Фантастика : Социальная фантастика : Наблюдатель : Владимир Ильин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Пришельцы из будущего, тайно собирающие ценные исторические сведения о человечестве наших дней, связаны категорическим запретом раскрывать объектам Наблюдения сведения о грядущих катастрофах и бедствиях, в которых суждено погибнуть множеству людей.

"Я знаю две вещи. Они пришли без спроса, это раз. Они пришли тайно, это два. А раз так, то значит подразумевается, что они лучше нас знают, что нам надо, – это раз, и они заведомо уверены, что мы либо не поймем, либо не примем их, – это два. И я не знаю, как ты, а я не хочу этого. Не хо-чу! И все!" Аркадий и Борис Стругацкие. Волны гасят ветер.

"Я знаю две вещи. Они пришли без спроса, это раз. Они пришли тайно, это два. А раз так, то значит подразумевается, что они лучше нас знают, что нам надо, – это раз, и они заведомо уверены, что мы либо не поймем, либо не примем их, – это два. И я не знаю, как ты, а я не хочу этого. Не хо-чу! И все!"

Аркадий и Борис Стругацкие. Волны гасят ветер.

"Золотое" правило наблюдателей: будь неприметен. Не высовывайся. Старайся не привлекать к себе внимания. Иначе не выполнишь задания. Поэтому, проходя мимо универсального магазина, бросаю взгляд на свое отражение в зеркальной витрине и, в общем-то, остаюсь своим видом доволен.

Отражается в витрине человек лет тридцати пяти, с небольшой синей сумкой "Спорт" через плечо. Внешность у человека совсем непримечательная, рост средний, лицо незапоминающееся. Одежда тоже заурядная: серые брюки, неопределенного цвета рубашка с короткими рукавами. Встретишь такого даже не в городской толпе, как сейчас, а где-нибудь в безлюдном месте, встретишь раз, другой – и все равно не запомнишь. Даже если и поговоришь с ним о чем-нибудь, потом этого человека тебе все равно трудно будет опознать. К этому-то я и стремлюсь. Был бы невидимкой, вообще было бы чудесно. Но невидимки, к сожалению, бывают только в сказках да в фантастике (и то, говорят, ненаучной) , поэтому приходится быть просто незаметным.

Так. Взгляд на часы. Тринадцать тридцать пять. Что там у нас дальше по плану? Приходится спешить, постоянно перемещаться из одного конца города в другой, чтобы всюду успеть. Хотя до Трансгрессии остается еще неделя, программа очень плотная. Слишком много событий в этом временном интервале, причем самое главное – в конце, но об этом я стараюсь сейчас не думать, иначе… Иначе можно сойти с ума от безысходности и отчаяния… Слишком много заказов, которые надо выполнить. А чтобы не забыть чего-то, под рукой всегда есть Оракул. Собственно, не под рукой, да и официально, в документах, он, конечно, называется по-другому, но для удобства Наблюдатели с самого начала стали называть его именно так…

Прислоняюсь к бетонному парапету подземного перехода, делаю вид, что жду кого-то. Между тем мысленно произношу трижды: "Логос-32… Логос-32… Функция – программа".

Где-то там, в глубинах серого вещества моего мозга, с почти неслышимым мне шорохом и потрескиванием приходят в движение и начинают сцепляться друг с другом в причудливые комбинации нейроны. В голове наступает странная тишина, исчезают на время мысли и образы, и я слышу тихий, но отчетливый и приятный голос:

"7 АВГУСТА 199.. ГОДА. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЧАСОВ РОВНО. УЛИЦА КАМЕННАЯ. КАФЕ-МОРОЖЕНОЕ "ЛЕТО". УСТАНОВИТЬ, КТО СИДЕЛ ЗА СТОЛИКОМ У ОКНА, СЛЕВА ОТ ВХОДА. МАРШРУТ…"

"Маршрут пропустить", – мысленно говорю я.

"ПЯТНАДЦАТЬ ЧАСОВ ДЕВЯТНАДЦАТЬ МИНУТ. АВТОКАТАСТРОФА В ГАЗЕТНОМ ПЕРЕУЛКЕ С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ЖЕРТВАМИ, У ОСТАНОВКИ ТРОЛЛЕЙБУСА НОМЕР ТРИ "ПОЛИКЛИНИКА"… СНЯТЬ ДЕТАЛЬНО, КРУПНЫМ ПЛАНОМ – ЛИЦО ВОДИТЕЛЯ БЕЛОЙ "ВОЛГИ"… МАРШРУТ… СЕМНАДЦАТЬ ЧАСОВ НОЛЬ ШЕСТЬ МИНУТ: ЧАСТНЫЙ ЗАКАЗ НОМЕР ТРИСТА ДВЕНАДЦАТЬ…"

"Отбой", – приказываю я Оракулу, и он умолкает. Пока хватит. Потом разберемся. Так. Тринадцать сорок. Иду впритык, но еще успеваю. Прикидываю, как добраться до кафе побыстрее, поскольку город я знаю уже так, будто в нем родился и прожил всю свою сознательную жизнь.

Вокруг плывет нескончаемо пестрым и говорливым потоком толпа прохожих. Жарко. Прохожим жарко. Голубям на тротуаре тоже, по-моему, жарко. И мне жарко, а во рту – горько, но торопливо иду по направлению к Каменной. Вот что значит – нерегулируемый климат. Помнится, в свой первый Выход я больше всего не мог привыкнуть именно к климату. Даже летом: в тени – холодно, а на солнце – опаляет жаром; ни с того, ни с сего может вдруг начаться нудный дождь, а в воздухе постоянно висит дымка выхлопных газов, не уступающих, между прочим, по едкости слезоточивым… У нас-то в отношении чистоты атмосферы давным-давно наведен порядок.

Подземный переход. Мне – на ту сторону. Взгляд на часы: успеваю или нет? Успеваю. Хорошо.

В голове крутятся разные мысли, но это не мешает мне даже на ходу наблюдать за окружающим миром. Взгляд выхватывает то, что может пригодиться будущим историкам и прочим специалистам. В этом отношении толпа – богатый материал… Вот так, например, они одевались. Вот так они ходили. Вот на таких машинах ездили. Вот этим они питались. А вот эти белые палочки, из которых они пускают дым, называются «сигареты», они изготовлялись из табака. Так они курили.

Интересная сценка у входа в метро. Парень в сильно потертом джинсовом костюме, с лохматой головой, обнимает и целует на ходу другого парня, тоже в потертых джинсах и тоже с лохматой головой. Вдвойне, даже втройне интересно зафиксировать данный эпизод: во-первых, такая ткань называется, если не ошибаюсь, "варенка", и лет этак через пятьдесят ее окончательно перестанут носить и изготавливать; во-вторых, такой любовный ритуал, как поцелуй, тоже вышел из употребления чуть позже, чем та же "варенка", и многие уже забыли, что это такое, как здесь забыли, что мужчины когда-то в знак уважения целовали дамам руку; в-третьих же, когда мужчина любит мужчину, это называется гомосексуализм – ну, этого нам вообще не дано понять за отсутствием явления…

А вот пьяный – никак не может обойти, бедолага, фонарный столб…

Смотрю я на все это, и в ушах моих звучит голос шефа: "Опять ты одни недостатки да грязь приволок? Ну сколько можно?!.. И что тебя так тянет видеть у них только плохое? Согласен, согласен, было все это, было, но ведь и положительного было немало! Нам вот в школу нужно материал отправлять, а что послать прикажешь? Пьяниц да извращенцев? «Что же это за предки у нас были?», скажут детишки.."

«Всякие были, – мысленно отвечаю я. – И добрые, и злодеи… Плохо жили, трудно, но все-таки – жили. И радоваться умели жизни, не в пример нашим современникам… А вот почему – непонятно. Казалось бы, мы-то счастливее их должны быть, ан, смотришь, не всегда, ой не всегда…»

До кафе остается совсем немного, и тут вдруг на меня накатывает странное чувство. Причем не первый раз в этом Выходе. Будто кто-то пристально следит за каждым моим шагом. Кто, откуда – непонятно. Задерживаюсь у табачного киоска на несколько секунд, чтобы, разглядывая яркие безделушки и дорогие иностранные (отечественных, как всегда, нет) сигареты, убедиться, что никакой слежки за мной нет. Может, это профессиональное у Наблюдателей? Ведь когда сам занимаешься Наблюдением – причем тайным, скрытым – то поневоле станешь мнительным.

Но думать об этом некогда, да и ощущение чужого взгляда на спине постепенно исчезает. Я открываю тяжелую дверь, обитую медными, с чеканными узорами, листами, и вхожу в полумрак кафе. Несмотря на жару, людей в зале немного: самый разгар рабочего дня, и все трудоспособное население занято тем, что реализует эту способность.

За нужным мне столиком пока никого нет. Усаживаюсь напротив и заказываю две порции мороженого и чашку крепкого кофе. Что-что, а мороженое у них отличное, у нас такого лакомства уже давно нет.

Время: четырнадцать ноль две. За столик у окна садится импозантный субъект в годах, костюм в клеточку, белоснежная сорочка, галстук, есть даже золотые запонки. Глаза чуть навыкате, крупный, с горбинкой, нос. Постой-постой… Да ведь это же известный кинорежиссер, лауреат множества премий, завсегдатай международных фестивалей! И кому у нас он понадобился? Видно, была связана с его появлением в кафе какая-то историческая загадка. А, в общем, это не мое дело. Мое дело – провести Наблюдение квалифицированно, чтобы тот, за кем я наблюдаю, ничего не заметил и не заподозрил. Инструмент Наблюдения – мои глаза. Все, что я вижу, даже подсознательно, уголком глаза, – все это будет извлечено специалистами из моей подкорки с помощью хитроумной аппаратуры и не менее хитроумных методов. Потом образы будут переведены в голографическую запись, чтобы любой желающий мог воочию созерцать Прошлое – так, как видел его я. Нас, Наблюдателей, много, у каждого свой Сектор и свой временной интервал. Мы рассыпаны по всем векам предыдущей истории человечества, и, благодаря нашему кропотливому, порой опасному труду, для наших современников нет исторических тайн и загадок. Ведь благодаря нам люди могут незримо «присутствовать» при любом историческом событии, видеть, как оно свершалось в действительности. Для нас стало нормой, что используется каждая крупинка исторического опыта предыдущих поколений… У них здесь есть такой афоризм применительно к Великой Отечественной войне: "Никто не забыт, ничто не забыто!" Но только нам, после открытия Трансгрессоров, удалось претворить эту максиму в жизнь…

Пока я накачиваюсь кофе и гордостью за свою профессию, кинорежиссер лениво доедает мороженое и, взглянув на часы, покидает кафе походкой человека, которого ждут великие дела. Еще одним заказом меньше.

Произвожу в уме расчет времени, и оказывается у меня до ближайшего пункта программы – автокатастрофы – лишних полчаса. Неплохо. Ноги гудят от усталости: с утра мотаюсь по жаре, по пыльным улицам, от одного события к другому. И глаза устали от постоянного напряжения. А в кафе уютно, прохладно, от стойки бара слышится приглушенная визгливая музыка – кажется, они называют ее джазом. Или роком? Не помню уже… Не хочется опять окунаться в липкую жару, пыль и смог города. Но придется. Боковым зрением вижу, что на меня неодобрительно косится бармен: сидят, мол, тут всякие, ничего не едят, не пьют, место только просиживают зря. Пора перестать мозолить ему глаза – на всякий случай…

Опять иду по размякшему от жары до тестообразного состояния асфальту.

На перекрестке – панорамный взгляд вокруг.

Эпоха перестройки, как у нас ее называют. Здесь, впрочем, тоже. Вон – огромные буквы по всему козырьку крыши здания, почти в квартал длиной: "Перестройка. Демократия. Ускорение". Да-а-а. Буквы с подсветкой, огромные, в человеческий рост, но уже грязные, и одно "Е" куда-то делось… Лучше бы этот материал на что-нибудь полезное пустили.

В который раз обращаю внимание на то, как плохо тут живут люди. На многих – старая, обветшалая одежда, грязная, заношенная до плачевного состояния обувь. На старушек вообще больно смотреть, как они ковыляют, влача потертые матерчатые «авоськи» с одиноким пакетом скверного кефира и половинкой черствого батона. И мусор, мусор кругом – боже мой, в какой грязи и в каком убожестве они прозябают!..

Я сворачиваю с улицы под длинную арку, но, дойдя до ее середины, раскаиваюсь, что решил сократить путь. Экстремальная ситуация пятой категории.

В полусумраке арки, за мусорными баками у самой стены, происходит какая-то аномальная возня. Стараюсь туда не смотреть, но все равно вижу, как двое здоровенных и расхлюстанных детин, прижав к стене женщину средних лет, пытаются вырвать из ее рук сумочку и одновременно зажать ей ладонью рот. "Добром прошу, отдай, сука, а то зашибем!" – рычит один из грабителей, но женщина вырывается и начинает отчаянно кричать сквозь слезы: "Помогите! Помогите! Господи!.. Отпустите меня, сволочи!"

Один из детин, услышав мои шаги, поворачивает ко мне свою потную, мерзкую физиономию и сипит: "Давай, падла, вали отседа по-быстрому!" И женщина, с надеждой и со слезами, из-за спины: "Помогите, мужчина! Ведь грабят средь бела дня!"

Я здоровый и сильный. Я прошел курс спецподготовки и мог бы шутя справиться с этими двумя орангутангами. Но я – Наблюдатель, и не имею права вносить правку в историю. Даже если бы эту женщину четвертовали сейчас у меня на глазах. Иначе… Через много-много лет это может так аукнуться человечеству!.. Вот почему Наблюдатель должен ни во что не вмешиваться. И я лишь ускоряю шаг и удаляюсь от арки, не оборачиваясь.

Сзади слышатся громкие рыдания, топот бегущих ног, женщина опять истошно кричит, но уже по-другому: "Ограбили! Ограбили! На помощь! Держите их!" Я перехожу быстрым шагом двор, и вскоре нахожусь уже далеко от этого злополучного места.

У меня глухо колотится кровь в висках, внутри что-то натягивается и мелко дрожит, а руки невольно сжимаются в кулаки. Прикрыв глаза, проборматываю пару формул аутотренинга, усвоенных еще на курсах морально-психологической закалки, и спокойствие постепенно возвращается ко мне.

И тут мне вновь чудится, что кто-то любуется моей, ничем не примечательной, спиной. И опять – никого подозрительного сзади. Позади меня молодая мамаша везет в открытой коляске спящего пухлого малыша, по младости лет неопределенного пола. У мебельного грузчики, матерясь, разгружают стулья с фургона. Сидя на скамеечке в сквере, греется на солнце старик с клюкой и в зимних валенках. И все.

Нервы, говорю я себе наконец и отправляюсь своей дорогой. Однако, чем больше я размышляю на эту тему, тем все больше мне это не нравится. Ладно, допустим, интуиция может меня подводить, но как быть с фактами? Суди сам: что-то слишком много у тебя в этот раз непредвиденных экстремальных ситуаций. Такое, правда, и раньше случалось, но сейчас будто кто-то специально подстраивает щекочущие нервы эпизоды. Прокрути-ка еще раз в памяти весь Выход, Оракул, с самого начала…

Три дня – ничего. Потом у тебя на глазах в мужском туалете кинотеатра два великовозрастных верзилы выворачивают карманы у десятилетнего мальчишки, вытрясая на грязный, заплеванный кафель сэкономленную за неделю на школьных завтраках мелочь. Это раз.

Через день – попытка изнасилования в городском сквере, когда ты поздно вечером возвращался в гостиницу. На помощь девушке подоспела компания каких-то пенсионеров, и подонки разбежались… Это два.

Что еще? Опять же, на твоих глазах, в метро шедший, как говорится, "на бровях" – видимо, в день получки – мужчина направился к краю перрона и совершил неуклюжий мини-полет на рельсы, а ты мог остановить его, но не сделал этого. Он сильно разбил себе голову, и его, окровавленного, унесли на носилках в станционный медпункт. Три.

Дальше – больше.

Ты проходил мимо десятиэтажного дома, а на подоконнике раскрытого окна на седьмом этаже, покачиваясь, стоял во весь рост, голышом, малыш лет двух от роду, и собравшиеся под окном женщины ахали и вскрикивали в испуге, потому что ребенок в любую минуту мог сорваться вниз, на голый асфальт двора. К счастью, малолетний любитель острых ощущений все же не свалился – мамаша, отлучавшаяся в магазин, вовремя вернулась домой, но это была четвертая ситуация. И только что – пятая, с женщиной под аркой. Многовато. Целый набор эпизодов насилия и несчастных случаев, которые ты мог предотвратить. Что это? Случайность? А может быть, это очередная проверка из Центра? Говорят, на таких эпизодах проверяют Наблюдателей-новичков, но ведь я-то не новичок… С другой стороны, трудно представить, чтобы здесь кого-то могла заинтересовать моя скромная персона. Скорее всего, речь идет о совпадениях, решаю я.

Но на всякий случай нелишним будет подстраховаться. В моем "арсенале" много разнообразных средств, но на этот раз решаю остановиться на психотронной трансформации внешности. Прием довольно простой, но позволяет уйти от любого "хвоста". Нужно только уединенное место.

Захожу в ближайший подъезд жилого дома. До тошноты пахнет жареной рыбой. Вызываю лифт и еду на последний этаж. На одной стене лифта красуется: "Миша М. – козел!", на другой: "А Света Н. – дура!" Включаю Оракула и даю ему необходимые указания. Через несколько минут спускаюсь обратно, смотрясь в зеркальце. В нем отражается женщина неопределенного возраста, скорее всего, под сорок, с невыразительным и поэтому непривлекательным лицом, волосы на затылке собраны в пучок. Одета в дешевое ситцевое платье в синий горошек. По виду – типичная домохозяйка, измученная ежедневными заботами о готовке борщей из скудных суповых наборов, стирке бесконечной лавины белья и воспитании неслухов-детей. Сумка моя тоже трансформирована, теперь это – видавшая виды хозяйственная кошелка с латаными синей изолентой ручками.

Конечно, на самом деле я остался прежним, просто индуцируемое моим Оракулом гипноизлучение заставляет окружающих, да и меня самого, кстати, видеть несуществующий образ домохозяйки. Так что перевоплощение мое --лишь иллюзия, обман зрения…

Иду по Кривоколенному переулку, куда через сотню метров выходит другой переулок, Газетный (ну и названия!). Людей здесь немного. На тротуар свешиваются буйно разросшиеся кусты акации и листва тополей. В тени прохладно, и дышится как-то легче.

Дохожу до узкого перекрестка, машинально бросаю взгляд вправо…

И застываю на месте как вкопанный.

Опять!..

Переулок круто поднимается в гору. В нем я вижу ярко-красную детскую коляску с поднятым верхом. С приличной скоростью коляска катится по дороге прямиком ко мне, и из нее звучит захлебывающийся плач младенца. Метрах в двадцати от коляски, задыхаясь, бежит молодая женщина, совсем еще девчонка. На ее белом-белом перекошенном лице ярко выделяются лишь подведенные тушью большие глаза, полные немого ужаса. Больше никого вокруг нет…

Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что сейчас произойдет: за моей спиной нарастает грохот какой-то машины. Самосвал, за рулем которого бесшабашный малый с "беломориной" в зубах, прет на полной скорости по тихой улочке, и через пару секунд вектор его движения пересечется с траекторией коляски. А из-за кустов водителю явно не видно, что происходит в переулке…

В горле у меня пересыхает, ноги вдруг отказываются слушаться, хотя, по всем канонам, мне надо как можно быстрее уходить с этого места. Я скриплю зубами. Проклятые законы истории! Ничего нельзя изменить, ничего!.. Отчаяние захлестывает меня. И еще злоба, бессильная злоба неизвестно на кого. Возникает мысль: а что, если?.. Но я тут же подавляю в себе этот импульс. "Нельзя! Нельзя! Нельзя!" – стучит в голове.

Я машинально пячусь и вижу дальнейшее, словно при замедленной киносъемке…

Душераздирающе визжат тормоза самосвала, но уже поздно. Углом бампера грузовик бьет шаткий детский экипажик, переворачивает его и тут же с коротким хрустом давит, как яичную скорлупу. Но мгновением раньше из накренившейся коляски вылетает от удара белоснежный сверток с голубым бантом и катится по пыльному асфальту к моим ногам. Сверток уже не плачет, и я понимаю, в чем дело. В свертке – кукла. Большая пластиковая кукла с глупо вытаращенными глазами и наверняка напичканная разной электроникой. Ловушка. Розыгрыш, предназначенный для меня…

Я не успеваю еще осознать, что это – провал, как сзади опять раздается дикий визг тормозов, и тут же меня хватают несколько сильных рук и прижимают к моему лицу, к носу, ко рту нечто мокрое, липкое и скверно пахнущее… Я еще дергаюсь, но мир уже уходит в сумерки, словно кто-то, плавно действуя реостатом, постепенно гасит свет в моих глазах…

Ровно через вечность сознание возвращается ко мне, но глаза открывать я не тороплюсь. Первая мысль: где я? Что со мной?

Самые первые ощущения: лежу на спине, на чем-то жестком, имеющем изголовье. Судя по отсутствию звуков, температуре и прочим факторам, нахожусь в каком-то помещении.

Одежда на мне – мужская. Значит, пока я был в беспамятстве, в системе Оракула произошел сбой, и я вернулся в свое истинное обличие. Это плохо, потому что у моих противников, кто бы они ни были, появляются неопровержимые улики моей «аномальности».

Теперь состояние. Состояние мое, надо прямо сказать, – не ахти какое. Вроде бы все цело, но не могу пошевелить ни руками, ни ногами, будто я крепко связан, хотя никаких уз на своем теле не ощущаю. Почему-то болит голова и слегка подташнивает, как бывает при сотрясении мозга. Что за гадость они употребили, чтобы усыпить меня? Эфир? Наркотики? Хотя теперь это, в сущности, не важно.

Мысленно вызываю Оракула. Он исправно откликается.

"Где я?" – спрашиваю у него со слабой надеждой на то, что система ориентации и пространстве функционировала, несмотря на мое бессознательное состояние.

"Не знаю", – отвечает он.

"Сколько времени прошло?.."

"Пятьдесят две минуты".

М-да. Скверно. За это время меня могли увезти куда угодно. На другой край города, например. Или за город…

Слышу, как неподалеку от моего ложа скрипит стул. Кто-то щупает мое запястье. Рука явно мужская. Притворяться дальше не имеет смысла, и я разлепляю веки.

Первое, что мне бросается в глаза, – ничего не выражающее лицо человека, стоящего надо мной. Судя по тому, как он прощупывает мой пульс, это профессиональный медик. Затем я вижу все остальное.

Я лежу в одежде на кушетке в просторном помещении. Голые бетонные с гоны, покрашенные белой краской, белый потолок, на полу – желтоватый линолеум. Нигде ни окон, ни, по-моему, даже дверей. Бетонная коробка. Напоминает бункер бомбоубежища. Под землей? Или под водой? Да какая теперь разница?

В помещении, кроме меня и медика, находится еще один человек. Он сидит чуть поодаль, за обычным письменным столом с двумя тумбами, увлеченно читая газету. На столе перед ним ничего нет, если не считать стопки бумаги, дешевого письменного приборчика (деревянный Буратино с деревянным золотым ключиком) и телефона без номерного диска – видимо, для внутренней связи.

Врач отпускает мое запястье и коротко сообщает газете:

– Он в норме и пришел в себя.

– Хорошо, Николай Романович, – слышится хриплый голос из-за газетных страниц. – Можете идти.

Дверь все-таки есть, но она тщательно замаскирована в стене. Врач очень быстро открывает ее и тут же захлопывает за собой, так что мне не удается рассмотреть, что там, снаружи.

Человек, наконец, пресыщается газетной информацией, аккуратно складывает газету и убирает ее куда-то в недра письменного стола. Теперь я могу разглядеть его лицо.

На вид ему около пятидесяти. Лицо у него оказывается весьма интеллигентным, слегка ироничным. Шапка седых волос, морщины. На человеке строгий черный костюм.

Склонив голову к плечу, человек разглядывает меня так, как художник любуется своим только что завершенным гениальным творением. В то же время в глубине его прищуренных глаз я замечаю бездну такого презрения и отвращения, что мне становится несколько не по себе. Так нормальные люди обычно смотрят на насекомых или пресмыкающихся.

Он встает из-за стола, пересекает "бункер" и садится на стул рядом с моей кушеткой. Я пока помалкиваю, хотя, признаться, меня разбирает любопытство.

– Столько лет, – говорит мой визави, будто размышляя вслух. – Я охотился за вами столько лет, понимаете? Сколько сил и средств было затрачено, сколько нервов!.. Бывало так, что мне уже никто не верил, и у меня самого опускались руки, и хотелось бросить это дело к чертовой матери и заняться чем-нибудь более реальным… Вы – моя Синяя Птица, понимаете? Я это говорю к тому, чтобы вы знали, что теперь вам не удастся больше уйти от меня!

– Что ж, такое начало внушает оптимизм, – с улыбкой замечаю я. – Но, может быть, лучше перейдем от охотничьих баек к более конкретным темам? Знаете, до меня как-то не доходит, кто вы такой, где мы находимся, а главное – по какому праву и зачем вы похищаете честного гражданина средь бела дня? Что за гангстерские замашки у вас, товарищи?!

Человек укоризненно глядит на меня, потом достает из кармана пиджака папироску, спички и неторопливо закуривает. После третьего клуба дыма он удосуживается, наконец, сказать:

– Меня зовут Арвин Павлович.

Может быть, я имею дело с каким-нибудь одиночкой-маньяком, по которому давно плачет психлечебница, мелькает у меня в голове, но вслух я говорю ему в тон:

– А меня – Алексей. Алексей Иванов. Очень приятно, будем знакомы… Только вот повод для знакомства мне не ясен.

И тут он взрывается:

– Мальчишка! Сопляк! Да перестань же, наконец, паясничать! "Честный гражданин"!.. Как ты смеешь?!.. Да ты…

Он задыхается и багровеет от возмущения, судорожно затягивается сизым табачным дымом, но поперхивается и заходится кашлем.

– Начнем с того, что уточним расстановку сил, – отдышавшись, уже почти спокойно говорит он. – Вы у меня в руках, поэтому спрашивать буду я вас, а не наоборот. И вот еще что… Я понимаю, что в силу специфики, так сказать, вашей профессии вы будете стремиться изворачиваться, изображать недоумение и, мягко выражаясь, говорить неправду. Так вот, в целях экономии времени, предупреждаю, что это будет бессмысленно и неразумно с вашей стороны. Мы следили за вами давно, и нам известно, кто вы и откуда…

– Может быть, вы все-таки принимаете меня за кого-то другого?

– Вот видите, – сокрушенно говорит Арвин Павлович. – Вы все же стремитесь поиграть с нами в кошки-мышки… Ладно.

Он поднимается, идет к столу, достает из ящика тяжелую хрустальную пепельницу и тщательно тушит в ней окурок. Пока он проделывает все эти манипуляции, я пытаюсь сесть на кушетке, но мне это не удается. Такое впечатление, будто меня хватил апоплексический удар.

– Зря стараетесь, – иронически комментирует Арвин Павлович, не поворачиваясь ко мне. – Как мы уже убедились, вы обладаете рядом экстраординарных способностей, поэтому, во избежание нежелательных эксцессов с вашей стороны, вынуждены были обездвижить вас. Разумеется, это временная мера, которая никоим образом не повредит вашему здоровью.

Ничего не остается делать, кроме как лежать, смотреть и слушать. И соображать, конечно. Тем более, что есть над чем раскинуть мозгами. В качестве рабочей гипотезы я склонен выбрать версию, что имею дело либо с милицией, либо с органами государственной безопасности. Такое уже бывало с Наблюдателями. В этой стране и в этот исторический период наших людей не раз пытались арестовать по обвинению в шпионаже в пользу иностранных держав, в неоказании помощи пострадавшим, в укрывательстве опасных преступников и в прочих деяниях, подпадающих под Уголовный кодекс. Только, насколько мне известно, до сего дня ни один Наблюдатель не попадал в руки правоохранительных органов. Во всяком случае – живым…

Но гипотеза моя тут же летит коту под хвост.

Потому что Арвин Павлович вдруг резко поворачивается ко мне и спрашивает:

– Из какого года вы прибыли к нам, молодой человек?

Вопрос задан тихим голосом, но он звучит в моих ушах громом среди ясного неба.

– Если вы имеете в виду, в каком году я родился, то могли бы ознакомиться с моим паспортом, – после паузы отвечаю я, но он щелкает пальцами, и откуда-то сверху, из невидимых динамиков, раздается бесстрастный женский голос:

– Идеомоторные реакции – замедленные. Движения бровей, губ, пальцев рук запаздывают по сравнению с естественными на десять миллисекунд. Зрачки расширены… Вывод: человек прекрасно понимает, о чем идет речь, но пытается скрыть это.

– Вам все ясно? – спрашивает меня Арвин Павлович.

Ясно, думаю я. Что ж, техническое оснащение у них – вполне… Во всяком случае, для их времени.

– А почему вы решили, что я – путешественник во времени? – осведомляюсь я вслух. – Начитались научной фантастики? Ну, хорошо, вы видели мои трансформации из мужчины в женщину и обратно. Но с тем же успехом вы могли бы предположить, что я обладаю даром внушения, гипноза… Или что я – инопланетянин, если уж вы так любите фантастические допущения…

– Во-первых, пока вы тут валялись без сознания, – резко говорит Арвин Павлович, – мы всесторонне вас обследовали с помощью специальной аппаратуры. Никакой вы не инопланетянин, вы самый обычный, здоровый человек. Но если бы вы были обычным человеком по имени Алексей Иванов, пусть даже обладающим гипнотическими, экстрасенсорными способностями, вы бы не проходили мимо тех безобразий, которые неоднократно творились на ваших глазах…

Он умолкает, садится за стол, закуривает и трет ладонью лицо. Только сейчас я понимаю, что передо мной – смертельно уставший человек, в течение многих лет недосыпавший ночей, затративший уйму времени и энергии на достижение своих целей.

– В конечном счете меня не интересует ваше настоящее имя, и я согласен для удобства называть вас Алексеем, – говорит мой собеседник. – В принципе, меня не интересует даже, из какого года вы к нам заявились, – какая, в сущности, разница?.. Мне, в общем-то, наплевать – хотя у нас есть определенная заинтересованность в подобной информации, – каким образом вы перемещаетесь: посредством пресловутой уэллсовской Машины Времени или через дыры-туннели, с использованием четвертого измерения или каких-нибудь альфа-бета-гамма-хронотронов… Интересует меня совсем другое, и чтобы понять это, вам придется набраться терпения и выслушать меня…

… Он женился, когда еще учился в аспирантуре на физмате. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Девушку звали Аней. Они как-то быстро поженились, словно знали, что для совместной жизни им остается совсем мало времени.

Через год у них родилась дочка, и назвали они ее Асей. Роды были тяжелыми – мать с девочкой чудом остались в живых. Последующие полтора года они прожили так счастливо, что соседи и знакомые даже слегка завидовали им. Никто и не подозревал, что этому семейному счастью скоро придет конец…

Катастрофа, о которой потом писали во всех газетах, произошла, когда они все вместе плыли на теплоходе по великой русской реке, собираясь погостить несколько дней у Аниной матери. Ничто не предвещало беды. Судно было исправно, видимость на реке была отличной, погода – хорошей, стоял тихий летний вечер. Тогда следствие так и не нашло ответа на вопрос, почему вдруг, приближаясь к железнодорожному мосту, теплоход устремился не в тот створ, который был предназначен для прохода судов, и на всей скорости врезался верхней частью в настил моста…

Надстройку, прогулочную палубу и два этажа пассажирских кают мгновенно срезало, как ножом, вместе с теми, кто там в этот момент находился – а там было много людей.

В момент столкновения Аня гуляла с дочкой по палубе, а Арвин отлучился в буфет за мороженым. Это и спасло ему жизнь – хотя потом он проклинал свое спасение… А после страшного удара он бросился наверх, и когда поднимался по трапу, в темноте ему навстречу побежали темные ручейки, так что вокруг сразу все стало мокрым и скользким. Сначала он подумал, что теплоход зачерпнул бортом воду, но, выбравшись наружу, понял, что это была не вода…

На прогулочной палубе, а вернее – на том, что от нее осталось, среди искореженного железа и обломков надстройки, лежали изувеченные, расплющенные, разрезанные людские тела. Большей частью это были уже трупы, но некоторые еще стонали и дергались в мучительных предсмертных судорогах… И всюду потоками лилась кровь…

Арвин и другие поднявшиеся снизу люди, скользя в крови, бросились искать своих родных и близких. Арвин долго не мог найти Аню и дочку, а когда нашел, то мгновенно поседел…

Коляска с ребенком была расплющена тяжелой двутавровой балкой, там колыхалось влажное, липкое месиво, а Аня… Аня еще была жива. Она лежала в луже крови: у нее были обрублены обе ноги. Когда Арвин осторожно поднял ее голову, она тихо прошептала: "Не горюй, милый, ведь я еще жива". И тут же умерла от болевого шока…

– И вот в этот момент я случайно поднял голову и увидел его, – говорит Арвин Павлович, не глядя на меня. Голос его становится еще более хриплым – видно, он вновь мысленно переживает те страшные минуты. – На одной из ферм моста находился человек, который пристально и, я бы сказал, бесстрастно разглядывал палубу теплохода. Когда наши взгляды встретились, он сделал неуловимое движение и скрылся в тени. А потом исчез совсем. Наверное, только под влиянием шока, в котором я тогда находился, лицо незнакомца навсегда запечатлелось в моей памяти.

Я никому о нем не сказал. Мне бы все равно не поверили. Любой бы счел, что человек на мосту был лишь галлюцинацией, вызванной потрясением от смерти близких людей. Да и, честно говоря, не до того мне тогда было… Не помню, как я похоронил Аню и Асю. И еще долго потом жил как будто в тумане…

Вспомнил я о том типе совершенно случайно. В то время крупные катастрофы сыпались одна за другой, и спустя полгода мир вновь содрогнулся, узнав о леденящем кровь крушении пассажирских поездов под Армавиром. По телевизору показывали случайно сделанную каким-то любителем видеозапись, как один из роковых поездов отходил от перрона армавирского вокзала, отправляясь в свой последний путь. И в окне одного из вагонов я увидел лицо того самого человека!..

Не буду сейчас тратить время на описание того колоссального труда, который мне пришлось проделать, чтобы убедиться: среди убитых, раненых и уцелевших в результате катастрофы людей этого загадочного незнакомца не оказалось. Он просто исчез! Как и тогда, на Волге…

А незадолго до армавирской трагедии один солидный физик – членкор, кстати говоря, – опубликовал сенсационную статью – да вы ее, наверное, знаете не хуже меня, – в которой доказывал теоретическую возможность перемещения во времени.

И у меня появилась идея: а что, если все мы, люди нашего времени, являемся объектами для наблюдения со стороны наших далеких потомков, создавших Машину Времени? Естественно, такие наблюдатели будут присутствовать при всех мало-мальски значительных исторических событиях, тем более – крупных катастрофах, потому что любая катастрофа представляет собой массу загадок для историков: как, почему она произошла и кто же в действительности виноват?..

Скажете, наивно? Да. Безумно? Безусловно! Но этой идее я посвятил всю свою жизнь. И знаете, почему? Потому что меня с самого начала мучил один вопрос: если они знают, что произошло в прошлом, то почему они не могут, не хотят предупредить нас о предстоящих бедствиях? Почему они никогда не вмешиваются? Почему?! Какой же нечеловеческой должна быть у них – у вас! – мораль, чтобы подглядывать, подслушивать, шпионить, в конце концов, и молчать, молчать, молчать!.. Да вы просто нелюди, преступники, вас судить бы надо! Вот почему я объявил вас врагами и повел на вас, непрошеных гостей в нашем мире, самую настоящую охоту!..

Он страшен. Глаза сверкают, галстук съехал набок, волосы растрепаны, а на щеках выступают нездоровые красные пятна. И в голосе его звучит такое искреннее- видимо, годами выношенное и выстраданное – негодование, что я тоже не выдерживаю.

– Все правильно, Арвин Павлович, – громко говорю я, стараясь выдержать его гневный взгляд. – Все верно. Вы гениально вычислили нас, Наблюдателей. Мы действительно наблюдаем, как творилась история человечества. И мы действительно не можем предупредить вас – наших предков – о грозящих вам опасностях, эпидемиях, катастрофах и стихийных бедствиях, не говоря уж о войнах, мятежах, преступлениях и прочих социальных пертурбациях. Мы не можем предупредить вас даже тогда, когда вы совершаете грандиозные исторические глупости и ошибки, за которые приходится потом расплачиваться многим последующим поколениям! Мы не можем, не имеем права вмешиваться во что бы то ни было: даже когда на наших глазах мучат, насилуют, пытают и убивают!.. Вы говорите – мораль… Да как вы не понимаете, что в нашем случае обычные, традиционные представления о том, что есть Добро, а что есть Зло, не годятся?! Извините, но, пытаясь подходить к нам с той же меркой, что и к самим себе, вы похожи на догматика, вбившего себе в голову, что резать людей -это преступление, и считающего в равной степени преступниками как пресловутого Джека-Потрошителя, так и врача-хирурга!.. И потом: мораль ведь всегда была и будет обусловлена законами материалистической диалектики, она всегда зависела и зависит от этих самых законов. А при Трансгрессии вступает в силу неумолимый Закон Времени, он же – Закон Исторического Развития: прошлое уже было, и не следует пытаться его изменить!

– Значит, по-вашему, – перебивает меня он, – пусть все идет так, как было? Значит, пусть творится зло, пусть одни люди убивают других, пусть от голода плачут и умирают дети и пусть снова и снова человечество страдает от чингисханов, гитлеров и им подобных? Что же, по-вашему, выходит, будто Зло – это историческая необходимость?

– В конечном итоге – да! – запальчиво отвечаю ему я. – Пусть это вам покажется нелепым, абсурдным и ошибочным, но это так… Человечество веками страдало, мучилось, гибли его лучшие представители, ошибки громоздились одна на другую, но все это было необходимо, чтобы достичь высот прогресса. Человечество закаляется в борьбе, и нельзя создавать для него тепличных условий! Простите, если я выражаюсь чересчур высокопарно, но как мне объяснить вам, чтобы вы поняли?!

– Не понять мне вас, Алексей, – непримиримо говорит Арвин Павлович, – не понять!.. Вот вы, наверно, бываете во всех эпохах и странах, вы вездесущи и всемогущи – как же, вы-то добрались уже до сияющих высот лучезарного прогресса! – но как при этом вы можете безучастно созерцать трагедии и драмы? Это же не какой-нибудь художественный фильм! Ведь в прошлом все происходит на самом деле: и ребенок, попавший под колеса поезда, гибнет взаправду, и взаправду травят псами женщин в фашистских концлагерях, и взаправду льется ручьем кровь по палубе теплохода!.. А вы… Как вы можете выносить все это и по-прежнему считать себя после этого людьми?!

– А вы думаете, мы не мучаемся? – срываюсь на крик я. – Думаете, к ЭТОМУ можно привыкнуть? А вы знаете, что лишь немногие Наблюдатели доживают до пятидесяти, хотя средняя продолжительность жизни в наше время давно достигла ста пятидесяти лет?! Бессонница, неврозы, психические травмы и расстройства, сумасшествие, наконец, – вот главные профессиональные недуги Наблюдателей. И вы не правы, мы, Наблюдатели, не все одинаковы. Не всем удается вытерпеть эту моральную Голгофу, и тогда они срываются и начинают совершать глупости. Они пытаются спасать людей, предупреждать их о бедах, но хорошего из этого все равно ничего не выходит, поймите!.. Есть множество примеров, когда наши люди творили в прошлом Добро – очевидное, настоящее Добро… Но проходило время, и это Добро порой оборачивалось таким злом, от которого страдали потом тысячи, миллионы людей!.. Поэтому мы и терпим. Сжимая зубы и наживая себе ночные кошмары и сердечную аритмию, мы сохраняем прошлое для будущих поколений, потому что каждый должен знать историю человечества, какой бы кровавой, жестокой и бесчеловечной она ни была!

– Не понимаю, – упрямо говорит мой оппонент. – Все равно не понимаю. Мы говорим с вами на разных языках. Видимо, нам с вами суждено быть по разные стороны баррикад. Просто лично вас еще не касалось горе. Но если бы погиб самый близкий вам человек, а кто-то мог спасти его, но не спас, – то вы бы поняли его доводы и оправдания, какими бы они ни были?

Он отворачивается и долго молчит. И я тоже молчу, и отчаяние охватывает меня. Мне нечего ему сказать. По-своему он прав, и не мне его судить. Но ведь и я тоже прав, так зачем же он пытается судить меня?

– Позвольте полюбопытствовать, Арвин Павлович, – наконец нарушаю тишину я, – зачем все-таки вы сцапали меня, будто какого-нибудь уголовника? Неужели только для того, чтобы выразить свое презрение и порицание Наблюдателям в моем лице?

Арвин Павлович закуривает и задумчиво потирает подбородок.

– Конечно, не для этого, – охотно соглашается он. Он уже, видимо, отошел и говорит теперь вполне деловым тоном. – Было бы глупо создавать огромную организацию на общественных началах, действующую в условиях полнейшей секретности и превосходящую по технической оснащенности КГБ и ЦРУ вместе взятые, только для того, чтобы побеседовать с пришельцем из будущего на темы морали и нравственности… Нет, у нас есть и другая, более практическая цель. Как человек, пришедший из будущего, вы должны обладать огромным запасом сведений и знаний о нашей эпохе. Понимаете, я и мои единомышленники не хотим, чтобы в истории человечества повторялись бхопалы, чернобыли и хиросимы. Мы не хотим, чтобы люди гибли из-за чьей-то преступной халатности, злого умысла или просто в результате слепого разгула стихийных сил.

– Вы думаете, вам удастся это сделать?

– Ну конечно, мы не сможем гарантировать безопасность каждому человеку. Прежде всего, нас интересуют крупномасштабные бедствия и катастрофы. Их-то мы сумеем предотвратить. Поверьте, у нас имеется достаточно сил и средств, чтобы влиять на ход событий…

– Но ведь будущее тогда кардинально изменится! – восклицаю я. – Оно будет совсем другим, и вы даже не сможете предугадать, каким именно!

Арвин Павлович внимательно смотрит на меня и усмехается.

– Вы просто боитесь, Алексей, – прищурившись, произносит он. – Вы боитесь, что тот привычный и наверняка весьма комфортабельный мир, из которого вы явились к нам, перестанет существовать… Могу вас успокоить: это не так. Я уже обращался к специалистам, и они просчитывали возможные варианты. Меняться будет только НАШЕ будущее, а ваш мир будет продолжать существовать без изменений. Просто в какой-то точке линии мирового развития произойдет раздвоение… Представьте себе дерево, у которого на определенной высоте от земли ствол расходится надвое, образуя две, отдельные друг от друга ветви…

– Но ведь с одной ветви на другую невозможно будет перебраться, – возражаю я.

– Правильно мыслите, молодой человек,- иронически улыбается мой собеседник. – В НАШЕМ будущем вам не будет места – не вам лично, а Наблюдателям вообще. Продолжайте изучать свою ветку, а до нашей пусть вам не дотянуться… А насчет того, какой будет новый мир… Мне почему-то верится в то, что он будет не хуже вашего. Что же касается лично вас, то можете не опасаться. Мы не будем поднимать шума в печати и демонстрировать. вас разным ученым комиссиям и падким до сенсаций журналистам. Мы дадим вам возможность тихо и незаметно покинуть наш мир и вернуться в свой благополучный век до того, как произойдут какие-либо изменения в мировых линиях. Но при одном условии: вы добровольно согласитесь передать нам информацию, которой располагаете. И даже не всю, а лишь ту ее часть, которая нас сейчас интересует…

"И тогда мне больше не быть Наблюдателем, – мысленно подытоживаю я. – Провал мне в Центре простить еще смогут, они поймут, а вот нарушение Закона Наблюдателей – никогда".

– Ну, а если – нет? – осведомляюсь я. – Будете пытать? Загонять иголки под ногти и подсоединять к моим гениталиям провода от телефонного аппарата?

Арвин Павлович опять усмехается.

– В гестапо мы играть не будем, юноша, – медленно говорит он. – Хотя к определенному насилию над вашей личностью нам прибегнуть в этом случае придется. Кое-каких успехов в этом деле мы уже достигли. Есть, например, метод принудительного гипносканирования мозга. На худой конец, существуют различные препараты, заставляющие человека выкладывать всю правду-матку. В любом случае мы не отпустим вас, пока не получим интересующую нас информацию… Но выбор остается за вами. Вы можете еще подумать. До завтрашнего утра. Утро, как говорится, мудренее вечера. Не буду вам мешать.

Он резко поворачивается и выходит из "бункера". Через несколько минут в поле моего зрения возникает все тот же врач, который достает из чемоданчика какие-то принадлежности… Собирается продлевать мою иммобилизацию, догадываюсь я, и бессильная ярость охватывает меня. Но все, на что я способен, это поскрипеть зубами да погримасничать. Правда, есть еще одно средство… Вызываю Оракула, и мгновением позже перед врачом на кушетке лежит его абсолютный двойник. Но на медика этот эффект не производит никакого впечатления. С бесстрастным лицом он делает мне инъекции во все конечности, собирает инструменты и исчезает за дверью.

Я остаюсь один в бетонном карцере, освещаемом люминесцентными лампами. Словно догадываясь, что мне не нравится яркий свет, невидимый контролер за стеной или за потолком уменьшает яркость ламп до уровня "ночника". Я один в этой слабо освещенной бетонной тишине…

Хотя – почему один? Прикрываю глаза, и из мрака начинают выплывать лица. Лица моих друзей и коллег-Наблюдателей.

Вот Денис Лумбер. Мы учились с ним вместе, но он пошел на Выход раньше меня. Помню, вернулся он тогда весь не в себе, мрачный, с остановившимся взглядом и трясущимися руками. Раскрылся он мне лишь спустя месяц… Горел дом, пятиэтажный жилой дом. В него угодила зажигательная бомба, сброшенная с немецкого самолета. В дом входить было опасно, но еще можно было рискнуть… Перед домом толпились люди, но в основном это были женщины, старики и инвалиды – война была в самом разгаре. В одном из окон пятого этажа белели лица пятилетнего мальчика и семилетней девочки. Прильнув к оконному стеклу, дети смотрели вниз, на толпу. Они были так перепуганы, что даже не пытались звать на помощь. Женщины выли от ужаса, а мать детей рвала на себе волосы. Время от времени в черный от сажи снег с крыши, шипя, срывались горящие головешки – кровля могла вот-вот обвалиться. По неопытности своей Денис, потрясенный зрелищем пожара, не сумел вовремя уйти, и когда из окна, где только что были дети, вырвался наружу мощный язык пламени, мать несчастных кинулась на Дениса и стала бить его по щекам, царапать лицо ногтями и стучать по его груди крепко сжатыми кулачками, пока не потеряла сознание…

Тристан Эверстов – семидесятые годы двадцатого века. Он был одним из лучших Наблюдателей, на разборах и инструктажах его неизменно ставили в пример молодым. Когда Тристан понял, что никто из руководства службы полетов ему не поверит и вылет обреченного на гибель лайнера-гиганта с тремястами пассажирами на борту все-таки состоится, он обезоружил в аэропорту полицейского, прорвался на летное поле, захватил и удерживал самолет, отстреливаясь от группы по борьбе с террористами до тех пор, пока пуля снайпера не пробила ему череп… Самолет в тот день не разбился: вылет отложили, чтобы залатать пулевые отверстия в корпусе. Он разбился на следующий день, только на этот раз врезался не в горную скалу, а в густонаселенный жилой массив, и количество жертв достигло тысячи вместо трехсот…

И еще многие лица проходят передо мной, но как бы на фоне портретов Дениса и Тристана, Тристана и Дениса… Кто из них был прав? Чьему примеру мне последовать?

Если я снабжу Арвина Павловича и его команду информацией, которую они жаждут получить, я едва ли смогу вернуться в свой мир. Потому что они наверняка захотят предотвратить то, что составляло главную задачу моего нынешнего Выхода. Через три дня весь этот жаркий, пропахший пылью, потом и выхлопными газами город превратится в груду железобетонных развалин, из-под которых спасатели со всех концов страны будут тщетно пытаться откопать и извлечь живым хоть кого-нибудь… Чудовищной силы землетрясение – результат очередной серии подземных ядерных взрывов за много тысяч километров отсюда – сметет с лица земли жилые дома, фабрики, заводы, детские сады и больницы и оборвет жизни многих тысяч людей… Я должен был видеть, как ЭТО произойдет, чтобы моими глазами это видели и мои современники, и будущие поколения землян. Ведь без знания прошлого невозможно дальнейшее развитие человечества, невозможен Прогресс…

Кстати, благодаря именно этому катаклизму – как ни чудовищно это звучит – уже в следующем году по всей Земле прекратятся испытания ядерного оружия, а еще через несколько лет начнется полный демонтаж и ликвидация стратегических ракет.

Если же о предстоящем бедствии станет известно сейчас, люди сделают все, чтобы предотвратить его. И, скорее всего, предотвратят, но сразу же закроется, перестанет существовать туннель Трансгрессора, соединяющий две эпохи, и я навсегда останусь здесь, в этом времени.

Неожиданная мысль прокалывает меня иглой, и я слышу хриплый голос своего недавнего оппонента: "А с чего ты взял, что это плохо, Алексей? Живи у нас, в нашем мире найдется и тебе работа, ведь, кроме Наблюдения, существует еще масса важных и полезных дел! Зато сколько людей будет спасено – подумай об этом!"

Но, перебивая его, в моих ушах звучит множество голосов моих товарищей-Наблюдателей. Голоса сливаются в унисон, потому что твердят одно и то же:

"Ты не должен вмешиваться, ведь ты давал клятву Наблюдателя! Что было – то было, и пусть все останется так, как есть. Если мы начнем переделывать мир заново, кроить и штопать Историю на свой лад, из этого, может быть, что-то и получится, но человечество уже не будет тем человечеством, которым оно стало в наши дни… Ты никогда не задумывался, почему мы отказались от Трансгрессии в будущее? Да по той простой причине, что мы хотим сами строить свое будущее, а не пользоваться чужими подсказками да готовыми рецептами!.. А что касается Арвина Павловича и его подручных, ты же знаешь, что можешь приказать своему Оракулу стереть тебе память, самоуничтожиться, и они тогда ничего не смогут выпытать из тебя. Да, в этом случае ты утратишь свою личность, превратившись в дебила, недоумка. А всего через три дня ты погибнешь вместе с ними при землетрясении. Но ты – Наблюдатель, и всегда должен быть готов умереть во имя нашего общего дела, во имя человечества! Подумай же и сделай свой выбор, Наблюдатель!"

И я думаю.


Содержание:
 0  вы читаете: Наблюдатель : Владимир Ильин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap