрали на второй срок в качестве президента Соединенных Штатов Америки.

* * *

Перенаселение Риппингтона стало большой проблемой для коренных риппингтонцев. Началась неравная борьба слабых с сильными. Все смешалось, жизнь превратилась в бессмысленное существование, большинство жителей теперь составляли переселенцы из других миров – игрушки по обмену, которые очень редко были способны выучить местный язык, то есть канадский.

Когда остальные жители планеты узнали о Волме и о проблеме перенаселения, они просто уставились в стену и пожали плечами.

Тогда всем было наплевать, как наплевать и теперь, даже самим новоканадцам, которые в данной ситуации являются непосредственными жертвами.

А сейчас уже всем наплевать на все. Словно воздух пропитан наркотическим газом, и все, что раньше имело значение, кажется ерундой. Маленький родной ребенок бьется в агонии и умирает прямо на коленях у матери, а она лишь пялится в стену и пожимает плечами.

Потом она скажет: «Что ж, придется родить еще одного».

* * *

На самом деле я преувеличиваю. Некоторым людям до сих пор не все равно, особенно молодым. Но большинство населения не соответствует/изменяет человеческим эмоциям, хотя, почему так происходит, еще никто не выяснил. Я помню лишь одного человека, который зашел так далеко, что решил выявить причину проблемы. Это был психолог с Аляски, который назвал происходящее болезнью, но так и не смог понять, почему так много людей онемели душой. После многолетних исследований он пришел к выводу, что весь мир и его жители просто-напросто пребывают в состоянии банальной скуки.

После четвертого года работы он отложил свои записи и книги в сторону.

И сказал: «Ну что же».

Уставившись в стену и пожав плечами.

* * *

Жители Риппингтона по какой-то причине погрязли в скуке меньше, чем остальной мир. Я предполагаю, что Волм тому причиной, но я не уверен. Да и какая разница.

Лист находится в пограничном состоянии между наполненностью эмоциями и абсолютным их отсутствием. Какие-то вещи его увлекают, а на другие ему наплевать. Возможно, потому, что кое-что кажется ему скучным, а кое-что – нет.

* * *

Я должен оговориться. Лист – это я.

* * *

Я извиняюсь, что говорю о себе в третьем лице, но так уж получилось. Я часто ловлю себя на этом. Все потому, что я могу видеть вещи со стороны, как третье лицо. Куда бы мне ни захотелось направиться, мои глаза уже там. Они выпадают из глазниц и отправляются путешествовать по миру. Совсем как Господь или как кинокамера. Я сам становлюсь наблюдателем, Божьим оком нависнув над своим телом, и смотрю, как некто двигается и разговаривает согласно моим командам, мой собственный живой труп.

Иногда я называю свое тело трупом. Потому что оно мне совсем не нравится. Оно навевает скуку. Мне бы хотелось жить скорее в теле здорового мужчины. Возможно, тогда мое чувство самоуважения было бы сильнее и мне не пришлось бы смотреть на себя как на постороннего. У меня расхлябанное, неказистое, слабое тело. Оно стонет, когда я прошу его двигаться, а кости хрустят и жалуются, если им приходится поднапрячься.

Я давно не пользуюсь фамилией. Я просто Лист. Раньше я звался Кейблом, если мне не изменяет память, но Кейбл давно на пенсии. Я просто Лист. Я не чувствую, что мне нужно иметь фамилию.

Иногда мне грустно, и я думаю, что это смешно.

* * *

Моих родителей звали мистер и миссис Кейбл. Я не тружусь вспоминать их имена. Уверен, они не помнят моего. Хотя как раз они должны его помнить. Они дали мне это жалкое название.

Они говорили:

– Лист – это еще и человеческое имя, а не только растительность, которая покрывает деревья.

Однако скорее всего они имели в виду имя Ли. Ли – это человек, и Лист – просто лист.

Здорово, правда? Я лист, а не человек, как когда-то убеждали меня родители.

* * *

Из-за того что родители дали мне такое имя, люди считали их хиппи. Я всегда отвечал: – Лучше считайте их идиотами.

* * *

Если бы меня звали по-другому, я бы писал свое имя с маленькой буквы. Моя личность располагает к написанию слов строчными буквами, например майк, или бобби, или стивен, или джоуи. Когда пишешь свое имя таким способом, то показываешь, что чувствуешь себя слабее окружающих, по крайней мере, я чувствую.

Но если бы я писал свое имя лист, то кто-нибудь наверняка подумал бы, что я – растительность, которая покрывает деревья, а не человек вовсе. Может быть, даже Бог поверил бы в это. И осенью, когда все листья засыхают и опадают с веток на землю, чтобы умереть, я тоже свернулся бы в хрупкую трубку и опал бы с поверхности планеты, чтобы умереть от удушья в безвоздушных пространствах Вселенной.

* * *

Я и говорить-то толком не умею. Иногда я в полном смятении. Это потому, что слишком увлекался наркотиками в старших классах. Вообще-то я в то время в школу не ходил. Меня выгнали. Когда я говорю «в то время», то есть в старших классах, я имею в виду, когда я должен был учиться в старших классах.

Тогда я сильно увлекался феликсом, и снупи, и огуречной рассадой, и планом, в то время у меня еще оставались деньги на модные в высоком обществе наркотики. Но я увлекался и опиумом, хотя обычно доставал бесплатно у друзей. Никто не продает опиум, считается, что на него нет спроса. По сути, опиум – химической аналог гру.

* * *

Когда мистер и миссис Кейбл обнаружили – а для этого им потребовалось немало времени, – что я отодвинул уроки ради сильных галлюциногенов, они решили, что для них будет лучше не иметь сына.

Так что я ушел от предков, жил один, работал в небольших магазинчиках и думал, что им меня не хватает. Но им было все равно, и пусть они катятся к черту.

Однажды я позвонил миссис Кейбл (матери) и спросил, скучает ли она без меня. Когда я задал вопрос, последовала долгая пауза. Я уверен, она смотрела в стену и пожимала плечами. Больше я не звонил.

* * *

Оказавшись в полном одиночестве, я прибегнул к наркотикам, которые легче достать. Вернее, к настоящим наркотикам их отнести нельзя. Это были просто химикаты, предметы бытовой химии, которые можно купить в любом/каждом магазине. Сначала я попробовал освежители воздуха. Они бодрят, как будто принимаешь ванну с пеной из собственных мозгов. Аэрозоли от кашля были тоже ничего, но картинка перед глазами становилась будто из стробоскопа, и тошнило. Позже я экспериментировал/забавлялся со всем, что имело токсические ингредиенты. От некоторых мне было по-настоящему хреново. От некоторых чуть не окочурился.

Не люблю вспоминать то время.

* * *

Через 15 месяцев одинокой жизни вне дома я понял, что бесповоротно разрушен наркотической дрянью. Меня не вылечили.

Из-за своих экспериментов с наркотиками я больше не могу общаться как все остальные люди. Мой разум заперт далеко от реальности, мышление очень ясное, но голос не слушается, когда я пытаюсь озвучить свои мысли. Я заикаюсь; чтобы мои мысли облеклись в слова, понятные людям, требуется время. Возможно, проблема в том, что я думаю мыслями, а не словами.

* * *

У меня рассеянное внимание.

Со временем говорить становилось все труднее, и я почти полностью отказался от речи, теперь у меня море свободного времени, чтобы думать, а думать я люблю.

Кому на самом деле нужен голос? Я молчу подолгу, обычно мысленно беседуя сам с собой, а вслух разговариваю только со своим лучшим другом и людьми, которых Бог наградил терпением. И все же в некотором роде я общаюсь с людьми, но свое мнение выражаю только для себя, в замкнутом пространстве своего разума, и никто больше о нем не подозревает.

У меня есть друзья, много друзей. Это странная штука, если задуматься, потому что я тип асоциальный и умалишенный, сами понимаете. Я нравлюсь им такой, какой есть, выполняю функцию молчуна в компании. В каждой тусовке есть такой. Я думаю. Кому-то приходится быть в тени, следовать за толпой. Они говорят, я появляюсь и пропадаю совсем незаметно. Иногда называют меня призраком. Иногда утверждают, что я обладаю магической силой.

Поскольку я говорю мало, я пишу слова на своей одежде, чтобы как-то раскрыть себя миру. На одной майке я сделал надпись «призрак», на другой – «раб». Самая показательная надпись гласит: «инвалид».

Вот еще надписи: «я – сандвич», «я – вибратор», «я – тот пьяный водитель, который сбил вашу дочь»; это попытка казаться подонком.

* * *

Но мой голос – лишь одна из многих функций, которые разрушены наркотиками. Сильнее всего досталось зрению. Все изувечено, как после кислоты. Картинка плывет и тает у меня перед глазами, как если бы мир был сделан из воды, которая постоянно движется и течет вверх и вниз.

Наверное, это похоже на шизофрению, но мои мысли в полном порядке. Возможно, это лишь частично шизофрения, мой мозг здоров, а зрение сошло с ума. Возможно, это на самом деле шизофрения, и мне только кажется, что я в здравом уме. Я не знаю. Знаю только, что со всем этим мне приходится справляться одному.

Водный мир перед глазами я называю миром на колесах.

Мои друзья называют это кислотной видимостью.

* * *

Но: в качестве третьего лица я вижу нормально, как все. Спасибо Яхве (или как еще он предпочитает называться), я не слишком скучаю по моим старым глазам.

Иногда мне кажется, что Господь наградил меня особым зрением, как тех людей из телевизора, которые говорят, что Бог наградил их телепатией. Благодаря Божьей милости я могу видеть, хотя никогда не был его особым почитателем. Однажды я узнаю, почему он дал мне такое зрение.

Возможно, я его Сын, как Иисус Христос, но ко мне относятся как к гнилому плоду. Кто знает…

* * *

Иногда мне нравится мой мир на колесах. Он может погрузить меня в умиротворяющее покачивание, которое расслабляет каждый дергающийся от напряжения нерв в теле. Конечно, когда не видишь нормально, передвигаться сложно, зато вокруг неземная красота.

* * *

Однажды я спросил врача, что со мной не так.

Я думаю, он не поверил мне. Даже я не верю себе. Разве кто-нибудь слышал о кислотной видимости?

Но врач просто уставился в стену, не выказывая ни доли сочувствия.

Потом он пожал плечами. И сказал:

– Всегда с кем-нибудь что-нибудь не так.

[СЦЕНА ВТОРАЯ]

НАШ СКЛАД

* * *

Я живу на складе с тремя друзьями и двумя незнакомцами.

Самого классного из моих друзей зовут Христиан. Его речевые способности тоже пострадали от наркотиков – возможно, поэтому мы и сблизились, – только в его случае произошел обратный эффект. Он никогда не затыкается, как будто всегда накачан снупис, сдвинутый чувак. Он болтает, болтает, болтает, даже когда говорить не о чем, даже когда никого нет рядом. Снова и снова, об одном и том же, доставая всех вокруг. Обычно его болтовня действует на нервы и мне тоже, но я думаю, моя молчаливость достает его не меньше.

Так бывает не всегда. Когда мы остаемся с ним одни, то общаемся не так, как при людях. Я говорю больше, а он, наоборот, меньше, так что все уравновешивается до вполне сносной беседы. Кроме моих выдуманных собеседников, он – единственный человек, с которым мне нравится говорить.

Никто не знает, что Христиан и я общаемся по-особенному, когда одни. Все говорят: «Лист тих как листья, а Христиан назойлив как христиане».

* * *

Я не замечал, что христиане назойливы, но мои друзья утверждают, что так и правда было когда-то. Так они думают. Сегодня уже не найдешь христиан, по крайней мере сильно приверженных, сейчас вообще нет никаких религий.

Религия наскучила всем в первую очередь. Люди перестали молиться и ходить в церковь, святая вода осталась неосвященной, кресты и свечи не покупали. Феномен религии и веры просто испарился, раз – и нет, кроме тех немногих случаев, когда религия превратилась для человека в такую глубокую привычку, что от нее уже нельзя отказаться.

Привычка – очень важное слово на сегодняшний день, теперь она одна заставляет мир шевелиться.

Это утверждение не касается жителей Риппингтона, поскольку здесь привычке противостоит Волм. Он вызывает странные чувства у людей вблизи себя. Эти чувства являются естественной реакцией на инородную энергию, которая питает Волм, на горючее, от которого он работает. Мы называем эту энергию душегубкой, но это не научный термин. Научная формулировка выглядит так: «субстанция, позволяющая работать» – видимо, ученые поленились подобрать более корректный термин.

Мы называем ее душегубкой, потому что из-за нее все сходят с ума. Сказать большее о ней не может никто. Возможно, потому, что все в Риппингтоне сошли с ума. И я уверен, что за пределами города всем на это наплевать.

Что касается людей, которые появляются из Волма, то они могут дать фору урожденным риппингтонцам. Они – новые игрушки, а сейчас малышка Земля интересуется только этим. Она устала следить за жизнями надоевших игрушек – людей, как когда-то было с динозаврами. Новые игрушки стали аристократией в масштабах всей планеты, несмотря на то что отжившие игрушки имеют больше денег и лучшие жизненные условия.

Эти новые люди живут на улицах маленькими общинами. Две такие общины находятся как раз недалеко от нашего склада. Одна похожа на средневековое поселение, только палаточное, оно располагается около железнодорожных путей. Другое – колония уродов-карликов, которые одеваются как бывшие президенты США. (Кстати, «урод» теперь перестало быть обидным словом, потому что сейчас никто ни на что не обижается.)

Кажется, однажды я видел урода, одетого как Улисс С. Грант, но я не уверен. Просто «Грант» было первым президентским именем, которое всплыло у меня в голове в тот момент, так что я решил: пусть будет он. В любом случае сколько еще было жирных и бородатых президентов? Большинство карликов не очень удачно перевоплощаются. А может, им так нравится.

* * *

Сейчас я сижу на складе со своей виолончелью.

Здоровье у нее не очень. Я нашел ее в заброшенной многоэтажке, всю искореженную и измученную. Но и я не слишком хороший виолончелист, так что мы друг другу подходим. Мне нравится карябать ее смычком и производить жуткие скрипы. Это получается у меня отлично. Я все более и более усердствую в этом умении. Могу собой гордиться.

Виолончель служит саундтреком к моему миру на колесах. Прямо сейчас я дергаю струны, чтобы получился звук, похожий на пилу, которая пилит дерево. Так я заигрываю с ансамблем стальных скульптур, грубых и покрытых острыми шипами, они кружатся вокруг, как жирные исполнительницы танца живота.

Когда-то на этом складе скульпторша, известная под именем Стальная Леди, создала сотни металлических скульптур. В моем расплывчато-кружащемся видении – это работы, интересные до жути, но никому из моих соседей они не нравятся, бывает даже, они сплевывают при их упоминании. Во внешнем мире, наверное, интерес к искусству утерян повсеместно. Даже жители Риппинг-тона о нем забыли. Даже мои друзья.

После того как Стальная Леди разорилась, она оставила нам все свои скульптуры и склад. Она сказала, что отправится через Волм искать менее скучное место, где искусство еще ценят. Это единственный известный мне человек, захотевший пройти сквозь этот ужасный Волм в другое измерение.

* * *

Я смотрю на свою руку: волосы шевелятся без ветра, скручиваются, как пепел косячка, как паучки из проволоки, кожа пульсирует.

Я смотрю в окно: причудливая волна сейчас обрушится на меня, это слюни престарелой планеты. Мой желудок поднимается вместе с волной. Дыхание спирает. Я больше не могу справиться с миром на колесах, и мои глаза закрываются, словно пьяные.

Когда мои видения доводят меня до тошноты переизбытком движения, я или закрываю глаза на внешний мир, или начинаю смотреть через Божье око. Сейчас я выбрал последнее.

* * *

Божье око:

Я иду к моему другу, мистеру Христиану, смотрю сверху сквозь облако волос на подбородке, как он идет по путям и тащит стальной барабан. Христиан носит костюм из полиэстера. Мы называем его недоделанным хулиганом и курим его дешевые сигареты. Настоящих хулиганов уже не осталось. Даже недоделанных хулиганов больше нет. Я имею в виду термин, который является синонимом слова «гангстер» в ямайском сленге.

В шестидесятых годах жители Ямайки прикидывались хулиганами. Они напяливали модные костюмы, женские шляпки позапрошлого века, выщипывали брови и щеголяли красивыми словами. Они увлекались ямайской музыкой ска, эти песни часто превозносили хулиганский образ жизни, и все стремились быть похожими на героев песен. Спустя годы то же самое происходило с любителями рэпа. Музыка, прославляющая гангстеров (иногда это слово писалось/произносилось как «гангста»), как правило, порождает подражателей.

Христиан не причисляет себя к хулиганам, и ему плевать на псевдоджаз, который они слушают. Он считает себя панком и носит костюмы, чтобы казаться странным.

Иными словами: СТРАННЫЙ = ПАНК.

* * *

Два средневековых рыцаря сражаются на пути у Христиана, вокруг раздается скрежет и лязг. Ему все равно, он проходит мимо, не дрогнув от громких ударов мечей. Мы уже привыкли проходить мимо сражений на железнодорожном дворе у нас перед складом. Это такое обычное дело, что мы перестали уворачиваться, лень. Напролом – самый быстрый путь.

В наше время никто не боится смерти.

– Смерть – это не так плохо, как все думают, – всегда говорит Христиан. – Это просто шаг в сторону перед новой жизнью.

С детства он верил в реинкарнацию. Он клянется, что его младшая сестра реинкарнировалась в его домашнего хорька пять лет спустя после своей смерти. Потом его хорек реинкарнировался в домашнего паука, потом в автомобиль и, наконец, в камень. Это всегда предмет или животное, но не человек, которой мог бы сказать: «Привет, я новое воплощение твоей сестры», так что с Христианом трудно спорить. Никто ему не верит, но он оторвет голову любому, кто скажет, что он не прав.

Кое-кто говорит, что Христиан несет ответственность за смерть сестры, потому что оставил ее одну на кухне, хотя должен был следить за ней. Но возможно, это была вина его родителей или, скорее всего, Господа.

* * *

Христиан доходит до склада и перешагивает через мой труп, от сигареты остался один окурок, он выкрикивает мое имя, и я просыпаюсь внутри своего мира на колесах.

Его лицо расплывается в нервно-быстрых словах:

– Так и думал, что ты тут отвисаешь, придурок, всегда взаперти, без дела, да и выглядишь как куча дерьма.

Он прав в одном. Я никогда не выхожу на улицу. Все называют меня агорафобом, но ничего удивительного, с таким-то зрением. Я замолкаю, но продолжаю производить звуки смычком, уставясь на скульптуры-танцовщицы.

Отвечаю:

– Еще бы, с таким-то зрением.

Это мой стандартный ответ.

Христиан направляется к туалету посередине комнаты. Мы пользуемся этим туалетом для справления нужды и еще как подставкой для телевизора, поскольку он расположен как раз посередине комнаты вместо ванной. Христиану приходится снять телевизор с сиденья, прежде чем его струя попадает в жестяной горшок.

– Ты зациклился на этом, парень. – Он сплевывает. – Живи дальше. Если бы я мог обходиться без наркотиков, я бы ссал в штаны.

Он всегда так говорит. А я говорю, как всегда:

– Такое состояние быстро приводит к стрессу. – Почесываю свою майку с надписью: БОЛЕН НА ГОЛОВУ.

– Вот-вот, по жизни жалуешься. – Христиан спускает воду. – Жалуешься, стонешь, стонешь, жалуешься.

– Ой, что это с тобой? – Я пищу голоском маленькой девочки.

– Как обычно, – отвечает он, ставя телевизор на место. – Раздавлен скукой.

Он переключает каналы, по большинству, кажется, идут кулинарные шоу или игры.

– Скоро будут «Звездные войны», – ворчу я. Христиан кидает на меня косой взгляд и включает нужный канал, пододвигая ящик из-под молока. Я ненавижу сидеть на ящиках из-под молока, но только такими «стульями» мы располагаем.

Я продолжаю:

– Если бы мне пришлось смотреть какое-то шоу вечно, я бы выбрал «Звездные войны».

Я обращаюсь в Божье око и охватываю взглядом комнату, отхожу за телевизор и смотрю оттуда, как мы смотрим телевизор.

Позади Христиана и моего трупа я вижу лысого жирного мужчину средних лет, которой таращится на нас через окно, морща рот и кривясь от возбуждения.

– А я думал, тебе там только заглавная песня нравится, – говорит Христиан. – Вообще-то, это шоу никому не нравится.

Меня обижают эти слова, но теперь никто не показывает обиды, так что я стараюсь не делать из мухи СЛОНА.

– Да нет, мне оно правда нравится, – слова покидают мой разум и выходят изо рта моего трупа где-то на расстоянии, как при чревовещании. – Заглавная песня там и правда неплохая, но мне нравится и все остальное. Вспомни гавайское шоу «Файв-О». Там, где звучит потрясная песня, но само шоу никто не любит.

Жирный дядька начинает лизать окно в нашем направлении своим толстым, мясистым языком. Его зовут Джон, он – один из двух чуваков, которые живут в задней части склада и не имеют к нам совершенно никакого отношения, мы с ними не разговариваем, просто берем с них арендную плату и откровенно презираем. Его рука оставляет потный след на окне. Его присутствие меня не волнует, несмотря на то что он надо мной издевается. Я притворяюсь, что не замечаю его.

Однако мне становится интересно, сколько старых извращенцев мастурбировало, глядя на меня. Вполне возможно, что такие акты совершались очень часто.

Прежде чем я стал Божьим оком, это могло происходить регулярно. Потому что старых извращенцев везде полно, они прячутся за заляпанными зеркалами в общественных уборных, на балконах или возле дыр, специально проделанных в стене, наблюдая, мастурбируя, фантазируя о тебе. Интересно, кто-нибудь еще задумывается о таких вещах?

– Я больше всего люблю песню «Величайший герой Америки», – говорит Христиан. – Он не замечает извращенца-соседа.

– Да, она тоже клевая. В сегодняшнем шоу мы обязательно ее исполним.

– Это будет полный отпад, чувак! Обещаю!

«Звездные войны» на самом деле мое любимое шоу. Я боготворю его. Есть что-то в фантастике 70-х, от чего меня прет – неповторимое сочетание диско, футуризма и эротичных скафандров из спандекса.

* * *

Фигура, слишком стремительная, чтобы Божье око могло ее засечь, проходит позади Джона, который до сих пор лижет окно, слюна стекает по пыльному окну и воняет. Фигура входит.

Это Гроб, другой мой сосед. Лучший друг Христиана после меня. Он японец, но никогда не говорит на родном языке. Хотя акцент всегда при нем.

Я возвращаюсь в себя, и мы внимательно слушаем его.

Приветствие Христиана:

– Гробовщик, где ты пропадал целый день? Я думал, мы тут сегодня шоу собираемся устроить.

– Я пытался достать смычок, – отвечает Гроб. – Наш – полное говно, я весь город оббегал в поисках. В конце концов нашел один у Ленни.

– И как он?

– Не ахти, но вполне сойдет, старина.

Гроб употребляет такие слова, как «старина», потому что он помешан на пиратах, то есть на стереотипном образе пиратов. Он всегда одевается по-пиратски, напяливая шляпу с черепом и черную повязку на глаз. И говорит с псевдопиратским акцентом, который у него плохо выходит, потому что японский еще слишком силен. Смесь пиратского и японского акцента образует совершенно новый, индивидуальный акцент Гроба. Иногда я с трудом понимаю его речь, но Христиан, кажется, понимает с полуслова.

Гроб поворачивается ко мне:

– Ей, Лист, ты гврл ему? – он спрашивает меня, но смотрит на Христиана. По моему телу пробегает дрожь. Я слышал, что он задал мне вопрос, но не могу разобрать слов и ответить.

– Что? – неуверенно говорю я.

– Ты гврл ему?

Я дрожу.

– Говорил что? – Христиан спасает меня от необходимости отвечать.

– Мы сдали в арнду еще одну комнату.

– Да? И кому?

– Сатане, – отвечает Гроб.

Христиан молчит, выпучив глаза.

– Это кличка у него такая – Сатана?

– Нет, эт настоящее имя.

– Что, кто-то назвал своего ребенка Сатаной?

– Да нет же, он и есть Сатана. Тот самый. Дьявол, понимаешь? И ты не поверишь, но он «ночная бабочка».

– Ночная бабочка?

– Ну, шлюха, гомик-проститутка. Даже ко мне подкатывал. Кто бы мог подумать, что Князь Тьмы окажется Княгиней?

Христиан смеется.

– Гробовщик, ты самый балдежный придурок в мире.

Я вмешиваюсь с легким хмыканьем, немного расстроенный:

– Я тут хотел посмотреть «Войны».

– Как ты можешь смотреть эту теледрянь? Нам нужно подготовить место для вечернего шоу.

– Не могу вам помочь, – говорю я и указываю на свои глаза. – Я инвалид.

– Так я тоже! – хихикает Христиан. – Паралитик я.

Гроб взрывается на него:

–Ну, пчему я единственный, кто все тут делает? Я целый день искал чертов смычок, чтобы заменить тот, который вы сломали на прошлой неделе, и наверняка этот вы тоже сломаете прямо сегодня, и никто не хочет помочь мне сделать сцену!

– Когда я помогал тебе в прошлый раз, ты только и делал, что измывался над моей неуклюжестью. Я помогу, если ты не будешь командовать.

– Арр, вы чертовы ублюдки! Убирайтесь от меня, лентяи, мать вашу, – Гроб разорался и опрокинул телевизор. – Не сметь попадаться мне под ноги, щенки.

Гробовщик ненавидит лень. Возможно, это японский стереотип, но мне кажется, он просто устал от растаманов. Я игнорирую его, потому что у меня нет иного выхода, кроме лени.

– Отлично, – говорит Христиан, и мы поднимаемся, чтобы уйти.

– Чтоб были на месте в восемь! – выплевывает Гроб. Христиан счастлив, что отмазался от работы, но теперь мне уже не удастся посмотреть шоу.

* * *

И комната превращается в огромную маслобойную машину, когда я встаю. Грохоча по полу и вокруг моего лица, жужжа, как будто во мне поселились пчелы и откладывают мед прямо в моих волосах. Земля поглощает меня, пока я ползу к двери, запуская в голову потоки лавы и лишая равновесия. Так всегда бывает, когда я встаю после долгого сидения.

Когда мы проходим мимо, Джон все еще лижет стекло, глядя на Гроба. Я бы попросил его уйти, но я забыл, как разговаривают.

[СЦЕНА ТРЕТЬЯ]

ЭФФЕКТЫ ДУШЕГУБКИ

* * *

Тротуары сейчас устланы ворсистыми коврами, так что я могу идти босиком, отражаясь в своей калейдоскопической реальности, мои пальцы увязают в длинных волокнах ткани. Я кашляю и сплевываю слизь на ковер, чувствуя холодок, когда растираю ее ступней по ворсу.

Христиан обуви не снимает. Я имею в виду не только настоящий момент. Он в принципе никогда не снимает обуви. Я знаю его семь лет и ни разу за это время не видел его босым, всегда были носки, или ботинки, или шкуры животных, пластиковые пакеты, полотенца, бинты или коробки. Я думаю, что у него есть какой-то недостаток, который он стесняется показывать, или, может, он просто не любит ходить босиком, потому что у него слишком нежная кожа, или, возможно, с босыми ногами он чувствует себя голым. Лично я считаю, что обувь – это ненужный предмет обихода, и стараюсь носить ее как можно реже. Поэтому я рад, что теперь на тротуарах ковры.

Христиан пьет «Золото везунчика» – второстепенную марку золотого шнапса с корицей – уже 5 минут. На самом деле он пьет его каждый день на протяжении последних 5 лет. В напитке плавают золотые крупинки, которые блестят, если бутылку взболтать, и продолжают резвиться в желудке, когда их проглотишь. Мне всегда было интересно, как они влияют на пищеварение.

Я говорю ему:

– Спорим, твой желудок изнутри уже позолоченный.

Он отвечает:

– Можешь поспорить на свой член, что это так.

* * *

Мы направляемся к мексиканской забегаловке в стиле местечка Баха на вершине Торговой башни – магазинчики там привалены один к другому, как негодные автомобили на автокладбище. Все эти строения, шаткие, но с претензией, построены тяп-ляп и готовы рухнуть в любую минуту. Расшатанные вертикальные и спиральные лестницы ведут из одного магазинчика в другой, все выше, выше, выше. Мы поднимаемся по лестнице через три магазина, сворачиваем в другой пролет, двигаемся через швейную мастерскую, потом через магазин деревянных изделий, потом через школу для детей-аутистов. Башенная крыша открывает выход к лавочкам с едой, в одной из них, «Мексиканском буррито», мы вечно зависаем. Удивительно, что лучшую мексиканскую еду можно отведать в Риппингтоне, Новая Канада.

* * *

Здесь наверху есть большая клетка с самкой бабуина, она вопит и нещадно бьет себя, ее арахис весь в слизи и липнет к шерсти на морде. Мы всегда садимся так, чтобы видеть бабуиниху, наблюдаем, как она, такая несчастная, вопит в клетке, шатаясь и трясясь в моем порченом зрении.

Люди в Риппингтоне держат бабуинов на вершинах высоких зданий, чтобы отпугнуть мух-скорпионов. Они появились в прошлом году, роем вылетев из Волма и заполнив наше небо.

Наряду с бродячим чудищем мухи-скорпионы являются самыми опасными существами, которые вышли из Волма. Муха-скорпион наполовину обычная муха, наполовину скорпион, но в длину около двух футов. Эти мухи никогда не летают поодиночке, всегда стаями, которые издалека напоминают грозовую тучу. Они поедают все, что имеет животное происхождение, а человечина – самое часто встречающееся мясо, кроме дичи. И поскольку у этих монстров аллергия на землю, они живут, спят и размножаются в воздухе.

Стандартное предупреждение в Риппингтоне гласит: «Будьте осторожны на высоте».

Я слышал, что они беззвучны и атакуют сверху так осторожно, что ты не замечаешь, откуда они появились. Потом они всаживают свои жала в заднюю часть шеи, и яда хватает, чтобы парализовать жертву часа на три. За это время мухи успевают разорвать тебя своими конечностями, которые напоминают трезубцы, сделанные из зернистых крупчатых костей. Они выделяют особый пищеварительный сок из желез на мордочках, чтобы твое мясо стало мягким и податливым. Никто не выживает после атаки их роя, разве что в большой толпе, если сильно повезет. Их так много, что не перебить и не увильнуть, они так стремительны, что от них не убежать, а их жертвы обычно не подозревают об их приближении, так что времени на реакцию просто не остается.

Единственная защита от этих чудовищ – самки бабуинов с ниминитами – это такие паразиты, которые живут у них в женских половых органах и убивают мух-скорпионих, если мухи их съедят. Поскольку у этих тварей нет врагов, зато есть иммунитет практически к любым болезням, ниминиты вселили в их скудные мозги жуткий страх. И теперь мухи-скорпионы не приближаются к бабуинихам ближе, чем на милю.

Естественно, самца-бабуина им ничего не стоит сожрать, если его подруги нет поблизости. Уверен, такая ситуация веселит бабуиних: если дружок на нее наедет, она может пригрозить, что бросит его. Тогда он должен немедленно извиниться.

– Иначе я отдам тебя мухам-скорпионам, – заявляет она.

* * *

Божье око:

Я вижу, как Христиан и Лист жуют жирные буррито за грязным столом. Смотрю с высоты шеста, на котором развевается знамя Торговой башни – местами лоскутное полотно, местами просто обрывки ткани. Стенания и звуки ударов заполняют пространство, прежде чем мы успеваем сказать хоть слово.

Бабуиниха визжит и хлещет сама себя.

Христиан с жадностью набрасывается на буррито, выдавливая зеленый соус и остатки подливки себе в глотку, полируя все это своим «Золотом».

– Это достойно мистера Ти, чувак, – Христиан мямлит с набитым ртом. Он не стесняется говорить, когда жует, и не только потому, что манеры его хромают, но и потому, что он считает, что говорить значительно приятнее, когда у каждого слова есть вкус. – Хорошо бы они наняли меня на полный рабочий день поедателем буррито.

– Да уж, такая работа понравилась бы самому мистеру Ти, – соглашаюсь я.

«Мистер Ти» пришел на смену устаревшим «прикольно» и «клево». Он – симбиоз чувака из телешоу «Команда А» и героя фильма «Роки-3» (актер получил роль, выиграв в соревновании вышибал, которое включало в себя метание карликов). Тогда, в 80-х, мистер Ти служил воплощением всего прикольного и клевого.

Христиан продолжает:

– Даже несмотря на то, что их делают из собачатины.

Я трясу головой в знак несогласия.

– Спорю, это кошатина.

– Не-е, должна быть собака. Кошки не могут быть такими вкусными.

– Ты имеешь что-то против кошек?

– Кошки – полный отстой. Ненавижу их, дерьмецов.

– Это вовсе не значит, что они плохи на вкус…

– Не важно, все равно они – полный отстой.

Лист говорит:

– Спорим, «карне асада» – это собака, а «карнитас» – кошка.

– Нет, «карнитас» – это свинина.

– Ни фига, я пробовал приготовить буррито из свинины дома, но вкус получился совершенно иной, не такой, как у здешней «карнитас».

– А вообще хоть получилось?

– Взорвалось к черту.

Бабуиниха подает голос.

Христиан сдается:

– Ладно, если «карнитас» – это кошка, а «карне асада» – собака, то что тогда «коризо»?

– Потроха и внутренности всего вышеперечисленного.

– Да?

– По мне, чувак, который это придумал, просто гений.

– Да уж, нужно быть гением, чтобы приготовить внутренности и всякие языки так, что пальчики оближешь.

– Угу, и не забудь о прямой кишке.

Бабуиниха бьет себя.

* * *

Я позволяю Божьему оку посмотреть по сторонам.

Оно отправляется в книжный магазин в самом сердце Торговой башни, где единственный в мире популярный писатель подписывает свои книги. Да, люди до сих пор читают. Но только лишь следуя привычке. И читают они всегда только одного, невероятно модного автора. Никому не интересно искать что-то еще, потому что они думают:

– Должно быть, он ничего – иначе зачем издавать миллиардные тиражи и писать на обложке «бестселлер».

Даже если книга ужасна, они ее купят. Потому что люди должны что-то читать каждый день вечером перед сном. Вовсе не обязательно, чтобы книга была хорошей, образовательной или поучительной. Даже художественность и развлекательность от нее не требуется. Книга должна быть из тех, что читают все – книга того автора, о котором все слышали, так что потом обсуждать прочитанное очень удобно.

Все, кто читает художественные романы – а их очень, очень немного, – называют этого Гиганта литературы суперпродажным. Я тоже называю его так, хотя романов не читаю. Мое бедное зрение годится только на комиксы.

Со временем чтение как привычка забудется и перестанет существовать в человеческом мире как таковое.

Писательство больше не искусство, это бизнес. Неважно, о чем пишет автор, главное, чтобы он делал это быстро и его книги были замечены. Нередко суперпродажный автор уже давно мертв, и кто-то еще более бездарный пишет от его лица, но люди будут покупать книги этого самозванца, даже если совершенно ясно, что они – подделка.

Всем все равно. Даже мне.

С улицы к книжному магазину ведет указатель. Сейчас автор подписывает экземпляр для ботаника с лупами вместо очков. Ботанику на самом деле очки не нужны, но, поскольку он принадлежит к типу ботаников, в его обязанности входит ношение толстенных очков, даже если они фальшивые. Писатель возвращает книгу.

– Спасибо, – благодарит Ботаник. – Вы лучший в мире писатель.

– Конечно, – отвечает Суперпродажный.

Нэн следующая в очереди. Она носит темное платье с длинными рукавами, а на ее лысой голове красуется татуировка Блондинка. Она бросает на стол красную книгу.

– Это не моя книга, – удивляется Мегапродавец.

– Ну и что? – Нэн не смутилась. Лицо автора изображает страдальческое непонимание. – Тут подписывают книги, не так ли?

– Да, но только мои книги. А не… – он смотрит на обложку, – Марка Америки.

– Но ваши книги мне не нравятся. А эта – на порядок лучше. Подпишите ее.

– С какой стати? Она не моя.

– Вы всегда подписываете свои книги, почему бы не подписать чужую для разнообразия?

– Вы ненормальная, оставьте меня в покое.

– Ар Келли подписал для меня альбом «Рэтт».

– ВАЛИ ОТСЮДА!

* * *

Старушка Нэн покидает магазин.

Она моя подруга. Ну, как бы подруга. Она девушка одного из моих друзей/соседей, кроме Гроба и Христиана. Она никогда не разговаривает со мной, возможно, потому, что я никогда не разговариваю с ней, но все равно я считаю ее подругой. Христиан тоже не очень-то с ней ладит, но они тоже считают себя друзьями. Девушки не любят Христиана, считают его отвратительным и страшным, возможно, потому, что так оно и есть.

Мы встречаемся с ней у выхода из Торговой башни. Христиан все еще глотает свои золотые крупинки. Обменявшись положенными приветствиями, мы занялись делом. Я называю это «делом», но имею в виду просто поиск способов убить скуку. Очень трудно найти что-то интересное в мире, который погрузился в скуку. Однако каждый день мы стараемся найти что-нибудь новенькое, мы всегда заняты, мы не такие, как мир за пределами Риппингтона. Такова жестокая необходимость.

– Ну, что будем делать сегодня? – спрашивает Нэн, почесывая подмышку, у нее там дырка.

– Устроим шоу, – отвечает Христиан, – больше ничего в голову не приходит.

Всегда есть чем заняться. Просто нужно понять, чем же именно.

– Мы могли бы пойти выпить… – предлагает Христиан. – Я уже принял, но вас могу подождать.

– У меня не так много денег. – Нэн, как всегда, втягивает лицо внутрь. Наверное, это ее жалкая попытка сострить. Она симпатичная девушка, несмотря на бритоголовость, но слишком крутая, чтобы быть остроумной.

– Издеваешься? – Христиан хихикает. – Ты самая богатая из всех, кого я знаю.

Она тыкает его в бок. Обычное поведение Нэн. Христиан никогда не тыкает ее в ответ. Я решаю заговорить.

– Мы можем пойти навестить Сатану.

Нэн презрительно усмехается, типа, я сморозил глупость.

Я продолжаю, но слова скачут.

– Он заселился к нам в пустую комнату… позади склада… где Джон.

– А я думал, Гробовщик просто пошутил. – Христиан все потягивает свое «Золото».

– Нет, это на самом деле Сатана, дьявол.

– А что он здесь делает? Хочет испепелить мир?

– Он собирается открыть сеть быстрого питания под названием «Сатанбургер», место, где готовят гамбургеры с хорошо прожаренным мясом.

– Звучит неплохо, – откликается Христиан.

– Звучит отвратительно, – парирует Нэн.

Я добавляю:

– Первый уже открылся в пригороде. Я хочу поехать посмотреть.

Христиан жалуется:

– Сейчас мы не можем. Мы только что поели. К тому же это слишком далеко, чтобы идти пешком. Может, после шоу?

Потом все трое понимают, что скука поглощает нас.

Я уставился на скачущий ковровый тротуар, стараясь не пожимать плечами.

* * *

Вот что я вижу собственными глазами:

Гроб сейчас с третьим моим соседом, Джином, длинным скрипящим парнем, который носит растаманские дреды на голове, разные ботинки и майку с надписью Хахаль Нэн. Гроб пытается установить сцену, Джин кое-как ему помогает, потому что больше никто не соглашается. Джин просто стоит там, потягивает одноименный меганапиток и смотрит, как Гроб поднимает барабаны.

– Эй, помоги же мне, паршивец! – кричит Гроб.

– У меня перерыв, – не реагирует Джин.

– Подай мне эту цимбалу.

Джин причмокивает своим меганапитком.

– Ой!

Цимбала грохнулась рядом с Гробом, разлетевшись вдребезги.

Раздается пять ударов в дверь.

– А вот и он, – говорит Джин.

– Кто он? – спрашивает Гроб.

– Нэн разве не сказала тебе?

Гроб передергивается. Еще пять ударов.

– Я наконец-то нашел для тебя волынщика.

– Твой брат вернулся из Германии?

– Угу. – Еще пять ударов. – Этот психованный теперь выглядит как техногот. Он говорит, что готов «впустить музыку в свою душу и тело», и еще какую-то чушь в том же роде.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Они глазеют друг на друга. Джин прихлебывает свое пойло.

– Ты не собираешься открыть? – спрашивает Гроб.

Джин прихлебывает.

Пауза.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Глоток.

– У меня перерыв, – отвечает Джин.

– Щенок.

Тук-тук-тук…

Гроб лавирует между частями ударной установки в сторону двери и открывает стучащему, оказывается, это Вод – депрессивная физиономия, не человек, а робот-вампир, темная одежда, бледная кожа и… волынка.

– Привет. Я Водка. – В голосе отсутствуют эмоции, явный псевдонемецкий акцент. – Но никто не зовет меня Водкой. Все говорят «Вод».

– Я Гроб.

– Да, но люди не зовут тебя Гроб. Они говорят Гробовщик. Это очень смешно.

– Ну, входи, что ли. – С приходом Вода Гроб разбухает от скуки.

Водка крадется по складу, расправив пальцы, словно летучая мышь – крылья. Глаза Дракулы рассматривают местность. Потом он замирает на полушаге, увидав унитаз посреди комнаты. Он поворачивается к Джину, поднимает бровь и снова взирает на унитаз.

– Я нахожу ваш туалет совершенно восхитительным, – говорит он. – Он приглашает меня воссесть на нем.

Не спросив разрешения, он присаживается, готовясь к невероятному удовольствию… и удовлетворенная улыбка расползается по его лицу.

– Чудесно.

Пауза.

Гроб подает голос:

– Значит, ты парень с волынкой?

– Да, – отвечает Вод. – Я так счастлив, пуская свою душу в их трубки и сливаясь воедино с музыкой, что я не могу справиться с эрекцией.

Лицо Гроба искривляется, он оборачивается к Джину.

– Не хочешь пойти со мной забрать арендную плату у Джона?

– Иди сам, – отвечает Джин.

– Ни за что не пойду к нему один. Он… старый.

Тогда возьми Водку. Вод восклицает:

– Я НЕ ЖЕЛАЮ ВСТАВАТЬ С УНИТАЗА.

* * *

Джин, потягивающий свой меганапиток и почесывающий мягкое место, вместе с Гробом, который размахивает саблей, проходят мимо двойника Абрахама Линкольна на пути к задней части склада.

Они подходят к красной двери с другой стороны склада. Огромный вход для собаки занимает полдвери, надпись предупреждает: «Здесь живет Песик».

Над плечом Гроба возникает обеспокоенное лицо.

– Это дверь большого песика, – говорит Джин. – Я не думал, что бывают собаки таких размеров.

– А мне казалось, я предупредил Джона, что тут нельзя заводить животных, – бесится Гроб. – Арр!!!

Гроб звонит в звонок. Джин говорит:

– Может, это уловка, чтобы отпугивать воров и мормонов?

Гроб снова звонит.

– Не отвечает.

– Но он всегда дома, – подзуживает Джин. Пауза.

Джин потирает шею, потягивая свой меганапиток.

– Загляни через дверь песика.

– Нет, спасибо, – отвечает Гроб. – Не хочется видеть собаку, которой нужна дверь таких размеров.

Джин смеется:

– Что, испугался?

– Арр! – Гроб толкает его. – Сам заглядывай!

– Ну и загляну.

– Давай-давай.

– Загляну.

– Давай, чего ждешь.

– Сказал же!

Джин наклоняется вниз, чешет грудь.

– Давай уже, заглядывай.

– Заткнись, делаю уже. – Джин открывает собачью дверь и заглядывает внутрь.

Но сначала:

Волнение захлестывает Джина, превращаясь в оранжевый объект у него в голове, который похож на живое существо, гибрид ленточного червя и многоэтажки. Это существо – порождение его похмелья. Голова Джина превращается в инкубатор, пульсирующий жаром. Пройдет 24 часа, прежде чем существо выйдет во внешний мир, и до тех пор Джину придется страдать от головной боли. Бедняга порождает этот эмбрион по нескольку раз в неделю, потому что пьет слишком много крепкого спиртного, то есть, конечно, джина.

Обескураженный новорожденным существом, которое повышает кровяное давление до жуткой мигрени, Джин не успевает заметить песика по то сторону собачьей двери. Песик оказался никому не известной породы. Ее можно назвать джон. Вообще-то, это Джон и есть, голый, на корячках, рычащий, с пеной у рта. Толстый лысый мужчина средних лет, который воображает, что он – готовая к нападению собака.

Затем, совсем как настоящий сторожевой пес, Джон набрасывается на нарушителя, разливая его меганапиток. Джин взвывает и сломя голову несется по улице, преследуемый рычащей человекособакой.

Гроб наклоняется, чтобы забрать деньги за аренду, которые лежат как раз около двери, в конверте с двумя цветками, карандашом, обрезками бумаги и остатками завтрака, на президентских лицах с банкнот красуются улыбочки, нарисованные синей ручкой.

Голая собака впивается в ногу Джина и валит его на землю, награждая бесчисленными царапинами.

Двойник Абрахама Линкольна приближается, чтобы спасти молодого человека от дальнейших повреждений, бьет Джона-собаку по башке свернутой газетой, это выводит пса из себя, он оборачивается, впивается в штанину карлика и отшвыривает его в сторону.

Джин уносит ноги.

Гроб строит обеспокоенное лицо – этакий недоумевающий сторонний наблюдатель – и смотрит, как Джон гонит псевдо-Линкольна вниз по улице, рыча и кусая за лодыжки.

Вернемся ко мне:

Оказывается, я читаю сборник комиксов «Расчленитель» около углового магазинчика (тут продают ликеры) и не знаю, как сюда попал. Расчленитель, кружась, падает со страницы и прячется за журнальной стойкой, которая напоминает мне трансформер.

Христиан и старушка Нэн обшаривают полки в поисках хорошего дешевого ликера.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Христиан, водя рукой по животу Нэн.

– Не знаю. Все так дорого.

– Просто выбери что-нибудь. Ты можешь себе это позволить.

– Ты вдруг так заторопился.

– Укуси меня.

Она кусает его за мясистую часть плеча, и он хохочет. Потом она выбирает для него бутылку «Форкс Гам».

– Виски? – он удивлен ее выбором. Обычно она пьет миндальный ром.

Христиан идет к кассиру, мужчине с темными волосами и блондинистой бородой, который никогда не спал с женщиной моложе 40 и который в данную минуту читает газету.

Христиан ставит бутылку на прилавок и подает свое удостоверение.

Кассир поднимает глаза от газеты.

– Восемь, – произносит он.

Нэн кидает ему скомканные купюры. Продавец осматривает их и швыряет обратно.

– Извините, такие я не принимаю. – И возвращается к своей газете.

– Это почему?

– Я не принимаю американские деньги.

Христиан и Нэн несколько минут глазеют на него.

– Почему вы не принимаете американские деньги в американском магазине? – наконец спрашивает Христиан.

– К вашему сведению, этот магазин находится не в Америке, а в Новой Зеландии.

– Да нет же, он находится в Америке.

Кассир сминает газету.

– Разве вы не прочитали табличку?

– Какую табличку???

Кассир перемахивает через прилавок к стеклянной двери и срывает с нее маленький листочек, на которым маркером написаны слова:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВУЮ ЗЕЛАНДИЮ

Потом он снова прилепляет листок к двери.

– Очень смешно, – стонет Христиан.

– Я не шучу. Земля под этим магазином принадлежит Новой Зеландии.

– Кто же спорит.

– Гавайи находятся не на территории Штатов, но все равно считаются частью страны.

– Да, но Гавайи окружены водой, а не другим государством.

– Слушай, Умник, этот магазин принадлежит мне, и он будет находиться в той стране, которую выберу я! Я передумал, я больше не хочу находиться в Новой Зеландии. – Он перечеркивает старую надпись и пишет:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВЕНЕСУЭЛУ

Кассир явно собой гордится.

– Ну вот. Теперь мы в Венесуэле. И вы не можете купить это виски, если не заплатите венесуэльскими деньгами.

Тут встревает Нэн. На ее лице мы читаем «как меня это достало».

Она бьет кассира в лицо кулаком. Он кричит и падает.

– Ты сломала мне язык, – взвывает мужик.

Нэн берет деньги и виски и направляется к двери.

– И что ты теперь сделаешь? Позвонишь в венесуэльскую полицию?

Кассир истекает кровью.

* * *

Когда мы выходим из магазина, то обнаруживаем, что солнце уже готово сдать дела ночи и отправиться домой к жене и детям, которые сидят и ждут его за столом с крабовыми палочками и салфетками на столешнице, украшенной цветами.

Переваливаясь через горизонт, солнце случайно натыкается на горную цепь и поджигает весь пейзаж.

Закат превращается в лес пламени с красно-рыжими всполохами, откуда дымящиеся демоны украдкой тянутся к облачной стране. Условная растительность и лесные жители умирают, корчась от отвращения. Но мистер Солнце только и может, что сказать:

– Прошу прощения за поджог. Завтра постараюсь быть аккуратнее.

[СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ]

ИСТОРИЯ ОЖИВАЕТ

* * *

Склад выплевывает порцию слизи на прохожего и предается своей ежедневной угрюмой рутине: погружая фундамент в землю. Когда прохожий настаивает, чтобы склад извинился, он лишь машет ему деревянным пальцем и обзывает его болваном с отвисшими сиськами.

Однако склад не осознает, что поблизости находится группа горгулов. Горгулы – это раса пришельцев, которые выделяют остатки пищи через груди, которые работают как ягодицы. Также имеется отверстие – анальное – между грудными холмами, которое выпирает над туалетом для акта дефекации. Другими словами, их сиськи отвисают. Горгулы не обижаются на ругательство складского помещения, поскольку не знают ни английского, ни языка, на котором говорят складские помещения; но даже если бы они понимали, то все равно не обижались бы, поскольку обливание дерьмом (неофициальный термин) – приемлемая в их культуре и обществе форма общения. В переводе с горгульского фраза «обливание дерьмом» означает «свобода дефекации».

* * *

Солнце скрылось и уже ужинает со своей семьей, а склад оккупирован устаревшими игрушками Земли, панками и скинхедами, которые колошматят друг друга почем зря. Склад очень злится, он хочет еще поплеваться на прохожих и ковровый тротуар.

Во внутренностях склада концерт в самом разгаре. Легион разноцветных существ носится туда-сюда, ловя нехитрый кайф. Я позади сцены, пьяный от этого мельтешения, от толпы, от буйства цветов, меня тошнит.

Моя группа уже играет, но я еще не на сцене, лакаю ликер.

Христиан играет свою партию, измываясь и скрежеща листом железа вместе с Гробом, который играет на своей расстроенной бас-гитаре ножом и сотовым телефоном вместо медиатора. Наше направление – электронный шум, очень популярное блюдо японской кухни. Вернее, я не хотел сказать, «очень популярное блюдо японской кухни», хотя наш жанр был придуман японским музыкальным андеграундом.

Я хотел сказать вот что: наша группа называется «Очень популярное блюдо японской кухни».

Лишь немногим из собравшихся нравится наш стиль, несмотря на то что они дергаются и толкаются будто в танце. Они все ждут ведущую брутальную панко-скинхедовскую группу, и это будет началом настоящего побоища с пинками/тычками/протыканьем черепов вилкой, уверяю вас.

В центре комнаты лишь два объекта: Вод, который сидит на унитазе и подыгрывает нашему электронному шуму на волынке, и личный дневник, который пахнет разложившимися трупами.

* * *

Дневники и разложившиеся человеческие трупы – вот что всегда можно найти на кладбище. Когда-то давно на кладбищах покоились только тела, без автобиографий, и ходить туда было дико скучно. Мать говорила мне (задолго до того, как я начал ее ненавидеть), что смысл посещения кладбищ в том, чтобы навестить могилы и надгробные плиты, куда нужно класть цветы, если на это есть деньги.

Теперь же смысл посещения кладбища в чтении дневников. Позвольте объяснить:

– Все началось, когда правительства всех стран решили, что будет просто замечательно, если каждый человек станет писать дневник – историю своей жизни, занося туда каждый прожитый день, каждый миг, каждую мысль, каждого встречного, все самое важное для него день ото дня до самой смерти. Тогда после человека останется история его жизни, записанная в дневник, останется на вечную память. Но делается только две копии. Одна вшивается в желудок умершего, другая открыта для всеобщего чтения.

Надгробный камень – не просто плита с именем и датами жизни. Сейчас он содержит водо– и воздухонепроницаемый ящик, где хранится автобиография погребенного под камнем человека. С детства я часто ходил на кладбище и читал дневники мертвых. И каждый раз, когда я читаю чей-то дневник, этот человек возвращается к жизни.

Очень немногие сегодня занимаются чтением автобиографий, и уж тем более написанием своей собственной. Даже я отказался от этого из-за своей кислотной видимости. Я до сих пор хожу на кладбище и рассматриваю картинки и названия, но мне очень жаль, что я не могу прочесть все целиком.

Красть дневники нельзя. Очень важно, чтобы их не крали – ради сохранения истории. Но на кладбищах нет никакой охраны, кроме сторожа у ворот, а ему не до того. Однако я не слышал, чтобы кто-то, кроме меня самого, воровал оттуда дневники.

Я украл историю жизни Ричарда Штайна.

Его автобиография оказалась настолько потрясающей, что я не мог оставить ее. У меня еще оставалось уважение к читателям историй мертвых, особенно к читателям Ридарда Штайна, поэтому я не забрал ту копию, что предназначена для публики. Однажды ночью я вскрыл могилу и забрал ту, что была в трупе. Я вспорол ему живот большими ножницами для пиццы – а это было полным извращением – и вырвал книгу, что лежала внутри. Она ничем не хуже второй, просто пахнет разложившимся телом Ричарда Штайна. Это единственная книга, которую я читаю, кроме комиксов. И уже выучил большую ее часть наизусть.

* * *

Ричард Штайн многое открыл мне о мире, в котором мы живем. Его дневник – моя библия. Что-то должно было ее заменить. Настоящая Библия очень скучна, не лучше дурацкого журнала на журнальном столике. Не то чтобы мне противно все, о чем в ней говорится. На самом деле я согласен с большинством ее постулатов, просто я считаю, что ее авторы не умели писать. Матвей и Марк были еще ничего, но Лука и некоторые другие написали главы такие же занудные, как толстенный справочник по стоматологии. (Кстати, для вашего сведения, «занудный» значит скучный, а «занятный» – наоборот, интересный, не путайте.)

Библия Ричарда Штайна – это книга о том, что такое – жить, а не история его жизни. Книга вообще не похожа на автобиографию, потому что он писал ее от третьего лица, что и стало основной причиной, почему я предпочел его книгу всем остальным. Невозможно прочесть все дневники с кладбища, не говоря уже о том, что их вовсе не стоит читать, потому что у большинства людей жизни были безумно скучные. Так что мне приходилось оценивать целую книгу по первым абзацам, надеясь на то, что текст зацепит по-настоящему.

У Ричарда Штайна первый абзац такой: «Единственное, что отводит дуло пистолета от твоей головы, – это 1300 бутылок бурбона, 800 бутылок водки, 300 бутылок джина, 2000 бутылок рома, 6 чашек чистого спирта и 422 бутылки „Сазерн камфорт" на одну жизнь, но стоит немного превысить установленную планку, и тебя уже будут считать алкоголиком. Ричарда Штайна считали алкоголиком».

* * *

Нэн находится в центре вертящейся толпы рядом с синеволосой женщиной по имени Лиз, которая говорит, что занимается сексом с мелкими млекопитающими. Они обе сидят за столом на ящиках из-под молока с двумя бутылками пива и парнями-скинхедами, похожими на жирных моржей, которые пытаются уговорить девушек пойти с ними. Видимо, они полагают, что их красные подтяжки скрывают моржовые формы.

– Нэн, твои друзья играют прямо как мистер Ти, – говорит Лиз, позволяя руке одного из скинов гладить ее по целлюлитному бедру. – Но я ожидала услышать здесь другую панк-группу.

Нэн толкает второго парня с прыщавым подбородком только за то, что он на нее посмотрел.

– Да, они достали, но им даже нравится, что их все ненавидят. Я думаю, в этом весь смысл существования такого рода групп.

Прыщавый не отстает, он находит негативную реакцию Нэн возбуждающей. Он поглаживает ее плечо, в ответ она щипает его за грудь. Хитрая улыбочка появляется на его ЗДОРОВОМ красном лице, и он снова принимается ласкать Нэн, на этот раз сосредоточив внимание на ее животе – не потому, что хочет ее завести, просто он добивается, чтобы Нэн ущипнула его еще раз, посильнее. Она заехала ему локтем в шею. Его это вдохновляет.

– Лиз, ты не видела Джина? – спрашивает Нэн, снова пихая локтем Прыщавого, принимая тот факт, что делать больно другому может быть приятно.

Но Лиз больше интересуют маневры ее сочащегося жиром скинхеда, его руки уже беспрепятственно путешествуют под ее одеждой. Она забывает ответить на вопрос Нэн, вся погруженная в потно-жирную чувственность. Вместо этого она задает свой:

– Когда я должна вернуть тебе книгу Герзана Чимера? Я еще не дочитала, но не думаю, что закончу.

– Ты видела Джина? – повторяет Нэн.

– Что?

– Джин. Где он?

– Я думаю, он пьет пиво с Ленни и одним парнем из первой группы.

– Спасибо. – Нэн поднимается, сметая Прыщаво го со своего пути, и продирается в гуще трясущейся толпы.

* * *

Толпа все кружится, и мои глаза щиплет от вихря цветов. Я выхожу на сцену со своей виолончелью и в майке с надписью Звездные войны навсегда. Я исполняю короткое мерзкое соло, но мелодия теряется в какофонии звуков прежде, чем успевает подойти к концу.

Кажется, толпа перестала нас замечать.

Водка вскакивает с туалета, ломится на сцену и орет нам в лицо:

– Я ЖЕ ХОТЕЛ СЛАБАТЬ НА ВОЛЫНКЕ ПОСЛЕ ВИОЛОНЧЕЛИ.

Он кричит, но интонации восклицания отсутствуют, потому что его голос антиэмоционален. Он толкает Христиана, отбрасывает лист железа и проносится через весь склад, но своими движениями все равно напоминает робота.

Толпа не замечает отчаяния Водки.

– А теперь наша последняя песня, – объявляет Христиан толпе. – Это заглавная тема из шоу «Величайший Герой Америки».

Мы издаем раздирающие слух звуки и скрежет, но на оригинал песни они вовсе не похожи. Прежде чем мы успеваем закончить, пять скинхедов вышвыривают нас с нашей собственной сцены. Вокалист (Прыщавый) отнимает микрофон у Христиана, толкает его в толпу, которая жестоко его избивает. Прыщ плюет со сцены, и все приветствуют его.

Другими словами: ПРЫЩАВЫЙ – ПАНК.

– Э-ге-гей! Это мы, – произносит Прыщавый. – Наша первая песня о том, как разгромили капитализм, смели фашизм, растоптали религию и уничтожили все правительства мира. Она называется ПАНК-РОК!

Вот что он поет:

ПАНК-РОК! ПАНК-РОК! ЭЙ! ЭЙ!

Все панки поют такие песни. Они ликуют, прыгают и тыкают друг друга, пока через 30 секунд песня не заканчивается.

– Спасибо, – благодарит вокалист. – Наша следующая песня называется АНАРХИЯ!

* * *

Нэн выбирается наружу, чтобы найти Джина, но его нигде нет. Вместо него она встречает парня по имени Ленни, несется к нему, наступая на примятую шляпу маленького Абрахама Линкольна. Нэн зовет:

– Ленни!

Ленни оборачивается, пьяный вдрызг (он блевал где-то позади склада), стирает что-то желтое со своего подбородка. Ленни – тощий маленький чувак, дерганый растаман, ему не надо много пива, чтобы напиться до чертиков и блевать. Он носит старые женские очки и майку, которая гласит Поцелуй меня, я из Югославии.

– Где Джин? – спрашивает Нэн. – Лиз сказала, что он с тобой.

– Д-да, – его язык слегка заплетается, как обычно у пьяных, – Джин просил передать тебе, что он будет у Стэга. Я хотел пойти с ними, но они собирались заглянуть в «Сатанбургер», а я убежденный вегетарианец, фруктами питаюсь.

Ее лицо наливается красным, кулаки сжимаются.

– Я убью этого придурка, я предупреждала его, что бы он никуда не уходил без предупреждения.

Ленни мотает головой и отворачивается, ему не нравится, что Нэн ведет себя как стерва.

– Ну, я тогда пойду.

– Ленни, – Нэн останавливает его, в ее голосе звучит неловкость. – У тебя есть машина, не так ли?

Он оборачивается.

– Послушай, Нэн, не подумай, что я не хочу тебя подбросить…

Она хватает его под руку и тащит к машине.

– Вперед. Мы еще можем застать его в «Сатанбургере», если поторопимся.

* * *

У Нэн еще много проблем, кроме «я-стерва-а-ты-Джин-должен-меня-слушаться». Она также подвержена маниакальной депрессии, у нее недостает половины правого легкого, она страдает бессонницей, и у нее постоянные проблемы с половой самоидентификацией (жестокий отец и три старших брата воспитывали ее мальчиком). Такого рода воспитание могло превратить ее в лесбиянку, но поскольку ей противно оттого, что она сама – женщина, глупо думать, что ей захочется спать с другой женщиной.

Ричард Штайн считает, что только домашние питомцы могут отвести дуло пистолета от головы ребенка. Собаки, кошки, хомяка или хотя бы рыбки достаточно, чтобы повернуть хрупкий ум малыша внутрь себя, прочь от ядовитых соков, которые на него изливает общество. Возможно, для взрослых домашние питомцы – всего лишь мелкие живые организмы, но для детей они – залог психического здоровья. Однако у некоторых малышей аллергия на животных, и они избегают общения с ними, а отсутствие домашнего питомца в детстве на корню рушит лучшую защиту от самоубийства в будущем. Иногда это выливается в синдром, который принято называть несчастным детством, оно ожесточает человека.

Нэн можно назвать ожесточенной.

Единственным питомцем Нэн был маленький черный гусь. Она назвала его Чико. Однажды ее отец увидел в Чико свой ужин и съел его. Он был пьян и думал, что это отличный способ выпендриться перед своими пьяными волосатыми товарищами.

Но главная проблема Нэн не имела ничего общего с печальной смертью Чико, переваренного огромным пивным пузом ее жестокосердного отца. На самом деле эта проблема вообще не имела отношения к ее отцу.

Дело в том, что Нэн очень любит Иисуса Христа. Она влюблена по уши. Просто с ума сходит от любви к нему. Я имею в виду, что старушка Нэн испытывает к Иисусу сексуальное желание. Она говорит, что хочет привязать Христа к его терновому кусту, бить его плеткой до тех пор, пока он весь не истечет солоноватой кровью, пока кровь не будет литься с него ручьями, а ее соски не станут твердыми и между ног не забулькает влага. Она представляет, как жестоко и греховно трахает его, пока он прибит гвоздями к кресту, при смерти. Она фантазирует, что трахает его, пока он не умрет на кресте, а потом трахает его, пока он не воскреснет.

Все началось, когда ей было 11, и наступил пубертатный период. Естественно, все ее друзья были мальчики и говорили о какой-то мастурбации. (Кстати, Ричард Штайн говорит, что мастурбация – это дар Господа некрасивым людям, которые не могут найти иной способ сексуального удовлетворения, как я, например.) Они объяснили ей, что мастурбация – это когда фантазируешь о сексе с противоположным полом. Но Нэн всегда чувствовала, что это она была противоположным полом, так что она не могла фантазировать о мальчиках, не будучи гомосексуалисткой. О девчонках она думала, что они глупые и гадкие. Таким образом, оба пола оказались вычеркнутыми из ее сексуальных фантазий. Единственным человеком, кого она любила, был Иисус – позвольте напомнить, что в том возрасте она еще не разделяла платоническую любовь к Иисусу и сексуальное желание, – таким образом, спаситель Иисус Христос стал первым героем ее грез во время мастурбации.

Нэн постоянно мастурбирует перед его изображениями.

На Рождество в ее глазах можно заметить особый огонек, как будто сам дух праздника стимулирует все нервные окончания в ее теле, приводя их в возбужденное состояние. Даже сцена в хлеву заставляет ее истекать потом.

Джин говорит, что иногда Нэн громко охает и кричит, когда кончает с ним.

– Мне кажется, это хорошо, – говорит он.

Для Джина Рождество тоже счастливое время.

Самый странный момент сексуальных фантазий Нэн – это что она максимально возбуждается, когда представляет, как Христос ходит в туалет. Она любит фантазировать, как он сидит на унитазе, или на корточках в кустах, или писает с балкона на толпу своих последователей. Иногда Нэн воображает, что она испражняется на распятого Христа (Ричард Штайн пишет, что когда человек испражняется в порыве сексуального возбуждения, это называется Страстный Карл, или Грязный Санчес, если вам интересно) или даже наклоняется, чтобы пописать Иисусу в рот.

Ричард Штайн говорит, что сам процесс пищеварения и дефекации сексуально возбуждает многих людей, несмотря на то что общество это порицает. Однако очень мало людей рискует созерцать такой акт, и еще меньше – участвовать в нем.

Нигде Ричард Штайн не упоминает образ Иисуса Христа, который активно вовлекается в сексуальные акты с испражнением или изнасилованием его на распятии. Я думаю, это не слишком популярная тема для обсуждения.

* * *

Я заглядываю внутрь автомобиля:

Стэг – парень с голым торсом, всклокоченными волосами и татуировкой в виде собственного лица на собственном лице – наслаждается любимым делом: ведет машину пьяный. Дорога пуста, на соседнем сиденье – Джин, переключает одну радиостанцию за другой, весь вспотев от нервов, как будто задержаться на одной волне пару секунд опасно для жизни.

– Смотри, – Стэг изображает крутого мудака.

Он отпускает руль и начинает глотать пиво, а в это время машина уходит в сторону к обочине. Но прежде чем она попадает в кювет, он допивает пиво, сплющивает банку о свой лоб, хватает руль и выравнивает автомобиль.

– Прямо мистер Ти, верно? – улыбается он.

У Джина похмелье, и он опускается до уровня сарказма.

– Ага, точно!

– Я всегда успеваю. Никогда не промахивался.

– Впечатляет.

– Сколько пива еще осталось? – Стэг спрашивает у заднего сиденья.

– Одно, – слышится в ответ.

– Кто же все выпил?

Заднее сиденье бурчит:

– Извини.

– Кретин! Я заплатил за 12 банок, а не за 5.

– Извини, – повторяет заднее сиденье.

– Отдай последнюю. – И Стэг протягивает назад руку.

Заднее сиденье тычет пивом ему прямо в ухо, но в этот момент машина наезжает на что-то, и пиво улетает в окно.

– ПРОКЛЯТЬЕ! – орет Стэг.

– Прости, – заднее сиденье слишком пьяно, чтобы о чем-то волноваться.

Визг тормозов.

– Я все равно ее выпью. – Стэг выпрыгивает из машины, чтобы найти свою покалеченную банку. Но вместо пива он обнаруживает мертвого бегуна.

– Блин… Мать твою! – кричит он мертвому, но тот не слышит.

Джин откликается на «мать твою» и спрашивает, выйдя из машины:

– В чем дело?

– Мертвяк.

– Ты сбил его?

– Кажись. – Стэг потрясенно улыбается, даже гордится. – Что нам с ним делать?

У Джина сводит живот.

– Я думаю, и мистер Ти со мной согласится, что с мертвым можно сделать все, что угодно.

Они молчат, обдумывая варианты всего, что угодно.

– Мы можем отдать его моему дяде, – предлагает Стэг, – он таксидермист. Сделаем из него чучело и по ставим в центр сцены на нашем складе.

Снова молчание.

– Ну, или… мы можем привязать его к крыше машины и кататься по городу, наверняка подцепим девчонок из готов.

– Угу, – соглашается Джин. – Трупаки их заводят.

* * *

Склад уже спит. Он очень устал и попросил всех наших гостей немедленно покинуть помещение. Как всегда, толпа крутых скинхедов не поддалась угрозам какого-то там склада, но наш склад может быть поистине жутким, если сильно на взводе.

Сейчас я один в своей комнате, наблюдаю, как постер «Старухи с косой» пляшет на стене, и ударяю по струнам виолончели, как по барабану. «Старуха с косой» и другие жоп-роковые группы очень популярны. Раньше, когда они ездили с концертами, тебя могли побить за увлечение такой музыкой. Но теперь они кажутся смешными, и все их любят.

Другими словами: ЖОП-РОК = ПАНК.

Моя комната на самом деле – бывшая кладовка уборщицы, куда помещается только мой труп да матрац. Кровать туда не вошла, так что я просто положил на пол матрац. В любом случае на кровати я спать не могу. Если я сплю слишком далеко от земли, мое сознание всасывается из тела в воздух и парит где-то надо мной. Поверьте мне, когда сознание парит над телом, заснуть не так уж просто.

Ричард Штайн говорит, что сон – это лучшая часть жизни. Многие люди относятся ко сну как к данности и даже не думают наслаждаться его красотой, но Ричард Штайн говорит, что его сон был прекрасен. Если ты не находишь радости в такой простой вещи, как сон, то никогда не сможешь найти ее в такой сложной вещи, как жизнь. Оставаясь неудовлетворенным, ты становишься озлобленным, так что лучше радоваться тому, что есть.

Кроме того, человек, который любит спать, никогда не приставит оружие к своей голове, его проблемы уходят, пока он спит. Это оттого, что смерть и сон – очень схожие состояния, благодаря их успокоительным, бесконфликтным свойствам. Таким образом, человек, склонный к самоубийству, может заставить себя поверить, что он мертв, только лишь заснув. Однако тут кроется опасность обмануть свою логику и заставить ее найти родство между смертью и сном, ведь если человек очень устал и не может уснуть ночью, он может взять пистолет и размазать свои мозги по стенке. Я уверен, что на следующее утро он будет чувствовать себя глупо, когда поймет, что променял свои мозги на ночь хорошего сна.

В этот момент ко мне заходит Христиан. Он не входит целиком, потому что страдает клаустрофобией, так что внутри только его половина. Позади него я разглядел Водку в прострации на унитазе, ласкающего меха и трубки своей волынки.

– Ты не хочешь поехать в «Сатанбургер» сейчас? – спрашивает Христиан.

Я смотрю, как кувыркается «Старуха с косой», а Христиан распадается на брызги. Кусочки рыбы падают с потолка.

– Можно и поехать, а как мы туда попадем?

– Ну, не думаю, что это так уж далеко.

Потом Христиан кричит Гробу, который убирает все оборудование и, как всегда, не получает ни от кого помощи:

– Гробовщик, ты уже починил свой автобус?

– Нет, – отвечает Гроб на ходу. – Наверное, не починю до следующей недели или следующего месяца.

Автобус Гроба не работает уже год. Парень чинит его каждый месяц, но он успевает проработать всего несколько дней и вот уже снова нуждается в ремонте. Автобус постоянно торчит в задней части склада. Если бы это была обычная машина, я бы не переживал, но это автобус. Не какая-нибудь плюгавка, а полноценный школьный автобус, украшенный граффити и пулевыми пробоинами.

Я указываю на Водку и спрашиваю:

– А что делать с ним?

Христиан оборачивается к Водке:

– Вод, у тебя есть машина?

Вод в трансе.

– Водка!

Он дергается и мотает головой в сторону Христиана.

– У тебя есть машина?

Вод уставился на свою волынку.

– Есть. – Потом снова на Христиана. – Это самая роскошная и быстрая машина НА ЭТОЙ ЖАЛКОЙ ПЛАНЕТКЕ.

– Ты не мог бы подбросить нас до «Сатанбургера»?

Тишина.

Водка в трансе смотрит на Христиана, пока его лицо не багровеет, туалетное сиденье покрыто потом там, где вдавилось в его ягодицы.

Он отвечает с холодком в голосе:

– Конечно.

Христиан хлопает в ладоши.

– Здорово. Тогда поехали. – И направляется к непочатой бутылке и полиэстровому пиджаку.

– НЕ СЕЙЧАС! – орет ему вслед Водка. – В моей машине нужно соблюдать определенные правила. Если вы нарушите хоть одно, то ВЫЛЕТИТЕ НА УЛИЦУ И ПОТЕРЯЕТЕ ПРАВО ЕЗДИТЬ В НЕЙ НАВСЕГДА.

* * *

Автомобиль Водки оказывается «эй-эм-си гремлином», совсем не того класса, который называют роскошным и быстрым, но некоторым он тем не менее нравится. Машина сверкает чернотой, блестящими серебряными ручками дверей и большими крыльями сзади. Водка приближается к капоту машины и обнимает его, согревая холодный металл.

– Она мощнее, чем сама жизнь, правда? – говорит он.

Губы Христиана искривляет улыбка, которая, впрочем, не относится к Водке. Он вспомнил самую главную вещь, которую нужно помнить, когда садишься в транспортное средство.

Он кричит:

– ЧУР, СПЕРЕДИ! – И мы все стонем.

Гроб возражает:

– Камень, ножницы, бумага, щенок.

Тут встречает Вод:

– Никто не сидит спереди. Оба сиденья мои.

– Но мы все не влезем на заднее, – взвывает Гроб.

– Ах, какое горе, – отвечает Вод.

* * *

Мы загружаемся в «гремлина», мой труп оказывается зажат посередине. Вод заводит машину и делает несколько глубоких вздохов, подражая тарахтению мотора.

Водка относится к числу тех людей, которые любят все странное, необычное, безотрадное и мертвое. Ричард Штайн называет таких типов Черными Людьми, потому что они всегда носят черное и слушают черный металл. Он говорит, что эти люди стали черными от ненависти ко всему. Им нравятся только те вещи, которые не нравятся больше никому, и это потому, что они всех ненавидят. Как только их любимая андеграундная группа становится популярной, она перестает им нравиться. Не потому, что музыканты деградировали, а потому, что они не могут вынести, что обычные люди слушают их любимую группу. Поэтому многие из них склоняются к черному металлу, этот стиль музыки процветает только в Германии и скандинавских странах.

Штайн также упоминает, что лидером этого музыкального направления был маленький тролль, который умел говорить только на древнем языке друидов.

* * *

Вод заканчивает медитационный ритуал и благословляет руль. И мы направляемся к «Сатанбургеру».

[СЦЕНА ПЯТАЯ]

ТИШИНА РЕЖЕТ ГЛАЗА

* * *

Стэг, Джин и труп, закрепленный на крыше, – все пьяны до соплей и полного отупения. Двигаются в сторону грязного холма, где растут крабовые деревья, живут мухи-скорпионы и где нет самок бабуинов, но ни парни, ни труп не испытывают страха. Девиз Стэга – «Я слишком пьян, чтобы бояться».

Луна напоминает белую конструкцию из бумаги, небо и звезды раскрашены цветными мелками, пальцы у Бога стали жирными и грязными, пока он размазывал краски и старался зарисовать между строк. Когда у Господа не получается закрасить все равномерно и он пропускает маленький кусочек незакрашенным, мы называем его призраком.

Начинающие художники, например посетители детских садов, оставляют на своих картинах множество призраков, но их ошибки простительны из-за возраста – им всего лет пять и они даже не могут купить себе пива.

Иногда пятилетние художники возвращаются к своим опусам и раскрашивают призраков, чтобы картина выглядела завершенной. Но когда Бог оставляет пробелы, раскрашивая мир, это вовсе не так просто поправить. Призраки должны быть заполнены душами людей, которые умерли недавно. Эти бедные души приговорены к Земле навечно. Вместо того чтобы отправиться в рай, им приходится зависать здесь, покрывая ошибки Господа.

* * *

Ни Стэг, ни Джин не верят в небеса. Они верят в место, которое называется Земля панков, это нечто вроде парка развлечений, но люди там могут до крови избивать друг друга, а охранники не обращают на это внимание. Предполагается, что жить в такой земле очень радостно, как в раю, но только для панков.

Поскольку человек-панк не будет счастлив в раю, ни просто привечен – среди тотальной белизны, ангелов, Бога и чересчур милых людей, он попадает в Землю панков, где может быть панком, говорить как панк и слушать только панк-рок дни напролет в стопроцентно анархическом обществе.

* * *

Стэг до сих пор очень пьян. Машина сильно виляет по дороге, а Стэг заливается песней ирландских пьяниц «Все за мистера Грога».

Однажды я был знаком с человеком по имени мистер Грог. Он жил по соседству с моими бывшими родителями и покупал мне выпивку, когда я сам еще не мог из-за возраста. Он всегда говорил, что мир – это ужасно скучное место, придуманное для старых богатых консерваторов, и нет никакого смысла пытаться добиться чего-то в этом мире, если ты не один из них. Лучше всего просто напиваться, стараться быть счастливым и трахать как можно больше замужних женщин.

В прошлом году мистера Грога арестовали за продажу героина ребенку 12 лет. На этом этапе жизни у него уже не осталось никаких эмоций. Когда судья дал ему слово, он лишь уставился в стену и пожал плечами.

Автомобиль разгоняется все больше по мере того, как нога Стэга, отягощенная алкогольной интоксикацией, сильнее давит на педаль газа. Быстрее, быстрее. Вскоре она уже несется со скоростью ветра. Ветер воспринимает это как вызов, и начинаются гонки на опережение. Автомобиль против ветра, мне уже трудно разобрать, кто есть кто. А они все разгоняются и разгоняются. Стэг думает, что он может перегнать ветер.

Рефлексы моего друга ослаблены алкоголем, и он не успевает вовремя повернуть около грязной кочки, машина выскакивает в поле, выходит из-под контроля, пьяная и быстрая.

Кроме того, его ослепляет яркий оранжевый свет, похожий на разряд молнии, возникший ниоткуда и разрывающий горизонт. Яркий, как атомный взрыв, свет исчезает через секунду.

Потом я замечаю разницу между машиной и ветром. Ветер может напороться на дерево, обогнуть его и лететь дальше, но автомобиль получает серьезные повреждения. Что и происходит.

Оба товарища вылетают из машины, через сопротивление неумолимого ветра. Лицо Стэга замирает в попытке заняться оральным сексом со стволом дерева, но поскольку Стэг дерево сексуально не привлекает, оно пробивает ему череп, а Джин ломает шею о ветку, когда летит головой вперед через поле, покрытое травой, во рту земля и жук.

И когда ветер пролетает дальше, опускается тишина.

* * *

Однако ни тот, ни другой пьяница не погибли, потому что как раз перед тем, как автомобиль столкнулся с деревом, произошло нечто сверхъестественное. Возникла ослепляющая вспышка, резкий оранжевый свет, похожий на разряд молнии.

Ричард Штайн говорил, что иногда Бог посылает человеку послание или знамение, чтобы предупредить о том, что сделал что-то не так. Знаком может служить разряд молнии, дождь из лягушек, живое ископаемое животное, замеченное в общественном месте, или горящий океан. Если случается один из четырех феноменов, то можно с уверенностью сказать: Бог пытается с нами общаться.

Этой вспышкой Бог хотел сказать всем людям в мире, что Рай переполнен и там больше нет места ни для одной души. Так что он решил аннулировать умирание, дабы избежать перенаселения у себя дома.

То есть смерти больше не существует, каждый стал бессмертным, включая Стэга и Джина, которые были бы уже мертвы, случись авария вчера или всего на минуту раньше.

Теперь же лицо Джина в грязи, он пробует на вкус жука, который пробует его в ответ. Сердце моего друга больше не бьется, он думает, что умер. Он не чувствует физической боли, хотя должен бы. Его мысли мельтешат перед глазами, и он чувствует, как они двигаются внутри черепа. Кажется, что единственная часть тела, в которой нервы еще живы, – это левый глаз. Невероятно чувствительный, глаз даже побаливает, когда мысли, в панике покидая мозг, натыкаются на него.

Единственное, что он слышит, – тишина. Она растет так быстро, что становится больно.

* * *

Мое внимание переносится на автомобиль Водки:

Я обнаруживаю свой труп, лежащий там в одиночестве и спящий. Все двери открыты, позволяя какому-то стылому воздуху завладеть моими дрожащими нервами, неровным дыханием.

Холодно, и я не спешу возвращаться в свое тело. Я просто смотрю на него (на себя) и исследую плоть. Она без цвета и без мышц, просто мешки липкой массы, свисающие с нервов. Кожа на лице облепила череп, я болезненно уродлив, здоровья ни грамма. Божье око приближается ко мне и останавливается в дюйме от лица.

Мои веки дрожат.

Странно, ведь никто никогда не видит, как у него дрожат веки. Люди всю жизнь живут с дрожащими веками, но им никогда не удается увидеть, как это происходит. Только другой может увидеть, как дергаются твои веки. Даже когда смотришься в зеркало, шанса нет, потому что раз веки опустились, значит, глаза закрыты, а ни один человек в мире не может видеть с закрытыми глазами. Ну, я-то сейчас вижу это дело, но я вовсе не «один человек в мире», так что я не в счет.

Должен вам сказать, что наблюдать за тем, как дергаются твои собственные веки, очень интересно, потому что они реагируют на определенные мысли – которые настолько будоражат твои чувства, что веки подрагивают. И обычно, когда наблюдаешь, как это происходит с тобой, такая мысль-эмоция бьет по тебе, действует в два раза сильнее и заставляет содрогнуться всем телом. Но на этот раз мое тело не содрогнулось, и это значит, что я отчуждаюсь от собственных эмоций. Мне кажется, это плохо.

Я снова смотрю на себя и думаю, что мое тело лишь отдаленно напоминает меня, как тело незнакомца. Столько лет невнимания к себе как-то незаметно превратили меня в больного урода. Я не могу заставить себя вернуться обратно в тело. И что самое ужасное – я знаю, что это необходимо, чтобы выжить.

И так будет всегда.

* * *

После долгих самоубеждений я возвращаюсь в свое тело – обратно в мир на колесах. Я прикасаюсь к моей незнакомой плоти, и мне становится дурно. Лучше об этом не думать; я всегда слишком четко представляю свои недостатки. Лучше не обращать внимания… Потом меня охватывает приступ тошноты из-за гигантского водоворота, образовавшегося в салоне, обтянутом кожей морских угрей, так что я поскорее выбрался наружу.

Ударился коленями об асфальт, кашлянул пару раз, выплюнул свои глаза… Голос ломается… краткий стон… потом я расслабился. Расслабление – это выход. Водоворот уменьшается до небольшой воронки, внутри все успокаивается.

Я на автозаправке, шланг все еще прицеплен к машине, шипит, закачивая топливо в бак. Аварийные огни начинают мигать, вопрошая о своем назначении. А их назначение в том и состоит, чтобы заставить тебя задавать им вопросы.

– Куда все ушли? – спрашиваю я у огней безопасности.

Огни в ответ мигают.

Потом я замечаю, что на автозаправке нет ни души. Нигде не горит свет. Лишь мигалки над топливными насосами и горящая надпись «Касса внутри» освещают мой путь, но внутри самого магазина темно, там никого нет, и все окружающие здания также темны и пусты. Кажется, что перегорели все фонари на улицах. Как будто все в городе говорят: «Извините, мы больше не работаем».

Холодная тишина.

Тишина в данном случае мужского рода. Это сила, которая поглотила все мыслимые звуки, за исключением шороха моего дыхания, шагов и мигалок. Как если бы сама Смерть подкрадывалась, преследовала меня. Все признаки жизни также исчезли, похороненные в шкафу под поверхностью Земли, пыльная пустота, которая обычно заполняет шкафы, теперь здесь, со мной, вместе со всеми скелетами.

Тишина – первая стадия провала в забвение, предметы просто перестают издавать для тебя свои звуки. Потом идут остальные четыре стадии: исчезнут вкусы и запахи, ощущения, ничего не будет видно, пропадут мысли.

Ричард Штайн говорил, что забвение – это самая плохая вещь, которая может случиться с человеком, даже хуже, чем муки ада. Он говорит, что реинкарнация и забвение очень похожи между собой, потому что в обоих случаях ты теряешь все воспоминания, и лучше подвергнуться проклятию, но сохранить память, чем лишиться ее навсегда.

Он также говорит, что болезнь Альцгеймера – самый ужасный из всех недугов, которыми можно заболеть, потому что он стирает память, которая не возвращается даже после смерти. Люди, которые подверглись забвению, имели тяжелый случай заболевания. Итак, маленький совет: если вы знаете, что у вас развивается болезнь Алыдгеймера, лучше убить себя сразу, сейчас, прежде чем недуг поразит вас. Конечно же, вы попадете в ад за самоубийство, но это лучше, чем абсолютное ничто.

Я чувствую забвение повсюду вокруг себя. Возможно, оно уже заточило моих друзей и всех остальных горожан у себя – Нигде. И забыло обо мне. Мне повезло. Один-одинешенек в опустевшем мире без звуков, с вертящейся картиной перед глазами.

Теперь стало очень холодно. Ветра нет, но все равно морозно, это слишком даже для Новой Канады. Зубы начинают стучать. Сначала это меня пугает. Я не привык, чтобы зубы стучали у меня внутри. Возможно, так они пытаются общаться, сказать мне, что место стремное и его надо покинуть немедленно.

– КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ! – кричат мне зубы. Но я не собираюсь уходить.

Я начинаю искать своих друзей.

* * *

Все близлежащие улицы похожи на клозеты. Они мне не подходят. Здания позади автозаправки выглядят более привлекательными: от них исходит легкое свечение. Когда я подхожу, то вижу, что все окна, кроме одного, – темны и тихи. Аллея покинутых паутин и ошметков резиновых кукол.

Единственное освещенное здание выглядит так:

Конструкция похожа на деревянную лачугу с одним окном и одной дверью. Оттуда не доносится ни звука, но льется тусклый свет. Домишко сливается с мусорной свалкой. Он сырой от дождя, вонючий, неказистый. Висит вывеска «У Хамфри», кажется из алюминиевых пивных банок, выкрашенных черной краской.

Я захожу в маленькую комнатку, которая рассчитана на 10 сидячих или 18 стоячих мест. Внутри сидят четверо, но все равно так же веет безжизненностью, как и на улице. Мужчины закутаны в зимнюю одежду, похожи на русских. Один из них – бледнолицый бармен, остальные сидят на стульях, склонившись над кружками. Единственный звук – прихлебывание.

Я останавливаюсь и жду реакции на мое появление.

Реакции нет.

– Кто-нибудь видел трех человек? – Мой голос отзывается эхом в тишине. Звук кажется приглушенным.

Никто не отвечает.

– Один азиат в пиратском прикиде, другой – в костюме, третий – псевдонемец, похож на вампира.

Никто даже не оборачивается.

– Эй, я к вам обращаюсь.

Ничего.

Терпение…

Потом я получаю ответ:

Один из посетителей заговорил, не оборачиваясь ко мне. Его слова срываются из-под пышной широкой бороды, этот шепот легче, чем дыхание, с которым он рождается.

– Мы слышим тебя. Никто здесь никого не видел. Никто здесь никогда никого не видит. – В его голосе нет эмоций.

Другой мужчина, пожилой, шепчет:

– Ты должен соблюдать тишину. Здесь никто не разговаривает.

– Почему здесь никто не разговаривает? – Я спрашиваю громко, не шепчу. Шепот всегда раздражал меня.

– В Тишине никто никогда не говорит, – отвечает третий.

Мои глаза завертелись. В поле зрения вкатывается барная стойка.

Бармен до сих пор молчит. Я не понимаю их. И говорю:

– Я вас не понимаю.

– Ты внутри Тишины, – говорит он. – Тишина выкрала тебя у твоих друзей и проглотила, ты у нее в брюхе. Но ты не умер. И ты не умрешь, пока хранишь тишину. Если она не слышит шума внутри брюха, она будет думать, там нет пищи. Она подумает, что ты – часть ее, и забудет о тебе. В противном случае она переварит тебя, и ты вылетишь с ее экскрементами, как пылинка на ветру.

– Я все равно не понимаю, – повторяю я. – Я каждый раз заправляюсь на этой заправке. И никогда тут не было так тихо.

– Какая заправка? – спрашивает кто-то.

– Та, что снаружи. Вы свихнулись на травке, да?

– Я никогда не слышал об автозаправке, и о травке тоже, – отвечает другой.

– Все, замолчите быстро, – шепчет бармен с интонацией полицейского.

– Вы можете разглядеть ее через окно, – я не унимаюсь.

Я указываю на окно, но вижу там только темноту; кажется, что окно непрозрачное. Немного расстроенный, я открываю дверь и указываю на автозаправку.

– Видите, – я все еще тыкаю в нее. Никто не отвечает. Они игнорируют меня.

– У вас крыша поехала.

* * *

Я возвращаюсь обратно на заправку, опасаясь, что она исчезла. Но она все еще на месте, так же как и «гремлин». Гроб, Вод и Христиан вернулись, курят сигареты на тротуаре, пьют только что купленный светлый эль со сливками. Когда они спрашивают, где я был, я отвечаю:

– Ходил пописать.

Когда я спрашиваю, где они были, они отвечают:

– Купили травку.

Воздух до сих пор тих, как никогда, а в округе все темное, как и было, но теперь я уверен, что сумасшедшие из паба были на самом деле сумасшедшие. Мы садимся обратно в машину и направляемся в «Сатанбургер», пьем пиво и поем «Все за мистера Грога».

* * *

На заправке Гроб спрашивает:

– Почему так мертво вокруг?

И Христиан отвечает:

– Потому что сейчас три утра, парень. Все еще спят в это время.

– Кроме Сатаны, – добавляю я на заправке.

* * *

Нэн и Ленни тоже едут в тишине. Ветер не приносит никаких звуков. Хотя прямо сейчас он должен с силой врываться к ним в окна. Никаких звуков извне. Как везде, дорога пуста и темна. Вдоль дороги стоят фонари, но ни один из них не горит. Даже фонарям теперь все до лампочки. Они смотрят на грузовичок Ленни и дрожат.

– Ты когда-нибудь была рядом с Волмом? – спрашивает Ленни у Нэн.

– Нет, а ты? – Кажется, Нэн это не слишком интересует.

– Однажды мы пошли туда со Стэгом. Там странно, как в аду. Что-то входит туда, что-то выходит – в основном выходит. Все управляется жуткими людьми с крыльями и большими головами. Еще мы видели существо без лица – не было никаких черт и волос. Стэг сказал, что это – Танцор, небесное существо, чье единственное занятие в жизни – танец по бесконечности. Он проходил их по мифологии.

Я тоже слышал о Танцорах. Они несведущие (невинные) существа, похожие на людей, но у них нет ни ртов, ни ушей, ни глаз, ни носов. Единственное ощущение, которое они имеют, – это осязание, так что они могут только танцевать и трахать друг друга в попытке произвести столько Танцоров, сколько может вместить мир. Обычно они производят излишки потомства, чтобы увести свою расу от грани вымирания как можно дальше, потому что существам, которые глухи, немы и слепы, смерть найти легко.

Мы называем их Танцорами, потому что они танцуют в солнечную погоду в горах – слепые, глухие и немые, – но на самом деле это не танец. Они поедают солнечный свет. Их танцевальные движения похожи на наши манипуляции руками, когда мы едим сосиску ножом и вилкой. Разница в том, что они питаются солнечной энергией. И когда солнечный свет переваривается и по кишкам направляется к выходу, он вываливается в форме тени. На самом деле 34 процента теней в мире на сегодняшний день производятся из кала Танцоров. Какой-то бизнесмен в Аризоне наладил сбор энергетических отходов и их продажу во время палящего аризонского лета с БОЛЬШИМ наваром. Он назвал свой продукт «Консервированная тень».

– Как скучно, – говорит Нэн о Волме.

– Да нет, это весело. Ты должна сама посмотреть.

– Ленни, с тобой как об стенку горох. Какого хрена мне смотреть на отвратительных тварей у Волма? Ты единственный из моих знакомых, кому нравится изучать другие культуры.

– Можно сказать, я последний антрополог.

– А мне плевать, был ли первый, – ответила Нэн.

* * *

Грузовичок Ленни подъезжает к холму мух-скорпионов и дальше к месту происшествия, которое утонуло в тишине. Еще никто не успел приехать.

– Это машина Стэга? – спрашивает Ленни, уже зная ответ.

Они останавливаются рядом с поврежденной машиной. Ее раскурочило надвое алюминиевое дерево, которое сейчас накренилось так, что видны корни. Детали мотора засели в земле, и природа вырастит из них новые автомобили.

Нэн вылетает из грузовичка, нападая на дерево с вопросом:

– Где Джин? – Но дерево еще не пришло в сознание. Нэн не обращает внимания на бегуна, который при вязан к крыше, и так ясно, что он мертв.

Ленни находит Стэга в другой части машины покрытого черной глиной и соком дерева, с пробитым черепом, кровь на нем постепенно застывает в подобие клея.

– Стэг мертв, – говорит Ленни.

Стэг не умер, как я говорил раньше. Он без сознания и сердцебиения.

Но мы не можем винить Ленни за ошибку, потому что многие зачастую путают спящего человека без сердцебиения с мертвым. Врачи, следователи, гробовщики, даже могильщики – все делают эту ошибку ежедневно. Если у вас отсутствует сердцебиение, я предлагаю вам не спать подолгу, иначе рано или поздно кто-нибудь примет вас за мертвого и либо кремирует вас, либо закопает. Уверяю вас, проснуться и обнаружить, что тебя кремировали или закопали, – это врагу не пожелаешь. Я особенно хочу обратить внимание на то, чтобы вы не засыпали посреди улицы или плавая в бассейне, вися в петле, нежась в ванной с тостером, держа пустую кружку из-под жидкого свинца или лежа на полу в кухне с ножом в спине.

Плюс к отсутствию сердцебиения Стэг не дышит, не чувствует (это не относится к левому глазу) и не нуждается в пище. Он зомби.

Ричард Штайн говорил, что зомби – это звезда малобюджетного фильма ужасов, зомби нельзя убить, и он не любит появляться на улице днем. Любимое занятие зомби – бездумное поедание человеческих мозгов в компании других зомби, громкие стенания и долгие, медленные прогулки по кладбищам. Но Стэг не похож на зомби Ричарда Штайна. Он мертвый человек, который все равно жив. Он не лишился рассудка и вовсе не собирается пожирать человеческие мозги.

Нэн находит Джина, который нервно курит сигарету на соседней куче гранита и старается вправить себе шею. Она слышит, как хрустят его позвонки, вставая в более удобные позиции, он выдыхает с облегчением. Этот выдох был странным, не обычным выдохом облегчения, который вырывается вместе с решением проблемы. Это был выдох с усилием. Все потому, что Джин больше не дышит. Он может заставить себя дышать, если захочет, но ему это не нужно. Для Джина дыхание – абсолютно добровольный акт. Могут пройти месяцы, а он не будет дышать и даже не поймет, что перестал это делать.

Нэн садится на корточки рядом с ним на картонное бревно и спрашивает:

– Что произошло?

– Я погиб, – он отвечает.

– Что? Как ты мог погибнуть?

– Стэг и я попали в автокатастрофу и погибли.

Она смеется.

– И кто ты теперь? Зомби?

– Да. – Он кладет ее руку себе на сердце. – Сердце не бьется, – говорит он.

Отдергивая руку назад, она нервно смеется. Ей смешно.

– Ты холодный, – в ее голосе звучат пьяные нотки.

– Еще не совсем, – Джин отвечает серьезно.

– Теперь ты стал некрофилом?

– Прекрати.

Его грустные хипповские глаза сверлят ее, и она чувствует его боль. Ну, пожалуйста, слышит она его мысли. Нэн обнимает его. А он слышит только ее неловкость.

* * *

Ленни приближается и снова повторяет:

– Стэг умер, – у него багровое лицо, он заикается. Джин отвечает:

– Ага, и я тоже.

– Как ты можешь быть мертвым, если ты тут ходишь и болтаешь с нами? – спрашивает Ленни.

– Я не знаю. Я никогда не умирал раньше.

– Но Стэг не ходит, – упорствует Ленни. Джин говорит:

– Может быть, он уснул.

– Нет, он умер. У него сломан череп.

* * *

Они возвращаются к машине, где лежит Стэг.

– Я тебе покажу, – говорит Джин-зомби… Но когда они приходят, Стэга уже нет.

– Он был здесь. – Ленни поправляет свои ботанические очки.

– Ты уверен? – спрашивает Нэн, обнимая Джина и пытаясь согреть ему кровь.

– Конечно уверен, – отвечает Ленни. – Что происходит? Он просто встал и ушел с проломленным черепом?

– Да, – холодно подтвердил Джин, потирая левый глаз.

* * *

Я возвращаюсь в свое тело.

Вижу написанный от руки знак: «До „Сатанбургера" 2 мили».

– М-даа, неблизкий путь к еде, – отпускает комментарий Гроб.

Я смотрю через окна на луну. Это не настоящая луна. Настоящую мы потеряли в 72-м. Ну, мы ее не теряли. Она потерялась сама. Она забыла дорогу вокруг Земли, возможно из-за болезни Альцгеймера, а может быть, совершила самоубийство, чтобы избежать забвения, которое неминуемо последует. Она отклонилась от своего обычного пути, сорвалась с орбиты и провалилась в безграничную сажу, через миллионы маленьких белых точек – проколов от булавки на картоне, натянутом против света. И больше мы о ней не слышали.

Теперь у нас новая луна.

Нам самим пришлось строить ее из бетона. Это была нелегкая работа. Делать объект колоссального размера – сотни километров в диаметре – это настоящее шило в заднице. Гигантский белый шар, больше, чем горы, но меньше, чем настоящая луна. Чтобы устранить визуальное различие, пришлось запустить новую луну на другую орбиту, ближе к Земле, чтобы она казалась того же размера, что и старая.

Иногда я рассматриваю фотографии старой луны. Отличий не так много – вот только спонсоры, оплатившие постройку новой луны, настояли на том, чтобы на ее поверхность нанесли их логотипы. Однако лучше иметь корпоративную луну, чем не иметь никакой.

Мир стал жалким без луны: так рассказывал мне мой бывший отец. Он говорил, что ночное небо стало темным и пустым. Настолько темным, что усилили уличное освещение, а люди носили с собой по десятку фонариков.

В то время романтика казалось абсурдной без лунного света; сейчас это никому не нужно, но я слышал, в то время ей придавали БОЛЬШОЕ значение. И космонавты, которые побывали на старой луне, досадовали, что потратили время на планету, которой больше нет.

Они считали, что поэтическую фразу о «великом прыжке человечества» надо было приберечь для другого события.

[СЦЕНА ШЕСТАЯ]

КНЯГИНЯ ТЬМЫ

* * *

Сейчас такое время суток, когда небо темное, синее и холодное, гладкое как шелк. Такой цвет неба не показался бы странным, но за три минуты езды оно перешло от абсолютной темноты в светлое утро. Хотя было еще только 3 часа.

Я прихожу к выводу, что эта часть города находится ближе к солнцу, чем другая, поэтому день здесь наступает быстрее, чем мы привыкли.

Водка ведет машину и не замечает изменений на небе. Он окружен белым туманом, словно подушкой из хлопка, это его место уединения. Такое специальное место, куда уходит сознание, когда устает ходить по Земле. Обычно это удобное помещение, где можно поспать, расслабиться и забыть все волнения. Иногда это воображаемый мир, более интересный, чем реальный. Может, не менее сложный, но уж точно менее скучный.

Попасть в свое место уединения нетрудно, но вот возвращение стоит немалых усилий. Одним из побочных эффектов частого отсутствия является то, что ты перестаешь различать, где фантазия, а где реальная жизнь. Так считал Ричард Штайн. В истории своей жизни он рассказывает о некой кузине Энн, которую отправили в спецучреждение, потому что она перестала чувствовать эту тонкую грань и ее признали сумасшедшей. В спецучреждениях когда-то заботились о таких людях, но теперь никто не желает заботиться о ком-то, так что сумасшедшие просто ходят по улицам, а спецучреждения стали прибежищем для новых людей, которые появились из Волма.

Мое место уединения практически невозможно покинуть. К счастью, я посещаю его не настолько часто, чтобы потерять связь со здравым умом. Я называю его Сонное царство. Это пространство, где десятки голых людей свалены в кучу во влажном овощном погребе, они ничего не делают, только сладострастно спят друг на друге. Нехитро, но для меня это воплощение абсолютного комфорта. Из Сонного царства очень сложно вернуться, потому что испарения овощного погреба расслабляют тебя и погружают в сон, тело немеет и не подчиняется, ты засыпаешь и видишь сны, что, собственно, и затрудняет возвращение в реальность.

Чтобы покинуть мое Сонное царство, необходимо: во-первых, чтобы тебя разбудил один из спящих нудистов и, во-вторых, чтобы кто-нибудь из реальности вытащил твое сознание наружу, пока ты снова не заснул. Ты никогда не выберешься самостоятельно. Нужно отправляться туда, когда поблизости есть друг, который сможет тебя разбудить, а внутри Сонного царства ты должен спать рядом с тем, кто храпит или брыкается. В общем-то, лучше не ходить туда вовсе.

* * *

Мы видим впереди БОЛЬШОЙ знак:

САТАНБУРГЕР НОВЫЙ СЕМЕЙНЫЙ РЕСТОРАН

Улица не светлее, чем была раньше, но теперь она окутана серым туманом. Раннее утро после дождя в спящем городе, холодное и тихое. Не спит только одна машина и одно заведение. Все еще около трех ночи земледня – восьмого дня недели.

Восьмой день недели ввели около 10 лет назад. Земледень стоит между субботой и воскресеньем, нарушая однообразие, как и среда, встряв между вторником и четвергом. Земледень значит Земной День. Его изобрело общество специалистов по проблемам окружающей среды – парни были убеждены, что мы нарушаем порядок на планете куда в большей степени, чем поддерживаем. Вот они и решили, что каждый человек должен чистить планету один день в неделю. Эта мера была ОЧЕНЬ популярной среди американцев, потому что вместо двух выходных дней они получили целых три. Почти все воспринимали земледень как дополнительный выходной, хотя на самом деле должны были работать. Точно так же шабат предназначался когда-то для посещения церкви, но далеко не все это выполняли. Большинство считало шабат Похмельным днем и вместо того, чтобы идти в церковь, прихлебывали «Кровавую Мэри», перешагивая разбросанные газеты в одних трусах. Теперь уже нет тех, кто ходит в церковь, нет и специалистов по проблемам окружающей среды, так что каждый выходной стал днем Отдыха.

Я не знаю, почему христиане использовали для отдыха воскресенье, а евреи – субботу (хотя именно суббота считается у нас последним днем недели[2], так что их традиция имеет больше смысла). Я думаю, что христиане сделали выходным воскресенье, потому что Бог, как известно, воскрес в воскресенье.

Когда-то кто-то объяснил, что добавление восьмого дня недели – это кощунство, но теперь мнение одного не имеет значения. Черт, да целая страна не имеет значения.

* * *

Когда мы подгребаем на парковку около «Сатанбургера», мы видим стул с плакатом: ПРАЗДНИЧНОЕ ОТКРЫТИЕ, а растяжка наверху гласит:

ДВА САТАНБУРГЕРА ПО ЦЕНЕ ОДНОГО

Ресторан «Сатанбургер» находится на вершине холма – крутая неровная горка с почерневшей землей и ступенчатой дорожкой длиной в 7 минут. Наверх по скалистому склону к окошку кассы машину тянет лифт. Я вижу, как лифт карабкается на вершину, а на лифте – меню, чтобы можно было выбрать название хорошо прожаренного сатанбургера, пока поднимаешься.

Снизу много не разглядишь, поэтому я использую Божье око и поднимаюсь по ступеням. Я вижу белое здание с большими красными буквами С и Б на крыше. Оно не выделяется среди других ресторанчиков ничем особенным, кроме того, что владельцем его является Сатана, да еще странной флоры.

Растительность выглядит как лес черной колючей конопли, высокой, как деревья, морщинистой и скрюченной, как виноградная лоза. Лес населен белками и рождает звуки, похожие на шорох и щебетание. Растения истекают красной жидкостью, и люди, видимо, должны думать, что это кровь и вообще что это место – обитель зла. Возможно, это плотоядные деревья, которые появились из Волма, или Сатана принес их с собой из ада. Мы держимся от них в стороне – на всякий случай. Кто знает, на что они способны.

Ричард Штайн говорит, что Сатану выперли с небес за то, что он был снобом. Он думал, что он – самый лучший ангел, потому что Господь любил его больше всех. И когда Господь решил полюбить кого-то другого (малышку Землю), у Сатаны случился приступ злости, и он назвал Господа дружочком, что считалось оскорблением в те времена, когда людей еще не было.

Иногда можно услышать, как один дружок называет так другого. Всякий раз, когда Господь слышит это слово, он смеется до коликов над беднягой, который улыбается, не подозревая о нанесенном ему оскорблении. Господь больше всего не любит, когда его называют дружочком. Или идиотом. Или что он не прав. Говорить Господу, что он не прав, – это, наверное, самое глупое, что только можно придумать, потому что он никогда не бывает не прав; он испортит твою жизнь, лишит тебя разума, изуродует твое лицо, чтобы ты раскаивался в использовании слов «Господь» и «не прав» в одном предложении, кроме такого варианта: Господь никогда не бывает не прав, он знает все обо всем.

Странно, однако: Господь находит забавным, когда его называют придурком или мудилой, – в конце концов, это просто смешные слова, которые говорят люди, когда злятся. Они распускают язык вместо кулаков.

* * *

Я возвращаюсь к себе и выхожу из «гремлина», готовя мои слабые мышцы к долгой ходьбе в гору, растирая их своими тонкими, как иглы, пальцами. Старый воздух внутри «гремлина» сменяется морозно-скрипящим, свежим для легких, он бодрит меня этим слишком ранним утром.

На улице все тихо, улицы еще мертвы, ни одной живой души поблизости. Но сейчас меня это не интересует. Утренний свет приятен. Жаль, что многие люди пропускают это время суток. Лично я предпочел бы проспать закат, чем рассвет.

* * *

«Сатанбургер» расположен не на самой вершине горы. Он даже ниже его середины. Мы легко добираемся туда, хотя Водка противно ноет, прося немецкой еды вместо бутербродов с мертвечиной.

Около входной двери на ящике стоит еще одна табличка: «НУЖНЫ официанты».

Позади ресторана пролегает тропинка, которая ведет на вершину, у начала тропы стол с табличкой: «Зона обитания мух-скорпионов. Вход для самок бабуинов строго воспрещен!»

* * *

Когда мы входим в ресторан, застаем там единственного посетителя – маленького тролля, который говорит на древнем языке друидов. Он сидит в углу и занят своими мыслями, пьет черный кофе и читает сборник старых анекдотов.

Автомат по продаже сигарет приветствует нас на входе. На нем две таблички: «Проходите» и «Вы получите две пачки „Ньюпорт" по цене одной».

Сигаретный автомат не разговаривает, потому что у него нет голосового механизма, но я думаю, он бы жаловался, будь у него возможность. Рук у него тоже нет, так что вряд ли он написал это сам. Мы должны следовать его инструкциям, возможно, должны подумать, стоит или нет покупать у него сигареты.

Нас встречает автомат с сигаретами потому, что Сатана хочет дать всем знать на входе, что в его заведении курят. Оно поделено на два зала – для курящих и для курящих травку. Автомат также продает гашиш и марихуану, на любителя.

Мы следуем за автоматом, который ковыляет на маленьких ножках, в сторону главного прилавка, где нам подмигивает кассовый аппарат и ждет заказа. Толпа столов и стульев смотрит, как мы проходим мимо, уставившись, поворачиваясь к нам, безмолвно. Целый ресторан – с полным отсутствием человеческой обслуги, целиком управляющийся живой мебелью.

* * *

Сатана появляется за прилавком.

Он ниже ростом, чем я, выглядит как мужчина средних лет, с седой бородой, с сединой в темных волосах, странная улыбка растягивает его лицо, на нем темный костюм и красный галстук, надпись на булавке «Гордость Геев» с картинкой улыбающегося пениса, очень похожего на мультяшного червяка, который лезет в задницу.

Гробовщик замечает булавку и, прячась за нашими спинами, шепчет: «Я говорил вам, он голубой».

Ричард Штайн назвал бы Гроба гомофобом. Эта фобия обычно возникает по одной из трех причин: вас воспитывали с сознанием, что гомосексуалисты социально неприемлемы; вы никогда не сталкивались с гомосексуалистами в подростковый период; вы являетесь геем, но боитесь принять это.

Сейчас немногие люди страдают гомофобией. Всем пофиг что-то ненавидеть или бояться. Слово «гомик» перестало быть оскорблением. Больше нет активных скинхедов второй волны, или нацистов, или красношеих, чтобы бить гомиков. Так что теперь гомосексуалисты не подвергаются гонениям. Но у них нет интереса посещать гей-бары, так что они не проявляют свою гомосексуальность активно, а это делает общество геев и лесбиянок пустой тратой времени.

Возможно, что Сатана последний гей на Земле, который носит такую пропагандистскую булавку. Ричард Штайн говорит, что бороться за свои права и устраивать парады – две вещи, которые геи любили в общественной жизни. Если бы эти две вещи не существовали, то не было бы так много геев, ведь многие люди находят парады и публичную борьбу за права достаточным основанием для того, чтобы стать геями. Штайн также говорил, что некоторые люди становились геями только ради того, чтобы отличаться от всех остальных. Они не хотят подчиняться той сексуальной ориентации, которую разрешают власти.

Другими словами: ГЕЙ = АНАРХИЯ.

* * *

Сатана продолжает пялиться на нас со своей дурацкой улыбочкой еще минут пять. Мы наблюдаем за ним и боимся прервать.

* * *

Потом Сатана задает нам вопрос: «Вы приехали за едой или за работой?»

Христиан выступает спикером с нашей стороны: «Возможно, за тем и другим».

До этого момента я не вспоминал о табличке, что необходима помощь. Христиан всегда говорит о поисках работы, но никогда ее не находит. Я бы тоже мог получить работу, но с моими глазами это практически невозможно. Мы подаем заявления куда можно, но никогда не получаем ответа или приглашения на собеседование. Гроб, который работал всегда, называет Христиана и меня ленивыми задницами за то, что мы никогда не работали, но кажется, нам все равно. Сегодня все жители планеты попадают в категорию ленивых задниц.

– Вы тот молодой человек, что сдал мне комнату, – Сатана наконец замечает Гроба, – не так ли?

– Да, – отвечает Гроб. – Это мои соседи – Лист и Христиан.

– Христиан? – Сатана вздрагивает. – Это слово меня оскорбляет. – Он, конечно, шутит, говоря так, но никто не воспринимает это как шутку.

– Простите, – говорит Христиан, как если бы он мог изменить свое имя.

– Не беспокойтесь об этом. – Сатана плавно взмахивает рукой. – Я не имею ничего против всех вас. К тому же вы мои арендодатели. Все вакансии будут вашими, если хотите.

– Сколько вы платите? – вставляет Гроб, все еще из-за спины Христиана.

– Я не плачу деньгами, – он отвечает. – В любом случае деньги долго не продержатся. Прежде чем год подойдет к концу, правительства скажут, что они ничего не стоят, и их отменят. Доллар обесценится и окажется в туалетах рядом с туалетной бумагой. Увидите сами.

– Я не понимаю, – говорит Христиан. – Вы несете чушь.

– Я никогда не говорю чепухи, – парирует Сатана. – Проходите сюда, я вам объясню.

* * *

Через кухню мы проходим в маленький офис, мы будим дверь, и она недовольна, когда мы ее открываем. Гроб входит последним, и дверь хлопает его по спине, ударяет между позвоночными дисками, словно подталкивает его, чтобы он быстрее оказался внутри.

– Что у вас с дверью? – жалуется Гроб.

– Она упряма, и ей не нравится ее работа, – объясняет Сатана. – Иногда вообще отказывается открываться.

В офисе пять стульев. Мы садимся на них. Все, кроме одного, живые, тот, на котором сидит Водка, обычный или просто спит. Мой либо нервный, либо слабенький, он качает меня из стороны в сторону, у него потрепанное мягкое сиденье, которое издает свистящие звуки у меня из-под зада.

– Откуда у вас живая дверь? – спрашивает Христиан.

– Да, все замечают мою мебель, всем нравится милая, славная мебель. Тостер старается быть милым, виляя шнуром как хвостом. Они меня достали! – Сатана кричит на тостер, сметая его со стола и роняя на пол. – Они так раздражают.

– Ну, так что они такое? – спрашивает Христиан. – Почему они живые?

Сатана зажигает тонкую, в стиле геев, сигару и курит ее, будто сосет пенис, катая ее между пальцев.

– Это мои демоны. Уверен, вы не ожидали найти демонов среди мебели, верно? Это самые разные демоны. Дело в том, что я могу дарить жизнь. Все, к чему я прика саюсь, оживает, как эта дверь или стулья и все остальные неживые предметы, которые проходят через мои руки. Тогда они становятся моими демонами, моими слугами.

Христиан подносит руку к лицу Сатаны. 

– Давайте проверим, – говорит он, он закатывает рукав и обнажает часы. – Оживите их.

Сатана прикасается к часам.

Маленькая вспышка голубого света. Потом цифровые часы становятся живой вещью, которая ест, спит, пукает и, возможно, даже способна размножаться. Они не могут говорить, зато пищат.

– Круто, – бормочет Христиан, уставившись на своего нового питомца. – Вот это я называю настоящим талантом.

– А я называю это проклятием, – говорит Сатана, остановившись, чтобы затянуться. Рядом с его сигарами лежат пачки сигарет «Самоубийство для легких» и «Раковые клетки». Обе марки Сатана изобрел сам. – В любом случае люди здесь мне нужны тоже. Демоны совсем не работают. У меня телевизор делает гамбургеры, кассовый аппарат не может даже разговаривать, когда принимает заказы, а тележка пытается работать подъездной дорожкой. Единственное, чем они полезны, – прибираются в ресторане и держат таблички.

– Почему вы сами не делаете гамбургеры? – спрашивает Гроб.

– Как, по-твоему, я могу их делать? – взвивается Сатана. – Каждый раз, когда я прикасаюсь к гамбургеру, он превращается в демона. То же самое с картофелем и овощами и всем неживым. В общем, именно так я и питаюсь, но у меня нет выхода, потому что нельзя ничего съесть, не взяв это в руки.

– А использовать вилку вы пробовали? – предложил Христиан.

– Да, да. – Сатана несколько раздражен. – Все так говорят, но всякий раз, когда я берусь за вилку, она оживает. И когда я подцепляю на нее еду, она успевает все сожрать, прежде чем я подношу ее ко рту. Это раздражает по-настоящему. На самом деле мне все равно, живая еда или нет, – это все, что я ел с начала времен. Но вы понимаете, посетители не станут есть такое. Они шокируются и пугаются, никакого бизнеса не получится, если пугать покупателей живыми демонами.

– Поэтому вам нужны мы, чтобы управлять магазином? – спрашивает Гроб.

– Да, именно так. – Сатана закуривает свои «Раковые клетки», хотя он еще не докурил сигару. – Все равно я буду главным. Просто перестану прикасаться к еде и делать какую-либо работу.

– Вы еще не сказали, как собираетесь платить нам, – напомнил Гроб.

– Я как раз собираюсь рассказать вам… – отвечает Сатана с улыбкой.

* * *

Грузовичок Ленни паркуется на автостоянке.

Нэн и Джин сидят в кабине, дрожат от холода и шока. Джин мертв. Он чувствует, что его конечности коченеют, и думает, что его кожа склоняется к тому, чтобы начать разлагаться. Нэн помогает ему выбратьс


Содержание:
 0  вы читаете: Сатанбургер : Карлтон Меллик  1  [СЦЕНА ПЕРВАЯ] КИСЛОТНОЕ ЗРЕНИЕ : Карлтон Меллик
 2  [СЦЕНА ВТОРАЯ] НАШ СКЛАД : Карлтон Меллик  3  [СЦЕНА ТРЕТЬЯ] ЭФФЕКТЫ ДУШЕГУБКИ : Карлтон Меллик
 4  [СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ] ИСТОРИЯ ОЖИВАЕТ : Карлтон Меллик  5  [СЦЕНА ПЯТАЯ] ТИШИНА РЕЖЕТ ГЛАЗА : Карлтон Меллик
 6  [СЦЕНА ШЕСТАЯ] КНЯГИНЯ ТЬМЫ : Карлтон Меллик  7  [Акт второй] СОБЫТИЯ РАЗВИВАЮТСЯ : Карлтон Меллик
 8  [СЦЕНА ВОСЬМАЯ] ВОЕННЫЙ ФЕСТИВАЛЬ : Карлтон Меллик  9  [СЦЕНА ДЕВЯТАЯ] КРАНТЫ С МУЗЫКОЙ : Карлтон Меллик
 10  [СЦЕНА ДЕСЯТАЯ] ПОРОСЯК : Карлтон Меллик  11  [СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ] ОЧЕРЕДНОЙ ДЕНЬ В ЗАБВЕНИИ : Карлтон Меллик
 12  [СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ] ЗОНЫ НАСЛАЖДЕНИЯ : Карлтон Меллик  13  [СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ] ЛЯГУШАЧЬИ БАНДЫ : Карлтон Меллик
 14  [СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ] ДЕНЬ ЗВУКА : Карлтон Меллик  15  [СЦЕНА ПЯТНАДЦАТАЯ] ГУБОШЛЕП : Карлтон Меллик
 16  [СЦЕНА ШЕСТНАДЦАТАЯ] НЕИСТОВАЯ ГРОЗА : Карлтон Меллик  17  [СЦЕНА СЕДЬМАЯ] ФИГНЯ С РУКОЙ : Карлтон Меллик
 18  [СЦЕНА ВОСЬМАЯ] ВОЕННЫЙ ФЕСТИВАЛЬ : Карлтон Меллик  19  [СЦЕНА ДЕВЯТАЯ] КРАНТЫ С МУЗЫКОЙ : Карлтон Меллик
 20  [СЦЕНА ДЕСЯТАЯ] ПОРОСЯК : Карлтон Меллик  21  [СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ] ОЧЕРЕДНОЙ ДЕНЬ В ЗАБВЕНИИ : Карлтон Меллик
 22  [СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ] ЗОНЫ НАСЛАЖДЕНИЯ : Карлтон Меллик  23  [СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ] ЛЯГУШАЧЬИ БАНДЫ : Карлтон Меллик
 24  [СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ] ДЕНЬ ЗВУКА : Карлтон Меллик  25  [СЦЕНА ПЯТНАДЦАТАЯ] ГУБОШЛЕП : Карлтон Меллик
 26  [СЦЕНА ШЕСТНАДЦАТАЯ] НЕИСТОВАЯ ГРОЗА : Карлтон Меллик  27  [Акт третий] ВЫСШЕЕ ИСПЫТАНИЕ : Карлтон Меллик
 28  [СЦЕНА ВОСЕМНАДЦАТАЯ] СМЕРТЬ ОДНОГО ГОРОДА : Карлтон Меллик  29  [СЦЕНА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ] НЕИСТОВЫЕ УЛИЦЫ : Карлтон Меллик
 30  [СЦЕНА ДВАДЦАТАЯ] ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛЮБИТ ВСЕ : Карлтон Меллик  31  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ] ЛЕТАЮЩИЕ РЫБЫ : Карлтон Меллик
 32  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ] КОНЮШНЯ : Карлтон Меллик  33  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ] КРОВАВОЕ БЕГСТВО : Карлтон Меллик
 34  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ] ЧЕЛОВЕК ОКЕАНА : Карлтон Меллик  35  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ] МОЗГОВЫЕ ГОРОДА : Карлтон Меллик
 36  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ] 10 ЗАПОВЕДЕЙ : Карлтон Меллик  37  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ] УМИРАЮЩИЙ ПОЕЗД : Карлтон Меллик
 38  [СЦЕНА СЕМНАДЦАТАЯ] ЧЕРВИВЫЕ МОЗГИ : Карлтон Меллик  39  [СЦЕНА ВОСЕМНАДЦАТАЯ] СМЕРТЬ ОДНОГО ГОРОДА : Карлтон Меллик
 40  [СЦЕНА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ] НЕИСТОВЫЕ УЛИЦЫ : Карлтон Меллик  41  [СЦЕНА ДВАДЦАТАЯ] ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛЮБИТ ВСЕ : Карлтон Меллик
 42  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ] ЛЕТАЮЩИЕ РЫБЫ : Карлтон Меллик  43  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ] КОНЮШНЯ : Карлтон Меллик
 44  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ] КРОВАВОЕ БЕГСТВО : Карлтон Меллик  45  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ] ЧЕЛОВЕК ОКЕАНА : Карлтон Меллик
 46  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ] МОЗГОВЫЕ ГОРОДА : Карлтон Меллик  47  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ] 10 ЗАПОВЕДЕЙ : Карлтон Меллик
 48  [СЦЕНА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ] УМИРАЮЩИЙ ПОЕЗД : Карлтон Меллик  49  Использовалась литература : Сатанбургер
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap