Фантастика : Социальная фантастика : ГЛАВА 6 : Элли Каунди

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу




ГЛАВА 6

— Сегодня в бассейне мы встретили новенького мальчика, — сообщила я родителям в тот далекий вечер, когда произошел описанный мною инцидент. О том, что Ксандер потерял в воде контейнер с таблеткой, я осторожно умолчала. Не хотела доставить другу неприятности. Произошедшее так напугало меня, как если бы таблетка застряла у меня в горле. Каждый раз, глотая, я чувствовала, что она там и угрожает задушить меня.

Но я ничего не сказала. Родители переглянулись.

— Новенький? Ты уверена? — спросил отец.

— Да, — ответила я. — Его зовут Кай Макхэм. Мы с Ксандером плавали вместе с ним.

— Значит, он живет у Макхэмов, — произнес отец.

— Они его усыновили, — сказала я. — Он называет Аиду мамой, а Патрика — папой. Я слышала.

Родители снова обменялись взглядами. В нашей Провинции Ориа случаи усыновления практически неизвестны.

В дверь постучали.

— Побудь здесь, Кассия, — сказал отец. — Мы посмотрим, кто там.

Я ждала на кухне, но слышала через холл низкий рокочущий голос отца Ксандера, мистера Кэрроу. Нам не разрешают входить в дома друг друга, и я представила себе его, стоящего на ступенях нашего крыльца, — старшую версию Ксандера. Те же светлые волосы, те же смеющиеся голубые глаза.

— Я беседовал с Аидой и Патриком Макхэм, — сказал он, — и подумал, что вам лучше знать. Мальчик — сирота. Он из Отдаленных провинций.

— Ах, вот как. — В мамином голосе послышалась нота сомнения. Отдаленные провинции находятся на географических окраинах Общества. Жизнь там тяжелее и менее цивилизована. Иногда их называют «Малые» или «Отсталые» провинции, потому что там значительно меньше порядка и культуры. Там гораздо выше концентрация лиц со статусом «Отклонение от нормы», чем среди основного населения. Говорят, там даже есть люди со статусом «Аномалия». На самом деле никто не знает, где они живут. Обычно они обитают в специально охраняемых домах, но большинство таких домов теперь пустует.

— Он находится здесь с ведома и полного одобрения Общества, — продолжал мистер Кэрроу. — Патрик показал мне все бумаги. Он просил меня сказать об этом всем, кто может проявить озабоченность. Я знал, что вас это может обеспокоить, Молли. И вас, Эбран.

— Ну, хорошо, — сказала мама. — Значит, все в порядке.

Я подошла к двери и, заглянув в холл, увидела стоящих там родителей и мистера Кэрроу на ступеньках крыльца. За его спиной сгустилась темнота.

Потом отец Ксандера понизил голос, и я с трудом могла услышать, что он говорит, сквозь низкое жужжанье порта в холле.

— Молли, вам бы повидать Аиду и Патрика. Они как будто снова ожили. Этот мальчик — племянник Аиды. Сын ее сестры.

Мама подняла руку к волосам; она всегда так делает, когда волнуется. Мы все хорошо помнили то, что случилось у Макхэмов.

Это был редкий случай вины правительства перед гражданами. Люди со статусом «Аномалия» должны быть на учете. Недопустимо, чтобы такой человек свободно ходил по улицам и тем более проникал в правительственный офис, где работал Патрик и куда в тот день к нему пришел его сын. Все молчали об этом, хотя все знали. Потому что сын Макхэмов погиб, был убит, пока ждал возвращения отца с какого-то совещания в том же здании. Потому что Патрик Макхэм и сам лежал потом в больнице — человек со статусом «Аномалия» дождался и напал и на него.

— Ее племянник, — произнесла мама голосом, полным сочувствия. — Понятно, что она хочет его вырастить.

— И правительство, понимая свою вину перед Патриком, сделало для него исключение, — сказал отец.

— Эбран, — произнесла мама укоризненно.

Но отец Ксандера согласился с ним:

— Это логично. Исключение в качестве компенсации за несчастный случай. Мальчик заменит им сына, которого они потеряли. Наверное, правительство так смотрит на это.

Позднее мама пришла в мою комнату, чтобы уложить меня спать. Голосом мягким, как одеяло, которым она меня укрыла, она спросила:

— Ты слышала наш разговор?

— Да, — призналась я.

— Племянник Макхэмов, который стал их сыном, завтра в первый раз придет в школу.

— Кай, — сказала я, — так его зовут.

— Да. — Она наклонилась, и ее длинные светлые волосы рассыпались по плечам, и веснушки, как звездочки, сияли на ее коже. Она улыбнулась мне. — Ты будешь приветлива с ним? — спросила она. — Поможешь ему освоиться? Ведь это нелегко — быть новеньким.

— Да, конечно, — обещала я.

Но вышло так, что мне не пришлось воспользоваться ее советом. Придя на следующий день в среднюю школу, Кай поздоровался со всеми и представился каждому. Спокойно и быстро двигаясь между рядами, он объяснил каждому, кто он такой, так что никому не пришлось ничего спрашивать. Когда прозвенел звонок, он смешался с толпой учеников. Просто удивительно, как быстро он освоился. Вот только что он был новеньким, чужим, стоял отдельно, а через минуту стал привычным и знакомым, будто жил здесь всегда и не общался ни с кем, кроме нас.

Как я теперь понимаю, в характере Кая есть одна особенность: он всегда плавает по поверхности. Только в тот, первый день мы видели его нырнувшим в глубину.


— Я хочу кое-что сказать тебе, — говорю я дедушке, придвигая свой стул поближе к нему. Чиновники не задержали меня надолго в игровом центре, после того как я наступила на контейнер с таблетками. У меня осталось достаточно времени, чтобы посетить дедушку. И я благодарна им, потому что сегодня я прихожу к нему в предпоследний раз. Эта мысль порождает во мне чувство пустоты.

— А-а, — произносит дедушка. — Что-то хорошее?

Он сидит у окна, как это часто бывает по вечерам, и наблюдает, как заходит солнце и появляются звезды. Иногда я гадаю, не сидит ли он так, пока солнце не взойдет снова. Наверное, трудно спать, зная, что твоя жизнь почти закончилась. Не хочется пропускать ни одного мгновения, даже такого, какое в другом случае казалось бы скучным и не стоящим внимания.

Сумерки смывают все яркие краски, оставляя лишь серые и черные. Там и здесь вспыхивают пятнышки света от уличных фонарей. Рельсы аэропоездов, тусклые при дневном свете, при вечерних огнях становятся светящимися тропинками над черной землей. И я смотрю, как поезд мчится вдаль, унося людей в своем ярко освещенном чреве.

— Что-то странное, — говорю я, и дедушка опускает вилку. Он ест кусок чего-то, что называется «пай». Я этого никогда не ела, но выглядит восхитительно. Хотелось бы, чтобы правила не запрещали ему поделиться со мной кусочком. — Все прекрасно. Я обручена с Ксандером. — Общество учит нас так сообщать новости: сначала хорошее, остальное потом. — Но в мою микрокарту вкралась ошибка. Когда я просматривала ее, лицо Ксандера исчезло, и я увидела другого.

— Ты увидела другое лицо?

Я киваю, стараясь не смотреть слишком пристально на еду у него на блюде. Пятнышки сахарной пудры на глазурной корочке похожи на снежинки на льду. Какие, должно быть, вкусные спелые красные ягоды, разбросанные тут и там по этой корочке! Сказанные мною слова врезались в мое сознание, как тяжелая серебряная вилка врезается в свежий пирог. Я увидела другое лицо.

— Что ты почувствовала, когда увидела на экране лицо другого мальчика? — спрашивает дедушка мягко, положив свою руку на мою. — Ты заволновалась?

— Немного, — признаюсь я. — Я запуталась. Потому что второго мальчика я тоже знаю.

Дедушкины брови изгибаются, выражая удивление:

— Вот как?

— Это Кай Макхэм, — говорю я. — Сын Аиды и Патрика. Он живет на нашей улице.

— Как объяснили тебе чиновники свою ошибку?

— Это не Общество ошиблось. Общество не делает ошибок.

— Ну, конечно нет, — спокойно согласился дедушка, при этом добавив: — Однако их делают люди.

— По мнению чиновницы, как раз это и случилось. Она думает, что кто-то по ошибке вставил изображение Кая в мою микрокарту.

— Зачем? — удивляется дедушка.

— Она считает, что это была чья-то жестокая шутка. Потому что, — я еще больше понижаю голос, — Кай имеет статус «Отклонение от нормы».

Вскочив, дед отталкивает свой стул, уронив при этом на пол поднос. Удивляюсь про себя его худобе, но держится он прямо, как дерево.

— На твоей карте было изображение человека со статусом «Отклонение от нормы»?

— Только на мгновение, — говорю я, стараясь успокоить его. — Но это была ошибка, моя пара — Ксандер. Этого мальчика вообще нет в базе данных для подбора пар.

Дедушка не садится, хотя я остаюсь на своем стуле, стараясь хоть этим успокоить его, показать, что все в порядке.

— Тебе объяснили, почему у него такой статус?

— Его отец сделал что-то. Кай ни в чем не виноват.

И это чистая правда. Я это знаю, и дедушка знает. Чиновники никогда не разрешили бы усыновить его, если бы он был опасен.

Дедушка смотрит на свою тарелку, которая скатилась с подноса и лежит на полу. Я делаю движение, чтобы поднять ее, но он меня останавливает.

— Нет, — говорит он резко, и голос его звучит хрипло. Он похож на старое дерево, у которого скрипят суставы. Он кладет на тарелку последние куски пирога и смотрит на меня своими ясными глазами. Ничего застывшего в его взгляде; глаза, полные жизни и движения. — Не нравится мне все это, — замечает он. — Зачем понадобилось кому-то подменять твою микрокарту?

— Дедушка, — прошу я, — сядь, пожалуйста. Это чья-то злая шутка, они найдут того, кто это сделал, и обо всем позаботятся. Чиновница из Департамента подбора пар так сказала.

Я уже жалею, что рассказала ему. Почему я решила, что от этого мне станет легче? Но теперь ничего не поправишь.

— Бедный мальчик, — говорит дедушка печально. — Страдает безвинно. Ты хорошо его знаешь?

— Мы друзья, но не близкие. Я встречаюсь с ним иногда в свободное время по субботам, — объясняю, я. — Год назад он получил постоянное рабочее место, и с тех пор мы не часто видимся.

— А где он работает?

Я не сразу решаюсь сказать правду, потому что она печальна. Мы все были удивлены, что Кай получил такую низкую квалификацию, несмотря на то что Аида и Патрик — люди уважаемые.

— В центре распределения питания.

Дедушка скривился:

— Это тяжелая и безрадостная работа.

— Знаю. — Я заметила, что, несмотря на специальные перчатки, которые носят рабочие, руки у Кая стали красными от горячей воды. Но он не жалуется.

— Чиновница разрешила тебе рассказать мне о Кае? — спрашивает дедушка.

— Да, — отвечаю я. — Я спросила ее, можно ли мне рассказать все только одному человеку. Тебе.

Дедушкины глаза сверкнули насмешливо.

— Потому что мертвые не могут проболтаться?

— Нет, — сказала я. Я люблю дедушкины шутки, но сейчас шуткой ответить не могу. Это случится так скоро, и мне будет так его не хватать... — Мне хотелось рассказать тебе, потому что я знала — ты поймешь.

— А-а. — Дедушка поднял брови с кривой усмешкой. — Ну и как? Ты считаешь, я понял?

Теперь я слегка засмеялась.

— Не так хорошо, как я надеялась. Ты отреагировал так, как мои родители, если бы я им рассказала.

— Это естественно, — возразил дедушка. — Я хочу защитить тебя.

«Не всегда ты этого хотел», — думаю я, поднимая брови так же, как он. Именно дедушка, в конечном счете, отучил меня сидеть на бортике бассейна вместо того, чтобы плавать.

Однажды летом он пришел к нам туда и спросил:

— Что она делает?

— Она всегда тут сидит, — ответил Ксандер.

— Она не умеет плавать? — спросил дедушка, и я сердито посмотрела на него, потому что могла сама за себя ответить, и он знал это.

— Она умеет, — объяснил Ксандер, — но не любит.

— В частности, я не люблю прыгать в воду, — сообщила я дедушке.

— Понятно. А как насчет прыжков с вышки?

— Это я просто ненавижу.

— Прекрасно, — сказал он и уселся на бортик рядом со мной.

Даже в то время, когда он был моложе и сильнее, чем сейчас, я помню, что подумала, какой он старый в сравнении с дедушками моих друзей. Мои дедушка и бабушка были одной из последних пар, пожелавших быть обрученными в старшем возрасте. Им тогда было по тридцать пять. Мой отец, их единственный ребенок, родился только через четыре года. Теперь никому не разрешается иметь детей в возрасте старше тридцати одного года.

Солнце светило прямо на его седую голову, и я могла, даже не приглядываясь, видеть каждый волосок. Это опечалило меня, несмотря на то что он меня рассердил.

— Это увлекательно, — сказал он, шевеля ногами в воде. — Теперь я вижу, почему ты любишь только сидеть и ничего больше.

Я уловила насмешку в его голосе и отвернулась.

Он встал и пошел по направлению к вышке для прыжков в воду.

— Сэр, — остановила его чиновница, ответственная за безопасность в бассейне. — Сэр?

— У меня разряд по прыжкам в воду, — бросил ей дедушка на ходу. — Я в отличной форме. — И полез по лесенке, ведущей к вышке, и чем выше он взбирался, тем решительнее казалась его фигура.

Он даже не взглянул на меня перед прыжком; он прыгнул сразу, и, прежде чем его голова показалась над поверхностью воды, я была уже на ногах и бежала по бортику бассейна по направлению к лесенке, ощущая огонь в ступнях и в груди от уязвленного самолюбия.

И я прыгнула.


— Вспоминаешь бассейн? — спрашивает он.

— Да, — киваю я, усмехнувшись. — Ты не пытался тогда защитить меня. Ты меня не удерживал, а ведь я могла разбиться насмерть. — И я замолчала, испугавшись этого слова. Не знаю почему, но я боюсь этого слова. А дедушка не боится. И Общество не боится. И я не должна.

Кажется, он не заметил моего страха.

— Ты была готова к прыжку, — сказал он. — Только не была уверена в этом.

Какое-то время мы сидим молча, погруженные в воспоминания. Стараюсь не смотреть на часы на стене. Мне надо уходить, чтобы не нарушать комендантский час, но нельзя позволить дедушке думать, что я считаю минуты. Считаю минуты до своего ухода. До конца его жизни. Хотя, если вдуматься, я считаю время и своей жизни. Каждую минуту, проведенную с кем-то, вы берете часть его жизни и отдаете часть своей.

Дедушка чувствует, что мысли мои далеко, и спрашивает, о чем я думаю. И я рассказываю, потому что у меня остается мало времени для задушевных бесед с ним. Он понимает это и сжимает мою руку.

— Я рад отдать тебе часть своей жизни, — говорит он, и это так трогательно.

В его голосе столько доброты, что я говорю в ответ то же самое. И хотя ему почти восемьдесят и тело его кажется хилым, я ощущаю силу его рукопожатия, и мне снова становится грустно.

— Я хочу сказать тебе еще кое-что, — говорю я ему. — Я записалась на участие в летних восхождениях.

Он выглядит довольным.

— Они снова разрешили восхождения?

В течение многих лет дед участвовал в летних восхождениях и до сих пор с удовольствием вспоминает это.

— Они введены снова только в этом году. Раньше не предлагали.

— Интересно, кого теперь поставят инструктором, — говорит он задумчиво и смотрит в окно. — Интересно, на какие холмы вы будете взбираться? — Я следую за его взглядом. Не так-то много у нас дикой природы, но много зеленых зон — парков и площадок для отдыха.

— Может быть, в одной из больших зеленых зон? — предполагаю я.

— А может быть, вы совершите восхождение на Большой холм? — говорит он, и глаза его снова светятся.

Большой холм — последнее место в Сити, заросшее диким и нетронутым лесом. Я так и вижу его — покрытый колючим кустарником склон поднимается как раз за Древесным питомником, в котором работает моя мама. Раньше его использовали для тренировки солдат, но с тех пор, как армию в основном перевели в Отдаленные провинции, холм потерял свое практическое значение.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я с волнением. — Я никогда там не была. В питомнике-то я часто бываю, но ведь на территорию Большого холма без разрешения не пускают.

— Ты полюбишь Большой холм, если они разрешат восхождение туда, — говорит дедушка, и лицо его оживляется. — Это потрясающе, когда ты шаг за шагом продираешься к вершине, которую ты видишь, и никто не расчищает тропинку перед тобой, никаких симуляторов. Все по-настоящему...

— Думаешь, нас правда туда пустят? — спрашиваю я. Его энтузиазм заразителен.

— Надеюсь. — Дед глядит в окно в направлении питомника, и я начинаю понимать, почему он так часто смотрит в ту сторону, — должно быть, лелеет свои драгоценные воспоминания.

Он будто читает мои мысли.

— Я всего лишь старик, который сидит здесь и забавляется своими воспоминаниями, не так ли?

Я улыбаюсь:

— В этом нет ничего плохого.

И правда, в конце жизни воспоминания, должно быть, поддерживают человека, помогают сохранять бодрость.

— Но это не совсем так. Я не только вспоминаю, — говорит дед.

— Да?!

— Я думаю, — снова угадывает он мои мысли. — Это не совсем то же самое, что вспоминать. Воспоминания — это часть размышлений, но не вся.

— О чем же ты думаешь?

— О многом. Стихи. Идеи. О твоей бабушке.

Бабушка умерла рано; ей было только шестьдесят два. Это был один из последних случаев заболевания раком. Я ее не застала. Это от нее достался мне золотой медальон, а она получила его в подарок от своей свекрови — матери моего дедушки.

— Как ты думаешь, что бы она сказала о моей паре? — спрашиваю я его. — И о том, что случилось сегодня?

Он обдумывает ответ, и я жду.

— Я думаю, — произносит он наконец, — она спросила бы тебя, не кажется ли тебе все это странным.

Хочу спросить его, что он имеет в виду, но слышу удар гонга, возвещающий, что последний поезд в городки скоро прибудет. Мне надо идти.

— Кассия, — говорит дед, когда я встаю, — тот медальон, который я подарил тебе, он еще у тебя?

— Да, — отвечаю я, удивленная его вопросом. Ведь это самая ценная вещь, которая у меня есть. Самая ценная, которая когда-либо у меня будет.

— Принесешь его завтра на мой Прощальный банкет? — спрашивает он.

Мои глаза полны слез. Он хочет снова увидеть медальон, чтобы вспомнить мою бабушку и свою маму.

— Конечно, дедушка, принесу.

— Спасибо.

Только бы он не ощутил моих слез на своей щеке, когда я наклонюсь поцеловать его. Я быстро смахиваю их. Когда мне можно будет поплакать? И завтра на его Прощальном банкете не должно быть слез. Люди будут наблюдать за нами. И они должны видеть, как дедушка спокойно уходит, а мы спокойно остаемся.

Проходя через холл, слышу из-за закрытых дверей голоса других обитателей дома для престарелых, разговаривающих между собой или с посетителями. Слышно особенно громкое жужжание портов: многие старики плохо слышат. За некоторыми дверьми тишина. Возможно, многие, как дедушка, сидят перед открытыми окнами и думают о тех, кого здесь больше нет.

«Она спросила бы тебя, не странно ли все это».

Вхожу в лифт, нажимаю кнопку и чувствую печаль, удивление и смущение. Что он имел в виду?

Я знаю, что время дедушки на исходе. Знаю уже давно. Но почему, глядя, как скользят, закрываясь, двери лифта, я вдруг ясно ощущаю, что и мое время тоже убегает?

Моя бабушка спросила бы, задалась ли я вопросом, ошибка ли все это. Может быть, Кай действительно должен был стать моей парой?

Да, я спрашивала себя об этом в какой-то момент. Увидев лицо Кая, мелькнувшее передо мной так быстро, что я не успела различить цвет его глаз, когда они смотрели на меня, а только то, что они темные, я удивилась: «Это ты?»


Содержание:
 0  Обрученные : Элли Каунди  1  ГЛАВА 1 : Элли Каунди
 2  ГЛАВА 2 : Элли Каунди  3  ГЛАВА 3 : Элли Каунди
 4  ГЛАВА 4 : Элли Каунди  5  ГЛАВА 5 : Элли Каунди
 6  вы читаете: ГЛАВА 6 : Элли Каунди  7  ГЛАВА 7 : Элли Каунди
 8  ГЛАВА 8 : Элли Каунди  9  ГЛАВА 9 : Элли Каунди
 10  ГЛАВА 10 : Элли Каунди  11  ГЛАВА 11 : Элли Каунди
 12  ГЛАВА 12 : Элли Каунди  13  ГЛАВА 13 : Элли Каунди
 14  ГЛАВА 14 : Элли Каунди  15  ГЛАВА 15 : Элли Каунди
 16  ГЛАВА 16 : Элли Каунди  17  ГЛАВА 17 : Элли Каунди
 18  ГЛАВА 18 : Элли Каунди  19  ГЛАВА 19 : Элли Каунди
 20  ГЛАВА 20 : Элли Каунди  21  ГЛАВА 21 : Элли Каунди
 22  ГЛАВА 22 : Элли Каунди  23  ГЛАВА 23 : Элли Каунди
 24  ГЛАВА 24 : Элли Каунди  25  ГЛАВА 25 : Элли Каунди
 26  ГЛАВА 26 : Элли Каунди  27  ГЛАВА 27 : Элли Каунди
 28  ГЛАВА 28 : Элли Каунди  29  ГЛАВА 29 : Элли Каунди
 30  ГЛАВА 30 : Элли Каунди  31  ГЛАВА 31 : Элли Каунди
 32  ГЛАВА 32 : Элли Каунди  33  Использовалась литература : Обрученные



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.