Фантастика : Социальная фантастика : Телефон Господень (сборник) : Павел Иевлев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54

вы читаете книгу

СУПЕРМЕНОВ.НЕТ

Авторское предисловие

Эта книга – сборник повестей, скопившихся в моем архиве за последние пять-шесть лет. Среди них есть смешные и страшные, глубоко фантастические и взятые из реальности, дурацкие и не очень. Объединяет их, пожалуй, только одно – они все про обыкновенных живых людей, просто поставленных волею случая в необычные обстоятельства. Суперменов здесь нет.

Повести сгруппированы по сериям, имеющим общих персонажей либо близкую концепцию. Читать их можно в любом порядке.

«Я не настолько богат, чтобы быть трезвенником!!!» Народная мудрость

Серия «Хроники Ванкеля»

Телефон господень

Омоновец в городском камуфляже смотрелся в весеннем ярком лесу как мрачный клоун. Тем не менее, к проверке документов он отнесся с максимальной серьезностью, явно чувствуя поживу. Двое таких же черно-белых арлекинов страховали его сзади, не то чтобы направив на нас стволы коротких автоматов, но выражая всем своим видом готовность к этому действию. Дотошный сержант сопел, пыхтел, шевелил тараканьими тонкими усиками и разглядывал наши документы с упорством истинного библиофила. Естественно, что его усилия не могли не увенчаться успехом.

– А где штампы службы фитоконтроля? Где справки санитарной службы? Где страховые полиса?

Я отвлекся от перечисления недостающих документов – само собой, мы не имели никаких прав на въезд в Закрытую Зону. И никто, наверное, не имел – чтобы собрать все необходимые бумажки, ходатайства и разрешения не хватило бы человеческой жизни. И это при том, что никто, в общем-то, в Зону и не рвался. Дураков, конечно, завсегда хватает, но за три года их количество существенно поуменьшилось – по естественным, так сказать, причинам. Осталось совсем мало – мы, например…

Мишка тем временем пытался всучить бдительному милиционеру наши журналистские корочки, а тот возмущенно от них отпихивался как от заразы, говоря, что его это не волнует. Понятное дело, волнует его совсем другое – не корочки ему надо совать и не в руки, а несколько зеленых бумажек и прямо в карман. Беда в том, что лишних финансов у нашей импровизированной экспедиции совершенно не наблюдалось. Не лишних, впрочем, тоже – последние деньги ушли на солярку для микроавтобуса и на продукты для отца Сергия. Кто знал, что тут будет торчать этот дурацкий патруль? Кого они тут ловят, скажите на милость? Мародеры уже давно угомонились, уяснив, что риск несоразмерен навару, а всевозможные сталкеры (по сути те же мародеры), равно как и контактеры-романтики, перечитавшие в детстве Стругацких, благополучно пополнили собой список пропавших без вести. Местного же населения, по официальным данным, и вовсе не существовало – МЧС торжественно заявило, что никаких людей на территории Закрытой Зоны нет и быть не может. А распространители вздорных слухов будут примерно наказаны, чтобы другим неповадно было. Нам было неповадно, и мы помалкивали. Не больно-то и хотелось.

Переговоры с представителями власти зашли в тупик – до стражей порядка дошло, что денег им никто не даст, и пятнистые начали обиженно сопеть и помавать в нашу сторону стволами. Пора было сматываться, пока им не пришло в голову проверить содержимое багажника. Я выскочил из автобуса и обратился к милиционеру:

– Поздравляю вас, товарищ сержант! Вы прошли проверку! Бдительность местной милиции на высоте! Это было журналистское расследование, с целью проверки слухов о пересечении границ зоны отдельными безответственными элементами в безответственных целях полной безответственности! Но ваша ответственность находится на полной высоте должной бдительности, каковая ответственно пресекает прискорбные случаи единичной безответственности!

Правой рукой я при этом прочувствованно тряс могучую длань обалдевшего сержанта, левой же аккуратно изъял у него наши документы и незаметно сунул себе в карман. На лице милиционера отражалось мучительное раздумье – он предчувствовал, что кто-то сейчас окажется в дураках, и изо всех сил надеялся, что это будет не он.

– …благодарю за проявленную бдительность и ответственное поведение! – закончил я свою речь.

Сообразительный Мишка уже завел мотор и разворачивал автобус.

– Родина вас не забудет! – крикнул я на прощание, высунувшись в окно, и старенький «Фольксваген-Транспортер», обдав служителей закона солярным дымом, бодро затарахтел прочь. Углублять знакомство с местной милицией не входило в наши планы.

Через пару километров мы свернули на незаметную лесную дорожку и остановились, заглушив мотор. Минут через пять мимо с воем промчался милицейский УАЗик – наш сержант явно понял, кто остался в дураках, и стремился наверстать упущенное. Путь был свободен.


По мере приближения к границе Зоны дорога постепенно сходила на нет – следы асфальта терялись в буйно разросшейся траве. Желающих сюда проехать осталось немного… Вскоре «шоссе районного значения» превратилось в обыкновенную просеку в лесу, без признаков какой-либо колеи – природа удивительно быстро залечивает нанесенные человеком раны. Особенно если ей не мешать… Микроавтобус порыкивал дизелем, медленно и осторожно прокладывая путь в высокой некошеной траве. Оставалось надеяться, что с прошлого года не появилось новых больших ям – изношенная подвеска нашего «поросенка» могла и не выдержать. Лес в этих местах красив безумно – древние замшелые стволы вековых деревьев задрапировались буйной молодой порослью, а наглые белки бесстрашно перебегают дорогу, выдавая свою траекторию пушистыми мячиками хвостов. Стоит немного напрячь воображение, и легко представить, что здесь никогда не ступала нога человеческая… Это, конечно, не так – ступала и даже продолжает ступать, что бы там ни утверждали профессиональные брехуны из пресс-службы МЧС. Безлюдье здешнее – кажущееся, и даже те, кого поспешно записали в «пропавшие без вести» (на удивление соотечественников – даже выплатив какие-то компенсации родственникам), пропали не так чтобы уж совсем… Впрочем, об этом лучше и вовсе не заикаться – от греха…

Удивительное дело – как шумели по поводу Закрытой Зоны три года назад, и какое молчание воцарилось потом. Сотня квадратных километров Нижне-Сосновского района исчезла из государственного обихода, и – полная тишина. Даже ядовито-желтые газетки, специализирующиеся на отлове снежных людей и выслеживании инопланетян, полностью игнорируют это явление. И не потому, что им кто-то запретил – любые запреты действуют на эту братию как инъекция стимуляторов, – а просто слишком уж непонятное и несуразное здесь произошло… Версий и гипотез, само собой, по первости было выдвинуто полно, но ни одна даже приблизительно не объясняет происшедшее. Осталось только делать вид, что ничего не случилось, взгромоздив на пути у официальных исследователей непреодолимую линию бюрократических рогаток, а на пути у немногочисленных «энтузиастов» – милицейские кордоны.


Кстати о кордонах – в ровный рокот двигателя начал, постепенно нарастая, вкрадываться неприятный навязчивый звук милицейской сирены. Кажется, наши недавние камуфлированные знакомцы сообразили, что их провели. Мишка добавил газу и переключился на третью – автобус запрыгал по кочкам, опасно постукивая изношенными амортизаторами. Истерический вой сирены нарастал – отважная милиция неслась, не жалея казенной машины. Малоприятная процедура «мордой об капот» становилась весьма реальной. Мишка наддал еще, не обращая внимания на протестующие стоны кузова и лязганье подвесок. Сзади загрохотали, падая, канистры с соляркой. Позорный плен казался неизбежным – но за очередным поворотом показалась граница Зоны. Мишка давил на газ как ненормальный – по салону летали незакрепленные предметы, а я, чтобы не пополнить их число, вцепился мертвой хваткой в сиденье. Милицейский уазик стремительно приближался – наш «Транспортер» не был рассчитан на гонки по пересеченной местности. Тем не менее, мы успели – когда двигатель чихнул, фыркнул и заработал снова, отмечая пересечение Границы, доблестные стражи порядка отставали от нас буквально метров на сто. То ли они забыли, чем чревато ее пересечение, то ли в азарте погони не заметили – сирена заткнулась как застреленная и уазик, прокатившись по инерции десяток метров, остановился. Выскочившие из машины омоновцы, выпучив глаза, смотрели нам вслед – каждому дураку известно, что никакие механизмы сложнее коловорота в Зоне не работают… Наш, лично отцом Сергием благословленный и освященный автобус, спокойно удалялся. Тарахтение дизеля звучало просто издевательски – милиционеры, плюнув, уперлись плечами в капот, выталкивая несчастный уазик за Границу.


– Вот дрянь, – в сердцах сказал Мишка, – засветились! Теперь не отстанут…

– Да брось ты, не станут они докладывать – поленятся отчет писать. Да и не поверит им никто…

– Дай-то бог… Все равно придется другой дорогой выезжать… А это что такое?

На дороге стоял вызывающе свежий столб с приколоченной обструганной доской, на которой было черной краской написано «И воцарится Он со славою!».

– Что-то новенькое! Не было такого раньше… – протянул Мишка опасливо.

Всякое новое явление в Зоне вызывает справедливое недоверие – кто знает, что от него ждать? Тут бы со старыми как-нибудь разобраться… Автобус поравнялся с импровизированным дорожным знаком, и я высунулся в окно, чтобы рассмотреть его поближе.

– Отец Сергий балуется – сказал я с облегчением, – наша краска, мы ему в прошлом году привозили!

– Шутник, однако…


Отец Сергий, местный многознатец, чудотоворец и, как он сам себя в шутку называл, «Всея Зоны верховный патриарх», отличается странным и мрачноватым чувством юмора. Незадолго до образования Зоны, он написал письмо в патриархию, объявив о своей полной церковной автономии, на том основании, что Православная Церковь утратила мистическое знание, превратившись в пустой ритуал, а он-де, отец Сергий, имеет откровение свыше и с Господом Богом прямой телефон. Пока патриархия раздумывала, отлучить ли мятежного попа от служения, или попросту выслать санитаров, грянула Зона. Отца Сергия немедля признали явлением несуществующим, а потому и безвредным – на том дело и кончилось.

Телефон у отца Сергия, кстати, действительно есть – зеленый пластмассовый аппарат с диском. Он его нам охотно демонстрировал, но поговорить не предлагал. Впрочем, никаких телефонных проводов в этой глуши отродясь не было, поэтому мы и не пытались. Мало ли какие у человека странности? Тем более, что в остальном священник отличается поразительным здравомыслием и точностью суждений. Ночные беседы с ним за рюмкой – одно из тех удовольствий, которые и влекут нас каждый год в это непростое путешествие.


Отыскать в дебрях Зоны храм отца Сергия – задача нетривиальная. Мы много раз пытались запомнить путь – бесполезно. На наши просьбы дорогу эту объяснить, Сергий отвечал с хитрой улыбкой: «Для чистого помыслами все дороги ведут к Господу. Ищите и обрящете!». Указание это, как и все его указания, следовало понимать буквально, поэтому мы использовали беспроигрышный метод – свернули на первую попавшуюся лесную дорожку и поехали, совершенно не заботясь о направлении. Через десять-пятнадцать минут дорожка вывела нас к обширной поляне, на которой стояла небольшая деревянная церковь и домик, скромно именуемый кельей. Отец Сергий уже стоял на пороге в подряснике и босиком, приветливо улыбаясь в черную с сединой бороду.

– Ну наконец-то! – гулко пробасил он, – ужин стынет!

Спрашивать его, откуда он знает, что мы собирались приехать сегодня, да еще и к ужину – бесполезно. Мишка, впрочем, как-то спросил, на что отец Сергий, подмигнув, ответил: «Господу ведомы пути праведных». Иных ответов он не дает, да и мы уж попривыкли.

Приткнув автобус возле домика, мы открыли заднюю дверь и стали выгружать подарки – чай, сахар, соль, несколько банок с оливками, к которым Сергий питал, по его словам, «греховную страсть» и – ящик водки. Никакого, даже самого плохонького огорода, при его хозяйстве не наблюдалось, однако стол всегда был обилен. Отец Сергий, в своей обычной манере, комментировал это: «птицы небесные не жнут, не сеют, а Господь кормит». Однако на некоторые продукты, видимо, «кормление Господне» не распространялось – в том числе, на оливки и водку. Не по чину они птицам небесным.


В чистой деревянной горнице пахло ладаном, горячим воском, сосновым дымом (ночи еще холодны и печку приходится подтапливать) и вкусной едой. На освещенном свечами столе уже громоздилась горкой вареная рассыпчатая картошка, веерами лежали пласты прозрачно-розового сала («Пост для человека, а не человек для поста!» – говаривал отец Сергий, потчуя нас в постные дни. Сам он, впрочем, от мясного воздерживался), в мисках осклизло поблескивали соленые, моченые и маринованные грибы всевозможных пород, изумрудными вениками тут и там блестела каплями воды свежевымытая зелень, желтыми шарами тускло светились моченые яблоки… Однако внимание наше привлек отнюдь не обильный стол, а некое несуразное существо, вынимающее из жерла русской печи огромную сковороду жареных карасей. Небольшого росточка – рослому человеку по пояс, – оно с первого взгляда показалось мне нескладным ребенком, нарядившимся ради военной игры в лоскутный камуфляж для снайперов, но приглядевшись, я понял, что трава и листья, покрывающие его с ног до головы, совершенно настоящие – живые и зеленые радостной весенней зеленью. На том месте, где у человека располагается голова, здесь наличествовало нечто вроде трухлявого пенька с блестящими в зарослях густого мха ярко-желтыми дикими глазками. Мы остолбенели – ничего подобного до сих пор даже в Зоне видеть не доводилось.

– Что уставились? – прогудел за нашими спинами бас отца Сергия, – леший это. На послушании у меня тут.

– К-как леший? – сказали мы, кажется хором.

– Да вы садитесь, садитесь, расскажу! В ногах правды нет, – Сергий помолчал и продолжил, входя в свой обычный повествовательный ритм – И в руках нет. И в чреслах нет, и в пузе ненасытном тоже правды не имеется. Это-то каждому понятно. А вот то, что и в голове ее нет – уже не любой понимает. Правда, она, вестимо, в душе человеческой. Но опять же не во всей, а только в той ее части, что с Господом соприкасается. И ежели человек в себе этой правды не чувствует, то жизнь его легка, но бессознательна, вроде как у дерева лесного. А когда ему правду эту покажешь, вот тут-то он из младенчества выходит. Ибо все мы дети божии, но одни еще в люльке пузыри бессмысленные пускают, другие первые шаги совершают дрожащими ножками, огонь пальчиками пробуя, обжигаясь да плача, а третьи уже подросли да на папины книжки заглядываются – нет ли там картинок срамных? Да только не каждому по плечу ноша человеческая… Вот был тут у нас мужичонка из самых завалящих – пил горькую беспробудно, у детей последнее отымая да на самогон обменивая, жену работящую поколачивал с похмелья, сам же от работы бегал и даром небо коптил. Начал я его увещевать, и увидел он в себе той правды отблеск слабенький. И себя рядом с ним увидел, каков он есть. И не выдержал в себе даже слабого отсвета света божественного – запил по-черному, чуть руки на себя не наложил. Вижу – не снести ему бремени жизни человеческой – слаб душою…

Отец Сергий споро разлил водку по берестяным рюмочкам, беззвучно чокнулся с нами, провозгласил тост «за крепость души!» и продолжил:

– И тогда помолился я Господу нашему – при этих словах отец Сергий почему-то покосился на телефон, – чтобы дал он сему несчастному ношу по плечам его, сняв гнет чрезмерный. И прислушался ко мне Господь, и разрешил его от жребия человеческого. Ибо человеку дано многое, но и спрос велик, а с лешего – что взять? Нечисть бессмысленная. Зато работящий теперь стал, по хозяйству у меня управляется. Хозяйство хоть и невелико, а все помощь. Только до водки по прежнему падок – не оставляйте на столе недопитую, непременно вылакает…


Отец Сергий решительно, как гранатную чеку, рванул кольцо на банке с оливками и немедля разлил по второй. Чокнулись, выпили. Мы с тихим обалдением посматривали на суетящегося возле печки лешего. Всякого мы навидались в гостях у Сергия, но это было как-то немного чересчур… Поневоле задумаешься – а как-то я сам? Не жмет ли жребий человеческий? В плечах не давит? А то помолится сейчас чудотворец наш – и побежишь собачкой какой-нибудь кустики во дворе метить…


И было выпито, и закушено, и еще выпито многократно. Леший больше не занимал наших мыслей, поскольку пришла главная радость посиделок по-русски – разговоры за жизнь. Раскрасневшийся отец Сергий вещал громовым басом:

– Не наукою единой жило человечество! Наука сия молода весьма и по молодости бесстыжа. Подглядывание срамное – вот весь ваш научный метод. Глядят в микроскопы да телескопы мужи великоумные – как там господь мир устроил? И главного при всем своем великомудрии понять не могут – зачем устроил? Ибо может наука объяснить, почему у жирафа шея длинная, однако не постичь ей – почему именно у жирафа? Тысячи и тысячи лет прошло с сотворения человеческого, а науке этой и трех сотен не исполнилось. И поди ж ты – жизни без нее теперь не мыслят! Все, что до нее было во «мрак средневековья» записали! Это как если бы я, на старости лет умом подвинувшись, обрезание бы себе сделал, а вы бы решили, что я таким родился…

– Но как же развитие цивилизации? – робко возразил Мишка, – расширение границ мира, познание вселенной – все это невозможно без тех же приборов!

– Приборы! – Сергий в сердцах грохнул по столу волосатым кулачищем, – Как вы приборы свои любите! Что есть прибор? Это протез для убогого! Отрезал человек по скудоумию себе ноги, да и прилепил на их место ходули железные, да еще и радуется – прогресс, мол, у него, природы изменение… Затем ли нас Бог сотворил по образу своему и подобию, чтобы мы себе железки ко всяким местам приставляли, да ими же мир ощупывали, как слепой своей палкой? Нам Господь дал очи духовные, а вы, зажмурившись, палкой тычете… Посему и не работают тут все железки эти, ибо не отверзнет человек очи свои, покуда палку эту у него не отберешь. Для вас только попущение делаю, по слабости своей – бо грешен и чревоугодию пристрастен, да и разговорам умствованным, а тех, кто под водительством моим духовным находится, умствованиями своими смущать не смею. Ибо горе тому, кто соблазнит малых сих!

Мы сидели открыв рот и выпучив глаза, у Мишки с вилки медленно сползал маринованный гриб. До нас доходило долго и мучительно, как до того жирафа, для науки загадочного. И дошло…

– Так это ты, батюшка, Зону учинил?

– Волк тамбовский тебе батюшка! – гаркнул Сергий, – А вы все инопланетян ищете? Не волею моею, но попущением Господним!

– Но… Как?

– Господь по молитве моей управил. Бо слышит Господь молитву мою по прямому телефону на небеса, и отвечает не словом, но делом.

Мы покосились на телефон. У перемотанного изолентой старого аппарата по-моему и провода-то не было… Отец Сергий меж тем продолжал:

– В служении Богу и людям, годами пытался я привести свою паству к Господу, но был мой труд духовный безуспешен. Невелика Нижняя Сосновка, а и той управить не мог. Приходили люди в храм и каялись, но возвращались в дома свои и жили как прежде, в грехах и пьянстве. Ибо люди слабы, а мир давит на них. И впал я в грех уныния, и запил крепко, поскольку тоже человек и слаб бываю. И в отчаянии своем возопил я к Господу, как Моисей в пустыне, а поскольку пьян был, то кричал в телефон этот дурацкий: «Слышишь ли меня, Господи! К тебе взываю!». И услышал меня Господь. И ответил: «Вручаю тебе людей сих!». И сказал я тогда: «Господи, слабы люди эти и я слаб. Огради малых сих от соблазна!». И стало по слову моему…

Воцарилось молчание. Отец Сергий в задумчивости раскачивался на дубовом табурете, отставив в сторону берестяной стаканчик. Мне очень хотелось что-то сказать, или спросить – но в ничего не приходило в голову. И тут в тишине грянул телефонный звонок. Зеленый пластиковый аппарат грохотал пронзительно, просто подпрыгивая от нетерпения. Меня охватили мрачные предчувствия – не беды или несчастья, а просто – кончалось в нашей жизни что-то хорошее… Отец Сергий подхватил аппарат и тяжелыми шагами удалился в другую комнату. Провода у телефона действительно не было.

Мы сидели, невольно прислушиваясь, но из-за толстой двери не доносилось ни звука. В печке потрескивали дрова, и шуршал чем-то в сенях хозяйственный леший. Открылась дверь. Отец Сергий тихими шагами подошел к столу. На лице его была какая-то удивительная светлая грусть.

– Пора вам, ребята, в обратный путь собираться. Простите, что на ночь глядя выгоняю, но – пришло время.

– Отец, Сергий, мы ж выпимши, как поедем? – растерянно спросил Мишка

– Ништо, Господь управит.

Я неожиданно понял, что совершенно трезв – как будто и не было наших посиделок. Мишка тоже сидел с задумчивым лицом, прислушиваясь к неожиданным изменениям в организме. Господь явно «управил». Впрочем, после всего, что мы услышали сегодня, удивляться не приходилось.

– Что случилось, отец Сергий?

– Закончились труды мои. Иная теперь судьба и у меня, и у паствы моей. А вам, ребята, спасибо за все, а особенно за разговоры наши душевные. Бог даст, и ваша душа когда-нибудь проснется и увидит, как мир устроен, может, тогда и увидимся. На прощание скажу только, что нужно на мир сердцем смотреть, тогда и вам Господь ответит.


Свет фар с трудом раздвигал темноту лесной дороги, отвоевывая у нее овальное пятно желтоватой колеи. Размеренно тарахтел двигатель, и погромыхивали на кочках канистры. Говорить не хотелось. Внутри все словно онемело, как под наркозом. Поэтому, когда вперед на обочине резко зажглись фары и закрутились беззвучно красно-синие маячки, мы даже не испугались.

– Попались. – спокойно сказал Мишка, – это тот самый патруль…

– Ну, попались… – так же вяло отреагировал я.


– Права и техпаспорт! – тараканоусый сержант, как ни странно, ничем не показал нашего недавнего знакомства. Не узнал, что ли?

Тщательно изучив документы и несколько раз сличив фотографию в правах с Мишкиной круглой физиономией, он поинтересовался наличием техосмотра. Покрутив в руках талончик, милиционер вернул его с явным сожалением – все было в порядке.

– Куда едем?

– Домой! – ответили мы устало.

– А откуда? – задал он тот вопрос, которого мы ждали с самого начала.

– Из Нижней Сосновки, – ответил я обреченно. Врать смысла не было – дорога одна.

– Из какой еще Сосновки? – сержант нахмурился.

– Из Нижней, вестимо.

– Что вы мне заливаете? Нет здесь никакой Сосновки – ни Нижней, ни Верхней, ни Задней!

– Как нет? Вот же, посмотрите! – Мишка достал из «бардачка» карту-двухкилометровку. Открыв ее на заложенной странице он хотел было уже сунуть ее под фонарик сержанта, но вдруг выпучил глаза и ткнул ее мне под нос.

– Смотри!

На карте не было никакой Сосновки. Все окружающие населенные пункты находились на своих местах, но районы как будто сползлись к центру карты, гранича между собой. Впечатление было такое, как будто искусный портной вырезал аккуратно по контуру Нижне-Сосновский район и ловко заштопал прореху, да так, что и следов не осталось.

– Езжайте отсюда! Шутники выискались! – сержант раздраженно сунул Мишке документы и пошел к своему уазику, светя фонариком под ноги.

Мы не заставили себя долго упрашивать. Когда кочковатая колея грунтовки сменилась потрескавшимся асфальтом местного шоссе, Мишка немного расслабился и сказал:

– Все, отъездились мы в Зону. Нет ее больше.

– Да, похоже, что как будто и не было – одни мы с тобой помним.

– Жалко! – вздохнул Мишка, – прикольный был мужик отец Сергий.


Ровно работал мотор и по прежнему раздвигали темноту фары, рисуя свой овал света. Мне невольно подумалось, что вот так же раздвигал темноту мира отец Сергий, нарисовав свой светлый круг. А вот теперь он погас, переместившись куда-то еще…

Может, и правда еще увидимся?

Проект «Гоблин»

Глава первая

«Я не настолько богат, чтобы быть трезвенником!!!»

Народная мудрость

Утро понедельника – мерзкое время. Особенно раннее утро. Особенно, когда это раннее утро начинается именно таким образом.

– Доброе утро!

Ага, доброе… Утро добрым не бывает. Тем более, что в голове марширует на рысях Первая Конная, кажется даже с барабанным боем и орудийными залпами.

– Ну просыпайся же ты!

От этого крика за Первой Конной устремились не иначе как тачанки батьки Махно с пулеметами наголо. Нельзя мешать водку с коньяком… Итак, первый утренний вопрос интеллигента: «Где я?». Приоткрытый глаз принес утешительную информацию – я дома. Уже хорошо. Значит, не придется тащиться в таком состоянии домой. Поскольку я уже дома, а это хорошо, потому, что не придется… Что-то меня зацикливает…

– Артем, проснись наконец! День уже!

Артем. Артем – это я. Значит, этот настырный голос обращается ко мне. Вот гад…

– Хр-гр-дрым, чртпрбр… – это я попытался объяснить голосу, что я ему не рад. Что я вообще не рад голосам, которые будят меня утром в понедельник после отлично проведенного вечера. А судя по моему состоянию, вечер удался. Жаль, что я этого не помню.

– Ну, ты хорош… Пива хочешь?

Ну вот, с этого надо было начинать. Пива. Пива хочу. Несказанно хочу пива. То есть сказать не могу, потому что в горле все пересохло и язык похож на хорошо просоленную подошву. К счастью, обладатель голоса не стал дожидаться моего ответа. Божественное бульканье!

Первые три глотка я сделал не открывая глаз, наслаждаясь вкусной прохладой спасительного напитка. Мне стало легче. Потом еще легче. Потом настолько легче, что я решился открыть глаза и посмотреть на своего спасителя.

Перед моей кроватью, на принесенной из кухни табуретке, сидел Костя «Крот» – отважный диггер и искатель приключений на филейные части туловища. Редкий балбес, но человек неплохой. Вот, пива догадался принести. Только откуда он взялся в моей квартире утром понедельника?

– А у тебя дверь была открыта – ответил на мой невысказанный вопрос Костя, – я и зашел. Смотрю, ты лежишь вообще никакой, ну я и подумал, что тебе, наверное, пива надо. Ну, сбегал за пивом…

– За пиво спасибо – я попытался сказать это суровым голосом раненого героя, но вышел какой-то хрип с подвыванием, – но что тебе тут надо?

– Дело есть. Тут со мной такая история приключилась…

Я тихо застонал. Костя периодически (всегда) нуждался в деньгах, и забегал ко мне в попытке продать какую-нибудь байку, которая могла потянуть на статью или рассказик. Иногда это ему удавалось, и я отстегивал ему небольшую сумму в счет будущего гонорара – если история была действительно интересная. Знаток диггерского фольклора он действительно изрядный, да и слухи мимо него никогда не проходят, так что это сотрудничество по большей части окупается. Но не сегодня же!

– Послушай, Крот, нет у меня денег. Ну нету и все. Я тут вчера, видишь ли…

– Вижу. Все вижу. Вижу, что вчера, и вижу что от души. Не надо мне денег. Ты меня просто выслушай!

Все. Я, наверное, еще сплю. Или я проспал конец света? Раз Кроту денег не нужно, то по улицам наверняка галопом скачут эскадроны розовых слонов. То-то комната так качается…

– Ты подожди, пиво допей, в себя приди – Костя явно почувствовал мои сомнения, – Хочешь, кофе сварю?


Через полчаса я уже пил отвратительный, но крепкий кофе, ел подгорелую яичницу с переваренными сосисками и восстанавливал мыслительные способности. Первой мыслью было, естественно, что кулинар из Крота никакой. Однако после кофе и первой за день сигареты зашевелилось природное любопытство – с чем таким Костя пожаловал, что даже денег не требует? Состояние несколько улучшилось, а тачанки Махно в моей голове явно помирились с Первой Конной и уходили на рысях в пустынную даль, освобождая место для мыслей.

– Ну, ты, проклятие кулинарного техникума, чего тебе от меня надо?

На «проклятие» Костя не обиделся, а сразу приступил к делу.

– Ты, Артем, у нас журналист-экстремал, человек здравомыслящий, видал всякое…

– Не подлизывайся, Крот, без толку. Говори, зачем пришел.

– Дык вот я и говорю, ты мне только выслушай и скажи, это с миром чего случилось, или я крышей подвинулся? Я прежде чем к тебе идти, к диггерам знакомым пошел, рассказал им все – ни одна собака не верит. Говорят, выдумал я все – не бывает такого.

– А ты выдумал?

– Честное слово! Ты ж меня знаешь, я брехать не стану!

– Ну, рассказывай, что ли…

Рассказ Крота

«В России две беды – дороги и то, куда они ведут…»

Рекламный слоган ФДС

Короче, дело такое. Ушел я вчера утром под землю. Ну, ты знаешь, через тот сброс на Коллежском валу – там сейчас как раз сухо, дождей давно не было. Думал, по Черной Ветке до конца пройтись. Давно собирался уже посмотреть, куда она упирается, да все как-то недосуг было. А теперь, думаю, дойду, даже если два дня тащиться придется. Взял с собой термосочек, бутербродиков там, аккумуляторы зарядил по полной, резервный свет прихватил и прочую снарягу – переночую, значит, под землей где-нибудь, чтоб не вылазить. Ну, и пошел.

Ты знаешь, я глубоко лазить не любитель – дальше третьего яруса не хожу. Нечего там делать, чесслово – сыро, тесно, и стремно. Но тут пришлось занырнуть аж на четвертый – никак не мог завалы обойти. Я раньше туда по второму ходил, как по проспекту, но там сейчас стройку какого-то банка затеяли и завалили все, когда фундамент рыли. Еще и бетону нагнали в штреки, сволочи… Мешали они им? В общем, пришлось обойти понизу, и проковырялся я на этом обходе часов пять, еще и намок по самое некуда. Чуть не заблудился вообще, еле вылез по какому-то колодцу. Шел, понимаешь, вполсвета, аккумуляторы берег, однако выполз точно, как в аптеке – аккурат на Черную Ветку.

Я тебе как-то рассказывал про нее – обычная ветка метро, только закрытая. Поезда там не ходят, путь из основной сети воротами перекрыт, контактный рельс обесточен и вообще электричества нету. Там даже станция есть – полностью готовая, только выход наверх не пробит. А так – все на месте, стены мрамором покрыты, скамейки стоят и даже урны. Резервная ветка, короче. Не знаю, зачем ее строили, только стоит она так сильно давно и открывать ее, похоже, пока не собираются. Не поймешь этот Метрострой иногда – люди в пробках давятся, а у них целая ветка под спудом стоит закрытая. То ли забыли они про нее, то ли жмутся…

Вот я и хотел посмотреть, докуда ее дотянули. Может еще где-то станция закрытая есть? В одну-то сторону я ее прошел – до самых ворот. Только там ловить нечего – железка здоровая, тонны на три, опускается гидравликой. На случай ядерной войны, вроде – должна взрывную волну выдерживать, Однако слышно, что за ней поезда ходят – там живая ветка, стрелка есть отключенная – только ворота поднять, и будет москвичам счастье. Но не поднимают почему-то. Видать, что-то с этой веткой не так – не зря ее диггеры Черной называют. Слухов про нее ходит много, а толком никто ничего сказать не может – да не все и верят, что она есть. Я к ней лаз сам нашел, случайно, еще в прошлом году – но не сильно об этом распространяюсь. А то поналезет молодняк «мы тоже, типа, диггеры», нагадят, бутылок набросают… Я, короче, решил, что лучше сам все разведаю.

Дык вот, чтоб не отвлекаться – вылез я, значит, на эту самую Черную Ветку и дочухал до станции прямо по шпалам. Спокойно вроде все. Только вот на этот раз было мне как-то неуютно – как будто смотрит кто-то в спину. Ну, бывает такое под землей – ты ж сам лазил, знаешь. Вроде и нет никого, а неприятно как-то. Наши это называют «стремак подземный». Тут главное не дергаться, и нервы себе не накручивать, а то можно такую паранойю нажить – мало не покажется. Некоторые особо нервные товарищи себя до такого психоза доводили, что выскакивали из под земли где придется, всю снарягу бросив и больше туда ни ногой…


Но я, однако, эти штуки знаю – надо себя чем-нибудь занять, тогда все само пройдет. А мне как раз надо было переодеться – я ж мокрый по пояс снизу. Пришлось на четвертом ярусе купнуться – сухого прохода не было. Вот я на станцию вылез, на лавочке расположился, и штаны с ботинками снял. Штаны-то у меня запасные были, а ботинки одни. Я носки шерстяные натянул, штаны переодел и думаю: дай-ка я посплю часиков несколько, а ботинки пока подсохнут – не в мокрых же дальше идти? Этак все ноги сотрешь. Пока с одежей возился, меня вроде от стремаков попустило – успокоился. Так что сунул рюкзак под голову, на лавочке расположился и задрых себе преспокойно. Под землей хорошо спится – тишина полная и темнота абсолютная. Нигде не высыпаешься, как там, если привычка есть, конечно.

Только вот уснул-то я хорошо, а проснулся плохо. Неправильно проснулся. Как будто толкнул кто. Лежу, в темноту глазами лупаю, и не шевелюсь на всякий случай – слушаю. Вроде все тихо, а как-то не так. Когда лет эдак несколько под землей проползаешь, такое чутье открывается – мама дорогая. Вот я лежу, молчу и чую, что что-то не в порядке. Похоже, что не один я тут. Свет не включаю – в темноте спросонья зрачки по семь копеек становятся, и если свет врубить, то меня будет всем видно, а я ничего не увижу, кроме солнечных зайчиков. Думаю, что ежели кто из коллег сюда ход нашел, то пусть он сам и светит, а я на него погляжу. Тут народ всякий попадается, и с иными лучше не встречаться. Тогда я отползу себе тихонечко в темноте…

Вот так я лежу, уши растопырив и гляделками по сторонам вожу – но тихо кругом и света не видать. Я уж было подумал, что померещилось мне все это, но ощущение, что я не один никак не проходит, а только сильнее становится. Ну, думаю, привет, долазился – подземный психоз начинается. Поскольку ежели тут кто-то есть, то не может он бесшумно передвигаться, и в такой тишине я бы его точно услышал. Под землей спичкой чиркнешь – и то пять минут уши вибрируют, как будто из ружья выстрелил. Короче, похоже, что пора свет включать, пока я тут по фазе не двинулся с перепугу.

Я, когда сплю, то коногон с башки на шею спускаю, чтобы его в потемках не искать. Коногон у меня хороший, немецкий, на светодиодах специальных, ярких. И светит хорошо, и электричества ест немного, и легкий совсем. Аккумуляторы от него на пояс крепятся и шнурочком таким с головной частью соединяются. Удобная штука, куда ловчей фонарика. Так вот, я за шею хвать – а его там и нету. Ну нифига себе, думаю я – куда ж он делся? Нешто я его снял, и не помню? Совсем, видать, плохой стал, в дурдом пора. Я тогда по поясу пошарил – вот они, аккумуляторы висят в чехле и шнурочек от них идет. Я за шнурок дерг – коногон притянуть, а от него только кусочек маленький остался – коногона нету. Тут у меня слегка крыша-то и поехала – понимаю, что ерунда какая-то творится, а что делать – не соображу. И первый у меня естественный порыв – когти рвать отсюда. Сел я резко на лавке и давай ногами шуровать – ботинки искать, тут у меня возле ног шорох какой-то и в икре боль такая, как будто ножом полоснули. Заорал я как ненормальный, на лавку с ногами запрыгнул и дернул из кармана фонарик запасной, маленький. И при свете его увидал, что брызнули от моей лавочки какие-то твари мелкие – но не крысы. Крысы они помельче будут раз в десять и на задних лапах вроде не бегают… В общем, хочешь верь, хочешь не верь, а похожи эти сволочи на маленьких уродливых человечков, ростом эдак с крупного енота, и чешут со скоростью прямо невообразимой. Пока я от цветных пятен в глазах проморгался, на платформе уже и нет никого, как будто мне это все померещилось.

Я еще секунд двадцать поорал, чисто по инерции, а потом начал в себя приходить. За ногу себя хвать – рука в крови. Гляжу, куска мяса вместе с куском штанины как не бывало и кровь льется. Ну, я фонарик в зубы и давай в рюкзаке шуровать, в поисках бинта – смотрю, а рюкзак-то расстегнут! Правда, вроде не пропало ничего – бинт на месте. Я всегда с собой аптечку таскаю, на всякий случай. Мало ли, сверзишься куда-нибудь, а помочь тут некому… Так что я перевязочный пакет раздербанил, ногу перемотал на автомате, еще не вполне соображая, чего это я делаю. И уже потом призадумался – а что это, собственно, со мной приключилось-то? Ну, соображал я, признаться, не совсем четко – адреналин бушует. В общем, преобладала простая мысль – тикать отсюда, и как можно скорее, а уж потом думать, что это было. Издалека такие ситуации лучше выглядят…

Огляделся – ботинки на месте, а чуть дальше и коногон валяется. Однако толку от него чуть – проводок оборван. И все-таки, не бросать же его – штука дорогая и в хозяйстве полезная, а проводок и поменять можно. Потом. Если выберусь. И как-то мне от этого «если» нехорошо стало. Поскольку чувствую я, что не ушли эти твари далеко. С платформы сиганули, а по путям где-то шарятся – видать, света боятся. Однако уже и не скрываются – шуршат там чем-то в тоннеле, ждут, когда я к ним сам приду. Может быть, та тварь, что меня за ногу тяпнула, уже рассказала всем, какой я вкусный, а может коногон им мой недогрызенный сильно понравился, но явно какие-то планы они на меня имеют. И я, признаться, планов этих знать не хочу, а хочу я оказаться отсюда как можно дальше и как можно быстрее – вот только пути отхода как раз через тоннель пролегают. И еще одна проблема – батареек в фонарике часа на два, а идти мне существенно дольше, даже если бегом. А уж как я буду без света через четвертый уровень ползти и представить страшно… Там такие узкие места есть, что ноги можно по колено отгрызть, а я и развернуться посмотреть на это безобразие не смогу. В общем, как говаривали у нас в десантуре, «ситуация типа ПП» – попросту, «полный п…ц». Подумалось мне, что неправильное хобби я себе выбрал. Надо было рыбалкой заняться или крестиком вышивать.

Подобрал я свои манатки, ботиночки сырые натянул и стал мозгой шевелить, выход из неприятной ситуации искать. А выход все как-то не вырисовывался – со станции хода наверх нет, это я в прошлый раз проверил. Больно лениво было мне тогда по шпалам чапать, поэтому искал тщательно, но даже вентиляционные шахты оказались перекрыты. Теперь лезть в тоннель не хотелось тем более – кто его знает, сколько там этих тварей. Потухнет фонарик, и схарчат они меня вместе с сырыми ботинками, только пряжки выплюнут. Оружия у меня никакого с собой не было, за исключением небольшого ножа. Я, конечно, как бывший бравый десантник и с ножиком свою жизнь дорого продам, а только вот что-то не хочется. Молодой я еще парень, неженатый, мне бы жить да жить. И уж больно противная смерть получается – быть загрызенным в темном тоннеле какими-то гоблинами. Нафиг надо такое счастье.

Совсем уж было я загрустил, но тут что-то неуловимо изменилось. Я не сразу понял, что случилось, но когда понял – слегка обалдел. Из тоннеля, по которому я в этот гадюшник пришел, отчетливо повеяло ветерком. Похоже было, что сюда не менее, как целый поезд идет. Это по закрытой-то ветке! И тварей, в тоннеле копошащихся, ветерком этим как будто сдуло – с тихим шуршанием ломанулись они по тоннелю вперед, туда, куда я изначально на разведку собирался. И уже даже гул этой электрички слышен, правда тихий какой-то, и света не видать. Обычно прожектор под землей за несколько километров отсветы дает, а тут – ничего. Впрочем, ветер дует и шум приближается. Я уж не знаю, чего и думать, однако в моей паршивой ситуации каждое изменение определенно к лучшему, поэтому настроение снова боевое.

Тут на мою распрекрасную станцию из тоннеля выкатывается самый что ни на есть натуральный поезд метро. Только темный он – ни одного огонька – и катится явно по инерции, хотя пока еще быстро. В свете фонарика кабина машиниста показалась мне пустой, а вот пассажиров в вагонах не то чтобы битком, но немало. И все они, выпучив глаза, на меня смотрят. Ну, я бы тоже, наверное, на их месте удивился – пустая темная станция и перепуганный мужик с фонариком, тем более, что свет в вагонах не горит, а поезд сам собою куда-то катится. Всякий удивится. Правда похоже, что ситуацию они пока не расчухали, потому что смотрят молча и пока не паникуют, хотя, по-моему, уже пора, поскольку поезд мимо станции прокатывается и, тихо постукивая на стыках, уходит в тот тоннель, куда все эти гоблины слиняли. В общем, ничего хорошего я для этого поезда не предвидел, но сильно на этот счет не задумался, поскольку мне в голову другая мысль пришла. Раз этот поезд на закрытую ветку попал, то сделать это он мог только одним путем – через те самые ворота. А раз так, то ворота должны быть открыты, и если мне немного повезет, то они еще некоторое время не закроются. Поэтому всякие посторонние мысли я из головы выбросил, спрыгнул на рельсы и ломанулся по шпалам в ту сторону, откуда электричка пришла, да так, что подошвы чуть не задымились. Давненько я так не бегал – с самой армии, и даже нога пораненная мне не сильно мешала – не до нее было. Бежать тут было всего-то километра полтора, но где-то на полдороге я встал как вкопанный и чуть было назад не рванул, поскольку услышал я такой жуткий крик, что внутри разом захолодело. Десятки людей кричали, да так, что и в кошмарном сне не приснится. Похоже, что поезд таки прибыл на конечную свою станцию…


А все-таки назад я не побежал. Хочешь, трусом меня считай, но рассудил я, что помочь им ничем не смогу. Один, без оружия, со сдыхающим фонариком я годился не в спасатели, а только что на десерт. В общем, преодолев ступор, двинул в первоначальном направлении. Ворота действительно были подняты, и стрелка перекинута в сторону Черной Ветки, а по поперечному тоннелю уже шел шум да гром – очередной поезд приближался на всех парах. Сообразил я вовремя, что сейчас он туда же уйдет, куда и первый и давай стрелку тягать… Я, ж, главное, толком и не знаю, за что дергать – там рычагов целый букет. Однако сообразил – туда, сюда – перекинул стрелку и поезд мимо меня просвистал, чуть ветром не сдуло. Ну я ему вслед трусцой, стараясь от контактного рельса подальше держаться, а сзади меня ворота опустились, полностью сливаясь с грязным бетоном стены. Отрезало Черную Ветку опять.

Ну, дальше все просто – добежал до ниши, поезд пропустил – добежал до следующей… Дело нехитрое, только не зевай – иначе затянет под колеса и размотает кишки на пять километров. Добрался до станции, сделал вид что я тут всегда такой красивый из тоннеля вылезаю и ничего в этом нет особенного. Ну, подумаешь, глаза бешеные и нога грязным бинтом перемотана… Морду тяпкой – и наверх. Менты на выходе было ко мне присунулись, но я уже ноги в руки – и тикать дворами. Сильно мне не хотелось объяснять, откуда я такой взялся.

Поскольку дело к ночи было, то я сначала к ребятам знакомым побежал, из диггеров. Давайте, говорю, под землю срочняком, только вооружиться надо и все такое! Там люди гибнут! А они мне – гонишь, ты, Крот. Не бывает никаких гоблинов. А за ногу тебя, видать, собака укусила. Так что ты нам тут не заливай, а пойди лучше укол от бешенства сделай. Тут я и правда, в бешенство впал. Надавал им по рожам и ушел, дверью хлопнув.

Пришел домой, а уснуть не могу – все у меня в ушах этот крик ужасный. Думал, думал – решил к тебе пойти. Ты у нас мужик умный, всякое видал. Во-первых, ты меня выслушал, а во вторых, чего-нибудь придумаешь.

Вот такая у меня к тебе история. Что скажешь?

Глава вторая

«Увидев на дереве слона, не ищи того, кто его испугал…»

Африканская поговорка

Я призадумался. Выдумать эту историю Крот никак не мог – не хватит у него фантазии. С другой стороны, поверить в такое… Это ж все представления о мире перевернуть придется. Не хочу я такой мир, в котором поезда метро пропадают, и гоблины под землей бегают. Неуютно мне жить будет.

– Не веришь? – грустно спросил Костя.

– Да как тебе сказать… Скорее верю. Но с трудом. Тяжело мне в это поверить.

Крот явно загрустил. Похоже, что я был его последней надеждой. Не в милицию же ему с этой историей идти? Там его первым делом спросят: «А что это вы, молодой человек, в подземных коммуникациях позабыли?» И по голове за это не погладят. А если погладят, то не иначе как дубинкой. Ну а ежели это все чистая правда? Нет, не могу я от такой истории отвернуться и забыть про все. Во-первых, любопытство сгложет, а во-вторых… Во-вторых я теперь в метро без дробовика войти побоюсь.

Страшная все-таки штука, это самое метро. Совершенно обстановку не контролируешь – сунули тебя в вагон, десять минут темного мелькания за окнами – и новая станция. А что там между этими станциями – только Метрострою известно, да и то не всегда. Я, конечно, клаустрофобией не страдаю – иначе под землю бы не лазил – но иногда мне в метро не по себе становится. Как вдумаешься, что мчит тебя эта электричка черт знает где, да еще на приличной скорости – мурашки бегают. Конечно, девяносто процентов страшных историй про метро – дурацкие байки, вроде крыс размером с теленка, но и оставшихся десяти процентов хватает, чтобы чувствовать там себя неуютно. Больно уж много неизвестного скрыто за мраморными фасадами станций…

– Короче, Крот, слушай сюда. Целиком твоя история у меня в голове не укладывается, но и отмахнуться я от нее не могу. Тебе я верю – верю, что ты что-то там видел. А что из увиденного тебе с перепугу померещилось, и что на самом деле было – надо разбираться. Поведешь меня сегодня вечером на Черную Ветку.

– А… Слушай, Артем, а может… не надо?

Вот тут я ему поверил. Поверил целиком и полностью – не пугаются так люди при мысли о разоблачении их дурацкого розыгрыша. Крот сидел передо мной весь белый и тихо вздрагивал. Такое не сыграешь. Очень ему не хотелось на Черную Ветку. И под землю ему больше не хотелось. Совсем. Будет теперь наш Крот крестиком вышивать. Гоблины – не гоблины, а что-то нашего героического десантника напугало до усеру. И это уже серьезно.

– Константин Палыч!

Крот нервно вздрогнул, не сразу сообразив, к кому я обращаюсь.

– Ты мне тут не трусись как зайкин хрен. Ты вояка бравый, горячие точки прошел, с парашютом на врага прыгал – неужели какой-то мелочи зубастой испугаешься? Если даже правда все, что ты говоришь, то по-любому это проверить надо.

– А может ты, Артем, сам сообщишь, кому положено? Ну, не знаю, ФСБ какому-нибудь, или в мэрию? Пусть они это расхлебывают, мы-то причем?

– И как ты себе это представляешь? Завалюсь я этакий к мэру в кабинет и скажу: «Уважаемый Лужков, тут пришел ко мне с утра некий Костя Крот и под пивко страшную сказочку рассказал, про то, что в метро гоблины поезда воруют. Так что вы уж пожалуйста вызывайте конную милицию и авиацию с бронетехникой – воевать будем. Ратуйте, в общем, люди добрые!» И куда он меня, по-твоему, пошлет? Нет уж, милый друг Костя, к мэру-то я со своей аккредитацией прорваться могу, но один раз. И если в этот раз я не предъявлю убедительных доказательств, то на второй раз меня к приемной не подпустят на верблюжий плевок.

– И что же нам делать?

– А вот что. Идти нам с тобою, Костя, под землю. На ту самую, причем, Черную Ветку. Смотреть глазами, щупать руками и самое главное – фотографировать. И не на цифровой фотоаппарат, а исключительно на пленку, потому что серьезные люди цифре не верят. Серьезные люди, Костя, понимают, что такое компьютер и на какие чудеса он способен. Так что пакую я свой «Никон», достаю из кладовки снаряжение и вечером ты меня ведешь вниз. Без вариантов.


За что уважаю Костю Крота, так это за то, что человек он, в принципе, бесстрашный. Это, конечно, от недостатка воображения происходит, но все равно приятно. Только что он при одной мысли о подземельях дрожмя дрожал, а тут уже сидит и прикидывает, что ему надо с собой брать и как бы ловчей коногон починить. Договорились мы с ним на десять часов – у известной нам точки встретиться. И разошлись – он в свою берлогу, а я в свою кладовку.

Я, конечно, не диггер, но под землю лазить доводилось – извилистые тропы экстремальной журналистики куда только не заводят. Так что снаряжение у меня имеется, тот же коногон, например. До Костиного ему далеко, но на голове держится и светит прилично. Воткнул на зарядку два комплекта аккумуляторов, достал резервный фонарь, два люминофора армейских (это такие палочки полупрозрачные – их надламываешь, и они светят часа четыре призрачным зеленым светом), ну и прочие мелочи, подходящие к ситуации. Задумался и об оружии. В принципе, есть у меня два охотничьих дробовика – один от деда достался (двустволка тульская), а второй я сам прикупил – «Ремингтон – полуавтомат». Охотничий билет у меня есть, разрешения все оформлены, но охотиться я не охочусь – не люблю. Зачем покупал? А «на всякий пожарный» – как большинство народонаселения. Чтоб было. Неистребимое русское убеждение, что милиция может только документы проверять. Мы уж сами, как-нибудь… Однако ружье – штука громоздкая. Есть у меня и пистолетик… Нелегальный, конечно. Кто ж мне на него разрешение даст? Где взял – не скажу. Кому сильно надо, сам сообразит, где такие вещи берутся, а кому несильно – и так обойдется. А будете настаивать – скажу, что нашел на улице, несу в милицию сдавать. И отстаньте от меня. Однако, по здравому размышлению, решил я и его не брать – нелегальный «ствол» может принести слишком много неприятностей, если придется объясняться с властями. Так что в качестве оружия было избрано «УСО» – «устройство сигнальное, охотничье». Попросту, ракетница. Совершенно легальная штука, в любом магазине спорттоваров продается, а если метров с трех в лоб засадить – мало не покажется. На этом я почувствовал себя снаряженным и успокоился. Пора было выдвигаться.


Каково лазить по московским подземельям – рассказывать не буду. Развлечение не для слабонервных и не для брезгливых, поскольку изрядная часть того, что диггеры гордо называют «штреками» представляет из себя канализационные ходы разной степени заброшенности. И ароматы там соответствующие. Однако все когда-нибудь кончается, кончился и наш сеанс «дерьмолазания» – ржавый скобтрап вывел нас на так называемый «второй» уровень – в пустой и пыльный тоннель Черной Ветки.

– Если пойти налево – сказал Костя шепотом, – то через километр придем к закрытым воротам, а если направо – к той самой станции.

Осмотреть ворота было бы любопытно, но времени терять не хотелось. Как-то тут действительно было жутковато – как будто это творение рук человеческих жило какой-то свой тайной, почти неощутимой жизнью. Четкое ощущение «взгляда в спину» – кто-то смотрит из темноты, и ждет, ждет… Ждет, пока мы совершим ошибку. А откуда нам знать, что здесь будет ошибкой? Ну, если не считать самого решения сюда залезть…

– Пошли к станции. Мы сюда не воевать пришли, а на разведку. Посмотрим что к чему – и обратно.


Станция как станция. Стиль начала семидесятых – мрамор и алюминий. Названия на стене нет, нет и табличек с указанием, куда ведут выходы. Выходов тоже нет – перекрыты стальными заслонками. Пусто и темно. Очень странное ощущение – какой-то глобальной неправильности. Не должны станции метро быть темными и пустыми! Станции – это где много света, толпы народа, грохот поездов, вкрадчивый голос рекламных объявлений… Заброшенные тоннели не произвели на меня такого гнетущего впечатления – мало кто из нас бывал в тоннелях, а вот станции… Возникает подсознательное ощущение, что все человечество куда-то делось, исчезло годы и годы назад, оставив после себя лишь пыльный мрамор никчемных подземелий…

Костя продемонстрировал мне забрызганную кровью лавку – место, так сказать, «первого контакта», где он гоблинов своей ногой прикармливал. Лавка как лавка – ничего особенного. Смущало одно – вокруг было очень чисто. Не в смысле отсутствия окурков и бумажек – откуда им тут взяться? – а в смысле полного отсутствия пыли, совершенно неестественного для заброшенного много лет назад помещения. Очень мне это не понравилось – кто бы это тут уборку делал? И зачем? Даже думать об этом не хотелось.

Беглый осмотр платформы ничего не дал – да я и не рассчитывал. Не такой уж я криминалист, чтобы искать тут кровавые отпечатки когтистых лап, или что там эти подземные жители за собой оставляют. Расчехлив свой «Никон», приладил к нему большую репортерскую вспышку и сделал пару снимков пустынного зала – просто на всякий случай. В конце концов, само существование такой станции тянуло на приличную сенсацию. Впрочем, я не обольщался, – вряд ли это кто-то опубликует. Скорее всего, придут ко мне серьезные дяди и вежливо попросят сдать пленочку. И еще настойчиво поинтересуются, сколько я с нее успел отпечатков сделать, и кому их успел показать…

– Ну что, – сказал я, – пойдем дальше?

– Куда? – Костя занервничал.

– Не придуривайся, Крот. В тоннель, конечно. Если поезд по инерции шел, то далеко он не укатился. Должны же мы все своими глазами увидеть?

– Точно должны? – голос его был таким кислым, что скулы сводило.

Я молча смотрел на него. Крот вздохнул и полез в рюкзак.

– Сейчас, погоди…

Из рюкзака появились пластмассовые хоккейные щитки. Костя, мрачно сопя, начал прилаживать их себе на голени. Я скептически хмыкнул.

– Смейся сколько угодно, а у меня ноги не казенные. Одного раза хватило.

– А ты ракушку на промежность прихватил? Вдруг твои гоблины еще и прыгают?

– Иди ты…

С чувством юмора у Крота сегодня было не очень. С чего бы это? Мы спрыгнули с платформы и решительно направились в тоннель.

Пытаясь представить себя Шерлоком Холмсом, я настойчиво вглядывался в рельсы, шпалы и стены тоннеля в поисках следов. Ничего особенного не увидел – ни надписи «Здесь были страшные гоблины», ни хлебных крошек в стиле Мальчика-с-пальчик, ни прикованных цепями скелетов. Тоннель с легким уклоном вниз тянулся пустой и темный, с непременными вязанками кабелей на стенах и бетонными сводами. Сколько труда было вбухано в строительство этой ветки – представить страшно. И вот поди ж ты, стоит никому не нужная, на радость всякой нечисти. Почему-то заброшенные человеческие сооружения просто притягивают к себе всякую дрянь…

Через некоторое время, когда мне уже стало казаться, что поезд Кроту просто померещился с перепугу, в лучах коногонов блеснуло стекло – закупорив квадратным задом тоннель, стояла электричка метро. Мы непроизвольно остановились. Было тихо. Поезд тупо смотрел на нас темными глазами фар.

– Вот он – шепнул Крот

– Вижу, – ответил я тоже шепотом.

Обстановка как-то не располагала к громким звукам. Тишина просто давила на уши.

Мы аккуратно протиснулись между поездом и стенкой тоннеля, собирая многолетнюю пыль с кабелей. Двери вагонов были открыты. Первое, что бросилось в глаза – сумки. По всему вагону валялись брошенные и распотрошенные чемоданы, баулы челноков, дамские сумочки и солидные дипломаты. Их содержимое было вывалено на пол. Костя подобрал с пола пухлый кошелек и открыл его.

– Не мародерствуй – строго сказал я

– Да ну тебя, я проверить – на месте ли деньги.

Деньги были на месте. Кроме кошельков на полу кое-где валялись мобильники и другие мелкие, но ценные вещи. Кто бы ни напал на поезд, он явно не преследовал цели личного обогащения. Пол вагона был покрыт бурыми потеками. Я даже не сразу сообразил, что это такое, а когда сообразил – мне резко поплохело. Похоже, что кто-то тут очень неаккуратно питался. Питался пассажирами самого лучшего в мире Московского имени Ленина метрополитена, москвичами и гостями столицы. Эти люди ехали домой с работы, считая себя венцом творения, важными и нужными людьми, ценными специалистами и перспективными кадрами, а оказались обычной жратвой. Такова жизнь.

Костя стоял бледный как простыня. Видимо до него тоже дошел смысл произошедшего.

– Только не вздумай блевать! – тихо сказал я

– Почему? – спросил Крот, нервно сглотнув.

– Потому, что я тогда тоже сблюю.

Борясь с тошнотой и нервным головокружением, я достал фотоаппарат и щелкнул панораму этого вагона смерти. Мощная вспышка полыхнула светом, нестерпимым даже сквозь закрытые веки, и за стенами вагона раздался резкий многоголосый визг и быстрые шорохи.

– Они здесь! – заорал Крот – Бежим!

– Куда?

– К чертовой матери! Отсюда!

Выпрыгнув из вагона, мы побежали. Желтые лучи коногонов мотались по стенам тоннеля, шпалы норовили подвернуться под ноги. Сзади нарастал, догоняя, жуткий шорох, в котором различался многоногий топоток маленьких ножек. Гоблины явно не хотели нас отпускать. Похоже, они не наелись…

Стараясь не потерять равновесия и не споткнуться на неудобных шпалах, я сорвал с шеи фотоаппарат и, не глядя, развернув его назад, нажал на спуск. Вспышка! Сзади раздался многоголосый вой и шорох приотстал. Ага! Не нравится! На бегу я смотрел на индикатор заряда, и, как только лампочка на вспышке наливалась багровым светом, протягивал руку назад и давил на спуск камеры. Увы, время зарядки постоянно увеличивалось – батарейки, похоже, попались не самые лучшие. Мимо станции мы пробежали не останавливаясь и нырнули в тоннель. Шорох за спиной не приближался, но и не отставал – подземники старались держаться вне досягаемости вспышки. У колодца, по которому поднимались на этот ярус, мы тормознули, посмотрели друг на друга, синхронно помотали головами и побежали дальше. В узких шкурниках нижних ярусов была верная гибель – ползя на брюхе, от гоблинов не отобьешься.

Пот заливал глаза, и я успел десять раз пожалеть, что в последние несколько лет не поддерживаю спортивную форму. Если выберемся – брошу курить и начну бегать по утрам! Если… Спортсмен и бывший десантник Костя ломился вперед, как локомотив. Вспышка заряжалась все медленнее и с противным писком – батарейки отдавали последний заряд. Пленка давно кончилась и аппарат хлопал затвором вхолостую. Вот и ворота. В начале нашего похода мне хотелось на них посмотреть, но сейчас – глаза бы мои не глядели на это стальное чудовище. Металлическая плита, усиленная двутавровыми балками, намертво перегораживала жерло тоннеля. Такую дуру и динамит не возьмет… Тупик. Шорох сзади приближается. Я еще раз нажал на спуск камеры – вспышка сработала, но запищала уже совсем тоскливо. Похоже, заряд исчерпан. Там, за изгибом тоннеля, продолжалась непонятная суета – похоже, противник накапливал силы, чтобы одним броском преодолеть оставшуюся сотню метров и подзакусить вредными пришельцами, которые так неприятно светят в глаза своими устройствами.

– Ну что, – тоскливо сказал Крот, – драться будем? Бежать некуда. Сожрут ведь. Много их. Сейчас бы пулеметик…

– Погоди, не паникуй.

У меня была некая идея. В свое время я писал серию статей «о тайнах метро», для чего общался с работниками метрополитена, от которых узнал множество интересного. К сожалению, большая часть этой информации оказалась «не для печати» – некоторые ведомства до сих пор страдают легкой паранойей и везде видят шпионов… Впрочем, кое-что я хорошо запомнил – никогда не знаешь, как жизнь обернется. Так вот, ворота предназначены для блокирования станций и отдельных тоннелей – вся система метро делится ими, в случае необходимости, на герметичные участки. Это позволяет использовать тоннели и станции в качестве бомбоубежищ, а так же затапливать отдельные части метрополитена водами Москвы-реки – уж не знаю зачем. На случай высадки инопланетян, наверное. В норме, эти перегородки опускаются и поднимаются гидравлической системой, по команде с центрального пульта – вот этими здоровенными цилиндрами, с блестящими штоками поршней, толщиной с мою ногу. Однако, на случай отсутствия электричества, должна наличествовать система ручного подъема. Надо только ее найти – и мы на свободе.

Никаких признаков ручного подъемника на воротах не обнаруживалось. Если этот механизм и есть в наличии, то он явно скрыт где-то внутри стены и до него так просто не добраться. А самое противное, если этот привод находится с другой стороны ворот – что тоже вполне вероятно. Это значит, что нам крупно не повезло – возможно, последний раз в жизни.


Похоже, что тусклый свет налобных фонарей перестал сдерживать тварей. Во всяком случае, они стали откровенно высовываться из-за поворота и явно собирались вот-вот ринуться на нас всем скопом. Очевидно, что жить после этого мы будем плохо и мало. Оставалось последнее средство… Я достал из кармана куртки ракетницу, оттянул кольцо бойка и довернул патрон. Красным метеором сигнальная ракета ударила в толпу мелких зубастиков, расшвыривая обожженных и ослепленных – раздался истошный и пронзительный, почти невыносимый визг. Дрожащими руками я вывернул цилиндрик использованного патрона и быстро вкрутил следующий – зеленый. Ракет было пять штук, а перезарядка требовала секунд тридцать. Это вам не пулемет… Кажется, гоблинам крепко досталось – визг все не стихал, и от него начинало неприятно свербеть в ушах. Удачно попала ракета – надо будет так же аккуратно выпустить следующую. Потом следующую, и еще одну, и еще – а потом они кончатся. А потом кончимся мы. Не смешно, однако.

Крот пытался открутить массивный рычаг стрелочного механизма, очевидно предполагая использовать его в ближнем бою, а я тщательно выцеливал ракетницей начавших снова кучковаться тварей, стараясь не потратить драгоценный заряд даром, когда в тоннеле неожиданно зажегся свет. Висящие с интервалом метра в полтора обычные лампы горели вполнакала – но гоблинам этого хватило. Они ретировались с разочарованным визгом, оставив поле несостоявшейся битвы за нами. Костя удивленно озирался, сжимая в руках здоровенный металлический прут. Открутил-таки, паршивец!

С неприятным металлическим скрипом сработал какой-то механизм, и в левой стене приоткрылась одна из секций, образовав полуоткрытую дверь. Размышлять было некогда – стоило неизвестно откуда взявшемуся свету пропасть, как мы бы снова оказались в заведомо проигрышной ситуации – запертые в безнадежном тупике превосходящими силами противника. Поэтому мы решительно кинулись в дверь, и даже не очень удивились, когда она сразу за нами закрылась, издав точно такой же противный скрип. Перед нами, освещенная пыльным светом тусклой лампочки, тянулась вверх металлическая лестница, напоминающая корабельный трап. Ей не пользовались, судя по слою пыли, уже несколько лет. Я почувствовал себя первым космонавтом на Луне – такой четкий след остался от моего ботинка.


Наверху лестницы находилась узкая металлическая площадка и овальный люк, как на подводной лодке. Это сходство довершал торчавший из него металлический штурвал – кремальера. Крутанув холодный стальной обод, мы налегли плечом на люк – тщетно. Он открывался в нашу сторону, но чтобы понять этот простой технический факт, нам потребовалась почти минута суматошных дерганий – настолько нехорошо было с нервами. Все-таки нас, кажется, чуть не съели!

За порогом люка стояло чудовище…

Глава третья

«Невозможно – это когда нельзя, и не очень-то хочется…»

Народная мудрость

Находившееся внутри помещения существо чертовски напоминало инопланетянина из старого космического триллера – нечто вроде рыцарских доспехов, составленных из пластиковых щитков, венчала огромная голова без лица. Вместо лица была темная пластина с каким-то сложным прибором спереди. Мы остолбенели – все происходящее слишком смахивало на дурной сон. Хотелось себя ущипнуть, или истошно заорать чтобы проснуться. Сухо щелкнув суставами, чудовище сделало шаг вперед. Сзади с противным чмокающим звуком закрылся люк – путь отступления был отрезан. Крот мягко и быстро, одним сложным движением, сделал шаг вбок и перехватил поудобнее свою железяку, а я машинально полез в карман за ракетницей – межпланетный конфликт был почти неизбежен. Однако жуткое существо неожиданно схватило себя за голову, как будто у него начался приступ мигрени, и начало целенаправленно сворачивать себе шею. Пораженные этим странным поведением мы снова застыли.

Страшная безлицая башка с хрустом отделилась от плеч и осталась в руках чудовища. Вместо нее на плечах осталась седая и усатая голова пожилого человека с усталым лицом.

– Ну что вы глаза выпучили? Скафандра не видели?

Мы молча пялились на это чудо – вместо жуткого монстра перед нами стоял обыкновенный человек, просто очень странно одетый. Неожиданная метаморфоза совершенно выбила нас из колеи.

– Надо же мне иногда навещать своих подопечных? А они, увы, до сих пор не всегда могут сдержать свои первобытные инстинкты… Проходите, молодые люди, садитесь.

С трудом оторвав свои взгляды от скафандра, мы наконец-то огляделись. Небольшая комната напоминала командирскую рубку старой подводной лодки – стальные стены с рядами крупных заклепок и огромный подковообразный пульт вдоль стены, усеянный допотопными эбонитовыми ручками переключателей и здоровенными стрелочными приборами. Над пультом располагался ряд пыльных телевизионных экранов, а перед ним стояли прикрученный к полу вращающиеся металлические сидения с короткими дырчатыми спинками, похожие на место наводчика-артиллериста.

– Располагайтесь, здесь совершенно безопасно.

Седой и усатый каким-то образом расстегнул свой замысловатый костюм на спине, и теперь вылезал из него как улитка из раковины. На нем оказался не очень чистый лабораторный халат, из-под которого выглядывали обтрепанные серые брюки и видавшие лучшие виды ботинки. Без скафандра он выглядел еще старше – этакий благообразный интеллигентный пенсионер. Повесив свой наряд на приваренный к стене крюк, он развернулся к нам, заложил руки за спину и нахмурился.

– Вы, молодые люди, совершенно безответственным образом напали на моих подопечных. Более того, вы нанесли им травмы, а некоторых, возможно, искалечили. Вы забрались в помещения, доступ к которым недвусмысленно перекрыт, и начали наводить тут свои порядки – в частности, стрелять в моих малышей и слепить их ярким светом, что совершенно недопустимо, поскольку травмирует их психику. Более того, один из вас – узловатый палец старика указал на Крота, – нарушил закрытый режим уже повторно. И что мне с вами теперь делать?

– Малышей? Подопечных? Ваши малыши нас чуть не сожрали! – Крот аж подпрыгнул а жестком табурете, – Да кто вы вообще такой?!!

– Меня зовут Александр Иванович, я профессор биологии и полковник в отставке. Поэтому попрошу голос на меня не повышать! А вам, молодой человек, не следовало лезть в Зону Эксперимента, поэтому ваши жалобы, на то, что вас, якобы, «чуть не съели» меня совершенно не трогают. Настырность и безответственность нынешнего поколения прискорбны и непростительны – вы получили по заслугам.

Дедуля явно заводился на длинную лекцию о нравах «нынешней молодежи», и я незаметно пнул Крота, чтобы тот заткнулся. Я хорошо знаю этот типаж – у меня дед такой. Спорить с этими кондовыми старичками нельзя и оправдываться перед ними бесполезно, а словосочетание «Зона Эксперимента»» меня здорово насторожило.

– Простите, э… Александр Иванович? – начал я как можно более вежливо, – Наше импульсивное поведение было вызвано исключительно испугом, проистекающим от недостатка информации. Не могли бы вы, с высоты своего положения, разъяснить нам суть данного эксперимента, чтобы мы осознали свои ошибки и могли принять меры к их исправлению?

Дед уставился на меня с подозрением – не издеваюсь ли я? На моем лице была печать кристальной честности, легкой наивности и готовности искупить. Просто настоящий пионер-герой.

– А вы знаете, молодые люди, что такое режим особой секретности? Разъяснить им… Да одно то, что вы уже увидели, вполне тянет на двадцать пять лет без права переписки!

– Да хоть на пожизненный расстрел на электрическом стуле! Александр Иванович, мы уже практически все поняли, осталось только несколько непонятных деталей. Это никак не ухудшит сложившегося положения, честное слово!

– Поняли они… Что вы можете понять? – дедок пригорюнился, – Откуда вам знать, какая это была великая организация? Все, все порушили… Весь отдел разогнали, все документы сожгли, меня на пенсию отправили…

– Но вы же не сдались? – я незаметно подмигнул Кроту, чтобы он не влезал в разговор, – Вы продолжили Эксперимент!

– Да, да… Я не мог бросить своих малышей… Они уже так многому научились… Ладно, молодые люди, слушайте, как это было.

Рассказ Александра Ивановича

Это произошло в начале семидесятых. При прокладке новой линии метрополитена бригада проходчиков вскрыла большую подземную каверну. Согласно инструкции, работа была приостановлена до прибытия специалистов-геологов. Надо было решать – обходить ли каверну, или заливать ее бетоном. Однако, группа не вернулась. Пропала и вторая группа, отправленная на поиски первой. В те времена, надо сказать, безопасность была на высоте – к работе немедленно привлекли специалистов нашего ведомства. Соответственным образом экипированные сотрудники провели исследования и обнаружили в подземной пещере большую колонию неизвестных науке существ, названных для простоты «гоблинами». Существа эти были полуразумны и очень агрессивны, но их большие глаза, позволяющие видеть почти в полной темноте, совершенно не выносили яркого света, а сами они были весьма небольшого роста. Таким образом, если бы не эффект неожиданности, они были бы не слишком опасны, тем более, что их орудия были крайне примитивны, на уровне костяных копий. Очевидно, что они питались мелкой подземной живностью, в частности крысами, и ловили рыбу в подземном водоеме. Однако были у них и зачатки сельского хозяйства – на основе плесневых грибов. Социальное же устройство в этой колонии было на самом низком уровне – семейно-племенное. Из-за ограниченности продовольственных ресурсов численность колонии была относительно невысока – несколько тысяч особей.

С прискорбием хочу сказать, что и в нашем ведомстве сначала склонялись к радикальному решению этой проблемы – предлагалось пустить в каверну отравляющий газ, а потом залить все бетоном и забыть. Однако я сразу увидел перспективность этих малюток. Великолепная приспособленность к подземному образу жизни и природная агрессивность превращала этих малышей в потенциальных супердиверсантов. Низкая разумность, по моему мнению, позволяла нам свободно ими манипулировать, выступая в роли своего рода богов. К счастью, к моему мнению прислушались – так я стал руководителем секретного отдела, который занимался проектом «Гоблин», а новая ветка метро была закрыта и засекречена.

Моя правота быстро подтвердилась – снабжаемые качественным продовольствием, малыши увеличивали свою численность и легко перенимали навыки обращения с простейшим оружием. Несмотря на свою примитивность, гоблины быстро поняли связь между количеством еды и выполнением наших приказов. Полноценного языка у них не было, но разработанная нами система команд позволяла вполне отчетливо доносить до них наши желания. Нам удалось усовершенствовать их социальную структуру – выделив среди малышей военно-руководящую элиту, которая получала приказы «богов» и их исполняла. Остальные же служили для воспроизводства, и как резервная кормовая база – гоблины не гнушались поедать более слабых соплеменников. Обычный механизм приспособления и селекции, когда выживает самый сильный и умный. Небольшая продолжительность жизни каждой особи позволяла нам вести направленный отбор – поколения сменяются очень быстро. Уже к началу восьмидесятых годов, мы получили в свое распоряжения вполне подготовленный отряд подземных диверсантов. Это были почти идеальные солдаты – агрессивные от природы, не знающие сомнений и прекрасно приспособленные к подземельям. Оставалась одна проблема – у них не было противника. Я пытался донести до начальства эту простую мысль – если наших малышей не использовать немедленно, то их агрессия повернется в нашу сторону. Такова уж их природа – им нужно убивать.

К сожалению, я не встретил должного понимания… Чтобы не потерять боеготовность гоблинов, мне пришлось, под свою ответственность, устроить несколько диверсий – может быть вы помните… Хотя нет, вы слишком молоды… Тогда начался нездоровый шум – пропажу поездов метро и повреждения коммуникаций полностью скрыть не удалось. Начальству это было представлено, как закономерный процесс – наши диверсанты должны использоваться, иначе они выйдут из под контроля. Совершенно необходимые жертвы – боеготовность государства того стоит. Однако этого было мало – каждое следующее поколение «военной элиты» было агрессивнее и умнее предыдущего – отбор работал – и их уже не устраивало сложившееся положение. В конце концов, я обнаружил, что они без приказа нападают на работников метро и прочих людей, которые спускаются под землю – они стали достаточно сильны и умны чтобы выбираться из зоны эксперимента и добывать себе пропитание. В результате этого перестал действовать главный фактор воздействия – ограничение снабжения едой.

На очередном совещании эксперимент признали бесперспективным – началась перестройка, и необходимость в подземных диверсантах практически отпала вместе с угрозой войны. От меня потребовали затопить тоннель – такая возможность была предусмотрена с самого начала, и этим штурвалом можно открыть доступ водам Москвы-реки. Безопасность прежде всего! Мои аргументы никак не хотели принимать во внимание – а я объяснял, что у нас в подчинении находится целый подземный народ, и мы можем вырастить из них что угодно. Не нужны диверсанты – можно воспитать подземных разведчиков, которые будут помогать геологам… Мои идеи сочли утопичными, но дали возможность продемонстрировать результаты, поставив основной задачей снижение агрессивности. Единственным методом было уничтожение военной элиты гоблинов – и очередная порция пищи была отравлена. Поскольку элита, в силу своего положения, получала кормежку первой, то большая часть ее погибла. Из оставшихся можно было формировать новую, менее агрессивную общину. К сожалению, это оказалось не так просто – уцелевшие «коммандос» оказались достаточно умны, чтобы оказать нам сопротивление. Я безусловно справился бы с ними и переломил ситуацию, но тут произошел распад СССР. Во время путча КГБ стремительно уничтожил большую часть секретных документов – когда безумная толпа перед Лубянкой сбрасывала с постамента Дзержинского, в специальных топках сгорели все материалы моего Эксперимента. Сменившееся руководство, не разбираясь в ситуации, расформировало отдел, а меня отправило на пенсию. Когда я пытался достучаться до начальства и объяснить ему суть проблемы, меня – профессора биологии и полковника КГБ – обозвали старым маразматиком и едва не отправили в психушку. Секретность сыграла со мной дурную шутку – все документы были уничтожены, а люди, которые были в курсе, куда-то пропали. Я остался с Экспериментом один на один, и неудивительно, что он постепенно вышел из под контроля – у меня больше не было возможности снабжать колонию пищей, так как финансирование прекратилось. Никто кроме меня не знал про закрытую ветку и гоблинов.

Однако я не опустил руки. Я пытался сформировать среди гоблинов новое, более гуманное общество, которое, в конце концов, несомненно вольется в семью человеческих народов. При помощи скафандра я спускался к ним и пытался руководить этим обществом, выступая в роли божества. И вот, вчера я приступил к решительной стадии Эксперимента – началу контакта между гоблинами и людьми. Для этого я открыл ворота закрытой зоны и перенаправил туда один из поездов метро. Мои малыши должны были увидеть, как велик и гуманен человек! И что же? Когда открылись двери поезда, и мои малыши вошли внутрь, эти идиоты – пассажиры поезда – начали визжать, пинать их ногами и так далее! Я все видел на своих мониторах! Конечно, мои подопечные перевозбудились и убили их всех – тем более, что в последнее время испытывают проблемы с продовольствием. Люди оказались не готовы к контакту! Однако я думаю, что вместе с вами, молодые люди, мы сможем решить эту проблему. Вы молоды, и выглядите неглупыми… У нас и наших малышей великое будущее!


– Так это ты, старый хрен, направил поезд в тоннель? – тихо спросил Крот

– Молодой человек, сдерживайте ваши эмоции! Это было необходимо!

– Да ты ж их всех просто убил своими руками! – Костя явно закипал.

– Они сами в этом виноваты – они оказались не готовы к контакту. Мои малыши тут ни при чем!

Я из-за спины профессора сделал Кроту страшные глаза и прижал палец к губам.

– Александр Иванович! При всем уважении к вам, – я подпустил в голос столько меду, сколько смог, – а если эксперимент все-таки не удастся? Не представляют ли ваши «малыши» опасности для города? Вы же не сможете их остановить!

– Молодой человек! Я попрошу вас! Во-первых, Эксперимент не может быть неудачным – я положил на него тридцать лет жизни! А во вторых, даже в этом невероятном случае, безопасность его полностью обеспечена – стоит мне повернуть вот этот красный штурвал, как откроются заслонки и тоннель вместе с каверной будет заполнен речной водой. Останется только эта комната.

Профессор эффектным жестом показал рукой на красную железную опломбированную баранку, торчащую из стены, повернувшись при этом к Кроту боком.

Бац! Здоровенный Костин кулак врезался ему в ухо. Бывший полковник впечатался в стену и сполз на пол, обрушив на себя свой скафандр.

– Как ты думаешь, в какую сторону крутить? – спросил у меня Крот

– Против часовой, наверняка. Стандартно.

– Посмотри, жив там этот «настоящий полковник»?

Под поскрипывание штурвала я проверил у профессора пульс.

– Жить будет. Полежит полчасика – и оклемается.

Костя продолжал сосредоточенно крутить стальную баранку. Вдруг под ногами глухо загудело и пол комнаты содрогнулся. Даже сквозь стальную герметичную дверь было слышно, как ревет заполняющий тоннель поток. И еще мне послышался многоголосый отчаянный визг – но скорее всего послышался. Слишком уж сильно шумела вода…

Эпилог

Длинный металлический трап вывел нас в замшелый подвал какого-то дома. Выбравшись из него, мы, не сговариваясь, направились в ближайший ночной магазин. Обремененные приятно звякающим пакетом, направились ко мне домой

Когда выпили по первой, я спросил у Крота:

– Как ты думаешь, а что теперь будет делать наш сумасшедший профессор? Ну, когда оклемается…

– Думаю, застрелится. Как настоящий офицер. Туда ему и дорога…

– Надеюсь, что он это сделает не в той контрольной рубке… А то отмывать неохота…

– Зачем? Они же все потонули?

– Все ли? Ох, Крот, слишком они умные. Хорошо их профессор воспитал. Боюсь, что это теперь наше с тобой наследство…

Мы посмотрели друг на друга и налили по новой.

Жизнь продолжалась.

Холодно…

– Но это уже четвертая смерть за две недели!

– А я тут причем? Я не милиционер и не могильщик. Прах к праху и все такое.

– Мне больше не к кому обратиться. Ты журналист и умеешь раскапывать факты.

– Падающие с колокольни рабочие – не мой профиль. Им надо меньше пить.

– Он был трезв.

– Значит, надо соблюдать технику безопасности.

Отец Олег тяжело вздохнул и разгладил бороду. У него проблемы. Ему доверили важное дело, а он его проваливает. Нехорошо.

– Ты совсем не хочешь мне помочь, Артем?

Я не хочу. У меня зимняя спячка. На улице мороз, а я не люблю холода. Мой старенький микроавтобус не желает заводиться в такую погоду, а это значит, что придется тащиться на метро, которому я с некоторых пор не очень-то доверяю. Мне, в конце концов, просто лень вставать с дивана.

Отец Олег сопит и теребит бороду. Он молод, но солиден и внушает уважение. Настоящий батюшка. Он хороший человек и искренне верит. При этом он не глуп и не догматичен. Из него выйдет отличный священник, когда он восстановит свой храм. Если восстановит…

– Артем, я же знаю, что тебе нечем заняться. Ты скоро сопьешься от скуки. Может, ты просто посмотришь на это место? Надо помогать ближним, – голос батюшки полон профессиональной укоризны.

Надо… Конечно, ближним надо помогать, но почему в такой мороз? Неужели нельзя подождать до весны? А лучше – до лета… Мы с отцом Олегом старые знакомые, и я ему очень сочувствую, но скука меня нисколько не беспокоит. Отличная вещь – скука. Когда на улице мороз, очень приятно поваляться на диване, поиграть в компьютерные игры, почитать какую-нибудь чушь, выпить немножечко виски…

– Я тебя отвезу. Туда и обратно, – интонации искусителя.

Ну что же, это отчасти меняет дело. Если не надо тащиться до метро, а потом лезть под землю, запихивая себя в переполненный вагон, где ты в полной беспомощности отделен от темноты тоннелей только тонким стеклом… Тьфу ты, это уже паранойя. Надо с этим бороться. Когда-нибудь потом…


У отца Олега не новый, но приличный «Опель-Вектра», и, пока мы продираемся через пробки на Садовом, он молчит и дуется, явно обиженный отсутствием интереса с моей стороны. Не стоит обижать хорошего человека.

– Ну, в чем проблема, служитель культа?

– Понимаешь, я должен отреставрировать этот храм к лету, а реставраторы теперь отказываются работать. Да что там работать, после этого случая, они и внутрь-то заходить отказываются!

– Экие нежные! Ну сверзился рабочий с колокольни… Бывает – профессиональный риск. Чего они так всполошились?

– Ну, во-первых, это уже четвертый случай…

– А во-вторых? Не темни, батюшка!

– Знаешь, какую причину смерти установили в милиции?

– Ну, шею сломал, наверное – с колокольни-то хряпнуться, мало не покажется…

– Ничего подобного. Он умер от переохлаждения. Упал уже мертвым.

Отец Олег, заговорившись, чуть не врезался в корму новенького БМВ, резко затормозил и совершенно не по-христиански крепко выругался.

– Что же, он ночевал там, что ли?

– Ничего подобного. Двое рабочих видели, как он поднялся на колокольню, а через пять минут он уже валялся внизу, окоченелый как ископаемый мамонт… – отец Олег помолчал и добавил уже другим тоном – Господи, упокой душу грешную…

Я задумался. Дело, кажется, становилось интересным. Может быть, и не зря Олег обратился именно ко мне – есть у меня чутье на всякую чертовщину…

– А что остальные три случая?

Отец Олег помолчал, почесал негустую бороду, и нехотя ответил:

– Да там тоже не все понятно… Все трое замерзли, но в разных местах и в разное время. Двое – в подвале, их нашли только через два дня… Милиция уверена, что они пьяные заснули и замерзли насмерть. Только вот непьющие были оба. Я их давно знаю…

– А третий?

– Третий – совсем непонятно. Сторож замерз прямо в бытовке. Полная чушь. Печка, якобы, погасла, а он не заметил и замерз… Только вот нашел я его сидящим на топчане, и дверь была приоткрыта. Что же он, сидя, что ли, заснул и замерз? Ерунда какая-то…

Между тем, «Опель» отца Олега въехал на территорию храма. Вокруг царил характерный строительный беспорядок – ободранные красно-кирпичные стены старой церкви были загорожены лесами, груды мусора, скованные морозом и присыпанные снегом, выпирали как могильные холмы, пустые провалы стрельчатых окон смотрели недобро и вызывающе. То ли рассказ священника создал подходящее настроение, то ли действительно в воздухе веяло чем-то недобрым, но старинная церковь совершено не производила на меня впечатления святого места. Ощущение от нее было скорее зловещее…


Общую картину заброшенности усиливал выпавший ночью снег, на котором до сих пор не отпечаталось не единого следа. Что-то не похоже, чтобы работа здесь кипела…

– Разбежались все, как зайцы – пояснил отец Олег, – отказались работать. Говорят: «Страшно здесь оставаться».

Мы направились к храму, оставляя за собой две цепочки контрастных на свежем снегу следов.

– Вот оттуда он упал – показал отец Олег на высокую колокольню.

Над ободранной кирпичной башней не было купола, только навес-времянка из старых досок.

– Вот сюда свалился…

Груда битого кирпича и старой штукатурки была прикрыта снегом, да я, в общем, и не собирался искать там какие-нибудь следы. Милиция наверняка все уже обнюхала. Остов колокольни был высотой этажа в четыре и лесов снаружи не было, так что несчастному реставратору в любом случае ничего не светило.

– Хочешь подняться наверх?

Я не хотел, однако раз уж приехал, надо все осмотреть своими глазами.


Старый храм внутри производил еще более мрачное впечатление, чем снаружи. Облупившаяся штукатурка не сохранила фресок, только местами просматривались фрагменты каких-то одежд и ликов, да отдельные буквы церковной глаголицы. На своде потолка, рядом с огромным ржавым крюком для люстры, вызывающе-ярко светились большие глаза и торчал кусок бороды. Не иначе, как сам Господь Саваоф пристально наблюдал за нами с осыпавшихся штукатурных небес… Что же ты за реставраторами не присмотрел, бородатый?

Внутри колокольни вилась по стене старая каменная лестница с новенькими деревянными перилами. К концу подъема мы с отцом Олегом пыхтели как два перекормленных сумоиста – чтоб им тут лифт не поставить? Верхнюю площадку прикрывал временный дощатый шатер, но ограждение местами отсутствовало. Действительно, сверзиться отсюда – делать нечего, только зазевайся. Перемешанная со снежком кирпичная крошка сохранила множество следов – увы, это были следы милицейских сапог. Все затоптано. И зачем я сюда лез? Впрочем… Что-то неуловимое присутствовало – нет, не в следах материальных, а в некоей ауре этого места. Только не спрашивайте меня, что такое эта самая «аура» – не отвечу. Не знаю потому что. Просто чую задницей – что-то нехорошее было здесь. Неприятное такое и, как бы это сказать… ненормальное. Это невозможно объяснить человеку, который никогда не сталкивался ни с какой чертовщиной, а тому, кто сталкивался – объяснять уже не надо. Это непередаваемо неприятное ощущение, когда на загривке поднимается несуществующая шерсть… Если бы у меня был хвост, он бы сейчас торчал пушистой палкой, как у кота, почуявшего собачий запах. Нечто, почти уничтоженное в нас эволюцией, в такие моменты поднимает голову и вслушивается в тишину… Нет, ничего определенного. Не во что ткнуть пальцем и сказать: «Вот оно!». Ощущение быстро рассеялось под холодным ветром, но я его запомнил, и в голове зазвенел неприятный звоночек – опасно! Здесь – опасно!


Не знаю, почувствовал ли что-то отец Олег, но и он как-то поеживался и явно торопился вниз. Что ж – смотреть тут больше не на что. Спускаясь, я особенно тщательно держался за перила.

– А что же, батюшка, есть тут кто живой, кроме нас?

– Сторож должен быть в бытовке.

– Что-то плохо он сторожит – мы тут разгуливаем как дома…

Мы переглянулись, и быстрым шагом пошли через двор к вагончику на колесах. Типичное это жилище я много раз наблюдал на стройках – оборудованное обычной печкой-«буржуйкой», оно служит временным прибежищем всевозможным работникам физического труда. Не слишком удобно, но перекантоваться можно. Даже зимой. Если печку топить… чего сейчас явно не наблюдалось. Ни дымка над трубой. И – очень тихо. Так тихо, что идти к вагончику совсем не хочется. И – снова морозное ощущение по позвоночнику, и дыбятся эволюционные пережитки шерсти на загривке – что-то здесь было. Было – и ушло, но оставило след своего присутствия. Неприятный, ощутимый даже на морозе холодок. В такие минуты очень хочется иметь в руке оружие – и не сомнительное техническое совершенство пистолета, нет, подсознание требует чего-то увесистого и конкретного – меч, например, а лучше – каменный топор. Так сжимался в своей пещере наш низколобый предок, чувствуя еще не притупленным восприятием, как в темноте бродит нечто – и волосатая рука его сама тянулась к топору. Недалеко же мы от него ушли…

Преодолевая собственную нерешительность, я быстрым и, надеюсь, уверенным шагом направился к бытовке. Сзади хрустел снегом отец Олег. Поднявшись по короткой железной лесенке, я толкнул дверь – она была заперта изнутри. На стук никто не отозвался. Сзади , прокашлявшись, подал голос батюшка:

– Сергей Иванович, откройте, это я!

Мне почудился из-за двери слабый шорох, и опять воцарилась неприятная тишина.

– Открывайте, это я, отец Олег!

Нет ответа. Откачнувшись назад, насколько позволяла неудобная лесенка, я с размаху налег на дверь плечом – хлипкая задвижка с хрустом отлетела, и дверь распахнулась.

Бытовка представляла собой небольшое и достаточно захламленное жилое пространство. На вбитых в деревянную стенку гвоздях висели спецовки, на полу валялись грязные ведра и брезентовые рукавицы, вдоль стены стоял топчан, накрытый каким-то неопределенным тряпьем. Во всем этом беспорядке я не сразу заметил человека – скорчившись в углу у погасшей печки, сидел, прижав к груди колени, пожилой, потрепанный жизнью мужичок. Лицо его было спрятано, и мне сперва показалось, что он мертв, но тут он шевельнулся. Мы с отцом Олегом бросились к нему и стали трясти за плечи. Человек поднял голову – на нас смотрели безумные выкаченные глаза на совершенно белом, перекошенном от ужаса лице. Посиневшие губы что-то беззвучно шептали. Жестом остановив священника, я прислушался:

– Так холодно, холодно, холодно…


Когда «скорая» увезла закутанного в одеяла сторожа, который не переставал трястись и бормотать, мы с отцом Олегом остались одни в заснеженном дворе храма. Я курил, а батюшка тоскливо озирался по сторонам. В конце концов он не выдержал:

– Ну что, убедился?

– Убедился. Только вот в чем?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Но что бы это ни было, оно мне очень не нравится. Пойдем куда-нибудь, а то холод собачий…

Мы уселись в «Опель» и завели мотор. Через некоторое время из отопителя повеяло теплом, и скрученный внутри узел стал понемногу распускаться. Ненавижу мороз. Когда-нибудь я плюну на все и уеду жить в какую-нибудь Тимбукту, чтобы никогда больше не видеть снега.

– Ну, что скажешь? – спросил отец Олег

– Странно все. Ты следы видел?

– Какие следы?

– Вокруг вагончика очень много следов. Такое впечатление, что чуть не всю ночь кто-то вокруг него бродил.

– Чьи следы? – напрягся отец Олег

– Что я тебе, индеец-следопыт? Чингачгук-Большой-Хрен? Снег же шел – их почти засыпало, одни лунки остались. Видно только, что следы… вокруг вагончика их полно, а больше нигде нет. Вот мне и странно – кто ходил? Не сам же сторож? Непохоже – у него сапоги 45-го размера, такие следы так сильно бы не замело. Непонятно…

– Это уже второй случай со сторожем, – сказал батюшка, – только первый сторож погиб, а этот нет… Почему?

– Ну, это как раз понятно, – ответил я, – первый сторож ему дверь открыл.

– Кому?

– Знать бы… Что-то крутится такое в голове, где-то я что-то слышал или читал… Но не вспомнить. Знаешь что? Отвези-ка ты меня домой, батюшка. Пороюсь в книжках, да поразмышляю.


Договорившись с отцом Олегом, что он вернется к вечеру, я полез в Интернет. Признаться, слегка слукавил перед священником – на самом деле, я сразу понял, что это все мне напоминает, но уж слишком нелепы были аналогии. Пришлось уточнять и выяснять подробности полузабытой легенды. Спустя несколько часов и отданных провайдеру долларов, я пребывал в еще большей растерянности, чем до начала поисков. Не клеилась картинка, хоть убей. Так что приезд отца Олега я встретил с радостью – копаться в «паутине», бесконечно ходя по кругу одних и тех же фактов, мне надоело. Батюшка смотрел на меня с нескрываемой надеждой, и с порога спросил:

– Ну как, нашел?

– Найти-то нашел…

– И что?

– Да вот…

Вспомнившаяся мне легенда – общая для нескольких малых народов Севера: всякие там чукчи-якуты-эвенки и тому подобные оленеводы рассказывают ее примерно одинаково. Есть, мол, некий «манатагас» – ледяной человек. Ходит он вокруг ихнего чума, или там яранги, и жалобным голосом плачет, как ему холодно, да просится внутрь пустить. Только пускать его никак нельзя, и разговаривать с ним нельзя, а уж пуще всего – за руку брать его не положено. Иначе – замерзнешь враз как мороженая треска, даже у костра сидючи. Кстати, и костер от его присутствия сам собой гаснет, сколько тюленьего жиру туда не лей. Появляется этот «манатагас» в основном по ночам, но может и днем посетить, выглядит он как человек, да он, в общем, и есть человек – разновидность ходячего мертвеца. Только он не совсем мертвец. Манатагасом становится человек в том редчайшем случае, когда он умер, но сам об этом не знает. Ехал, к примеру, чукча на нартах своих, оленями влекомых, да и замерз незаметно. Но так уж он домой стремился, в родимую ярангу, что и не заметил как помер, а продолжает ходить и разговаривать, только холодно ему все время. И никакой очаг этого холода не согреет, только погаснет без толку, и никакой человек ему не поможет – только сам замерзнет. Выпьет его тепло несчастный манатагас. И сам не согреется, и человека погубит. Тут надобно к большой-большой шаман бежать, шаман бубна стучать, манатагас отгонять…

Все это я без особого энтузиазма изложил отцу Олегу.

– Да… – протянул тот, – где чукчи – и где мы… Не вяжется что-то…

– Сам вижу, что не вяжется. Придется нам с тобой самим выяснять, что за черт у тебя там завелся.

– Нам? – в голосе священника не было ни малейшего энтузиазма.

– А кому же еще? Тебе по должности положено чертей гонять, а я уже ни за что не отступлю – я человек любопытный.

– Погубит тебя когда-нибудь это любопытство…

– Будем надеяться, что не в этот раз!

На этой радостной ноте мы и расстались, решив, что утро вечера мудренее.


В свете яркого зимнего солнышка храм казался уже совсем не страшным. Искрился и скрипел под ногами снег, шуршали за забором проезжающие автомобили – разве может в такой обстановке произойти что-то жуткое? Все вчерашние приключения казались дурным сном, и в подвал разрушенной церкви мы полезли уверенно и без страха. На подвале настоял я – мне казалось необходимым осмотреть место гибели первых двух рабочих. Сейчас я уже был готов согласиться с мнением милиции – напились и заснули работяги, а что непьющие были – так на таком морозе и лютый трезвенник не удержится. Да непьющему и тяжелее дозу рассчитать, вот и перебрали с непривычки… Очень хотелось быстренько найти рациональное объяснение всему происходящему – и домой, домой, в теплую ванну. Увы, в мрачном темном подвале радужный настрой как-то быстро рассеялся. Фундамент церкви был явно намного древнее стен – похоже, что ее не раз отстраивали на той же основе. Крепкая кладка из бурого кирпича, сводчатые низкие потолки – все это почти физически давило на плечи. В свете фонарей темные потеки на стенах коричневели засохшей кровью, а кучи строительного мусора белели обломками костей… И – снова появилось неприятное ощущение в позвоночнике – здесь что-то было. Это ощущение похоже на почти неуловимый запах, к которому принюхиваешься, но никак не можешь определить. Знаешь только, что он тебе очень не нравится. Чувствуешь этот запах не носом, а сразу мозгом, теми его отделами, которые у современного человека почти исчезли за ненадобностью…

По выщербленной каменной лестнице мы спустились еще на один ярус. Здесь было ощутимо теплее – как в настоящих пещерах, куда никогда не может добраться мороз. Похоже, это был фундамент под фундаментом – ушедшие в землю подвалы совсем старинной постройки. Отец Олег сказал:

– Мы и не знали про эти глубины, пока не стали разыскивать пропавших рабочих, и кто-то не припомнил, что они ушли подземелья осматривать. Два дня искали, но и половины не осмотрели, только случайно наткнулись на трупы. Здесь уже недалеко, только…

– Что?

– Ты не пугайся, там полно захоронений старинных, в стенах. Уж и не знаю, кто там кого хоронил – хотел археологов пригласить, да патриарх благословения не дал.

Действительно, в стенах низкого, но широкого, мощеного камнем коридора были ниши. Большинство из них было закрыто каменными плитами с полустершимися надписями, кажется на латыни, но некоторые плиты вывалились и в темноте каменных углублений можно было рассмотреть замотанные в какие-то тряпки высохшие останки. Судя по их виду, они пролежали здесь не одну сотню лет… Мне припомнилось, что так хоронили своих единоверцев ариане, но откуда бы им тут взяться? Загадка.

– Вот здесь, – сказал отец Олег, – здесь мы их нашли.

В пыли, скапливавшейся на полу, похоже, столетиями, отчетливо были видны следы многочисленных ног – конечно же, нашедшие покойников все затоптали. Впрочем, место, где лежали два тела, просматривалось вполне отчетливо. На всякий случай, я тщательно оглядел все вокруг – мне показалось странным, что два мужика поперлись в такую даль по подземельям, причем, ни разу не свернув и не заплутав, шли сюда кратчайшей дорогой. И могилы в стенах их не напугали, и темнота на остановила… Как-то не вяжется это поведение со строительными рабочими… Может быть, они знали, куда шли? Или их кто-то вел? Или карту клада нашли? Это бы многое объяснило – вестимо, где клад, там и трупы… Может, был с ними кто-то третий, который их… Заморозил? Как? Облил жидким азотом из ведра? Мне сразу представилась картина, как идут в темноте (без фонаря!) трое мужиков в спецовках и тащат дымящиеся ведра с жидким азотом… Чушь какая-то!


И тут все псевдодетективные рассуждения разом вылетели у меня из головы. В круге света мощного фонаря, между многочисленными следами рабочих ботинок, слегка затертый, но вполне отчетливый, стал виден еще один след – след маленькой босой ноги. Это было настолько нелепо, что я на секунду усомнился в своих глазах, но по спине уже побежал морозный холодок. Молча я толкнул отца Олега локтем и показал ему на след. Думаю, что мои глаза были не менее испуганными…

– Ребенок? Босой? Здесь? Как… – слабым голосом спросил священник.

– А вот так – смотри.

В темноте уходящего вдаль коридора стоял мальчик лет десяти. На нем была какая-то накидка, вроде простыни – из под нее виднелись босые ноги. Бледное лицо с большими темными глазами было невыразимо печальным. Мы застыли на месте. Свет фонарей как бы обтекал маленькую фигурку, оставляя ее все время слегка в тени, не давая разглядеть как следует – я видел отчетливо только лицо, отмеченное какой-то печатью отчаяния, и – ноги. Босые ноги стоящие на промерзших камнях.

Мальчик шагнул к нам.

– Холодно, здесь так холодно – тихо сказал он, – заберите меня отсюда, я хочу домой. Мне все время так холодно… Я хочу домой, я хочу тепла, мне холодно, мне все время холодно…

Мальчик сделал еще один шал и протянул к нам руки. И такой нечеловеческой тоской был полон его голос, что отец Олег невольно шагнул ему навстречу – обнять, согреть, защитить маленького замерзшего ребенка… Повеяло холодом, как из открытого морозильника и свет фонарей начал стремительно тускнеть. Я, опомнившись, схватил священника за рукав и изо всех сил рванул на себя.

– Бежим отсюда!

И мы побежали. Мы неслись сломя голову по темным коридорам, стараясь не поломать себе ноги в свете гаснущих фонарей. Мы бежали, задыхаясь и спотыкаясь, мы задевали головами за низкие потолки и ушибали локти о каменные стены, мы продолжали бежать, поскальзываясь в снегу на дворе… Не помню, кричали ли мы – очень может быть. Но, даже тогда, когда, оставивший в узких воротах полкрыла и задний бампер «Опель» отца Олега выскочил, мотаясь из стороны в сторону на гололеде и бешено буксуя колесами, на проспект, в наших ушах все еще звучал такой жалобный голос:

– Холодно, как здесь холодно…

Пакгауз

На свете есть любопытные люди, и есть интересные места. Иногда они плохо сочетаются друг с другом. Я – любопытный человек, и я не могу сказать, что меня не предупреждали. Более того, меня предупреждали не раз: «Артем, не суй свой нос в это дело, он может пострадать». Вы думаете, я внял предупреждениям? Если вы так подумали, то вы меня совершенно не знаете. Когда-нибудь любопытство должно было довести меня до беды. Я имею в виду не те обычные неприятности, которых у меня всегда хватает, а настоящие большие проблемы, которые могут доставить по-настоящему большие люди. Я их получил. И если я до сих пор передвигаюсь на своих ногах, то это заслуга не моего ума, а моего везения. Бог бережет любопытных дураков. Я так думаю.

Вот вам и причина, по которой я обрел временное место жительства в этом городке, который не заслуживает даже того невзрачного названия, которое носит. Здесь довольно мило – если вы любите тишину, полусельский зеленый пейзаж и бродящих по улицам кур. Отделив себя от столицы изрядным количеством километров разбитых дорог, я чувствовал себя много спокойней. Мой приятель, давший мне убежище, – слишком дальний знакомый, чтобы «люди в черном» могли вычислить эту связь. Я очень надеялся, что через полгодика пыль уляжется, и все благополучно забудут о моем существовании. Иногда полезно побыть незаметным, и лучшего места для растворения в пейзаже мне не найти – в этой тараканьей глуши нет не только что Интернета, но даже и мобильной связи.

Мой приятель Федор – начальник местной милиции. В Америке он бы назывался шерифом и носил звезду, здесь его все называют по имени и он носит выцветшие погоны старлея. Он не перетруждается на своем посту – это действительно тихое местечко. Он же и придумал мне занятие, позволяющее прокормиться на местности. (Снимать деньги с кредитки – это все равно, что пускать сигнальные ракеты, размахивать флагом и орать: «Вот он я!». Да и ближайший банкомат отделяло от меня полтысячи километров…) Любезный старлей, связанный со мной долгом чести (я в свое время вытащил его из очень неприятной истории), вовремя вспомнил, что я когда-то был неплохим автомехаником. Оказывается, местное население давно нуждалось в услугах специалиста – до сих пор, если у кого-то ломался автомобиль, в него попросту запрягали лошадь и таким незамысловатым образом буксировали без малого двести верст в областной центр, который тоже не изобиловал механиками. Вообще, хороших автомехаников – раз, два и обчелся. Это связано со спецификой профессии. Чтобы быть хорошим мастером, человек должен обладать системным логическим мышлением и умением вывести причину из следствий – это просто необходимо для диагностики. Однако человек, обладающий таким мышлением, моментально выводит логически, что есть куча способов заработать больше денег, не марая рук, – и бросает это занятие. Поэтому в сфере автосервиса преобладают бессмысленные крутильщики гаек. Проза жизни.

Имея в приятелях «местную власть» в виде моего старлея, я мог не заморачиваться формальностями вроде лицензии, основной инструмент, по счастью, имелся в моем микроавтобусе – оставалось только найти помещение. Однако и тут мой «шериф» расстарался – и утром, выпив обязательную в здешних краях кружку молока, я отправился обозревать свои будущие владения.


Я не знаю, было ли это здание именно пакгаузом, но это слово подходило к нему идеально. Выстроенная из багрового кирпича коробка с узкими окнами под крытой ржавым железом крышей просто напрашивалось на это название. Строитель сего был гением – добиться с помощью столь незамысловатых материалов такого потрясающего уродства… Это надо было суметь. Заросшие крапивой ржавые ворота свидетельствовали о низкой популярности строения. Меня это ничуть не удивило – дискотеку тут не устроишь, винный магазин тоже, а на большее у местных предпринимателей пока не хватало фантазии.

– Ну, как тебе? – спросил лейтенант

– Жуть какая… Что это такое?

– Ну, когда-то, чуть ли не при царе, на месте города был крупный железнодорожный узел. После войны он как-то сошел на нет, но несколько построек осталось. Формально этот домик принадлежит Управлению железной дороги, но фактически он ничей – рельсы давно разобрали.

Закатав рукава форменной голубой рубашки, старлей извлек из планшетки ключ. Такого мне еще видеть не доводилось – просто произведение слесарного искусства, размером чуть не с полруки, с замысловатыми кружевными бородками. Такому ключу место в музее. Мы с лейтенантом вцепились в створки и потянули. Потом еще раз потянули. Потом приналегли по-настоящему – с жутким скрипом, посыпая нас ржавчиной и высохшими пауками, ворота открылись.

Внутреннее пространство пакгауза поразило своей чистотой и ухоженностью. Похоже, ворота и окна закрывались слишком плотно, чтобы напустить внутрь много пыли, а сухая атмосфера предохранила интерьер от ржавчины и тления. В дальней стене обнаружились еще одни ворота – близнецы своих монументальных собратьев. Между ними пролегала рельсовая колея, в середине которой располагалась глубокая слесарная яма – мечта автосервиса. Здоровенные железные верстаки вдоль стен напоминали фигурным литьем швейную машинку «Зингер», а в титанические тиски можно было зажать небольшой автомобиль целиком, более того, в центре потолка проходил могучий швеллер, по которому каталась кран-балка с ручной лебедкой. Но наше внимание приковали не эти радости автослесаря, а некое сооружение, стоящее возле стены. Замысловатый механизм, сделанный из блестящего клепаного металла, изобиловал сложной формы коваными шатунами, немыслимыми шестеренками и червячными передачами, а также какими-то латунными цилиндрами, трубочками и клапанами. Наличие широкой трубы и железных колес позволяло с некоторой натяжкой признать ЭТО свободной фантазией на тему паровоза – то, что он стоял на рельсах, само по себе косвенно подтверждало это умозаключение. В дальней части пакгауза даже была полноценная железнодорожная стрелка, позволяющая переводить железное чудовище на центральный путь.

– Боже мой, Федор, что это за штука? – моему удивлению не было предела.

Похоже, лейтенант был озадачен еще больше меня. Он как будто не верил собственным глазам.

– Надо же… Он действительно существует… – наконец выдавил из себя старлей.

Я моментально навострил уши – обожаю всевозможные тайны и загадки.

– Что существует? Ну-ка, ну-ка, поподробнее!

– Это долгая история, – сказал Федор, – пойдем пивка попьем.

Несколько мощных пинков и нецензурных выражений спустя, ворота были возвращены в первоначальное состояние, и казенные милицейские «Жигули», клацая подвеской (первый кандидат на ремонт!) повезли нас навстречу вожделенному напитку.


Местное питейное заведение называлось незамысловато: «БАР». Что ж, пускай и без фантазии, но по существу. Чтобы увидеть такой интерьер в Москве, вам понадобилась бы машина времени, а тут – пожалуйста, типичный пивняк времен конца социализма, с ободранными столами, покрытыми выцветшей клеенкой, и с расшатанными табуретами. Ассортимент тоже не блистал разнообразием, меню состояло из одного напитка: «ПИВО». Просто пиво – без роду без племени. Впрочем, оно было мокрым и даже довольно прохладным, а большего в такую жару и не требовалось.

Как только мы, получив по кружке (требуйте долива после отстоя!), устроились за столом, я немедленно насел на старлея:

– Ну, и что значит сей агрегат?

– Вообще-то, это старая история, вроде местной легенды. Я всегда думал, что это обычные враки, которыми развлекаются деды на завалинках, поэтому так и удивился… Вроде бы как был у нас, еще в начале века, до революции, знаменитый паровозный механик, то ли Феофилов, то ли Феофанов… Здесь тогда была большая перевалочная станция, но в тридцатых годах ее ликвидировали. До сих пор видно – куча насыпей, где рельсы лежали, ну и здания кой-какие остались… В общем, под старость лет этот механик слегка головой подвинулся, и решил суперпаровоз создать, которому угля вообще не надо, только воду подливай – ну, вроде как вечный двигатель. Замучил он начальство своими прожектами, до губернатора дошел, царю писать собирался – ну и выгнали его к чертям из депо. Жалко его было, – хороший механик, – но очень уж всех достал. Тогда он разобиделся, заявил, что всем докажет, – продал все хозяйство, построил этот пакгауз и принялся за работу. Тут версии расходятся – одни говорят, что так ничего у него не вышло, и он от огорчения помер, а другие – что он душу дьяволу продал за чертежи, и все у него получилось, но, когда он его решил продемонстрировать в действии, его этим же самым паровозом и задавило…

– И, конечно, неприкаянный дух этого Феофилова-Феофанова до сих пор бродит, стеная, вокруг своего паровоза, – зловещим голосом продолжил я историю.

– Само собой, – рассмеялся Федор, – как же без этого…

– То-то я смотрю, его до сих пор на металлолом не растащили – побаиваются привидений?

– Да нет, думаю, просто забыли про него все. Никто и представить не мог, что он до сих пор там стоит. Этот пакгауз, поди, лет сто не открывали – кому он нужен? Так что обживайся там, клиентов собирай, а с духом Феофилова разберешься, я думаю.

Мы посмеялись, допили пиво и разошлись по своим делам.


Для маленького автосервиса пакгауз оказался более чем хорош – после героической борьбы с заматерелой крапивой (обе стороны понесли существенный урон) и смазки ворот получился вполне удобный заезд, прямо на яму. Рельсы были притоплены в цементный пол и почти не мешали – выкорчевывать их все равно было мне не по силам. Инструменты разместились на верстаках, и уже к вечеру я, зверски почесываясь (крапива дорого продала свою жизнь!), раскрыл ворота перед первым клиентом.

Жизнерадостный дед (Михалыч! – избыточно громким голосом глуховатого человек представился он) на замшелом «Москвиче» неторопливо притрюхал по прорубленной в крапиве дорожке. Диагностика тут не требовалась – перекошенная машина явно говорила о лопнувшей передней пружине, а глухое бумканье – об «убитых» шаровых опорах. На мое удивление, дед оказался готов к диагнозу, и тут же достал необходимые детали из недр ржавого багажника. Вместе с железками на свет появилась характерной формы бутыль литра на полтора:

– Не побрезгуй, сынку, – проорал Михалыч, – сам гнал! Як слиза, бачишь? На березових бруньках!

– Да не надо мне… – стал отказываться я, подозревая, что со мной хотят расплатиться за ремонт местной валютой, но дед был неумолим:

– Ты только попробуй, в столицах такого не найдешь! Ты не думай, я деньги тебе за ремонт заплачу, а это от чистого сердца! Не обижай старика! Сам ведь гнал! На бруньках!

Устоять против такого напора я не смог, и бутыль перекочевала под верстак.

– Ты только Федьке не говори, шо я гнал, – заорал Михалыч так, что наверняка было слышно не только Федьке, но и всем остальным имеющим уши, – он знает, конечно, но ты все равно не говори. На всяк случай – бо шоб не вышло чё.

Засим колоритный дед удалился, но еще некоторое время из-за крапивной стены доносилось громогласное: «На бруньках!» и «Як слиза!». С облегчением вздохнув, я переоделся в рабочий комбинезон и спустился в прохладную яму.

Через час я почти исчерпал свой нецензурный лексикон, но ржавые болты все-таки были побеждены (не без помощи найденной в одном из ящиков циклопической бронзовой кувалды – она вполне бы подошла скандинавскому богу Тору), однако собрать подвеску сразу было не суждено – ржавой железякой я зверски распорол себе руку. Черт, похоже навыки были слегка поутрачены… Кровь хлынула ручьем и мне пришлось заматывать рану тряпкой. Пока я метался по пакгаузу в ее поисках, рабочий настрой окончательно исчез. Так что приезд старлея был воспринят мной с некоторым вялым энтузиазмом – появился повод отвлечься. Проницательный шериф наметанным взглядом немедленно засек бутыль:

– Михалыч? На бруньках? – усмехнулся лейтенант.

Я кивнул, а потом с запозданием вспомнил про конспирацию:

– Я тебе этого не говорил!

– Ну да, ну да… Конечно. Тоже мне партизан… Кстати, отличный повод – с первым клиентом тебя!

У запасливого Федора моментально отыскались и стопочки, и незамысловатая закуска в виде сала, хлеба и лука. Накрыв импровизированный стол на облезлом капоте «Москвича», мы бодро разлили по первой.

– С почином тебя, Артем! – провозгласил старлей.

Затем последовали непременные «За настоящую мужскую дружбу», «За то, чтоб не последняя», «За прекрасных баб», «Шоб у нас все было!» и прочие непременные в русском застолье тосты. В какой-то момент я с удивлением обнаружил, что бутыль уже ополовинена, а я рассказываю лейтенанту все перипетии моих последних неприятностей. Федор же, приобняв меня за плечи, заплетающимся языком говорит: «Хороший ты мужик, Артем, но занимаешься всякой херней!». Затем он начал меня убеждать, что вся беда в столице, а нормальный мужик (вроде меня) должен жить непременно в провинции и заниматься настоящим мужским делом (вроде работы автомеханика).

– В вашей Москве одни пидоры и студенты, которые тоже пидоры, – с великой убежденностью вещал он, – а настоящие мужики все здесь!

При этом он так истово стучал себя в грудь могучим кулачищем, что я испугался за его здоровье. Остатками гаснущего сознания я понял, что, если хочу выжить, то пьянку пора заканчивать. Мне не сразу удалость донести эту мысль до собутыльника, который, кажется, только вошел во вкус, но через некоторое время он внял моим доводам.

– Эх, – сказал он с глубоким сочувствием, – слабое у тебя здоровье. Это все Москва ваша виновата! Ничего, поживешь тут у нас и…

Глаза его снова сфокусировались на бутылке. Я торопливо сказал:

– Ну, по последней – и спать.

Налили по последней.

– Ну, удачи! – рявкнул шериф, хлопнул стопку и побрел к своей машине.

Шел он с некоторым напряжением, но, оказавшись за рулем, неожиданно приободрился, и, посигналив на прощанье, резво стартанул. Я подивился стойкости местной милиции и вернулся в пакгауз. Меня сильно шатало, и в голове плавала светлая муть. Литр крепкой самогонки на двоих – это был явный перебор, но я как-то автоматически налил себе еще. Застыв со стопкой в руке я задумался – хотелось произнести какой-нибудь завершающий тост. Взгляд мой упал на блестящие поверхности нелепого паровоза, и я с пафосом провозгласил:

– За тебя, Феофанов, несчастный ты придурок!


Последняя стопка вырубила меня как дубиной по голове, и дальнейшее помнится очень смутно – кажется, я зачем-то полез в кабину паровоза. Во всяком случае, проснулся я там, скрючившись в жутко неудобной позе и весь закоченевший на железном полу. Сказать, что мне было плохо – сильно приукрасить ситуацию. Руки тряслись, ноги подкашивались, а в голове перекатывались некие не вполне круглые, но жутко неудобные предметы. Возможно, это были загадочные бруньки… Вдобавок, я оказался весь перемазан засохшей кровью – тряпка на руке каким-то образом размоталась. Впрочем, в кабине было чисто – похоже, рана раскрылась и успела засохнуть до того, как я влез в паровоз… Удивительно, что я не истек кровью…

Выбраться из кабины было сродни подвигу – я даже не мог ругаться, только тихо постанывал. Огляделся вокруг, ожидая увидеть кровавый след – но все было чисто. Ну и черт с ним, не до загадок… тем более, что с улицы уже доносился отвратительно бодрый голос Федора:

– Але, гараж! Подымайся, Артем!

Солнечный лучи из открытых ворот полоснули по глазам – я болезненно сморщился и издал слабый стон.

– Что, плохо? – догадался лейтенант, – эх, столица… А ну как я тебя сейчас поправлю!

Перед моим носом появилась знакомая стопка. От запаха алкоголя меня чуть не вывернуло, в сознании смутным эхом прозвучало сакраментальное: «На бруньках!», «Як слиза!», но было поздно – решительный шериф моментально влил в меня страшный напиток, и уже подсовывал огурец.

К моему удивлению, мир резко просветлел и сознание вернулось. Заботливый старлей уже подносил вторую, приговаривая, что клин надо вышибать клином, и что рассолом голову не обманешь. Я уже почти не сопротивлялся, лишь вяло бормотал, что надо же работать, и что Михалыч придет за машиной…

– Тю, а ты разве не закончил уже? – удивился Федор. – вроде на месте все…

Я с тупым удивлением посмотрел на лейтенанта, потом перевел взгляд и увидел, что «Москвич» действительно стоит на всех четырех колесах, а домкрат заботливо поставлен на свое место под верстак. С некоторым усилием я спустился в яму и обнаружил, что новая пружина и шаровые опоры находятся на положенных им местах, и все гайки плотно закручены…

– Я и сам удивляюсь, – сказал Федор, – когда, думаю, Артем успел? Вроде уезжал – все разобрано было… Ну ты даешь, столица!

Я помотал головой, пытаясь прийти в себя. Ситуация не прояснилась. Я посмотрел на руки – они были чистыми, только рукава комбинезона в крови. Что же это получается – я, в полном беспамятстве, собрал подвеску да еще и руки успел помыть? Ничего себе бруньки… Странно это все. Думать о странном не хотелось – думать вообще не хотелось. Хотелось спать. Лейтенант отбыл по своим милицейским делам, а я завалился на раскладушку и погрузился в сон, из которого меня вывело только громогласное приветствие Михалыча.

Неистовый дед расплатился со мной за ремонт, добавив «от чистого сердца» еще одну бутыль – по счастью, поменьше предыдущей, и отбыл. Спорить с ним сил не было. Сомнамбулически побродив по пакгаузу, я решил, что лучшее лекарство от похмелья – здоровый сон, и вернулся на раскладушку. Снилась мне всякая чушь – я мчался на нелепом паровозе Феофанова в сияющие дали, среди немыслимой красоты пейзажей, но мне почему-то было очень грустно. Со мной в кабине стоял Михалыч и ветер развевал его седую бороду. Он был непривычно молчалив и задумчив. Среди хитрых рычагов управления шустро поворачивался какой-то невзрачный мужичонка преклонных лет, одетый странно и старообразно. Во сне я как-то сразу догадался, что это и есть пресловутый мастер Феофанов. Мне очень хотелось расспросить его о том, что на самом деле случилось с ним и с паровозом, но я почему-то не мог произнести ни слова. Да и глупо было спрашивать – вот паровоз, вот механик – что мне еще надо? Во сне это казалось очень логичным. Неожиданно паровоз шумно затормозил, выпуская клубы пара.

– Конечная! – сказал Феофанов и указал на Михалыча – ему сходить.

– А нам? – спросил я.

– Мне туда дороги нет, а тебе пока рано.

Я не очень удивился, во сне его слова показались мне исполненными глубокого смысла. Между тем, Михалыч кивнул мне на прощание и так же молча сошел на какой-то заброшенный полустанок. Вокруг расстилалась серая безрадостная равнина, и вид ее навевал тоску. Феофанов зачем-то застучал кулаком по клепанному котлу, издавая неожиданно сильный грохот, и потянул за рукоятку гудка – паровоз почему-то издал совершенно автомобильный звук клаксона. Тут я понял, что проснулся, и кто-то барабанит в ворота пакгауза, перемежая эти упражнения резким бибиканием. Я пошел открывать.


На пороге стоял лейтенант, и вид его был донельзя смурной.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Случилось. Давай зайдем, не на пороге же говорить…

Федор зашел, огляделся, увидев новую бутыль досадливо хмыкнул.

– У тебя Михалыч когда машину забрал? – спросил он.

– Часа в три… – ответил я с удивлением, – а что произошло?

– Помер Михалыч – тихо сказал старлей.

В голове моей метнулась мгновенная паника – может, я вчера, волшебным образом собрав подвеску, гайки какие не затянул? На колесах, например… А дед через мое разгильдяйство разбился.

Этот ужас видимо отразился на моем лице, поскольку Федор торопливо сказал:

– Нет-нет, ты тут ни при чем. Он просто ехал от тебя, остановился у обочины и помер. Прямо в машине.

– Вот так, ни с чего?

– Ну, он вообще-то довольно старый был, – с сомнением протянул лейтенант, – хотя, вроде, крепкий дед… Бывает и такое.

Однако я видел, что старлея терзают какие-то сомнения, которые он усиленно, но тщетно от себя гонит. Мне страшно не хотелось спрашивать, но я все-таки не смог удержаться:

– Ты видел что-то необычное, Федор?

– С чего ты взял? – лейтенант сразу напрягся. Похоже, я был прав.

– Иначе ты не пришел бы ко мне задавать вопросы.


Содержание:
 0  вы читаете: Телефон Господень (сборник) : Павел Иевлев  1  Телефон господень : Павел Иевлев
 2  Проект Гоблин : Павел Иевлев  3  Рассказ Крота : Павел Иевлев
 4  Глава вторая : Павел Иевлев  5  Глава третья : Павел Иевлев
 6  Рассказ Александра Ивановича : Павел Иевлев  7  Глава первая : Павел Иевлев
 8  Рассказ Крота : Павел Иевлев  9  Глава вторая : Павел Иевлев
 10  Глава третья : Павел Иевлев  11  Рассказ Александра Ивановича : Павел Иевлев
 12  Холодно… : Павел Иевлев  13  Пакгауз : Павел Иевлев
 14  Почтовый демон : Павел Иевлев  15  Серия Сказки Уродов Мира : Павел Иевлев
 16  Коллеги : Павел Иевлев  17  Идет бычок, качается… : Павел Иевлев
 18  Змея : Павел Иевлев  19  Баран : Павел Иевлев
 20  Коллеги : Павел Иевлев  21  Идет бычок, качается… : Павел Иевлев
 22  Змея : Павел Иевлев  23  Серия Банки из склепа : Павел Иевлев
 24  Хэдлайнер : Павел Иевлев  25  Начальник : Павел Иевлев
 26  Рука субботы : Павел Иевлев  27  продолжение 27 : Павел Иевлев
 28  Тот самый дом : Павел Иевлев  29  Хэдлайнер : Павел Иевлев
 30  Начальник : Павел Иевлев  31  Рука субботы : Павел Иевлев
 32  продолжение 32  33  Серия Гонки на телегах : Павел Иевлев
 34  Тральщик : Павел Иевлев  35  Загадочная женская душа : Павел Иевлев
 36  Волшебные баночки : Павел Иевлев  37  Всем жить хочется… : Павел Иевлев
 38  Рука судьбы : Павел Иевлев  39  Тральщик : Павел Иевлев
 40  Загадочная женская душа : Павел Иевлев  41  Волшебные баночки : Павел Иевлев
 42  Всем жить хочется… : Павел Иевлев  43  Серия Сказки про Саныча : Павел Иевлев
 44  Саныч и переправа : Павел Иевлев  45  Сказка вторая – Саныч и Лук : Павел Иевлев
 46  Саныч и Цапель : Павел Иевлев  47  Призрак монаха : Павел Иевлев
 48  продолжение 48  49  Саныч и переправа : Павел Иевлев
 50  Сказка вторая – Саныч и Лук : Павел Иевлев  51  Саныч и Цапель : Павел Иевлев
 52  Призрак монаха : Павел Иевлев  53  Вне серий : Павел Иевлев
 54  Адмиральский чай : Павел Иевлев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap