Фантастика : Социальная фантастика : Дуралекс : Коста Канделаки

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

1

 

 - Подсудимый! Вам предоставляется последнее слово!

 Последнее? Слово? Только одно и самое последнее?

 Я вздрогнул и чуть не заплакал. Последнее… Совсем последнее…

 Но нет, меня, кажется, пока не собирались убивать.

 - Последнее? — переспросил я судьи.

 - Подсудимый! — повторил он. — Вам предоставляется последнее слово. У вас есть, что сказать?

 Есть ли у меня?.. А что я могу сказать? Меня все равно убьют. Я вижу по его обрюзгшему лицу, что он ненавидит меня и думает только о том, как бы поскорей от меня избавиться. Он вообще сейчас думает не обо мне, а о своей дочери, которая забеременела неизвестно от кого…

 Да нет, это мои фантазии конечно.

 - Я не убивал, — произнес я. — Ваша честь, господин судья, я не убивал, поверьте мне! Я законопослушный гражданин и просто хороший человек, спросите хоть у кого, вам любой скажет, что я и мухи не способен обидеть. Я невиновен!

 - Понятно, — судья грохнул деревянным молотком по дощечке, прикрепленной к столу. — Рассмотрение дела гражданина Имре Доджа завершено! Суд удаляется для совещания! Господа присяжные заседатели…

 Сонные присяжные оживились, засуетились, загремели стульями. В их глазах я видел только желание поскорей выпить кофе с булочкой и выкурить сигарету. На меня они даже не смотрели. Да и чего им на меня смотреть. Хотя, возьмите меня, например, вот мне было бы интересно взглянуть последний раз в глаза человеку, за жизнь или смерть которого я буду сейчас голосовать. А им все равно. Или они уже всё решили. Особенно — вон тот, седой, в причудливом красном галстуке — он уже точно знает, что проголосует за мою смерть.

 Но ведь я не совершал этого преступления! Да я вообще никакого не совершал! Это ошибка, ошибка и ужасное, роковое, стечение обстоятельств. Я совершенно случайно оказался возле тела того мужчины. Разве можно меня за это убивать?! Как можно убить человека только за то, что он оказался не в то время и не в том месте! Я не убивал, слышите, вы!

 Кажется, я и в самом деле закричал, потому что адвокат схватил меня за руку, охранник обеспокоенно придвинулся ко мне, а присяжные бросали на меня удивленные и недовольные взгляды.

 Ну всё, теперь уж они точно убьют меня!

 Странно, до чего непредсказуема может быть человеческая судьба! Еще вчера я был почтенным отцом семейства, уважаемым работником и просто добропорядочным гражданином. А сегодня я уже почти труп, человек, осужденный за убийство, которого не совершал…

 Они вернулись.

 Разве за такое короткое время можно решить судьбу человека?! Их не было от силы пять минут. За это время и кофе выпить не успеешь. Должно быть, ими руководит одно желание: побыстрее закончить с этим делом и вернуться домой, где на обед приготовлена вкусная индейка. Конечно, их–то жизнь — продолжается.

 - Суд присяжных, — нудно бубнил багроволицый судья, — рассмотрел дело гражданина Имре Доджа…

 Бу–бу–бу… Бу–бу–бу… Бу–бу–бу–бу…

 А я никого не убивал. Знаете ли вы, господин судья, что я никого не убивал?..

 Что? Что ты говоришь, недовольный седой человек в красном галстуке?..

 А, это он не мне, это он — судье…

 - Виновен, — отвечает седой на вопрос судьи.

 - Таким образом, гражданин Имре Додж признается виновным по делу об убийстве гражданина…

 Бу–бу–бу… Бу–бу–бу…

 Зачем так много говорить? Если вам так хочется кого–нибудь убить, — конкретно меня убить, — ну, подмигните охраннику, и пусть он выстрелит мне в затылок. Но зачем же издеваться надо мной!

 -… и приговорить подсудимого Имре Доджа к реинкарнации, — подытожил судья. Он поднял на секунду глаза от приговора и произнес залу усталой скороговоркой финальную фразу:

 Дуралекс, седлекс[1].

 Всё. Наверное, все поняли это завершающее бормотание, это колдовское «крибле, крабле, бумс!», кроме меня, потому что зал оживился, загомонил, заскрипел стульями, затопал к выходу.

 Подошел охранник и, дыша котлетной отрыжкой, нацепил мне на руки тонкую проволоку наручников. В полиции мне все время надевали белые — цвета невинности. А эти были черные — цвета смерти. Это специально так задумано?

 Он был совсем еще молод, этот полицейский, я бы даже сказал — юн. Но в лице его не отражалось ничего, кроме усталости. Да, я их всех утомил, и этого мальчика тоже. Утренняя котлета давно переварена его молодым здоровым желудком, он хочет есть. Дома его ждет молодая жена, с которой он успеет еще быстренько совокупиться, пока разогревается обеденная котлета. Я знаю, потому что пятнадцать лет назад я сам был таким. А теперь я стар, мне далеко за тридцать. Я настолько стар, что уже почти мертв.

 За совершенные преступления нужно нести наказание, я всегда это знал. Но оказывается, за несовершенные — тоже. Кто–то должен быть наказан — во благо, во имя и для.

 На этот раз этим «кто–то» стал я. И ничего нельзя изменить.

 

2

 

 Я почему–то представлял себе тюрьму совершенно иначе. По старым фильмам я знал, что это — мрачное, грязное и злое место, где каждый может тебя унизить, избить, «опустить» и даже лишить жизни. Ни за грош.

 Но все оказалось совсем не таким страшным в реальности. Я даже пожалел, что пожизненное заключение отменили как негуманное. В этой тюрьме, с ее уютными одиночными камерами, с мягкими «живыми» стенами, с ее коридорами, устеленными скрадывающим звук шагов материалом, с ее тишиной, вкусным запахом булочек к завтраку и добрым персоналом, я бы согласился провести остаток жизни, раз уж я непременно должен быть наказан.

 Но нет, мне сразу и четко объяснили, что здесь я ненадолго, что это всего лишь исходный берег Леты, на котором мне предстоит дождаться Харона, который переправит меня на другой.

 Нет–нет, это не фигура речи, сказали мне; на самом деле, тот аппарат, в который мне предстоит улечься максимум через неделю, называется именно так — «Харон», а сама тюрьма — «Лета». Вот так всё было многозначительно и лирично.

 Меня никто не обижал, об этом и речи не было. Как не было сокамерников, развязного и жестокого персонала с дубинками, решеток на окнах и самих окон. Целый день я был предоставлен самому себе, и, что удивительно, это нисколько не было для меня обременительно. Я, собственно, никогда не отличался особой энергичностью или страстью к общению, а моя работа хотя и доставляла мне много приятных минут, однако была суетна и тяжела, не говоря уж о том, что я уже три года не брал отпуск. Поэтому первые два дня, проведенные мною в, язык не поворачивается назвать это тюремной камерой, показались мне просто блаженством. Я валялся на кровати, читал (давно забытое удовольствие!), смотрел видеопанель, слушал музыку, в общем — наслаждался жизнью.

 На третий день пришло, наконец, осознание того, что отдых мой будет очень недолог и лучше бы, пожалуй, его и вовсе не было. В тот день я едва не впал в депрессию, но тут пришла медсестра и объяснила мне, что мое состояние обычно для обитателей Леты и что начиная с сегодняшнего дня мне будут делать инъекции, которые помогут не чувствовать себя угнетенно, а кроме того, позволят моему организму подготовиться к реинкарнации.

 - Но, — добавила она, — если вы не хотите, вы вправе отказаться от инъекций.

 - Нет–нет, — ответил я поспешно. — Я полагаюсь на опыт сотрудников тюрь… э–э… этого заведения. Мне действительно тревожно и грустно сегодня.

 Она прижала инъектор к моему запястью, раздался сухой щелчок. Я даже ничего не почувствовал, кроме легкого влажного прикосновения, словно кто–то коснулся моей кожи поцелуем.

 - В пятницу вам сообщат о предполагаемой реинкарнации, — сказала сестра перед уходом.

 - В пятницу? — переспросил я. — Это когда?

 Действительно, я за эти два дня совершенно оторвался от реальности. А может быть, это так быстро подействовало лекарство.

 - Это завтра, — улыбнулась она, поправляя прядку волос, выпавшую из–под белой шапочки.

 - Завтра, — произнес я. — Завтра…

 - Да, — кивнула она. — А в понедельник вас реинкарнируют. Не беспокойтесь, это совершенно не больно.

 - Надеюсь, — только и смог ответить я, чувствуя как блаженный сон наваливается на меня мягким пушистым зверем, толкает в кровать.

 

3

 

 Назавтра меня привели в небольшой кабинет, ничем, кроме строгой обстановки не отличающийся от моей камеры. За столом, перед монитором компьютера сидел пожилой человек в очках и отдавал машине короткие команды, вроде «Вниз!», «Дальше!», «Файл, открыть!» и тому подобные. Он улыбнулся мне дружески и указал на кресло напротив. Я сел.

 - Клиент, Имре Додж, — произнес человек.

 - Да это я, — отозвался я, но он, кажется, говорил не со мной, а с компьютером, потому что продолжал, не отрывая глаз от монитора: «Досье… Угу… Угу… Реинкарнация… Та–ак… Назад… Показать дату… Угу… Спать».

 - Ну что ж, господин Додж, — обратился он уже ко мне, когда монитор «уснувшего» компьютера погас. — Рад с вами познакомиться.

 - В самом деле? — удивился я. — Но ведь я убийца…

 - Это неважно, — неопределенно ответил он. — Меня зовут Ким Дарлоу, я ваш ассистент.

 - Мой ассистент?

 - Ну да, — кивнул Дарлоу. — Так это у нас называется. Я буду заниматься вашей реинкарнацией.

 - Я никого не убивал, — вспомнил я.

 Он пошевелил бровями, нахмурился.

 - Теперь это уже неважно, — произнес он, подумав.

 - То есть как это? — опешил я. — Судебная ошибка — это неважно?

 - Да, мистер Додж, — улыбнулся он. — Даже если предположить, что произошла упомянутая вами, такая исключительная и невозможная в нашем современном правосудии вещь как судебная ошибка, научные достижения, позволившие человечеству сделать столь мощный рывок вперед, нивелируют возможные последствия. Даже если вы добропорядочный гражданин своей страны, страна ничего не потеряет.

 - Но в понедельник… Вы же просто убьете меня!

 - Что вы, что вы! — испугался он. — Никто не собирается вас убивать!

 - Но как же, — растерялся я, смущенный его искренностью и пылкостью. — Меня же реинкарнируют!

 - Именно так, — охотно кивнул Дарлоу. — Но у вас, кажется, сложилось ложное представление об этом процессе. Никто не собирается вас убивать. Собственно, для этого вас и привели сюда, чтобы вы получили точную информацию о том, что вас ожидает.

 - Смерть меня ожидает, что же еще! — пробормотал я.

 - Ни в коем случае! — возразил мой собеседник. — Ведь недаром этот процесс называется реинкарнацией. Вдумайтесь в значение этого слова, мистер Додж!

 Я попытался последовать его совету и вдуматься, но сделанная мне утром новая инъекция и последующий двухчасовой сон еще не отпустили мой мозг из объятий.

 - Не могу, — честно признался я. — Не могу вдуматься.

 - Видите ли, мистер Додж, — Дарлоу понимающе кивнул с выражением готовности всё мне объяснить. — Вас ожидает совсем не смерть в буквальном смысле этого слова. Вы будете и дальше жить так же как и жили… Нет, вернее, не совсем так. Вы будете жить лучше, потому что вы забудете о своей неудавшейся жизни, о преступлении, которое вы совершили. Вас ожидает реинкарнация, перевоплощение.

 - Моя душа переселится в собаку? — спросил я. — Или… в свинью?.. В комара?

 Дарлоу жизнерадостно и искренне расхохотался.

 - Ну что вы, что вы, — сказал он, отсмеявшись. — Ваша душа, душа преступника, убийцы, ошибка природы, которую…

 - Я не преступник! — возразил я. — Я никого не убивал! Говорю это перед вами, как перед господом богом!

 Он замолчал на минуту, внимательно глядя на меня. Потом пожал плечами.

 - Это неважно, мистер Додж. И вообще, я почему–то хочу вам верить, но в общем–то это не мое дело. Я не выношу приговора и не оправдываю, я…

 - Ну да, — перебил я. — Вы просто палач, всего лишь.

 Он обиженно замолчал. Молчал он не меньше двух минут. Потом служебный долг совладал в нем с обидой, и он продолжал, но уже деловито и официально, без дружеской нотки в голосе.

 - Итак, мистер Додж, в процессе предстоящей реинкарнации ваша душа будет стерта, а на ее место в ваше тело будет имплантирована душа другого человека.

 - Компьютер! — обратился он к монитору. — Меню, база, Имре Додж, показать имплантант!

 На стене позади него, которая, оказывается, представляла собой большую видеопанель, появилась фотография мужчины лет сорока пяти или чуть меньше. Доброе лицо в очках, большие залысины, высокий лоб, мудрый и немного грустный взгляд серых глаз.

 - Перед вами — Оскар Уиджин, — продолжал Дарлоу, обращаясь уже ко мне. — Преподаватель биологии в колледже Брэнтон–Сэндфорд, один из лучших педагогов, занимавшийся, кроме всего прочего, научной деятельностью. Отец трех детей, законопослушный, добропорядочный гражданин. Умер от рака в клинике Хьюстона, в возрасте сорока одного года, на взлете своей карьеры, так и не успев дописать книгу, которую считал делом всей своей жизни и которая несомненно совершит переворот в современной науке. Как думаете, мистер Додж, нужен ли такой человек стране и миру? Справедлива ли была смерть?

 - Ну, смерть вообще редко бывает справедлива, — подавленно ответил я.

 - Именно, — кивнул Дарлоу. — И не кажется ли вам, что справедливость будет восстановлена, если будет произведена замена? Душа преступника и убийцы Имре Доджа займет подобающее ей место в…

 - Я не преступник и не убийца! — перебил я. — Пусть я всего лишь скромный бухгалтер, который ничего не сделал для науки и не воспитал кучу будущих ученых, но у меня тоже есть жена и сын, я тоже приношу какую–никакую пользу обществу, я имею ничуть не меньшее право на жизнь, чем господин Оскар Уиджин!

 Дарлоу терпеливо выслушал меня, дернул бровью и продолжал.

 - Итак, справедливо будет полагать, что душа господина Уиджина, которую, к счастью, успели изъять и законсервировать в момент клинической смерти, продолжит свое существование в этом бренном мире на благо отечества, принеся ему еще немалую пользу как в науке, так и в деле воспитания подрастающего поколения, в котором, хочется верить, будет, со временем, все меньше и меньше Имре Доджей.

 - То есть, вы хотите убить меня, ни в чем не виновного человека, только потому, что душе господина ученого нужно новое тело?

 - Не стоит так искажать реальное положение вещей, — поморщился Дарлоу. — никто не собирается вас убивать. Это во–первых. А во–вторых, вам просто повезло, можно сказать, потому что душа господина Уиджина могла достаться и кому–нибудь другому.

 - Меня вполне устраивает и моя душа, — возразил я.

 - Не сомневаюсь, — кивнул мой собеседник. — Но она не устраивает человечество.

 - И это, по–вашему, не убийство?

 - Убийство, господин Додж, — это то, что совершили вы, — сказал он. — А то, что совершит государство, — это оздоровление генофонда нации. Человек, которого вы убили, давно похоронен и уже наполовину истлел, а душа его — душа, возможно, хорошего и законопослушного гражданина, — навсегда утрачена для человечества вместе с ее знаниями, умениями, опытом, любовью к людям. Вы же — убийца — останетесь жить, как ни в чем ни бывало. Разве что помнить о своей прошлой жизни уже не будете… Теперь вы ощущаете разницу между убийством и реинкарнацией?

 - Нет, — упрямо покачал я головой. — Меня не будет. Будет только оболочка меня, в которой будет жить мистер Уиджин.

 - Посмотрите, — Дарлоу, не оборачиваясь, указал на портрет за своей спиной. — Вот этот человек действительно мертв. И никакой оболочки. Вы хотите сказать, что между вами нет никакой разницы?

 Я не понял его вопроса, потерял нить его мысли. Мне снова захотелось спать. Наверное, инъекция еще не отпустила мой организм.

 Но, похоже, Дарлоу удалось меня запутать, потому что я и вправду не очень понимал теперь общности между убийством и реинкарнацией, которую понимал еще пять минут назад.

 - Итак, мистер Додж, государство не лишает вас человеческих прав, даже несмотря на совершенное вами преступление против жизни. Вы имеете полное право отказаться от предложенного вам импланта, если что–то вас не устраивает. Вам будет предложен ряд других. Если вы так и не придете к решению, будет произведена имплантация души, выбранной государством, то есть — господина Оскара Уиджина. Честно говоря, я не хотел бы, чтобы вы отказывались. Это очень достойный человек и большой ученый.

 - Да какая мне разница, кто будет разгуливать в моем теле, после того, как я сдохну! — не удержался я от грубости. — Это все равно, что предоставить погибшему в автокатастрофе решать, кому из больных достанется его уцелевшая почка, или печень.

 - Хм, — произнес Дарлоу, барабаня пальцами по столу. — Очень жаль, что я, кажется, так и не смог ни в чем вас убедить…

 

4

 

 Оказывается, напоследок мне полагались множество удовольствий: выпивка, секс с любой девушкой из каталога, свидание с женой и сыном — да любое желание!

 Но желаний у меня не было. И от свидания с женой и сыном я отказался — зачем оно мне. И зачем оно им. В их глазах я — убийца.

 Интересно, что будет, когда мы случайно встретимся на улице? Узнаю ли я их?.. Да нет конечно, ведь все мои воспоминания сотрутся вместе с душой…

 А что почувствуют они, увидев такого близкого им, но совершенно чужого человека?..

 После обеда мне дали три часа сна, потом сделали две инъекции и уложили на каталку.

 Сначала я хотел протестовать, но в последний момент почувствовал, что сам не смогу, пожалуй, сделать ни шагу, и подчинился.

 По тихим коридорам меня провезли в большой зал, залитый светом не меньше десятка ламп, где собралось довольно много людей. Я обратил внимание на женщину лет пятидесяти, рядом с которой чинно сидели на стульях молодой человек под тридцать и две девушки лет двадцати пяти и двадцати. Я понял, что это моя будущая семья.

 - Как ваше самочувствие, мистер Додж? — спросил подошедший Дарлоу, который был сейчас в белом халате и шапочке.

 Я только посмотрел на него равнодушно. Не хотелось ни с кем разговаривать.

 - Подпишите вот здесь и здесь, — юркий человечек в строгом черном костюме сунул мне ручку и папку с листом бумаги. — Это акт о том, что вы принимаете реинкарнацию в здравом уме и твердой памяти. Формалистика, знаете ли, бюрократия, — добавил он извиняющимся тоном.

 Я кое–как поставил подпись в требуемых местах. Подошел священник.

 - Сын мой, не хочешь ли ты покаяться в совер…

 - Нет, — перебил я. — Я, вероятно, много грешил, но греха убийства на мне нет.

 - Вы казните невинного! — крикнул я, обращаясь к жене Уиджина.

 Она опустила глаза.

 Конечно, какое ей дело до Имре Доджа! Ведь я — уже не я. Я — без пяти минут Оскар Уиджин.

 А что, собственно, я так ярюсь? Может быть, не так уж всё и плохо? Побуду Уиджином, почему бы нет…

 Мне даже стало на минуту жаль эту женщину. Ей–то уже пятьдесят. А ее мужу теперь будет немного за тридцать…

 Меня сняли с каталки, раздели и переложили в саркофаг «Харона», накрыли прозрачным колпаком. Тут же откуда–то повылезали гибкие металлические прутья и облепили холодными датчиками–присосками мое тело и выбритую со вчерашнего вечера голову.

 - Расслабьтесь, — услышал я из динамика над головой голос Дарлоу. — Никаких неприятных ощущений не будет. Вы просто уснете.

 - Иди ты к черту! — ответил я, даже не зная, слышит ли он меня.

 

5

 

 - Почему ты так смотришь на меня? — спрашиваю я у жены.

 - У тебя усталый вид, Оскар, — отвечает она. — Ты слишком много работаешь. Может быть, сходим куда–нибудь? Немного развеешься.

 - Да, пожалуй, — соглашаюсь я. — Пойду, промнусь немного.

 - Меня не берешь с собой? — улыбается она лукаво и немного грустно.

 - Ну, ты же знаешь, дорогая, — я целую ее в щеку. — Ты же знаешь, что когда я работаю над моей Книгой…

 - Знаю, знаю, — кладет она руку мне на плечо.

 Рука у нее вялая. Она вся уже вялая. За то время, пока я лежал в коме, жена моя успела состариться. Впрочем, это неважно. Слегка жаль, что она оторвалась от меня по возрасту, ушла далеко вперед, слишком далеко, чтобы… Но это, в конце концов, не самое страшное. Все равно последние несколько лет мы плохо ладили, мы жили почти как чужие.

 Она поправляет на мне галстук и плащ, сует в руку зонт.

 - Поцелуешь меня?

 Целую ее в вялую щеку еще раз и выхожу из дому.

 Аллея, идущая от дома к парку, встречает меня шумом дождя и тихим шорохом падающих листьев. Сырой, глинистый, одуряющий запах осени кружит голову и заставляет кровь бежать по жилам медленно и лениво.

 Осень, осень… Что ж ты делаешь со мной!

 Она стоит в аллее — рыжеволосая, улыбающаяся. Она ждет меня. Она знает, что мне не миновать ее — не обойти, не уйти.

 - Привет, Оскар! Пришел?

 - Пришел.

 - Ты скучал по мне?

 - Нет, — лгу я.

 Она знает, что я лгу. Улыбается.

 - Назови число, — говорит она ласково–игриво.

 - Не надо. Мне нужно работать. Мне нужно закончить книгу. Я только немного погуляю и…

 - Скучно, — качает она головой. — Назови число?

 - Семь, — неохотно произношу я.

 - Угу. А сейчас?

 - Четыре. Но это было давно, в другой жизни. Надо забыть про это!

 - Забыть? — удивляется она. — Разве можно это забыть?! Все вокруг забыли про это, и это хорошо. Но мы–то с тобой не можем!

 - Мне надо закончить книгу, — упрямлюсь я.

 Она не слушает, качает рыжей головой, бросает в меня брызгами дождя.

 - Это с тобой? — спрашивает она, заглядывая мне в самую душу.

 - Нет!

 - Оскар, Оскар, — зовет она меня как непослушного ребенка. — Ты ведь хочешь покончить с этим? Хочешь дописать свою книгу?

 - Да.

 - Это с тобой?

 - Д–да…

 - Пойдем?..

 - Пойдем.

 Она ведет меня по аллее, по желто–красной дорожке, скрадывающей наши шаги, к остановке. Там мы стоим и курим ее любимые длинные ментоловые сигареты. Никого нет. Тогда она идет к южной оконечности парка, я — за ней. Мы проходим всю беговую дорожку, от «START» до «FINISH», не встретив ни единой живой души.

 - Ничего, Оскар, не огорчайся, — успокаивает она. — Думаю, она ждет нас в беседке.

 Я послушно иду к беседке, петляя по узким дорожкам, которые осень предусмотрительно забросала листвой и поливает сверху дождем. Листва источает запах смерти, который мне так хорошо знаком — удушливый, холодный, всепроникающий…

 У нее нет зонта. Начавшийся так внезапно дождь застал ее врасплох, загнал в беседку. У нее белокурые волосы, бледноватые губы без помады, лицо без косметики. Усталое, отрешенное лицо с близоруким прищуром бледно–голубых глаз.

 - Ты видишь, это она? — говорит осень.

 - Да.

 - Как ты ее назовешь? — пытает моя спутница.

 - Не знаю. Может быть, Эванджелика?

 - Да, — соглашается осень. — Хорошее имя. Нежное и печальное. Тебе надо было родиться поэтом, Оскар, а не биологом. Какая проза — быть биологом!

 - А стране и миру нужны биологи, а не поэты, — возражаю я. — Вот, я снова жив, а Уотсон и Блайерс — все еще по ту сторону. А ведь их стихи могут тронуть любое сердце, в отличие от моих теоретических выкладок.

 - Это судьба, — говорит она. — Просто судьба дала тебе второй шанс, чтобы ты мог завершить начатое. Четыре в одной жизни. Три в этой. И тогда… Ты ведь знаешь, что такое судьба, Оскар?

 - Эванджелика, — смакую я на губах это имя и кладу руку в карман. Пальцы касаются прохладной лески, свернутой в кольцо, с двумя небольшими удобными ручками по краям, и сразу знакомая дрожь пробегает от кончиков пальцев до самой души, повергая душу в сладкое предчувствие.

 У моей пятой прекрасное имя — Эванджелика. И грустное лицо… Осень права: я — поэт…

 - Здравствуйте, мисс, — обращаюсь я к печальной даме, остановившись возле беседки, слегка ей улыбнувшись. — Могу ли я предложить вам место под моим зонтом?

 



Содержание:
 0  вы читаете: Дуралекс : Коста Канделаки  1  Использовалась литература : Дуралекс
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap