Фантастика : Социальная фантастика : Палачка : Павел Когоут

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу




«Палачка» — лучшая книга Павла Когоута, известного чешского писателя и драматурга. Роман был переведен на многие языки, принес автору мировую славу, а в 1990 г. увидел свет в отринувшей тоталитарную идеологию Чехословакии.

Острый сюжет, точно отмеренное сочетание условности и конкретики, великолепный язык романа, редкостная эрудиция автора, а главное, шокирующая тематика романа, в котором дотошно и со знанием дела живописуются трудовые будни современных палачей-профессионалов, — все это сделало роман П. Когоута «Палачка» всемирным бестселлером.

***

На Страстной четверг выяснилось, что вступительный экзамен в театральное училище Лизинка Тахеци провалила.

Председатель комиссии, знаменитый артист, с непритворным сожалением сообщил ее матери Люции, что жюри пришло к такому выводу после бурной дискуссии, лишь после того, как и повторные пробы показали: замкнутый характер ее дочери гораздо более подходит для профессии врача, ученого или писателя.

В Страстную пятницу стало ясно, что Лизинка провалилась и на экзамене в классическую гимназию — заведение, указанное в ее заявлении вторым номером.

Директор школы, известный педагог, с неподдельной грустью объявил матери, что комиссия пришла к такому выводу после горячих споров, лишь после того, как и дополнительные тесты подтвердили: внешность ее дочери, несомненно, позволит ей добиться гораздо больших успехов в качестве фотомодели, манекенщицы или актрисы.

Придя с работы домой, доктор филологии Тахеци застал там лишь дочь. Она сидела в гостиной перед телевизором и нажимала на кнопки дистанционного управления. Как только она нажимала кнопку, два человека начинали яростно бить друг друга кулаками. Нажимала другую, и начинал петь детский ансамбль народной песни. Когда нажимала обе одновременно, на экране появлялась белая шумящая полоса.

— Ну, как дела? — спросил доктор Тахеци.

Лизинка, увлеченная своим занятием, пожала плечиками.

— Где мама? — спросил доктор Тахеци.

Лизинка кивнула в сторону спальни.

Доктор Тахеци вышел в прихожую и осторожно взялся за ручку двери. Подождав немного, тихо постучал. Никто не отозвался. Поколебавшись еще некоторое время, он через дверь несмело спросил у своей супруги, не хочет ли она чаю или еще чего-нибудь.

В ответ на это пани Люция выбежала в прихожую и закричала, что прежде всего не хочет жить с человеком, который не способен устроить в училище свою единственную дочь. И с плачем заперлась в ванной.

Доктор Тахеци поджарил своей единственной дочери единственное яичко — остальные были уже окрашены — и отправил ее, слишком нежную и чувствительную, чтобы быть свидетельницей дальнейших событий, спать. Потом принялся стучать в дверь ванной и произносить успокаивающие слова. Тишина пугала его все больше и больше. Как включается газ, он не знал, но ему было известно, что в ванной есть лезвия и всякие порошки. Подойдя к телефону, он стал с мученическим видом листать справочник. С родственниками он не встречался, друзей не имел, полиции боялся — и в столь критической ситуации решился позвонить по телефону доверия.

Дежурный психиатр выслушал его сбивчивый рассказ и спросил:

— Давно она там?

— Часа два, — сказал доктор Тахеци.

— И часто это с ней бывает? — спросил психиатр.

— Нет, — сказал доктор Тахеци, — чаще всего она запирается в спальне.

— А где же тогда спите вы? — спросил психиатр.

— Как правило, в ванной, — сказал доктор Тахеци.

— Ну так ложитесь сегодня в спальне, — сказал психиатр. — По крайней мере, попользуетесь ею хоть немного.

— Простите, — сказал доктор Тахеци, — но у меня есть серьезные опасения….

— Простите, — сказал психиатр, — но у меня это третья подряд ночная смена, я сейчас и от ванной не стал бы отказываться. Как вы полагаете, подойдет она к телефону?

— Вряд ли, — сказал доктор Тахеци. — Я подумал, не могли бы вы сами сюда…

— Не получится, — сказал психиатр. — Я должен сидеть у телефона, в эти дни у нас тут сотни родителей на стенку лезут. У вас есть долото?

— Что это такое? — спросил доктор Тахеци.

— Вы философ? — спросил психиатр.

— Филолог, — сказал доктор Тахеци.

— Ага, — сказал психиатр, — знаете что? Может, вы ей скажете, что с ней хочет поговорить директор школы?

— Простите, — сказал доктор Тахеци, — я принципиально не лгу…

— Пан доктор, — сказал психиатр, — возможно, в эту минуту мне звонит кто-то, кому я действительно могу помочь. Пока вы позволяете себе принципиальничать, ваши дела совсем не так плохи.

Доктор Тахеци медленно положил трубку. В эту минуту его жена вышла из ванной. Она была празднично причесана и ярко накрашена, словно собралась на бал. Не глядя на мужа, она вынула из сумочки золотую записную книжку, подошла к телефону, набрала номер и стала ждать, постукивая каблучком. Потом звонким голосом спросила:

— Оскар?

— Да, — сказал Оскар. — Кто это?

— Люси, — сказала пани Люция.

— Какая Люси? — спросил Оскар.

— Люция Александрова, — сказала Люция Тахеци.

Доктор Тахеци сглотнул слюну.

— Люция Александрова! — сказал Оскар. — Фантастика! Люси!

— Что поделываешь, Оси? — спросила пани Люция. — Все еще не женился?

— Естественно, — сказал Оскар. — А ты все еще замужем?

— Естественно, — сказала панн Люция. — Я подумала, что неплохо бы заскочить к тебе на стаканчик вина.

Доктор Тахеци воззвал с порога ванной:

— Люция…

— Фантастика! — сказал Оскар. — Только…

— Ты не один, — сказала пани Люция.

— Естественно, — сказал Оскар.

— Можно и в другой раз, — сказала пани Люция, — сегодня мне больше нужен твой совет.

— Тачку покупаешь? — спросил Оскар. — Или квартиру?

— Нет, — сказала пани Люция. — У меня дочь.

— Поздравляю, — сказал Оскар. — Место в яслях надо?

— Она у меня уже пятнадцать лет, — сказала пани Люция.

— Что? Ах да, извини. Неужели пятнадцать? Фантастика!

— Ее не приняли в училище, — сказала пани Люция. — Она там показалась то ли чересчур красивой, то ли чересчур умной.

— Тогда зачем ей вообще училище? — спросил Оскар.

— Я хочу, чтобы из нее что-нибудь получилось, чтобы с ней не произошло то же, что со мной.

— Люция… — сказал доктор Тахеци, стоя на пороге ванной.

— Училище, — сказал Оскар. — Черт побери, у кого бы… кто мне это… погоди, ведь есть же какая-то комиссия по этим делам… секундочку, ягодка!

— Ты давно меня так не называл, — сказала пани Люция.

— Что? А, извини, это я не тебе.

— Жаль, — сказала пани Люция.

— Неделю терпит, — спросил Оскар, — пока я не вернусь с гор? Совместили бы приятное с полезным.

— Не вспомнишь хотя бы, что это за комиссия?

— Ага, — сказал Оскар, — уже вспомнил. Городская комиссия по профориентации. Фамилию председателя я забыл, но ты спокойно можешь сослаться на меня, я ему устраивал гараж.

— Пока всего лишь спасибо, — сказала пани Люция. — Теперь беги, а то простынешь.

— Как ты догадалась?.. — спросил Оскар.

— Да вот так, — сказала пани Люция. — Скажи котику, что тебе звонила тетя. Счастливой Пасхи, Оси.

Она бросила трубку. Вместе с трубкой она отбросила и свою лучезарную улыбку.

С порога ванной раздался голос доктора Тахеци:

— Люция, кто это?

— Один человек, — сказала пани Тахеци, — который когда-то хотел на мне жениться. Разреши-ка.

Муж посторонился, пропустил ее в ванную.

— Почему ты позвонила именно ему? — спросил он.

— Потому что, — сказала жена, — не будь я полной идиоткой шестнадцать лет назад, отцом Лизинки был бы ОН!

— Возможно. И даже вполне вероятно, — сухо сказал председатель комиссии по профориентации. — Это, должно быть, тот самый гараж, из-за которого моему предшественнику пришлось в одночасье покинуть свое место.

— Это окончательно убедило пани Тахеци: Лизинка родилась не под счастливой звездой. В первый же вторник после Пасхи ее добило известие, что их примут лишь в четверг, по общему списку. Оскар скрывался в горах, поделиться с мужем она не могла. Поэтому, изобразив крайнее утомление, она слегла в постель. При ее темпераменте это требовало такой силы воли, что в среду она была близка к нервному расстройству. Она осознавала — доктора Тахеци не изменить, он все равно будет вести себя в официальных местах так, словно его поймали с поличным. Любовь к Лизинке подняла ее с постели и вновь привела в четверг в неприветливый коридор к двери, за которой приглушенно слышалось хныканье провалившихся учеников и вопли разгневанных отцов.

Опыт и привычка заставили ее тщательно продумать, как им с Лизинкой повыигрышнее одеться. Готовясь к подобным визитам, не следовало слишком подчеркивать свои достоинства — ведь идешь не столько требовать, сколько просить, особенно если предстоит иметь дело с женщиной. Но на сей раз партнером должен был быть мужчина, даже больше — друг человека, болезненно — она это знала — падкого на женские прелести. Поэтому она поставила на самую сильную карту.

На ней было французское облегающее модельное платье с ярким рисунком, подчеркивающее тонкую талию, высокую грудь и длинную шею. Для Лизинки она выбрала мини-платье без рукавов цвета снега перед восходом солнца.

И теперь с ужасом поняла, что куда уместнее был бы монашеский балахон.

Председателем комиссии оказался человек, за многие годы сросшийся со своей неблагодарной должностью, как средневековый рыцарь — с доспехами. Голова с мощным подбородком, водруженная прямо на могучее тело, производила страшное впечатление. Стало ясно — ее обладатель непробиваем. Белые пальцы выдавали некурящего, старомодный костюм — закоренелого холостяка. И сразу стало все понятно: он совершенно чужд страстей, взяток не берет, а женщин боится.

Рядом сидела секретарша, пожилая костлявая женщина, которая зорко оглядела их, с отвращением отвела глаза и стала чертить крестики в блокноте. По ее виду пани Тахеци могла заключить, что она залечивает здесь свои жизненные раны, наблюдая невзгоды других и заодно умножая их по мере своих сил.

Председатель на них даже не взглянул. Ему слишком примелькались удрученные лица, и он их не различал; когда приходится резать людей без ножа, нельзя позволять себе такую роскошь, как сострадание и участие. Одной фразой разделавшись со своим предшественником, он указал рукой на свободные стулья, раскрыл папку с документами Лизинки и отрицательно покачал головой.

— Театральное училище, все ясно… гимназия, ясно, ясно… — сказал он чуть ли не укоризненно, — нам бы любой ценой аттестат получить, неважно, достойны мы того или нет. Короче, милая пани: из училищ, выдающих диплом, у меня осталось только среднее музыкальное для подростков с дефектами зрения, которых у нее, увы, нет, как я понял из медицинского заключения. Так что расстаньтесь с мыслью о дипломе, милая пани, и благодарите Бога! Если вы ее, — продолжал председатель комиссии, — действительно любите, постарайтесь, пока не поздно, дать ей производственную специальность. С ремеслом никогда не пропадешь. Поступить в театральное, милая пани, много легче, чем поступить в училище, где готовят стюардесс или парикмахеров. Так что забудьте о дипломе и радуйтесь! Зачем такой молодой, здоровой девушке, — продолжал председатель комиссии, не поднимая глаз, — всю жизнь возиться с чужими прическами или летать по воздуху, когда, к примеру, школа садоводов и огородников предлагает ей твердую почву под ногами и свежий воздух круглый год! Ну как?

— Но она… боится холода… — сказала пани Тахеци.

От столь неожиданного поворота ей в голову не пришло ничего лучшего.

— Ясно, — сказал председатель снисходительно, — да и что тут удивительного? Есть профессии поинтереснее, чем в грязи под дождем сажать капусту или окучивать картошку. Если она так теплолюбива, нет ничего лучше училища пекарей. Что вы на это скажете?

— Она, — сказала пани Тахеци крайне удрученно, — и тепла не переносит…

— Ясно, ясно, — удовлетворенно сказал председатель, — ничего страшного! Стоит ли зимой и летом вскакивать в три утра, когда сельскохозяйственное профучилище — специальность животновода — обеспечит ей автоматизированный труд в закрытом помещении. А если после окончания она поедет в деревню, у нее будет и дом, и приданое, а это фактически гарантирует жениха. Ну как, идет?

Привычным движением он протянул руку, и секретарша столь же привычным движением вложила анкету между его большим и указательным пальцами.

— Боже мой, — сказала пани Тахеци, едва не лишаясь чувств, — Боже мой, неужели ей придется убирать за поросятами?

Если бы она стала кричать, угрожать или плакать, это не произвело бы на него никакого впечатления, но когда прозвучал ее прерывающийся шепот — словно сам Всевышний сидел с ними в кабинете, — председатель невольно поднял голову — и увидел Лизинку.

Лизинка все это время следила за карандашом его помощницы. Как только председатель говорил «ясно», та ставила в блокноте точку. Когда у нее набиралось пять черточек или точек, она соединяла их, и очередной крестик был готов. Сейчас острие карандаша висело в воздухе, Лизинка ждала, когда оно опустится.

Но председатель комиссии смотрел на ее острые локти и коленки, на еще детское, почти прозрачное личико, утопающее в водопаде длинных золотистых волос, и ощутил вдруг, как горячий вихрь чувств и воспоминаний выносит его из строгой конторы, вытаскивает из солидного костюма, из привычек и несет наперерез потоку дел и совещаний в страну святой невинности. Внезапно он услышал голос, который, как ему казалось, давным-давно и навсегда смолк в его ушах: «Мадонна! — вновь сказала его мама на Святом Холме, на который они только что поднялись вместе с процессией. — Встань на колени, Гонзичек, это Пресвятая Дева!

И хотя ему надо было набрать квоту, рука с анкетой опустилась, и он повернулся к секретарше.

— Дайте мне, — сказал он, — папку „СС“.

Костлявая женщина оторвала взгляд от крестиков и снова посмотрела на Лизинку, теперь уже с испугом. Зная своего начальника, она не могла понять, что вызвало в нем такую резкую перемену. Нехотя отложив карандаш, она подошла к сейфу и подала председателю папку с надписью „Совершенно секретно“. В ней лежал список особых специальностей, заявленных несколькими центральными ведомствами. Рядом с каждой кратко, но исчерпывающе излагались требования к поступающему.

Будучи человеком честным, изменившим своим убеждениям лишь однажды — отрекшись от Бога ради государственной службы, — председатель, конечно, и сейчас не собирался делать ничего, что могло бы государству повредить. Просматривая список профессий, предлагаемых юношам и девушкам, он добросовестно исключил все, для которых у Лизинки не было должных способностей, образования или социального происхождения: дипкурьер, посол или депутат. Дойдя до контрразведки, куда требовалось сразу три человека, он в первый раз задумался. В памяти промелькнуло еще одно воспоминание — о нежной Грете Гарбо в роли Маты Хари. Но оно тут же исчезло, как только он заметил пометку ПОЛ МУЖ. Он перевернул страницу. В глаза сразу же бросилась характеристика, завершавшая раздел ПОЛ ЖЕН. и весь список:

ГУМ. СПЕЦ-СТЬ С ПОЛУЧ. ДИПЛОМА — ОКОНЧ. ДЕВЯТИЛЕТКУ (Ж.) — ВОЗБ. ДОВЕРИЕ — УМЕЮЩ. ДЕРЖАТЬ СЕБЯ В ОБЩ. — ФЛЕГМ. ХАРАКТЕР — ПРИЯТН. ВНЕШН.

Далее шло примечание, единственное такого рода в папке „СС“: КОТОРУЮ ХОТЕЛОСЬ БЫ ВСТРЕТИТЬ В ЗУБОВРАЧЕБНОМ КАБИНЕТЕ!!!

Председатель снова поднял глаза. Даже самый строгий критик не мог не признать, что Лизинка полностью отвечает всем этим требованиям. Более того, он не представлял себе другого лица, на которое ему было бы приятнее смотреть из зубоврачебного кресла, где он пережил столько мучений. Когда он бывал уверен, что действует в интересах общества, то решения принимал мгновенно.

— Барышня, — без обиняков спросил он Лизинку, — не хотели бы вы стать исполнительницей?

— Что это такое? — спросила мать, быстро придя в себя.

— Председатель комиссии по профориентации углубился в бумаги.

— Особая гуманитарная специальность, по окончании выдается диплом, — сказал он после недолгой паузы.

— А что это за специальность? — спросила мать вкрадчиво, чтобы ненароком не задуть огонек вспыхнувшей надежды.

Лишь сейчас он заметил, что после заявки идет приписка: „для получ. пригл. на собес, зв. проф. Влку, тел. 61460“.

— Для получения приглашения на собеседование, — начал разъяснять он, — необходимо позвонить профессору Влку, номер указан. Из этого следует, что все подробности вам сообщит вышеназванный сотрудник. Естественно, чтобы выписать к нему направление мне нужно знать, согласны ли вы в принципе.

Итак, — нетерпеливо воскликнул председатель, начиная понимать по выражению лица секретарши, что запятнал свою репутацию, — садовод, булочница, скотница или…

— Конечно же, — воскликнула пани Тахеци, — конечно же исполнительница!

— Что это такое? — спросил доктор филологии Тахеци, когда его жена закончила свой рассказ.

Они сидели в столовой, склонившись над тарелками с супом. Лизинка смотрела на свое отражение в тарелке. Когда она опускала ложку, на лицо набегали волнистые морщинки, когда поднимала, лицо расплывалось до краев тарелки.

— Как что? — сказала пани Тахеци. — Гуманитарная специальность с получением диплома.

— А какая, хоть приблизительно? — очень миролюбиво спросил доктор Тахеци, чтобы случайно не раздуть пожар нового спора. Он встал и, подойдя к книжному шкафу, вынул краткий энциклопедический словарь и принялся листать его.

— Исполнительницы тут вообще нет, — сказал он через некоторое время. — Только „исполнение“, „исполнения“, средний род, означает действие, служба, обслуживание.

— Ну, значит, она будет обслуживать, — сказала пани Тахеци. — Тем лучше!

— Только ведь, — сказал доктор Тахеци, — такое определение больше подходит для кокотки.

— Лизинка, — сказала пани Тахеци, — доешь, моя девочка, и ложись спать. Завтра тебе на учебу!

Едва дочь поцеловала ее на ночь и закрыла за собой дверь, мать заговорила, на этот раз без крика и слез, отчего ее слова звучали особенно веско.

— Единственное, что ты сделал для своей дочери, — воспользовался моей доверчивостью шестнадцать лет назад и затащил меня в кусты, как последнюю служанку. Мне и в голову не могло прийти, что человек с университетским образованием начнет с то го, что сделает мне ребенка. А главное, я надеялась, что он хоть будет о нем заботиться. Ты же, — продолжала она с напором, и доктор Тахеци моментально оценил всю критичность ситуации, — боишься рот раскрыть, когда кондуктор в трамвае не возвращает тебе сдачу со ста крон, — куда уж там дать обычную взятку, чтобы дочь сдала экзамен! Чай — единственное, что ты мне предложил, когда все ее будущее висело на волоске. И когда я вместо тебя нахожу для нее последний шанс, чтобы ей не пришлось идти в скотницы, ты смеешь меня упрекать, что я делаю из нее шлюху? Я, — она слегка повысила голос, словно заранее опровергая возражения, о которых доктор Тахеци теперь и подумать не смел, не знаю, что такое исполнительница, и не хочу этого знать. Мне достаточно, что она получит диплом и тогда уж сможет заниматься всем, чем пожелает. И если хочешь, чтобы она и дальше называла тебя папой, ты завтра же позвонишь этому Влку и встретишься с ним. И, само собой, на эту встречу ты, как каждый нормальный отец, придешь с бутылкой коньяка, а если он по телефону начнет тебе пудрить мозги, то с двумя. Потому что, — прибавила пани Тахеци, и он с недоумением увидел на ее лице лучезарную улыбку, — если ты этого не сделаешь, то к нему пойду я и предложу ему все, что может предложить мать и женщина.

В пятницу утром, едва усевшись за свой стол в филологической консультации Академии наук, доктор Тахеци набрал номер 61460.

— Слушаю, — сказали там, куда он звонил.

— Алло, — сказал тот, кто звонил. — Пожалуйста, могу ли я поговорить с профессором Влком?

— Кто его спрашивает? — сказал голос в трубке.

— Доктор Тахеци, — сказал доктор Тахеци.

— Не знаю такого, — сказал голос.

Доктор Тахеци почувствовал, как заливается краской. Обладатели столь властных голосов действовали на него так, что он безропотно пропускал их без очереди, позволял себя обвешивать, послушно ел запеченную гусиную кровь, которую ему подавали вместо гусиной печенки, и, не протестуя, платил за воду, принесенную вместо водки. Он был уже готов пролепетать извинения и повесить трубку. Но жгучая мысль, что тем самым он отдаст обладателю голоса свою обожаемую жену, вселило в него небывалую отвагу.

— Извините, — сказал он, — я звоню по поводу дочери.

— Какой дочери? — спросил голос.

— По поводу моей дочери Лизинки, — продолжал доктор Тахеци и закрыл глаза, словно кидаясь в бездну. — Они с женой были вчера в комиссии, где им дали ваш номер.

— А у вас какой номер? — спросил голос.

— 27 14 25, — послушно сказал доктор Тахеци. — Добавочный 15.

— Положите трубку, — сказал голос. — Я вам перезвоню.

Щелчок. Трубку повесили. Доктор Тахеци сделал то же самое и остался сидеть, потрясенный собственным мужеством. Впрочем, открыв глаза, он сразу же понял, что ничего не добился, более того — даже не знает, когда ему позвонят, и, несмотря на успех, не сможет ничего сообщить домашним. Телефон молчал. Можно, конечно, позвонить еще раз, но это выше его сил. Внезапно в его ученой голове, привыкшей оперировать только проверенными фактами, возникла яркая картина: он увидел, как его жена, обнаженная и желанная, вновь опускается в траву, на сей раз под натиском чужого жадного тела. Он снова схватил трубку. В этот момент телефон зазвонил.

— Говорит профессор Влк, — сказал недавний голос. На этот раз он звучал приветливо, почти дружески. — Простите, мне необходимо было проверить. Итак, у вас дочь. Как вы считаете, она может вызывать к себе доверие?

— Думаю, да, — сказал доктор Тахеци. — Ей всегда поручали собирать пожертвования на Рождество.

— Она умеет держать себя на людях? — спросил профессор Влк.

— Думаю, да, — сказал доктор Тахеци. — На школьных утренниках ей случалось играть Спящую красавицу.

— Могу ли я из этого заключить, что у нее приятная внешность? — спросил профессор Влк.

— Думаю, да, — сказал доктор Тахеци.

— И что характер у нее скорее флегматичный? — спросил профессор Влк.

— Думаю, да, — сказал доктор Тахеци.

— Скажите, пан доктор, — спросил профессор Влк, — хотелось бы встретить такую девушку человеку в неприятной ситуации — скажем, у зубного врача?

— Не знаю, — честно признался доктор Тахеци.

— Вы полагаете, нет? — обеспокоено спросил профессор Влк.

— Не знаю, — повторил доктор Тахеци. — Я ни когда не был у зубного врача.

Поздравляю, — рассмеялся профессор Влк. — Зубные врачи страшнее убийц — все, кроме моего личного врача! Итак, вы не исключаете, что в зубоврачебном кабинете ваша дочурка могла бы оказать успокаивающее воздействие?

— Конечно, не исключаю, — сказал доктор Тахеци.

— Это замечательно, — сказал профессор Влк. — Просто замечательно!

— Честно говоря, — сказал доктор Тахеци, — нам не вполне ясно, о какой специальности, собственно, идет речь. Именно поэтому моя жена и попросила меня встретиться с вами.

— Встретиться нам надо прежде всего с вашей дочерью, — сказал профессор Влк, — чтобы ее проэкзаменовать.

— Нельзя ли узнать, что это за экзамен? — спросил доктор Тахеци. — Она могла бы немного подготовиться…

— Не нужно, — сказал профессор Влк. — Это всего лишь психотехнический тест.

— Куда мы должны с ней прийти? — спросил доктор Тахеци.

— У вас есть ванна? — спросил профессор Влк.

— Думаю, да, — удивленно ответил доктор Тахеци и тут же поправился: — Да, разумеется, есть!

— Лучше, если мы сами к вам придем, — сказал профессор Влк. — Дома она будет увереннее себя чувствовать, и мы сможем спокойно поговорить. Вас устроит завтра в четырнадцать тридцать?

— Завтра суббота, — сказал доктор Тахеци.

— Мы работаем в основном по субботам, — сказал профессор Влк. — Передайте супруге мое почтение, а дочурка пусть спит спокойно. Если она нормальная, молодая и здоровая девушка, то справится с этим одной левой.

— А если их будет двое? — спросила пани Тахеци. — Как ты разделишь эту бутылку?

— Тогда они выпьют здесь вдвоем, — предположил муж.

— У тебя чудовищные представления о взятках, — сказала жена.

Они сидели в столовой, обреченные на пассивное ожидание. Пани Тахеци нервно курила и время от времени посыпала сахарной пудрой „мраморный“ торт. Доктор Тахеци просматривал свои альбомы, то и дело тщательно протирая лупу. Лизинка следила за мухой на оконном стекле. Когда она закрывала правый глаз, муха карабкалась на трансформаторную будку. Когда закрывала левый, муха ползла по грунтовой дороге. Когда она открывала оба глаза и скашивала их к носу, то видела сразу двух мух, но тогда будка и дорога расплывались.

— Если мне говорят: „Мы придем“, я обычно спрашиваю: кто это „мы“, — сказала пани Тахеци.

— Я решил, что он говорит о себе во множественном числе, — сказал муж.

— Святая простота! — сказала жена. — Боже мой, неужели ты не можешь оторваться от своих дурацких марок?

Наученная опытом последнего четверга, она надела свободное серое платье отечественного производства, которое скрывало ее талию, бюст и шею.

— Извини, — удивленно сказал муж. — Я не знал, что это тебя раздражает.

На нем был перешитый отцовский английский костюм, который он уже много лет надевал к субботнему чаю.

— Меня это раздражает лет пятнадцать, не больше, — сказала жена. — Лизинка, прекрати портить глаза!

Лизинка перестала скашивать глаза. На ней была длинная юбка цвета ее волос и белая блузка, трогательно трепетавшая на маленькой груди.

— Может быть, тебе не стоит так много курить? — заботливо спросил доктор Тахеци.

— Это единственная роскошь, которую может себе позволить твоя жена, — сказала пани Тахеци.

— Я просто подумал: вдруг он окажется некурящим, — виновато сказал муж.

Ты так думаешь? — испугавшись, она торопливо потушила сигарету, открыла обе створки окна и попыталась разогнать дым руками. После этого пани Тахеци взглянула на часы.

— Тридцать одна минута третьего, — обеспокоенно сказала она.

— Двадцать девять минут, — успокоил он.

В этот момент где-то прозвучал сигнал точного времени и одновременно — входной звонок. Пани Тахеци схватила пепельницу и вытряхнула ее в окно.

На лестничной клетке стояли трое мужчин. На них были почти одинаковые черные пальто, черные классические шляпы и белые перчатки. Первый держал букет красных роз. Второй — округлый предмет в пестрой обертке. Третий — бидон и большой чемодан.

— Я профессор Влк, — сказал первый, снимая шляпу и перчатки. — Позвольте, сударыня, поцеловать вам руку и вручить сей скромный знак внимания?

Это был статный мужчина лет шестидесяти с пронзительными глазами; седина лишь кое-где посеребрила его черную шевелюру и мохнатые сросшиеся брови. Он походил на интеллигентного сельского врача из обедневшего дворянского рода.

— Очень рада с вами познакомиться, — сказала пани Тахеци тем чарующим голосом, каким когда-то в первый раз поздоровалась с доктором Тахеци. Она понюхала розы и пожалела, что не надела платье, в котором была в четверг. Она невольно позавидовала Лизинке.

— Позвольте, — сказал профессор Влк, — представить вам моего заместителя, доцента Шимсу.

— Доцент Шимса, — сказал доцент Шимса, поклонившись и протягивая доктору Тахеци округлый предмет. — Мы подумали, что вы отдадите предпочтение хорошему коньяку!

Это был ровесник пани Тахеци, невысокий, но гибкий мужчина атлетического сложения, которое подчеркивала короткая стрижка. Морщинки в уголках глаз свидетельствовали о том, что он часто и с удовольствием смеется.

— Не стоило беспокоиться, — пробормотал доктор Тахеци в крайнем смущении. Он уже начал ревновать жену к доценту. Пытаясь скрыть свои чувства, он поставил бутылку на пол и засуетился — ему хотелось избавить третьего гостя от его ноши.

— Позвольте, — сказал он, — я вам помогу, пан… пан…

Третий был полным человеком неопределенного возраста. Его глазки почти терялись на мясистом лице. Устрашающе торчал крюк перебитого носа. Его лицо походило на давнее поле боя — типичное лицо бывшего боксера.

— Это Карличек, — сказал профессор Влк, — наш ассистент и шофер. Не могли бы вы показать ему, где ванная?

— Да-да, — сказал доктор Тахеци. — Конечно, разумеется, непременно…

Он открыл дверь ванной и включил свет. Человек, которого звали Карличеком, вежливо подождал, пока доктор выйдет, и положил свой груз около ванны. Потом снял шляпу, и в прихожей засветилась лысина. Он поднял бутылку с пола и услужливо подал ее доктору Тахеци.

— Карличек, — сказал профессор Влк, — если нас не будет через пятнадцать минут, отвези тару, заскочи домой и приезжай за нами ровно в пять!

— Слушаюсь, шеф. — Карличек продолжал стоять, не спуская с него преданных глаз.

— Можешь взять у меня пару мотков, — ласково сказал профессор Влк.

— Спасибо, шеф, — поблагодарил Карличек и повернулся к остальным: — Мое почтение, целую ручки, сударыня.

Он натянул шляпу и отсалютовал. Его огромная ладонь качнулась, как слоновье ухо.

— Вы позволите нам раздеться? — спросил профессор Влк.

— Боже мой, Эмиль! — сказала пани Тахеци. — Помоги же господам!

Доктор Тахеци снова поставил бутылку на пол, но профессор с доцентом оказались проворнее. Под пальто на них были бордовые пиджаки одинакового покроя, с государственными гербами на правом рукаве и слева на груди. Они выглядели как руководители олимпийской команды, что успокоило пани Тахеци.

— Мы должны извиниться перед вами, сударыня, — сказал профессор Влк. — Мы прямо с работы. Однако где же наша барышня?

Доцент Шимса учтиво поднял бутылку и подал ее доктору Тахеци. Пани Тахеци теперь полностью владела собой.

— Лизинка ждет в комнате, — сказала она с извиняющейся материнской улыбкой. — Волнуется. Не удивляйтесь. Она еще совсем ребенок.

— Если она в вас, сударыня, — сказал профессор Влк, — то в жизни ей нечего бояться. Пожалуйста, познакомьте нас с ней.

— Лизинка! — позвала пани Тахеци.

Дверь комнаты отворилась. Лизинка возникла в проеме, как прелестная старинная картина.

— Это наша Лизинка, — произнесла пани Тахеци со счастливой гордостью. — Лизинка, это пан профессор Влк и пан доцент Шимса.

Лизинка благовоспитанно сделала книксен. Профессор Влк и доцент Шимса посмотрели друг на друга с нескрываемым волнением. Они были похожи на вербовщиков профессионального спортклуба, что обеспокоило доктора Тахеци.

— Эмиль, — сказала пани Тахеци, — пригласи же гостей в комнату!

Доктор Тахеци поставил бутылку на пол.

— Нет-нет, — сказал профессор Влк. — Прошу вас, позвольте нам сначала зайти вместе с барышней.

— Что они там с ней делают? — в третий раз спросил доктор Тахеци.

— Успокойся, пожалуйста, — в третий раз сказала его жена. — Ты же сам мне говорил, она должна сдать экзамен.

— А что, разве экзамены полагается сдавать в ванной? — сказал муж.

— Во всяком случае, их полагается сдавать без родителей, — сказала жена.

— Так мы же могли пойти на кухню, — сказал муж.

— Они не хотели нас стеснять, только и всего. Этот профессор — настоящий английский лорд.

— Зато этот доцент — настоящий пижон.

— Ты выглядел так же, когда я тебя повстречала.

— Но только выглядел! — сказал муж.

— Увы! — сказала жена.

Через две двери было слышно, как в ванной течет вода.

— Ванну напускают, — сказал доктор Тахеци.

— Ставят какой-нибудь опыт, — сказала жена.

— В ванне? — сказал муж.

— А разве вы не учили этот закон? — спросила жена. — О том, что вес воды равняется весу тела?

— Мы учили его в другой формулировке. И не в ванне.

— Ты что, думаешь, они ее там моют?

— Не слишком бы удивился.

— Тебе, видно, невдомек, что есть мужчины, — сказала жена, — которые сразу после знакомства не тащат девушку в кусты.

— Позволь еще раз тебе напомнить, — сказал муж, — что это был английский газон и что сначала я попросил у тебя разрешения.

Через две двери из ванной послышался приглушенный стук.

— Чем они там стучат? — спросил доктор Тахеци.

— У них что-то упало, — сказала жена.

— Нет, это удары, — сказал муж.

— Значит, что-то приколачивают, — сказала жена.

— Ты когда-нибудь что-нибудь приколачивала в чужой ванной?

Через две двери из ванной донеслись нечленораздельные звуки.

— А это еще что такое? — спросил доктор Тахеци.

— Кто-то смеется, — сказала жена.

— Кто-то кричит! — сказал муж. — Я иду туда!

— Только этого не хватало! Не делай из себя посмешище!

Звуки стали громче.

— Это же курица! — сказал доктор Тахеци.

— Ты и впрямь спятил! — сказала жена.

Звуки внезапно оборвались.

— Можешь говорить что хочешь, — сказал доктор Тахеци, — это была курица!

— Скажи, ради Бога, откуда в нашей ванной курица? — спросила жена.

— Именно это я и хотел бы знать!

— Эмиль, прошу тебя, займись лучше своими марками! В эту минуту для Лизинки решается самое главное, а тут ты со своими глупостями!

— Ладно, — сказал муж, — но если к тому же она в нашей ванной лишится самого главного, пеняй на себя! Я умываю руки.

— Сколько я тебя знаю, ты ничего другого и не делаешь, — сказала жена. — Пилат по сравнению с тобой просто грязнуля!

В этот момент они услышали, что дверь ванной открылась. Раздались мужские голоса, и на пороге комнаты появились профессор Влк и доцент Шимса. В ванной шумел душ.

— Господа! — сказал доктор Тахеци. — Не пора ли открыть карты?

— В том-то и проблема, — мрачно сказал профессор Влк. — У нас для этого кое-чего не хватает.

Пани Тахеци побледнела.

— Шампанского! — улыбаясь, сказал доцент Шимса. — Мы начисто забыли о шампанском!

Пани Тахеци просияла. Профессор Влк подошел к родителям и торжественно пожал им руки.

— Поздравляю. Поздравляю. Ваша Лизинка превосходно сдала экзамен. Ну что ж, придется отпраздновать это коньяком.

Доцент Шимса уже освободил бутылку от оберток и вынул из кармана складной нож со штопором.

— Я знала, — взволнованно сказала пани Тахеци, — Эмиль, я тебе говорила!

— Господа, — повторил доктор Тахеци с внезапным упрямством, — можно ли нам в конце концов узнать…

— Ведь мы для этого и пришли, пан доктор! — сказал профессор, дружески положив ему руку на плечо. Но давайте все-таки подождем ее.

— А где она? — спросил доктор Тахеци.

— Моет ванну, — сказал профессор Влк. — Впрочем, выпить можно и без нее — она еще успеет.

Тем временем пани Тахеци достала из серванта хрустальные рюмки, и доцент Шимса до краев наполнил их „Курвуазье“. Профессор Влк поднял свою рюмку столь уверенно, что поверхность напитка даже не дрогнула.

— Жизнь, — сказал он, — не удостоила меня счастья, подобного вашему. У меня нет детей. Но моя работа дала мне возможность многое понять. Поэтому я хорошо представляю себе чувство родителей, чья дочь стоит перед первым и самым важным жизненным выбором. Я пью за то, чтобы путь, на который она сегодня вступила, был ознаменован творческими успехами и радостью достойно выполненного дела!

Профессор и доцент выпрямились, кивнули и осушили рюмки до дна. Растроганная пани Тахеци не раздумывая сделала то же самое. Доктор Тахеци последовал их примеру, хотя это и противоречило его привычкам.

— Не позволите ли, сударыня, — спросил профессор Влк, — присесть? Мы с полпятого утра на ногах.

Пани Тахеци переполошилась.

— Боже мой! — сказала она. — Эмиль, предложи господам стулья! Скажите, господа, вы хоть что-нибудь ели?

— Спасибо за заботу, — сказал профессор Влк, садясь к столу. — Еды и питья было достаточно, но и работы хоть отбавляй. Старая песня — людей не хватает!

— Вы им так и сказали! — восхищенно вставил Шимса.

— Я сказал им, — продолжал профессор, — мол, это все равно что требовать от человека, чтобы он играл Гамлета и в то же время таскал декорации.

— И вдобавок стриг волосы! — добавил доцент.

— Вот именно, — сказал профессор возмущенно. — Не по себе становится, когда подумаешь о том, с какой легкостью горстка бюрократов и недоумков могла бы лишить человечество древнейших традиций. К счастью, — продолжил он уже более спокойно, кивком попросив доцента налить еще, нашлись порядочные и влиятельные люди, которые поняли это. Лизинка еще не успеет закончить учебу, как от всего этого останется лишь досадный абзац в учебнике.

— А здесь у вас, — спросила пани Тахеци, — сейчас был какой-то экзамен?

— Экзамен, премьера и бенефис, — сказал доцент Шимса.

— И какие результаты?

— Для кого как, — сказал доцент Шимса, улыбнувшись во весь рот. — Для нас троих все прошло удачно, для двоих других — нет. Ну, за их здоровье!

С чувством юмора у него и в самом деле был полный порядок. Профессор Влк и пани Тахеци рассмеялись вместе с ним. Не успев опомниться, доктор Тахеци обнаружил, что держит в руке пустую рюмку, а доцент Шимса наливает ему снова.

— Господа, — сказал он в третий раз; он хотел, чтобы это прозвучало сурово и строго, но с его губ сорвался лишь шепот.

— Прекрасная у вас квартира, — одобрительно сказал профессор, подходя к окну. — Только пейзаж не слишком приятный.

Из одного окна были видны лишь окна домов напротив, из другого — поле на окраине жилого массива, на него клином выходила свалка; с высоты она напоминала выпотрошенный матрац.

— Я все время говорю об этом мужу, — сказала пани Тахеци, не отрывая от профессора восхищенного взгляда. — Пока Лизинка была ребенком, это имело свои преимущества, но теперь, когда она повзрослела, здесь просто страшно становится.

— Женщина сопротивляется лучше, чем мужчина, — сказал доцент. — Мужчина — трус. А с женщиной иной раз только вчетвером и справишься.

— А если их как раз четверо?

— Тогда остается только молиться, — усмехнулся доцент Шимса.

— Я бы, — сказала пани Тахеци, — с таких кожу сдирала заживо!

Профессор Влк нахмурился.

— Ну и ну! — сказал он строго. — Это с какой же стати?

Пани Тахеци опешила.

— А как же иначе? — растерянно произнесла она. — Неужели мать для того рожает и нянчит свое дитя, чтобы над ним безнаказанно надругались четверо негодяев?

— Ах, вот оно что! — сказал профессор, мгновенно прояснившись в лице. — Я поначалу не понял, о ком вы говорите. Разумеется, вы правы. У нас сдирание кожи даже применялось в качестве наказания — в шестнадцатом веке, во времена короля Владислава.

— Ну, так за короля Владислава! — сказала пани Тахеци, довольная тем, что удалось замять минутную неловкость.

— За короля Владислава! — охотно подхватил профессор Влк и приподнялся чокнуться с ней и с ее мужем.

Доктор Тахеци машинально выпил, и доцент Шимса, одобрительно подмигнув, налил ему снова.

— Король Владислав, — продолжал профессор, — вообще был весьма интересным человеком. В 1509 году он приказал одного преступника расстрелять из пушки. К сожалению, ни та, ни другая казнь у нас не прижились.

— Я, — возбужденно сказала пани Тахеци, — снова ввела бы их для таких мерзавцев.

Она пила так же редко, как и ее муж, и сейчас впервые пожалела об этом. Алкоголь усиливал радость от успеха дочери, а общество обоих гостей пробуждало мысли, которые нельзя было высказать в присутствии доктора Тахеци.

Я, — продолжала она, — своими руками сдирала бы с них кожу, и все матери целовали бы мне за это руки. Жаль, что я не мужчина!

Ее муж вяло поднял руку в знак протеста. Оказалось, что в руке он держит рюмку. Профессор тут же поднял свою, и хрусталь вновь зазвенел.

— Отлично, пан доктор! — восхищенно сказал он. — Предлагаю тост за вашу супругу.

Доктор Тахеци привстал, выпил и сел, сам не зная почему. Остальные продолжали стоять.

— Сударыня, — сказал профессор Влк, — несомненно, так думает каждая нормальная женщина, но не многие отваживаются произнести это вслух. Кто, как не женщины, составляли большинство публики, приходившей посмотреть на гильотину, о чем нам рассказывают гравюры той эпохи? Но даже французская революция, которая возвела казнь в государственный праздник, не смогла устранить величайшей несправедливости. Равноправие обошло стороной единственный вид человеческой деятельности — именно тот, где человеческая природа проявляется более всего. После этого двести долгих лет, вплоть, — профессор Влк отбросил свою холодную сдержанность и стал похож на поэта-романтика, — до сегодняшнего дня право законного возмездия, вопреки всякой логике, остается привилегией мужчин. Женщине не только не разрешалось привнести в исполнение приговора свое хладнокровие и смекалку, более того — даже когда она сама попадала на эшафот, то не имела права принять смерть от женской руки. Какая несправедливость и, — профессор Влк несколько мгновений искал нужное слово, — отсталость во времена, когда женщины управляют космическими кораблями и объявляют войну качестве главы государства! Тем радостнее нам сознавать, что мы четверо первыми приветствуем окончание этой эпохи. Благодаря подвижникам, посвятившим свои жизни этой идее…

— Благодаря вам, господин профессор! — восхищенно перебил его доцент Шимса.

— Нет, нет, коллега, — растроганно, но решительно сказал профессор Влк. — Мы лишь юнги возле мертвых капитанов — это они проложили курс, нам осталось лишь крикнуть с мачты: „Земля!“ Впервые в истории наша профессия получила достойный статут, получила те же условия для развития, что и профессии гораздо более молодые. Больше того: после 21 января 1790 года, когда Национальное собрание Франции провозгласило равенство всех граждан перед смертной казнью,[1] сегодняшний день войдет в историю как день установления равенства всех палачей. Вот она! — с пафосом воскликнул он, когда дверь открылась и в комнату вошла Лизинка — чуть порозовевшая от пережитых волнений.

— Перед нами та, кто вскоре станет первой в мире исполнительницей и первой в мире палачкой!

Последние слова пани Тахеци не слышала: этого ей и не требовалось. Не в силах сдержать чувств, она подошла к дочери, обняла и прижала ее маленькое личико к своей пышной груди.

— Лизинка моя! — сказала она со слезами на глазах. — Девочка моя золотая, ты себе не представляешь, как я счастлива!

Профессор Влк сделал знак Шимсе, чтобы тот вновь наполнил рюмки.

— Ну, пан доктор, — сказал он, — прекрасный повод выпить!

Доктор Тахеци начал смеяться.

— Ловкачи! — проговорил он сквозь смех. — Ну, ловкачи! Ну и ловкачи! Ну и ловкачи же вы!!!

Он хохотал все громче и громче, пока его смех не стал похож на всхлипывания. Хотя выражение его лица оставалось прежним, казалось, он плачет.

Доцент подошел к нему, явно намереваясь хлопнуть по спине. Но профессор оказался расторопнее, перехватил его руку и предостерегающе сказал:

— Нет, коллега, лучше не стоит…

Шимса невольно взглянул на свою ладонь с жестким ребром — результат занятий каратэ — и виновато кивнул. Доктор Тахеци икал и плакал от смеха. Наконец он почувствовал, что задыхается, и попытался подняться. Выждав, пока комната перестанет качаться перед глазами, он собрался с силами и проскользнул между двумя бордовыми пиджаками в прихожую.

На мгновение он растерялся, очутившись посреди зимнего пейзажа, рядом с катающимися на санках детьми, но вскоре понял, что уткнулся лбом в картинную раму. Закрыв глаза, он стал двигаться вперед, пока не уперся в стену коридора, по которому уже без помех, как по рельсам, добрался до ванной.

Там он снял пиджак и повесил его мимо крючка. Затем аккуратно, чтобы не замочить, сдвинул галстук на спину, наклонился над ванной и на ощупь отвернул кран душа. Когда холодные струи ударили в затылок, он открыл глаза. И увидел еще одну картину, на этот раз натюрморт с курицей и карпом. Пока вода стекала по галстуку в брюки, он силился вспомнить, кто автор этой картины и как она попала в ванную. Наконец до него дошло — это не картина, а действительно мертвый карп и самая настоящая зарезанная курица.

— А ну, вон! — крикнул доктор Тахеци, вновь появляясь на пороге комнаты. С его волос, рубашки и брюк капала вода, но он выглядел на удивление трезвым. Лизинка чинно сидела на стуле матери — та уже поставила на стол свадебный кофейный сервиз и нарезала торт.

— Боже мой, Эмиль! — в ужасе произнесла пани Тахеци. — Как ты… что это у тебя?

— Курица, — сказал ее муж, — и заткнись! Так вы профессор? — спросил он Влка.

— Разумеется, пан доктор, — сказал Влк.

— Профессор чего? — спросил доктор Тахеци.

— Я профессор казневедения Влк, а это доцент казневедения Шимса.

— Так вы палачи! — зло сказал доктор Тахеци. — Каты!

— Наши дипломы, пан доктор, — с достоинством сказал профессор Влк, — ничем не хуже вашего.

— Вы палачи, — воскликнул доктор Тахеци, — и пришли сюда после работы!

— Эмиль, опомнись! — воскликнула его жена.

— Молчать! — крикнул муж. — И вы смеете мне предлагать, чтобы моя дочь убивала людей?!

Профессор Влк встал. Он уже не казался ни сельским врачом, ни поэтом-романтиком. Цвет его пиджака стал похож на цвет крови. Казалось, в следующую секунду он взорвется, а гербовые нашивки придавали его гневу официальность.

Однако доктор Тахеци не испугался. В критический момент он наконец почувствовал себя отцом, а страх за своего ребенка придает больше сил, чем забота об интересах государства. И хотя ему ни разу в жизни не приходилось драться, сейчас он был готов ударить противника мертвой курицей.

Влк был хорошим психологом и сразу заметил это. Он решил изменить свою стратегию и направился к книжному шкафу.

— Вы позволите? — спросил профессор; не дожидаясь ответа, он вынул вторую из восьми книг какого-то собрания сочинений.

— Я мог бы процитировать вам ряд авторитетов в моей специальности, — сказал он, — но ограничусь теми, которых признаете вы, пан доктор. Вы, конечно же, не станете обвинять Александра Дюма в посягательстве на душу вашей дочери. Что ж, посмотрим, что он говорит на странице 381 второй части „Трех мушкетеров“: „Когда все пришли на берег реки, палач подошел к миледи и связал ей руки и ноги. Тогда она нарушила молчание и воскликнула: „Вы трусы, вы жалкие убийцы! Вас собралось десять мужчин, чтобы убить одну женщину!“

— „Вы не женщина — холодно ответил Атос, — вы не человек — вы демон, вырвавшийся из ада, и мы заставим вас туда вернуться!“

— „О, добродетельные господа, — сказала миледи, — имейте в виду, что тот, кто тронет волосок на моей голове, в свою очередь будет убийцей!“

— „Палач может убивать и не быть при этом убийцей, сударыня, — возразил человек в красном плаще, ударяя по своему широкому мечу. — Он — последний судья, — профессор Влк захлопнул книгу и поставил ее на место, — и только“.[2] Впрочем, вы теоретик, пан доктор, и можете возразить, что персонаж романа выражает лишь точку зрения автора. Тогда давайте отбросим эмоции и вместе совершим экскурс в область науки. Вы употребили термин „палач“, „кат“, чтобы дать выход своему презрению. А ведь именно этот термин и именно вам мог бы служить доказательством того, что кат пришел в новейшую историю как посланник древних культур. Не случайно из всех этимологических словарей лишь два отваживаются выяснить происхождение этого слова. Вацлав Махек полагает: „кат“ тождествен русскому „хват“, что означает — „быстрый, умелый, смелый человек“. Йозеф Голуб с Франтишеком Копечным считают даже, что „кат“ происходит от немецкого „Gatte“ — „партнер, друг“, и для сравнения приводят слово „Ehegatte“, — продолжал профессор Влк, — то есть „супруг“. Современный генезис этой функции, пожалуй, лучше всего раскрывает сочинение „О происхождении казнителей и исправителей“ — автор Рудольф Раушер, Первая типография, Львов, 1930 год, в котором говорится, цитирую: „Появление казнителей в нашей стране относится к XIII веку. Казнителями стали accusatores publici,[3] которые назначались королем Пршемыслом Отакаром II исключительно из представителей древних дворянских родов; со временем они стали как судьями, так и исполнителями приговоров“. Вы, пан доктор, несомненно, заметили, что в этом триедином образе исполнители олицетворяют собой всю юстицию, — и это за сто лет до того, как из первого университета вышел первый доктор права. Если вам нужно более убедительное доказательство, полистайте „Majestas Carolina",[4] где в разделе 90 говорится буквально следующее: „Querimoniam contra rocuratores nostros sive provinciarium justitiarios, qui vulgariter dicuntur, — подчеркнул профессор Влк, — poprawczones".[5] И тем не менее для вас, как и для преступницы миледи, палач, кат, или, говоря официальным языком, исполнитель, остается обычным убийцей. Однако ваш коллега Жозеф де Местр придерживается противоположного мнения, когда еще в 1821 году в своих „Soirees de Saint Petersbourg ou Entretiens sur le gouvernement temporel de la Providence"[6] создает знаменитый портрет палача. Процитирую хотя бы отрывок: „Следствием этой грозной прерогативы…“, прерогатива, — продолжал профессор Влк, обращаясь к Лизинке, — это любое преимущественное право правителя, исключающее право народа на принятие решений, — например, при наказании провинившихся; итак, следствием этой прерогативы, цитирую дальше, „является неизбежное существование человека, призванного карать преступления с помощью наказаний, установленных человеческой справедливостью; и этот человек совершенно непостижимым образом встречается нам буквально повсюду; ибо разум не находит в природе человеческой ничего, что могло бы побудить его к выбору этой профессии. Что же это за необъяснимое существо, которое занятиям приятным, выгодным, почетным и честным предпочло то, которое заключается в мучении и умерщвлении ближних? Неужели эта голова, это сердце сотворены подобно нашим? Неужели нет в них какого-либо отличия, чуждого нашему естеству? Для меня нет в этом сомнений. Его облик неотличим от нашего; так же, как и мы, появляется он на свет; и все же это существо исключительное, которому в семье человеческой предназначена особая роль. Он сотворен подобно, — продолжал профессор Влк, — миру“, конец цитаты. Прошу меня извинить за мелкие неточности. Впрочем, они могут относиться лишь к синтаксису, ибо моя кандидатская диссертация посвящена именно этой теме — ее в скором времени я собираюсь преподавать вашей, — сказал профессор Влк, обращаясь к пани Тахеци.

— Лизинке. Особенно выразителен пассаж, в котором описывается отношение палача к своей работе, — цитирую: „Он приходит на главную площадь, до отказа забитую возбужденной толпой. В его руки предан отравитель, отцеубийца, богохульник; он хватает его, растягивает, привязывает к горизонтальному кресту, поднимает руку: тут наступает мертвая тишина, не слышно ничего, кроме хруста костей, которые трещат под ударами кола, и стонов жертвы… Он закончил работу: сердце его бьется, но это от радости; он рукоплещет сам себе, он говорит себе: никто не умеет колесовать лучше, — продолжал профессор Влк, — меня“. Эту впечатляющую сцену де Местр завершает всемирно известным апофеозом, который должен стать жизненным кредо каждого палача, и поэтому на экзаменах я буду спрашивать его, — сказал профессор Влк, обращаясь к Лизинке, — наизусть. Цитирую: „Все величие, вся власть, вся субординация мира держится на палаче; он — грозный и связующий элемент человеческого общества. Уберите из мира этого не постижимого разумом работника — в тот же миг порядок сменится хаосом, троны рухнут, общество исчезнет. Бог, создавший власть, создал и наказание: он поставил нашу землю на эти два полюса и велел миру вращаться вокруг них“. Вы, пан доктор, — сказал профессор Влк, обращаясь к доктору Тахеци без тени упрека или насмешки, — разумеется, как вам и подобает, будете отстаивать тезис Жан-Жака Руссо: „Человек рождается добродетельным, безнравственным его делает общество“ — на нем зиждется весь так называемый европейский гуманизм. Не случайно уже в 1764 году, то есть через два года после выхода в свет сочинения Руссо „Du contrat social",[7] в Монако издается скандально известный памфлет Чезаре Беккариа „Dei delitti e delle pene“, то есть, — перевел профессор Влк, обращаясь к пани Тахеци, — „О преступлениях и наказаниях“, где автор с помощью притянутых за уши логических конструкций пытается доказать, будто человеческая жизнь не относится к предметам, которыми общество вправе распоряжаться по своему усмотрению, и впервые предлагает отменить смертную казнь. Однако, как заметил Гете, „Grau, teurer Freund, ist alle Theorie. Und grun des Lebens goldner Baum“, то есть, — перевел профессор Влк, обращаясь к Лизинке.

— „суха теория, мой друг, но древо жизни вечно зеленеет!“[8] La Revolution, воплотившая в жизнь теорию нового общества Руссо, последовательно обошлась и без Марата, и без Дантона, и без Робеспьера, да и без самого Руссо, однако она не смогла обойтись без человека, за три года практически уничтожившего многовековое общество; это был гражданин Шарль Сансон, палач революционного Парижа. Он герой знаменитых „Memories pour servir а l'historie de la Revolution Francaise",[9] которые даже подписаны его именем, — как выяснилось позднее, он одолжил их никому не известному начинающему литератору, которого звали, — продолжал профессор Влк.

— Оноре де Бальзак — основатель великолепной портретной галереи палачей. В ее создание внесли большой вклад своими выдающимися произведения ми шотландец Вальтер Скотт и чех Карел Гинек Маха в своем неоконченном романе „Палач“ он даже сделал своего героя последним отпрыском королевского рода Пршемысловичей. „Он был высок и строен. — пишет Маха, — Курчавые черные волосы, не стесненные головным убором, закрывали весь лоб до густых бровей, из-под которых сверкали в глубине огромные глаза; лицо тоже все заросло черными волосами. Поверх черного костюма развевался алый плащ, на спине двумя ремнями крест-накрест был пристегнут широкий, — цитировал профессор Влк, а пани Тахеци казалось что он описывает себя в молодости, — меч с длинной рукояткой“. Кстати, я полагаю что Карел Крейчи ошибается, когда в своем труде „Образы палача и осужденного в творчестве Махи“ рассматривает сближение типа короля и типа палача как признак разложения общественного строя. Напротив — в обоюдоостром оксюмороне их взаимного обращения „Ваше величество палач!“ и „Ваше палачество король!“ слышится деместровская сопряженность двух важнейших общественных функций. Такой подход к проблеме, характерный для серьезных художников, достигает своей вершины в гениальных творениях Франца Кафки и Пера Фабиана Лагерквиста, по праву награжденного Нобелевской премией. Вот подлинный образ палача, и даже если нашлись несколько человек, которые не были его достойны, это не дает вам как ученому права перечеркивать все то, что дали отечеству и человечеству многие поколения честных палачей. Ведь, положа руку, — продолжал профессор Влк, обращаясь к доктору Тахеци, и в его голосе впервые послышалась тонкая ирония, — на сердце, не каждый выпускник философского факультета становится Шопенгауэром, не правда ли, пан доктор? И уж наверняка не один такой выпускник по заслугам принял смерть от руки палача, сведения о котором, напротив, есть в любом мало-мальски серьезном научном словаре? Ограничусь цитатой из „Meyers Neues Lexikon",[10] Лейпциг, 1964 года издания, статья „Палач“: „Лицо, приводящее в исполнение вынесенный судом смертный приговор в установленной законом форме“. Этим, и ничем иным, должна была бы заниматься ваша дочь. Ведь речь идет не о том, чтобы она, — продолжал профессор Влк, обращаясь к доктору Тахеци, и в его голосе впервые послышался легкий упрек, — убивала людей, а о том, что перед ней откроется, пожалуй, наиболее освоенная и, несомненно, актуальная во все времена сфера человеческой деятельности, гораздо более древняя, чем медицина и право, не говоря уж о философии. Я, мой коллега, — продолжал профессор Влк, поворачиваясь к доценту Шимсе, — и остальные преподаватели могли бы передать ей обширные знания, которые, как я старался показать в своем импровизированном экскурсе в историю вопроса, принадлежат к основам цивилизации. Мы собирались передать ей и свой богатый практический опыт, для того чтобы „capital punishment“, по меткому выражению англичан, то есть смертная казнь отсечением головы не превратилась в занятие для дилетантов, а вновь стала поприщем лучших сыновей, а отныне и дочерей своего века. Итак, если вы, — продолжал профессор Влк, обращаясь к доктору Тахеци, — пан доктор, подлинный гуманист, вы не должны закрывать глаза на тот факт, что во время любого катаклизма, будь то революция или мировая война, над тысячами людей вершат смертный приговор лица, для которых вешать означает просто вешать, и ничего больше. Но есть, поверьте мне, есть огромная разница, переломит ли вам петля шею мгновенно, или же вы будете дергаться, пока она медленно, в течение четверти часа задушит вас. Сегодня, к примеру, коллега Шимса работал столь искусно, что судебный врач констатировал смерть его подопечного через двадцать восемь секунд.

— Вы были на три секунды искуснее! — с восхищением сказал доцент Шимса.

Впрочем, — продолжал профессор Влк с аристократизмом человека, чуждого тщеславия, — нигде не сказано, что ей обязательно придется казнить самой. К примеру, после выпускного экзамена она может посвятить себя теории. Но даже если она станет Действующим палачом, никто не вправе требовать, чтобы она рвала кого-то клещами или колесовала, Лизинка будет приводить в исполнение лишь приговоры, узаконенные сегодня в цивилизованном мире. Если исключить расстрел, который по традиции оставлен за военными, в Европе такими казнями считают лишь гарроту, гильотину и виселицу. Америка первой пошла навстречу женщинам-палачам, узаконив казнь электричеством и газом, которые привычны для женщин, — продолжал профессор Влк, обращаясь к пани Тахеци, — поскольку они есть в каждой современной кухне. Можно сказать, что сегодня палач сдает в чистку рабочую одежду куда реже, чем слесарь — спецовку. Это все, — продолжал профессор Влк, обращаясь к доктору Тахеци, — о чем я хотел вам поведать. А теперь, — сказал он, обращаясь к доценту Шимсе и глядя на часы, на которых было без пяти пять, — Мы пойдем. Нет, нет, сударыня, — добавил он, заметив, что мать Лизинки открывает рот, чтобы пусть не столь аргументировано, зато темпераментно выразить ему свою поддержку, — святое право вашего супруга спокойно поразмыслить над моими доводами и счесть их либо легковесными и недостойными научного спора, либо, на против, столь серьезными, что он напишет нам заявление с просьбой принять вашу дочурку. Ибо и у нас, пан доктор, есть законное право отобрать из потока претендентов тех, у кого обеспечен надежный тыл. Многие выдающиеся заплечных дел мастера не знаю что готовы отдать, лишь бы мы приняли их отпрысков. И если мы хотим покончить с устаревшей традицией семейного ремесла и предоставить шанс детям языковедов, то у нас должна быть уверенность, что наш подход будет полностью оправдан полученными результатами. Мы ни в коем случае не должны допускать даже мысли о том, что первая в мире девушка-палач будет страдать от непонимания собственного отца. Если у нее возникнут еще и эти проблемы, любой преступник ей только спасибо скажет. Ну, а сейчас позвольте нам, — профессор Влк поцеловал пани Тахеци руку и ободряюще улыбнулся Лизинке, — откланяться.

После этого он дружески попрощался с доктором Тахеци. — простите, — сказал он. Взяв у него мертвую курицу, он подал ее пани Тахеци.

— После стольких волнений, — сказал он, — сытый ужин наверняка придется кстати вашей семье. А закуску вы найдете в ванне.

— Боюсь, — запинаясь, выдавила пани Тахеци, — что мы ввели вас в расходы…

— Помилуйте, сударыня, — сказал профессор, — какие там расходы! Существует прекрасная старинная традиция: казнимые заказывают у казнящих последний ужин — по-немецки это звучит очень метко „Henkersmahlzeit".[11] Зато мы имеем право на все, что останется.

— А у них каждый раз глаза разбегаются, — весело сказал доцент Шимса, — бесплатно ведь. Поназаказывают себе всякой всячины, а у самих потом всегда аппетит пропадает. Вы позволите забрать из ванной наше снаряжение?

Доктор Тахеци апатично наблюдал, как его жена помогает профессору Влку надеть пальто. Доцент Шимса, поблагодарив, оделся сам. Оба гостя пытались смягчить бестактность хозяина понимающими улыбками. Профессор Влк церемонно поклонился.

— У нас не принято говорить до свидания, — произнес он, — но сегодня особый случай, и потому мы говорим: успешного сотрудничества!

— Извините, — сказала пани Тахеци, — муж не хотел вас обидеть.

Лизинка благовоспитанно сделала книксен.

— Ах, — сказал Доцент Шимса, уже державший в Руках все их снаряжение, — одну минутку! Он поставил бидон, нагнулся к чемодану и открыл его. Среди крюков, молотков и ремней лежал моток конопляной веревки. Шимса вынул из кармана складной нож, отрезал сантиметров тридцать веревки и протянул девушке, словно это был цветок.

— На счастье, барышня! — галантно сказал он. — Ещё теплая!

Его жест был так выразителен, что Лизинка едва не понюхала веревку. Затем оба гостя прикоснулись белыми перчатками к черным шляпам и удалились.

Не дожидаясь, пока на лестнице смолкнут шаги, — значит, гости еще могли слышать доносящиеся из квартиры звуки, — пани Тахеци с курицей в руках влетела в спальню, захлопнула дверь и повернула ключ. Доктор Тахеци остался наедине с дочерью.

Теперь она была полностью в сфере его интеллектуального влияния, но сила, которая буквально минуту назад впервые в жизни вдохновила его на борьбу — он даже был готов драться, — испарилась без остатка. Его хватило лишь на то, чтобы взять Лизинку за подбородок и заглянуть в ее детские глаза.

— Лизинка, — горячо зашептал он, — мы с тобой всегда были друзьями и никогда не лгали друг другу. Так скажи мне, только честно: неужели ты в самом деле могла бы казнить людей?

Лизинка чистосердечно пожала худенькими плечиками.

— Лизинка, — потрясенно произнес доктор Тахеци, — неужели тебе, моей дочери, больше хочется стать палачом, чем, к примеру, булочницей или садовницей?

Лизинка честно кивнула прелестной головкой.

1-го сентября без пятнадцати восемь утра сидевший на переднем сиденье доктор Тахеци закрыл глаза и попытался убедить себя, что в здании, к которому подъезжает такси, находится философский факультет.

Пани Тахеци вспоминала, как она первый раз пришла в высшую женскую школу и как она в тот день выглядела — с химической завивкой, на высоких каблучках, в узкой клетчатой юбке и облегающем красном свитерке, которые уже тогда подчеркивали ее расцветающую женственность. Она не могла не признать, что внешне абсолютно на нее не похожая, нисколько не уступает ей в обаянии. И чтобы вконец не расчувствоваться, она попыталась угадать ее мысли. Лизинка следила за таксистом. Когда он поворачивал налево, то круто заносил влево правую руку. Когда загибал направо, то левую руку перебрасывал к правой и рулил обеими. Когда ехал прямо, то правую руку держал на верхней половине руля, а левую — на нижней.

Сентябрь был сухой, душистый и солнечный, все еще дышало летними каникулами. Здание с зарешеченными окнами и бронированными воротами, открывавшимися, как гармошка, своим мрачным видом совершенно не гармонировало с окружающей природой. Таксист, всю дорогу не спускавший глаз с зеркала заднего обзора, внезапно включил фары, — он решил, что везет принцессу. Когда они остановились у тюрьмы, он ошарашено спросил:

— Кто тут у вас?

— Сюда берут нашу дочь, — гордо сказала пани Тахеци.

Водитель еще раз взглянул на Лизинку и изумленно спросил:

— И надолго?

— На год, — важно произнесла пани Тахеци. Но тут же спохватилась, что сболтнула лишнего.

Вот сволочи! — не сдержался таксист. — Она ж еще совсем ребенок!

Но тут же спохватился, что перегнул палку, и укатил. Дежурный долго изучал Лизинкино свидетельство о рождении и пропуск. Потом сказал:

— А вы оба?

— Мы родители, — сказал доктор Тахеци. — мы думали…

— Пора от этого отвыкать, — строго сказал дежурный скорее по привычке, чем из неприязни. — И покиньте помещение!

Затем он нажал кнопку звонка и принялся барабанить пальцами по рукоятке пистолета. Доктор Тахеци подумал: сейчас самое время схватить дочь за руку и что есть силы бежать к трамваю. Но, вспомнив, что на заявлении о приеме стоит его подпись, понурил голову.

— Лизинка! — торжественно сказала пани Тахеци. — Иди, моя девочка, и учись так, чтобы радовать нас своими успехами.

Она вспомнила, как мать перекрестила ее на пороге высшей женской школы, и перекрестила Лизинку. Дежурный отвернулся — на него тоже накатили щемящие душу воспоминания детства. Лизинка подставила щечку, и доктор Тахеци вяло ее поцеловал.

— Ну, здорово! — сказал красивый, но поразительно бледный парень. Соскочив с подоконника, он смотрел на нее с восхищенным удивлением.

— Так ты и есть, — спросил он, — та самая девчонка? Это ты будешь с нами учиться?

Лизинка кивнула.

— Ну и дела! — изумленно сказал он.

Выйдя в коридор, он открыл одну из дверей и крикнул:

— Господа, она здесь!

В просторном помещении, где стояли доска, семь парт, человеческий скелет и стенды и которое лишь по решеткам на окнах можно было отличить от кабинета естествознания, пятеро ребят играли в „мясо“. Четверо по очереди с оттяжкой били пятого по заду двумя пальцами; тот стоял, упершись локтями в колени, и тщетно пытался отгадать, кто его ударил, чтобы поменяться с ним местами. Знакомились так, как обычно знакомятся сверстники.

— Привет, — сказал добродушный с виду толстяк в джинсах с комичными заплатами в цветочек. — Ну, в общем, я Франта.

— Привет, — хором сказали двое мальчиков. — Мы Петр и Павел.

Это были близнецы — ни внешностью, ни одеждой не отличались друг от друга, и только проборы в гладких черных волосах были у них на разные стороны.

— Привет, — сказал четвертый. — Я Альберт. У него были большие, похожие на оленьи глаза. Чудесные каштановые волосы, спадавшие на плечи, скрывали его уродство — горб.

Пятый парень так и стоял, полуприсев и повернувшись к стене. Он сопел, ожидая новых ударов, и не прислушивался к разговору.

— Ну, чего вы там! — нетерпеливо сказал он. — Давайте!

— Шимон, — сказал Франта, — ты подставил жопу даме. Ну что ж, по крайней мере она узнает тебя с лучшей стороны.

Парень повернулся. Это был верзила с невероятно маленькой головой; остриженная наголо, она напоминала раздувшийся теннисный мяч. Увидев Лизинку, он выпучил глаза и широко раскрыл рот.

— Молись, Шимон! — загрохотал Альберт неожиданно низким голосом. — Ангел Господень явился покарать тебя за всех кошек, которых ты придушил!

Силач грохнулся на колени и закрыл лицо ладонями, которые были больше его головы.

— Пощадите! — закричал он срывающимся голосом.

В ответ раздалось громкое ржанье пяти молодых глоток.

— Ну и кретин же ты! — сказали Петр и Павел. Отняв пальцы от лица, он недоверчиво посмотрел на Лизинку заплаканными глазами.

— А я Рихард, — сказал парень, который ее привел. — Привет!

Его очаровательно бледные щеки — более всего бы подошли бы пастушку с буколического гобелена — быстро залил румянец — впервые, подумалось ему. Не из-за проклятой болезни, а от самого обычного смущения — не иначе как к нему возвращались здоровье, счастье, радость молодости…

Влк смотрел, как парень нащупал последний позвонок „Пятерки“ и мгновенно связал из пеньковой веревки необычную петлю с причудливым узлом.

— На помост его, живо! — весело сказал он ассистентам.

„Пятерку“ еще не успели поднять, как он ловко набросил ему на шею петлю и затянул так, что узел торчал под левым ухом наподобие пышного банта.

— Ну, поехали! — скомандовал он и оттолкнул треногу.

Послышался треск, как от удара линейкой. „Пятерка“ шумно выпустил газы и вытянулся почти до земли, насколько позволил позвоночник; без признаков жизни он плавно вращался вместе с веревкой вокруг своей оси.

Из угла, где стояли понятые, послышались жидкие хлопки. Краем глаза Влк заметил, что Доктор тоже аплодирует. При всей своей природной широте натуры он ощутил горький привкус ревности и в тот же момент понял: чтобы этот талант никогда не смог встать на его пути, он всегда должен находиться с ним рядом.

Его разбудила резкая боль в паху, и как только он сообразил, в чем дело, едва сдержался, чтобы не убить эту шлюху. Бог знает, откуда их свозили на эти вечеринки — все новых и новых ненасытных самок, и именно он — непонятно, каким темным инстинктом они распознали его способности, — возбуждал их до невменяемости. Чем решительнее он от них отмахивался и избегал их, — он знал, что его супружеская верность была почти патологической, но ничего не мог с собой поделать, — тем больше они его преследовали. Эта умудрилась проникнуть в комнату, залезть к нему в постель и наброситься на него, пока он спал. Он был уверен, что если врежет ей, то только еще больше распалит, и потому попросту выставил ее за дверь.

Он взглянул на ночной столик в стиле рококо, где с фотографией его жены стоял будильник. Была лишь половина второго, но он знал, что уже не уснет. Он вышел на террасу. От охотничьего замка луг спускался к берегу озера, где еще мерцал огонь и звучали голоса. Догадаться, кто там, было несложно, но он решил убедиться наверняка — усталость не позволила ему сделать это вчера вечером.

Идея Влка была проста — Акции, которые до сих пор проводились бессистемно, как Бог на душу положит, должны проводиться один-два дня в неделю, чередуясь с днями отдыха как для палача, так и для судей, прокуроров, специально назначенных адвокатов и других лиц, имеющих непосредственное отношение к экзекуциям. Естественно, его активно поддержали многие заинтересованные лица — одним из первых, к счастью, Доктор, хотя тот никогда здесь не появлялся (Влк объяснял это слишком высоким его положением). Вскоре нашли и подходящее местечко — бывший охотничий замок, одно время служивший гостиницей люкс для буржуазии, а ныне конфискованный у одного из первых изменников родины и только что оставленный какой-то спецгруппой. Замок был расположен в прекрасном месте: почти у самого въезда в город и вместе с тем на охраняемой военной территории. В ходе операции „Охотничий замок“ Влк доказал сам себе, что он не только организатор Божьей милостью, но и прирожденный дипломат: этой затеей он снискал множество симпатий, а главное, она дала возможность регулярно собирать вместе всех, кто был ему нужен.

Вот и сейчас, когда у него появился первый серьезный конкурент, он шагал по ночному лугу с чувством игрока, у которого на руках все козыри. Августовский воздух был довольно холодным, но ему, тогда еще сорокалетнему мужчине, буквально переполняемому брожением умственных и физических сил, было даже жарко. Он с удовольствием шел по траве босиком, голый, лишь обмотав полотенцем бедра, — не из ложного стыда, а от сознания, что полная нагота лишает его, самого выдающегося человека, последнего грамма достоинства. Поэтому он чрезвычайно досадовал на себя за то, что даже в столь благоприятное время не настоял, чтобы клиентов поставляли ему уже раздетыми. Какой-то идиот из Института права разразился против него целым трактатом с документами и иллюстрациями, где доказывал, что различие между варварством и цивилизованностью заключено именно в куске материи, прикрывающем половые органы во время Акций. „О нет! — хотелось тогда ему крикнуть. — В этом-то заключено еще и различие между мужчинами и хлюпиками, которые только грозятся вздернуть кого угодно, а сами валятся в обморок, едва клиент перднет!“ Но, разумеется, так и не крикнул: он уже научился относиться ко всему философически, он понял, что выгоднее снести оскорбление, но продолжать казнить, чем потерять любимую работу. Поэтому он продолжал вешать „их“ в холщовых балахонах, не в силах отделаться от неприятного чувства, что в таком виде они слишком уж похожи на человеческие существа. Он добился, чтобы они поступали к нему под номерами — никаких имен, но и после этого без долгих церемоний сразу брал их за глотку — не хотел замечать всего остального. Это принесло ему репутацию величайшего умельца, но он, не склонный к самообману, точно знал: и у него есть своя ахиллесова пята. И, наблюдая, как этот парень Шимса вяжет свою сложную петлю и оглядывает при этом клиента с головы до ног, словно мясник, любующийся поросенком, он еще более точно знал: вот он, его Парис, натягивающий тетиву лука!

Влку была отвратительна вся так называемая гуманистическая эллинская культура, не сумевшая создать ничего лучше самоубийства при помощи цикуты. И он вовсе не собирался складывать оружие перед первым же молокососом, который по чистой случайности лучше, чем он, вяжет узлы. Его безотказно функционирующий мозг мгновенно разработал план, который он теперь собирался претворить в жизнь.

Предчувствие его не обмануло. На складных стульях сидели, взявшись за руки, те двое, кем восхищалась вся тогдашняя общественность: государственный прокурор и назначенный адвокат, главные герои крупных уголовных процессов, благодаря которым нынешняя эпоха выдвинулась на ведущее место в мировой истории — эти мужчины железных гражданских принципов тоже имели слабость, которая делала их человечнее. Они были любовниками и любили друг друга так сильно что уже раза три адвокат, заглядевшийся на своего возлюбленного, прежде прокурора предлагал вынести смертный приговор.

Они и сегодня обществу пылких прелестниц предпочли романтическое уединение вдвоем. Влк им не мешал; они уважали этого сильного человека, столь безупречно венчавшего их общее дело и, кроме того, всякий раз удивлявшего их своим интеллектом. Хотя их знакомство произошло при крайне неприятных для него обстоятельствах, они первыми распознали его достоинства. С той поры эта парочка испытывала к нему нечто большее, чем просто симпатию; однажды они попытались вовлечь его в свои интимные отношения, предложив ему постоянное место в своем обществе. Влк, неисправимый однолюб, оставался мужчиной до мозга костей и испытывал омерзение к любой аморальности. Разумеется, он был слишком умен, чтобы отказаться напрямик. В своем уклончивом ответе, от которого дразняще веяло тайной, он сообщил им, что, как и многие палачи, страдает сексуальными отклонениями; хотя из соображений общественной морали он это скрывает (Влк не сказал — как и они, но те его прекрасно поняли), в действительности же не нуждается ни в партнерах, ни в партнершах. Половым актом становится для него каждая Акция, во время которой в последний раз мобилизируются все Жизненные силы клиента, в том числе и сексуальные; что было бы заметно, не будь на них этого дурацкого тряпья. Их оргазм, доверительно добавил он, становится и моим оргазмом. Это заявление чрезвычайно расположило их к нему. После той ночи они перешли с ним на „ты“ и уже никогда не делали ему интимных предложений, хотя он по прежнему им нравился. Они и сейчас были рады видеть: в сущности, он единственный, перед кем им не надо притворяться; ведь любая, даже самая экстравагантная любовь стремится быть узнанной и признанной.

— Милости просим, Бедржих. — сказал прокурор. — Чудесная ночь, правда?

— Выпьешь с нами коньяку? — спросил адвокат и потянулся, чтобы налить ему.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал Влк. Он знал, что они будут ему благодарны даже за этот небольшой знак внимания. Он наклонился к бутылке сверкавшей из осоки, как экзотический цветок, и отхлебнул прямо из горлышка. Затем осторожно, но решительно приступил к делу.

— Со следующего раза, — сказал он, — мне понадобится еще одна комната. Вы не будете возражать?

— Хочешь брать с собой мамочку? — засмеялся адвокат.

— Этого парня, — сказал Влк.

Оба чуть не свалились со складных стульев.

— Так у тебя… — забормотал адвокат.

— Так ты хочешь сюда… — забормотал прокурор.

— Кто он такой? — спросили оба.

— Ну тот, с петлей, — сказал Влк. — Мне кажется, он вам тоже понравился.

Зная их нрав, он ожидал бурной реакции, но все же не такой.

— Тот, с цыплячьей головой?! — воскликнул адвокат.

— Да ты хоть видел, какая у него кожа?! — воскликнул прокурор.

— Что, на молоденьких потянуло?! — с ненавистью воскликнули оба.

— Друзья мои, — сказал Влк с мягкой улыбкой, — этот Шимса нужен мне не в постели, а на работе.

Напряжение несколько спало, но недоверчивость еще не прошла.

— Ты утверждаешь, что хочешь взять его сюда, — сказал адвокат.

— Да, — сказал Влк, — и у меня есть на это веские причины. Скажите, друзья, как вы думаете — наша борьба подходит к концу и общество вскоре не будет в нас нуждаться?

— С чего ты взял? — удивился прокурор. — Каждый день ведь кого-нибудь разоблачают. Не сочти за банальность, но на каждой шее, которую ты сворачиваешь, вырастает девять новых голов. Не знаю, как ты, Мирда, — продолжал прокурор, обращаясь к адвокату, но лично я убежден, что происки против мирного труда нашего народа похожи на айсберг: мы видим не более одной десятой, да и с ней дай Бог справиться. Из всего этого, — продолжал прокурор, обращаясь к Влку, — логично вытекает, что мы в общем-то только в самом начале пути. Так что, Бедя, ты отдохнешь только на пенсии. Я знаю, что Мирда со мной согласен. И если бы Вилик, — продолжал прокурор, оборачиваясь к до сих пор освещенному окну, из которого, словно крики ночной птицы, слышались любовные стоны судьи, и еще крепче сжал руку адвоката, — не тратил время, доказывая, что в состоянии перетрахать всех этих потных нимфоманок, а, подобно нам с тобой, предпочел бы тихую беседу разума и чувств, то и он сказал бы тебе то же самое!

Все это время Влк задумчиво вертел в руке коньячную бутылку, на темно-зеленом стекле которой извивались крошечные отблески мерцавшего огня, и с его уст не сходила усмешка.

А что вы будете делать, — спросил он, — если я, к примеру, заболею?

— Ты? — воскликнул адвокат. — Скорее быка хватит инфаркт!

В полумраке блеснули зубы — это прокурор оценил остроумие своего дружка. Но Влк, всегда готовый подыгрывать в компанию, сейчас шутку не принял.

— Я серьезно спрашиваю, — сказал он.

— Серьезно? — переспросил прокурор. — Так я серьезно и отвечаю. Мы просто подождем, пока ты поправишься. Твои клиенты нас простят — я пока не встречал ни одного, кто бы тебя поторапливал!

Настала очередь адвоката оценить остроумие друга.

— Надеюсь, — сказал Влк, — вы не сочтете меня нескромным, если я напомню вам об одном событии Осенью 1899 года неожиданно перестало биться сердце венского жителя Зелингера. История оставила бы этот факт без внимания, не будь одного настораживающего обстоятельства: из-за маленького тромба в коронарной артерии самое могущественное в ту пору государство Европы осталось без, — продолжал Влк, выразительно глядя на прокурора, — палача. Потеря была тем трагичнее, что как раз в это время приговорили к смерти несколько преступников, а согласно тогдашним псевдогуманным законам, если казнь не совершалась по истечении установленного срока, ее заменяли пожизненным заключением. Кстати, не секрет, что здоровье Зелингера было подорвано именно многочисленными помилованиями, которыми отличался престарелый монарх Франц-Иосиф. Поэтому на Новый, 1900-й год для проведения наиболее неотложной Акции — над детоубийцей Юлианой Гуммеловой — был приглашен знаменитый в то время пражский палач Вольшлегер, главный кандидат на опустевший престол. Однако по его вине нарождающееся столетие, которое сулило вернуть карательным органам уважительное отношение государства и симпатии на родных масс, началось, — продолжал Влк, выразительно глядя на защитника, — ужасным скандалом. Вольшлегер привез с собой так называемую Delinquententoilette[12] — так он окрестил свою сложную систему ремней, в которые буквально запряг Юлиану Гуммелову, — ремни были пропущены у нее даже между ног!“. Она была, — я цитирую свидетельство современника, — скручена вдоль и поперек, как жертвенное животное, и один лишь ее вид наносил неслыханное оскорбление юстиции“. Тщеславный Вольшлегер, дабы продемонстрировать достоинства своего изобретения, обрабатывал ее сам; смерть должна была наступить под действием веса преступницы. Вес, однако, оказался недостаточным. И случилось непредвиденное: открытый люк не позволил ни провести страхующий „триктрак“, ни ускорить удушение, дернув осужденную за ноги. „Гуммелова, — я цитирую газету того времени, — в страшных конвульсиях, сопровождаемых нечеловеческим хрипом задыхалась почти 45 минут, в течение которых многие из официальных наблюдателей лишились чувств. Мы, — восклицает автор, — наблюдали не экзекуцию, а бойню!“. Вольшлегер был вынужден уехать первым же поездом, и для высшей меры наступили тяжелые времена — даже цензоры стали пропускать статьи, выступавшие за ее немедленную отмену. К счастью, — продолжал Влк, на этот раз выразительно глядя на обоих, — а счастье в этот судьбоносный момент улыбнулось смертной казни, — неожиданно на горизонте появляется владелец венского кафе Йозеф Ланг, проживающий по адресу: Зиммеринг, Гейштрассе, 5, которого еще в 1868-м году прогрессивно мыслящий отец водил с собой на последнюю публичную Акцию в Вене. Чудесный день, толпы празднично одетой публики, продавцы сосисок, шарманщики и аттракционы, торжественная церемония и, конечно же, сама Акция… Грабителя и убийцу Раткаи подвергли обработке обычным в то время способом — столкнули казнимого с высокой лестничной перекладины. Все это оставляет в душе тринадцатилетнего мальчика неизгладимый след; уже тогда он чувствует, что именно в этом труде состоит его высокое призвание. И когда 27 февраля 1900-го года он, уже взрослый мужчина, получает Декрет, в котором именуется палачом „эрцгерцогств австрийских выше и ниже от Эннса, герцогств Зальц-Ург и Штирия, владетельного графства Тироль с Форальбергом, герцогств Каринтия и Краина, маркграфства Герц и Истрия с Триестом, герцогства Силезия, королевства Далмация, Королевства Галиция и Лодовия с Великим герцогством Краковским, а также при Королевства Хорватия и Словения“, то испытывает такое же бремя ответственности, как и его монарх. А 3 марта 1900-го года, когда он приступает к первой своей Акции над цыганом Гельдом, все его мысли — о комиссии специалистов-наблюдателей в главе с профессором Хабердой, у которого до сих пор стоят перед глазами предсмертные конвульсии Юлианы Гуммеловой. „Хотелось бы, Ланг, — строго сказал он ему накануне, — чтобы для казнимого все закончилось меньше чем за минуту! „Литература наводнена описаниями последней ночи осужденного каждый, даже начинающий, писатель проливает слезу над индивидуумом, отверженным человеческим обществом, — но где, — воскликнул Влк, мечтательно глядя перед собой, — новый Шекспир, который описал бы первую ночь палача? Кто расскажет, как вместе с подручными он без устали упражняется, проверяет то один, то другой прием, как перебирает в памяти все знаменитые провалы — например, faux pas[13] опять-таки в Праге, где некоего Вацлава Слепичку уронили в люк, не успев надеть петлю, в результате чего он переломал себе ноги и был повешен лишь после излечения… Нет таких писателей! И опять-таки это делает за них сам палач — тот же Ланг, который позднее напишет — цитирую по Дорфлеру и Цеттелю — такие мудрые слова: „Однажды мне попалась на глаза книга с прекрасными цветными иллюстрациями, на которых человек был изображен как бы прозрачным: на одной странице мышцы, на других внутренности, желудок, пищевод, дыхательные пути и так далее. Там я впервые увидел, что за произведение искусства — человек, как мудра природа, если столь сложно устроенный организм способен безупречно работать. И мне подумалось: видишь, Пепик, тебе, именно тебе даны право, власть и талант, для того чтобы вывести из строя это чудо природы!“. Итак, наступает утро, недоброе для цыгана Гельда, но лучезарное для Иозефа Ланга, который может, представ перед профессором Хаберде; доложить, что приговор приведен в исполнение и скромно добавить: „За сорок пять секунд“. И строгому Хаберде ничего не остается, как похлопать его по плечу и сказать: „Браво, Ланг!“ Он еще не знает, что в скором времени в Роверете Йозеф Ланг обработает Госсрубачера — убийцу четырех человек — за сорок секунды, а еще чуть позже, во.

Львове, Теодора Биберского ровно за сорок — это достижение долгое время будет оставаться европейским рекордом, прежде чем, — продолжал Влк с присущей ему скромностью, — его побьет новое поколение заплечных дел мастеров. Ничем не вытравить память о человеке, выгравировавшем на медной табличке своего дома название почтенной профессии, ставшем, наконец, кандидатом на муниципальных выборах, и в его характеристике говорилось, что он „пользуется симпатиями всего одиннадцатого округа и, кроме того, располагает свободным временем“. Я рассказал вам эту историю, друзья, чтобы напомнить, — сказал Влк, на этот раз глядя вверх, где с востока на запад медленно проплывал небосвод, словно иссиня-черная карта летнего неба, — что от инфаркта не застрахованы даже заплечных дел мастера. И если в один прекрасный день он случится и со мной, что вы будете делать?

— Есть еще Карличек… — неуверенно сказал прокурор.

— Карличек, — сказал Влк скорее с сожалением, чем с презрением, — это человек, на пять веков опоздавший к своему поезду. Он напоминает мне деревенского костолома — те сперва изрубят клиента на куски, прежде чем попадут топором по шее. Нет, нет, такими методами, — продолжал Влк, вставая, чтобы придать своим словам еще большую значимость, наши проблемы не решить. Я уж не говорю о том, что произойдет, если подводная часть айсберга вдруг всплывет на поверхность. Тогда ситуация может вообще выйти из-под контроля, районные и областные суды начнут биться за свое место под солнцем, — А кто будет вешать? Или вы дадите объявление в газеты, что ищете палачей? Каков будет их профессиональный уровень? И что скажет заграница? Наступила тишина, которую нарушали лишь уханье совы и стоны подружек судьи, изо всех сил притворявшихся, что он довел их до оргазма. Обладающий аптекарски тонким чутьем Влк знал, что одно лишнее слово могло бы ослабить впечатление от его монолога. Он сделал еще один изрядный глоток, поставил пустую бутылку в траву и уже мягче произнес:

— Спокойной ночи.

— Погоди! — крикнул прокурор, как и предполагал Влк. — Сказал „а“, говори и „бэ“! Если тебя прихватит то этот твой мальчишка все равно нас не выручит. Не дай Бог дожить до времени, когда он начнет орудовать самостоятельно!

— Не только ученый, — ответил Влк, отмеряя иронию с аптекарской точностью, — но даже палач готовым с неба не падает. Учить Карличека азам физиологии, не говоря уж о психологии, — все равно что метать бисер перед свиньями. А тот парень, — продолжал Влк, показывая рукой за озеро, где над лесом, словно слабое зарево, отражались огни близкой столицы, — уже сейчас вполне заслуживает опытного учителя, чтобы ему не пришлось, как нам когда-то, танцевать от печки.

— Насколько мы знаем, — засмеялся адвокат, — ты-то танцевал от фонаря.

Последние языки пламени погасли, лишь угли тускло мерцали, и месяц, выплывший из-за парка, напоминал кривую саблю турецкого палача; но даже при этом слабом свете было видно, что Влк побледнел.

— Мирда, — быстро сказал прокурор и так сильно впился ногтями в ладонь адвоката, что тот тихо застонал. — Не сердись, любовь моя, но сейчас не время для шуток. Как ты, Бедржих, — настойчиво продолжал прокурор, обращаясь к Влку, — представляешь себе это практически?

Искусство проглатывать оскорбления, взывающие к мести, — главное оружие людей, решивших улучшить мир. Если бы не бесконечное терпение неизвестного испанского монаха, простого французского врача и знаменитого американского изобретателя, мир и сегодня оставался бы без гарроты, гильотин, электрического стула. Влк в совершенстве владел искусством сдерживать себя, поэтому вспышку яростного гнева, так же как и кровь, пульсирующую под кожей его собеседники заметить попросту не могли. Он лишь представил себе с ледяным хладнокровием наслаждением, как в один прекрасный день капризная госпожа История вручит ему этих толстых педиков в виде двух аккуратных свертков, распространяющих вокруг себя уже не аромат дорогого одеколона, а смрад мочи и кала — тот незримый покров, которым страх окутывает человеческое тело. И кто упрекнет экзекутора высочайшего класса, если он — в порядке эксперимента, конечно, — позволит на сей раз отказаться от излюбленного „триктрака“ и от смертельного узла Шимсы с моментальным действием? О нет, он подвесит их осторожно, легонько, как елочные игрушки, чтобы в те бесконечные секунды, пока они будут медленно раскачиваться с выпученными глазами и быстро распухающим языком, с полусдавленным горлом, в котором застревает звук, но еще проходит воздух, в их обострившейся на секунду памяти всплыли тот недолгий разговор у костра и шуточка о фонаре…

— Практически, — продолжал все так же мягко Влк, — я представляю себе это так: мы не будем приглашать его по договору два раза в неделю, а возьмем на полную ставку.

— В таком случае, — непримиримо сказал прокурор, — чем он будет заниматься в свободные дни?

— Ты, Ольда, — ответил Влк, с аптекарской осторожностью отмеряя дозу яда, — напоминаешь мне людей, которые спрашивают актера, почему он не каждый вечер занят в спектакле. Три года назад казалось в порядке вещей, что главный экзекутор страны фигурировал в расчетной ведомости на тех же основаниях, что и шофер, и Акции засчитывались ему при помощи коэффициента, словно километраж. Да благодаря вашей когорте, которая видела дальше своего носа, мне предоставили статус самостоятельного референта с персональными премиями. Но никакая бюрократическая терминология не изменит того факта, что я палач и останусь палачом а мой так называемый секретарь Карличек — моим ассистентом, или, если угодно, подручным. Ведь это только вахтерши да пожарные требуют, чтобы их называли консьержками и брандмейстерами. Мы же ни когда не будем выглядеть смешными, как нас ни называй. Так что именно вам придется сказать „бэ“ и прикрепить ко мне ученика, как положено в любой пыточной. Ибо заплечное дело — не ремесло, вроде рубки мяса, а наука со своими законами и направлениями, своими классиками и, что немаловажно, своей литературой.

— Такой, например, как „Тайны эшафота“ Анри Сансона? — услужливо подсказал адвокат. — Я тоже их читал.

— Предложить Шимсе мемуары французских коллег, — снисходительно ответил Влк, — равно как и чешскую „Семейную хронику палачей Мыдларжей“, мне было бы так же неудобно, как совать студенту философского факультета букварь. Учебный план Шимсы, подчеркиваю, — продолжал Влк, полностью овладев ситуацией, — только по литературе — я пока оставляю в стороне юриспруденцию, медицину и, естественно, основные предметы — начался бы с энциклопедических трудов — от фундаментального произведения Чезаре Беккариа „О преступлениях и наказаниях“ конца XVIII века до двухтомного труда фон Гентинга „Die Strafe",[14] на котором приносит присягу нынешнее поколение; этот план мог бы быть продолжен специальными работами — такими, как „Сажание на кол“ Зигмунда Штяссны, „La Guillotine"[15] Кершоу или „Hanged by the Neck"[16] Рольфа; завершали бы его книги сугубо научные, а потому обязательные — как, образцовая русская работа „Археологическое обследование двух трупов из болот“ Шлабова. Отдельный предмет изучения — критика произведений морально ущербных графоманов вроде Камю и прочих, не признающих смертную казнь, — их я иронически называю „антипалачами-либералами“. Достаточно открыть „Марию Стюарт“ господина Стефана Цвейга, чтобы наткнутся на пассаж, который аморален, бестактен, циничен, дерзок, — одним словом, который содержит всю азбуку, — продолжал.

Влк, закрывая глаза, чтобы в его фотографической памяти более четко проявился цитируемый отрывок, — жидовства: „Никогда — и в этом лгут все книги — казнь человеческого существа не может представлять собой чего-то романтически чистого и возвышенного. Смерть под секирой палача остается в любом случае страшным, омерзительным зрелищем, гнусной бойней. Сперва палач дал промах первый его удар пришелся не по шее, а глухо стукнул по затылку — сдавленное хрипение, глухие стоны вырываются у страдалицы. Второй удар глубоко рассек шею, фонтаном брызнула кровь. И только третий удар отделил голову от туловища. И еще одна страшная подробность: когда палач хватает голову за волосы, чтобы показать ее зрителям, рука его удерживает только парик. Голова вываливается и, вся в крови, с грохотом, точно кегельный шар, катится по деревянному настилу. Когда же палач вторично наклоняется и высоко ее поднимает, все глядят в оцепенении: перед ними призрачное видение — стриженая голова седой старой женщины… Еще с четверть часа конвульсивно вздрагивают губы, нечеловеческим усилием подавившие страх земной твари; скрежещут стиснутые зубы… Среди мертвого молчания слуги торопятся унести свою мрачную ношу. Но тут неожиданное происшествие рассеивает охвативший всех суеверный ужас. Ибо в ту минуту, когда палачи поднимают окровавленный труп, чтобы отнести в соседнюю комнату, где его набальзамирует, — под складками одежды что-то шевелится. Никем не замеченная любимая собачка королевы увязалась за нею и, словно страшась за судьбу своей госпожи, тесно к ней прильнула. Теперь она выскочила, залитая еще не просохшей кровью. Собачка кусается, визжит, огрызается и не хочет отойти изо всех сил. Тщетно пытаются палачи оторвать ее. Она не дается в руки, не сдается на уговоры, ожесточенно бросается на огромных черных извергов, которые так больно обожгли ее кровью возлюбленной, — закончил Влк, снова открывая глаза, — госпожи“.[17] Подобные опусы, найденные в результате чисток публичных и конфискации личных библиотек, мой ученик сперва основательно проштудирует, затем полностью разоблачит их с позиций науки и в заключение, — продолжал Влк, чувствуя, что слушателям передалось его возбуждение, — сожжет, что также входит в служебные обязанности палача. Тем самым теория органично перейдет в практику. Программа могла бы включать и художественную литературу: хорошая книга — хороший отдых, а если в ней пусть даже бегло, но со знанием дела раскрывается изучаемая тема — как, например, в Библии, где можно обнаружить неплохое описание разнообразных классических Акций, что ж… Тем самым, — продолжал Влк, собрав все свои силы, чтобы его металлический голос не задрожал от волнения, — будут окончательно уничтожены узкая специализация и недостаточная образованность исполнителей — ахиллесова пята нашей юстиции. Более того — тем самым мы наконец вернем профессию, которую средневековье по бескультурью вышвырнуло за городские стены и даже сегодня лишенную права на внимание общества, каким пользуется на сцене любой, — продолжал Влк, не в силах унять биение своего закаленного сердца (впрочем, незаметное со стороны), — шут, — мы вернем ее в ту семью, к которой она изначально принадлежала: в семью гуманитарных наук.

— Бедя, старина, — произнес прокурор почти тепло потом — так подействовали на него продуманность, размах и стройность этой концепции, — это же у тебя прямо-таки университет получается!

От роя Персеид, который называют еще Слезы Святого Лаврентия, в это мгновение отделился обессилевший после космического полета метеорит и долго умирал, искрясь ослепительным блеском. И Влк знал, что этот мерзкий педик точно с таким же блеском сформулировал его заветное желание и что это Желание исполнится.

Подняв правую ногу, он перенес тяжесть тела через порог класса. В эту долю секунды время словно остановилось, и он, еще не сделав шага, оказался свидетелем живой картины, в центре которой была Лизинка; никем не замеченный, он переводил проницательный взгляд с одного лица на другое, восстанавливая в памяти имена, биографии и характер своих будущих учеников:

Франтишек (15 лет) — столь же добродушный, сколь толстый, IQ на нижней границе нормы, физически сильный, несмотря на полноту. Хобби: культуризм. Отец — тюремный надзиратель, всеобщий любимец, из-за него рецидивисты просто рвались за решетку; несколько раз доставлял в крюковую клиентов Влка; сам написал ему заявление с просьбой принять сына, руководствуясь, как ни странно, следующим соображением: эта профессия, в сущности, ничем не отличается от любой другой, а значит, требует образования; поэтому Франтишека приняли на учебу в награду за высокую нравственность отца, пекущегося об интересах не только своего ребенка, но и общества.

Близнецы (15 лет) — однояйцовые, различимые лишь по проборам (требование школьных учителей), в пределах нормы. Хобби: альпинизм, парусный спорт (значит, есть опыт работы с канатами и узлами). Отец — Районный судья в К. (формально), районный Прокурор (Фактически); на экзамене Павел и Петр за которых из какой-то симпатии к ним хлопотал доцент Шимса, провели вивисекцию собаки хотя и неумело, но с таким энтузиазмом, что у Влка язык не повернулся сказать „нет“.

Альберт (16 лет), был его фаворитом; отец — убийца-садист, которого Влк обработал за месяц до рождения мальчика, мать — единственная жертва изверга, оставшаяся в живых после изнасилования; будучи набожной деревенской девушкой, она отказалась от аборта, но когда родился ребенок-горбун, подбросила его, а попав в тюрьму вскрыла себе вены. Влк принципиально не вмешивался в жизнь своих клиентов, за исключением тех нескольких секунд, когда отнимал ее у них, однако в этом случае сделал исключение, подтвердившее его педагогический талант; он издали следил, как мальчик, переходя из детдома в детдом, мужественно борется с судьбой — пытаясь исправить злую шутку природы, изнурял себя упражнениями. Горб не уменьшился, но скоро никто не осмеливался смеяться над ним: у маленького горбуна были железные мускулы. Когда Влк определил его IQ (значительно выше нормы) и хобби (фехтование на саблях, история), у него возник определенный план, и он принял Альберта практически без экзаменов.

Эти четверо были примерно одного возраста с Лизинкой. Еще двое были постарше.

Шимон (19 лет) — в шестом, седьмом и восьмом классах оставался на второй год (IQ равен нулю); после девятого этого не произошло благодаря ходатайствам и протестам: протестовали учителя, которым в отместку за двойки он вешал на дверные ручки задушенных кошек, а ходатайствовали влиятельные деятели как юстиции, так и историографии. Шимон единственный, у кого в роду были палачи: его прадед знаменитый Карл Гуссе (второе „с“ он себе прибавил, чтобы в нем не заподозрили потомка реформатора; внуки эту букву убрали, чтобы их не приняли за приспешников антиреформации) после злополучного декрета Йозефа II стал лекарем и хранителем антикварных коллекций князя Меттерниха; к его друзьям принадлежал И. — В. фон Гeте, не раз беседовавший с Гуссом главным образом о его первой профессии. Отец Шимона, напротив, поначалу подпортил сыну анкету: свои обязанности, доверенные ему демократическим государством, исполнял и будучи наемником оккупантов (правда, с двумя „с“), за что даже был осужден после оккупации; его спасли славный предок — тогдашний министр юстиции был историком — и его начитанный адвокат, представивший суду записки палача Мыдларжа, верного чеха и протестанта, сделанные им перед казнью двадцати семи чешских протестантских панов в 1621 году: „И, откажись я от выполнения кровавой повинности своей, неужто не нашлось бы на мое место десятка прочих заплечных дел мастеров, кои без раздумий экзекуцию свершили бы? Ни на минуту позже экзекуция не свершилась бы; да и кто знает, сколь были бы жестокосердны те палачи к несчастным панам чешским, по неумелости своей страданиями наполняя последние их мгновения жизненные? „На примере доктора Ессениуса, которого как мыслителя, прежде чем обезглавить, приговорили к отрезанию языка, что Мыдларж и проделал с особым искусством, защитник показал, сколь желательно в подобной ситуации присутствие земляка и единоверца; несмотря на это, его подопечный получил пожизненное заключение и должен был отсидеть почти пять лет, прежде чем, пройдя через какую-то амнистию (с одним „с“ в фамилии, но с сохранением всех гражданских и имущественных прав), был препровожден на пенсию. Сейчас, принимая Шимона лишь на том основании, что он отлично справился с заданием — повесил нескольких кошек, Влк потихоньку исправлял несправедливость, допущенную по отношению ко всему заплечному мастерству: ведь даже варварские народы не казнили человека, которого называли правой рукой справедливости; максимум, что они делали, — это рубили голову, отдававшую приказы руке. Кроме того, у Влка была и веская личная причина!

Последний из группы, Рихард (17 лет) — два года он потерял в санатории, но сейчас со здоровьем у него все было в порядке — являл собою почти полное совершенство: подходящий, многосторонние интересы, высокая, стройная, тренированная фигура, словно его мать зачала от Дискобола; ко всему прочему он был сыном мясника! Однако именно его приняли единственно из-за Лизинки Тахеци.

Случай, этот режиссер истории и судеб, подстроил встречу, которая произошла спустя много лет после того, как погас ночной костер возле охотничьего замка. Клиенты, которых Влк обработал накануне той встречи, давно уже были признаны невиновными и посмертно реабилитированы. Влк вполне логично рассчитывал обработать и тех, кто был виновен в ошибке, но испытал горькое разочарование: они как сквозь землю провалились, и никто, кроме разве что родственников погибших, их особенно не разыскивал. Во всем мире — о чем свидетельствовали и сообщения из-за рубежа — внезапно восторжествовала ханжеская сердобольность: об уголовных наказаниях говорилось теперь таким же тоном, как о венерических болезнях; какому-нибудь негодяю нужно было до смерти забить жену и детей цепом, а в округе по этому поводу должны были вспыхнуть волнения рабочих — лишь тогда его с горем пополам могли наградить конопляным галстуком. Случалось, Влк с Карличеком выходили на работу всего раз в квартал; если они и оставались до сих пор в штатном расписании, то исключительно благодаря поддержке тайных покровителей в аппаратах юстиции и безопасности. Но сколько так могло продолжаться? У них свежо было в памяти недавнее увольнение Альберта Пьерпойнта, который когда-то — в двадцать четыре года! — после кончины своего отца и дяди стал королевским палачом Великобритании. И хотя на его счету было 433 клиента и 17 клиенток (в том числе 27 военных преступников, которых он обслужил за один день), перед отставкой ему пришлось пройти через унизительное отречение от должности, предусмотренное новым указом об отмене высшей меры наказания. Горько было читать, как этот „улыбчивый джентльмен“, вынимавший изо рта сигару лишь во время Акций и свернувший шею отравителю восьми человек „кислотному убийце“ Джону Хейгу, вдруг начинает усердно причитать: „Смертная казнь никого не устрашает“, „Внутренний голос, голос свыше, когда-то повелевший мне выполнять эту работу, ныне говорит мне: довольно!“

Обо всем этом Влк размышлял в трамвае, который вез его к одному из самых верных друзей. Он не знал ни рода его занятий, ни его настоящего имени, но сам факт, что этот человек многие годы являлся в крюковую по особому пропуску, хотя и без особого поручения, свидетельствовал о высоте и прочности его положения. Среди принципов Влка был и такой: не пытаться узнать о том, что держалось в секрете; уже не один язык его рука заставила замолчать за то, что тот слишком много болтал. Для себя он решил — человек, которого все называют Доктором, работает секретарем у некоего влиятельного лица, а потому сам более влиятелен, чем оно, — ведь лица в ту пору сменяли одно другое, словно фигурки на часах ратуши, он же оставался на плаву. Дорогу к „вешалкам“ нередко протаптывали потенциальные некрофилы — кто по протекции, кто за взятки; Доктор показался Влку совсем другим с той самой минуты, когда впервые подошел к нему.

— Знаете, маэстро, — сказал он Влку, — я за прогресс и потому являюсь приверженцем чистой странгуляции. Петля Шимсы, на мой взгляд, имеет столь же принципиальное значение, как паровая машина — для развития транспорта. И все-таки ваш „триктрак“ прост и гениален, как само колесо!

Естественно, такая реплика не могла остаться без внимания. Каждое появление Доктора служило для клиентов гарантией, что ими займется лично Влк и что он обслужит их прежде, чем они поймут, что с ними происходит. Доктор не скупился на похвалы, и их взаимная симпатия углублялась. Шимса, спортсмен телом и душой, к счастью, понял, что „вешалка“ сродни футбольным воротам: нет ничего позорного в том, чтобы посидеть на скамейке запасных, если под первым номером выступает такая величина, как Влк, которому он вдобавок многим обязан…

Ведь именно Влк разглядел его когда-то в толпе безымянных подмастерьев, именно Влк бескорыстно принялся обучать Шимсу и совершенствовать его мастерство; он взялся за это с таким знанием дела, что толковый парень очень скоро вырос, как из детского пальтишка, из психологии примитивного палача (а он уже совсем было стал им, пока не встретил Влка) и развил свой интеллект до таких пределов, за которыми открывается глубокий духовный мир подлинного заплечных дел мастера, достойного этого звания. Шимса понял, что подвесить кого-то за шею может, лучше или хуже, практически каждый, кроме разве что нескольких интеллигентиков; настоящее же искусство — повесить так, чтобы в этой операции отразилась вся история человеческой культуры вплоть до эпохи научно-технической революции — иначе клиент имеет полное право поинтересоваться, почему бы его в наказание за содеянное, к примеру, просто не поджарить и не съесть.

Вскоре стало ясно — широтой и основательностью знаний Доктор не уступает Влку. У него, правда, не было колоссального опыта Влка, что, впрочем, с лихвой возмещали богатые познания в области пенитенциарной статистики — им мог позавидовать и компьютер. Влк, который не единожды повторял вслух каждую дату, чтобы она зацепилась у него в памяти, восхищался и даже завидовал блеску, с которым Доктор, сопровождая свои слова быстрыми взмахами авторучки, словно телеграфный аппарат, выстреливал цифрами и процентами. — Во Франции, — диктовал и одновременно писал Доктор, рассказывая как-то о том, насколько спрос на палачей превышает предложение, что на руку дилетантам, — только в 1944 году за коллаборационизм было умерщвлено 10 519 лиц, из них 8348 без суда.

Данные взяты из доклада министра юстиции Мартинэ-Дельплаза.

— Ужасно, — отозвался Влк. — Но нельзя не заметить, что такой спрос рождает и таланты, которые иначе остались бы нераскрытыми… — В США, — диктовал и одновременно писал Доктор, когда они однажды обсуждали, насколько крепка дисциплина народа, не испытывающего недостатка в палачах, — еще в первом десятилетии нашего века суд Линча составлял 92, 5 процента от общего числа казней, и лишь потом его стали применять все реже и реже. Тем не менее из исторических документов следует, что в 1900–1944 годах в Штатах линчевали ненамного меньше лиц, чем казнили по закону профессионально обученные исполнители. Цифры взяты из работы Хентинга „The criminal and his victims",[18] New Haven, 1948 год. — Отвратительно, — сказал Влк, — особенно если учесть, что эти „профессионально обученные“ исполнители лишь щелкают рубильником. Хотел бы я на них посмотреть, если бы отключили ток. — Вы правы, — живо отозвался Доктор, — но давайте взглянем на эту проблему с другой стороны. Не потому ли они ограничились столь примитивной операцией, что даже повсеместное применение суда Линча не дало родине талантов, сравнимых с вашим? Боже мой, можно ли говорить о профессионализме, если Эллиот из Нью-Йорка перед электрокуцией врубает такое напряжение, что поджаривает на электрическом стуле чуть ли не центнер говядины? Откройте 42-ю страницу его „Воспоминаний“!

Описание всевозможных наказаний в художественной литературе — вот их конек. Познания их в этой области были безграничны, едва ли кто из смертных мог бы составить им конкуренцию. Позже, когда Шимса стал участвовать в их посиделках, он каждый раз жалел о том, что не может записывать их дискуссии на кинопленку: эти дуэли могли бы украсить любую телевикторину вместо навязшей в зубах болтовни об архитектурных памятниках или знаменитых ариях.

„На эшафот, — цитирует Доктор, естественно, по памяти, — ведет лесенка… Ноги у него слабели и деревенели, и тошнота была… Кругом народ, крик, шум, Десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, — все это надо перенести, а главное, мысль: „Вот их десять тысяч, а их никого не казнят, а меня-то казнят!“ Автор, произведение и герой? — Как, — с улыбкой отвечает Влк, — не знать автора, которому чертовски повезло самому пережить подобное, хотя и не до конца? Достоевский, „Идиот“, князь Мышкин. — Touche![19] — восклицает Доктор. — А какой, — спрашивает Влк, — лауреат Нобелевской премии по литературе в своем стихотворении описал проведение публичной Акции в Индии? — „They, — с улыбкой начинает декламировать Доктор, — are hanging Danny Deever, they are marchin' of im round, they'

ave 'alted Danny.

Deever by' is coffin on the ground!“ [„Будет вздернут Денни Дивер, вдоль шеренг ведут его, //У столба по стойке ставят возле гроба своего, //Вскоре он в петле запляшет, как последнее стерьво!“ Пер.

И. Грингольца (англ.)] Кто же не знает лауреата за 1907 год, автора „Книги джунглей“ Редьярда Киплинга? -

Touche! — восклицает Влк.

Вопросы часто бывают столь каверзными, а ответы столь безупречными, что Шимса, подобно актеру-новичку, вблизи наблюдающему за игрой сэра Лоуренса Оливье, не раз ловил себя на мысли: а не пойти ли мне лучше в почтальоны? — Что такое, — лукаво спрашивает Влк, — „шведский напиток“? — Ваш вопрос, — с улыбкой говорит Доктор, — я мог бы оставить без ответа, поскольку зверства солдатни шведского генерала Банера в Европе в 1638 году не имеют ничего общего с палаческой специальностью. Но поскольку позже, во времена процессов над ведьмами, „шведский напиток“ становится одним из видов пыток, я предоставлю слово летописцу. „Связали, — цитирует Доктор, на этот раз водя пальцем по воздуху, — тех несчастных, дабы деньги, ими сокрытые, выманить, и, навзничь их на землю положивши, в уста им через воронку навозную жижу вливали, отчего задохнулись многие и ужасную смерть через это приняли“. — Touche! — восклицает Влк. — Кстати, — как бы между прочим скромно прибавляет Доктор, — в судебных книгах города Нимбурк за 1606 год мы встречаем уникальную казнь, которой „подвергся некий Ян Шпичка за то, что наводил мор на лошадей“, — иных подробностей не имеется. За это он был „живьем выпотрошен, исковыми заявлениями по лицу бит, внутренности его в рубаху сложены, и на виселице все это повешено“. Рядовой читатель вправе поаплодировать, но ученому впору удивиться: откуда в такой дыре, как Нимбурк, мог взяться такой полет фантазии? Но вот он открывает „Geschihte des deutschen Volkes"[20] Янссена, часть вторую, страницу 506, и вот вам пожалуйста — на два года раньше аналогичное наказание постигло в Брауншвейге юриста Брабанта, обвиненного в сношении с чертом. Очевидно, какой-то зевака в этот момент проезжал мимо, а потом продал это у себя дома как собственное изобретение. А не скажете ли, — с хитрецой спрашивает Доктор, — у кого из классиков мы можем встретить самое курьезное пожелание клиента перед Акцией? — Плутарх в „Сулле“ пишет о римском военачальнике Карбоне, которому по приказу Помпея должны были отрубить голову. Палач уже занес меч, когда Карбон попросил разрешения, — прибавляет Влк, обнажая в улыбке прекрасные зубы, — помочиться.

Этим приятным воспоминаниям и предавался сейчас Влк, чтобы подавить злость. Его бесило, что приходится проводить летнее воскресенье в раскаленном городе, так как их замок давным-давно отобрали, сделав из него сначала заурядный санаторий, а позже — шикарный правительственный охотничий домик, и он вынужден умирать от духоты в трамвае, поскольку машина ему полагалась лишь в день Акции и в ночь после нее. И то, что Доктор после долгого перерыва вновь пригласил его в кинотеатр мультипликационного фильма, который иногда по воскресеньям арендовал (видимо, благодаря своему высокому положению), немного улучшало ему настроение.

Когда Влка похлопали по плечу, он сразу же вспомнил, что забыл купить билет. Именно это оказалось той самой последней каплей, которая переполняет чашу; он окончательно упал духом. К его удивлению, за ним стоял лысый, беззубый старик в пропотевшей рубашке, совсем не похожий на контролера.

— Профтите, — сказал он, сильно шепелявя, — вы флучайно не Бедя?

— Да, — сказал сбитый с толку Влк. Спохватившись, он хотел пресечь такую фамильярность, но старикашку было уже не остановить.

— Бедя, — завопил тот, тиская его в объятиях, — фколько фим!

Полуживые от духоты пассажиры едва ли обращали на них внимание, но все-таки Влк чувствовал себя так, словно его выволокли на освещенную юпитерами сцену. Кроме всего прочего, его раздражало, что он никак не может вспомнить этого человека. Бывший одноклассник? Приятель по срочной? — Как повываеф? — спросил старик, и ему при шлось повторить это дважды, прежде чем Влк понял, что „в“ и „ф“ заменяют ему „ж“, „с“, „з“ и многие другие звуки. — Благодарю, — сдержанно ответил Влк. — Помаленьку. А ты? — Я уве на пенфии, — ответил старик. — Ты пока нет? — К сожалению, — сказал Влк. — Годы еще не вышли. — Как так? — удивился старик. — Рафве тебе год за два не ффитают? Или эти фволочи и это уве отменили? — Ну да, — неопределенно ответил Влк. Он сообразил, что этот тип, видимо, знает его по работе. Надзиратель? Тогда бы он вспомнил. Должно быть, сторож из морга — тех он никогда особенно не замечал. — Как жена? — спросил он, чтобы уйти от скользкой темы. — Эта флюха? Я ее с лефницы фпуфтил. Фато Флавинка теперь при папе. — Кто? — не понял Влк. — Ну, девофка моя, — с гордостью прошепелявил старик. — Были кое-какие фловности, но пофтупила в конфе конфоф. — Куда? — спросил Влк. — Ну как ве, на юридифефкий! — бубнил счастливый старикашка, пока трамвай со скрежетом тормозил. — Уве дела ведет, а фкоро, наверно, дадут фто-нибудь поинтерефнее. Ты как думаеф? — К сожалению, мне пора выходить, — сказал Влк, решив две оставшихся остановки пройти пешком. — Офень валь! — огорченно сказал старик. — Кто фнает, когда еффе увидимфя. Тебе хоть дали ту фколу? — Какую школу? — воскликнул Влк — его вдруг осенило. — Ну эту, палафефкую! — крикнул старик, когда трамвай уже резко тронулся.

В ту же секунду на его лысом черепе словно бы обозначились темные сальные волосы, провалившийся рот хищно оскалился, и за чувственными, как и раньше, губами мелькнул жадный язык, который так щедро раздавал когда-то любовь и смерть. — Вилик! — вскричал Влк, но бывший судья его уже не слышал.

— Quidquid agis, prudenter agas, — сказал Доктор, наливая ему „Блэк Лэйбл“ на звонко лопавшиеся кубики льда, — или „что бы ты ни делал, делай обдуманно“. Эти парни малость переборщили, и многие наши проблемы целиком на их совести. Кто их заставлял сыпать приговоры направо и налево? Для этого случая как раз подходит поговорка: „Лучше меньше, да лучше“.

Спортсмен Шимса прибежал со своей дачи трусцой — оттуда было не больше двадцати километров, и его пульс и дыхание уже пришли в норму.

— Когда я вспоминаю, — сказал он тихо, ибо в их обществе никогда не мог избавиться от робости, — что это был за гусь, мне становится грустно. Может, надо было и его заодно обработать? Какая польза от того, что среди нас бродит эта жалкая развалина? Захочет ли молодое поколение посвятить себя великому делу, если увидит, какова благодарность государства?

— Беззубый судья, — сказал Доктор, наливая грейпфрутовый сок на слабо потрескивавшие ледяные осколки, — лучше обезглавленного. Если он и ему подобные, невзирая на всеобщее недовольство, но в интересах государства были сохранены как доказательство того, что jus regit aut errant, то есть что закон должен торжествовать даже тогда, когда он, — продолжал Доктор, насыпая в ямку между большим и указательным пальцами правой руки щепотку соли и свежемолотого перца, — ошибается, то должна быть гарантия, что их не повесят на первом же фонаре. Я ни на что, — поспешил добавить Доктор, виновато взглянув на Влка, — не намекаю. Ведь, как выяснили ученые, наиболее характерной чертой нашего народа является сочетание зависти и сентиментальности. Значит, у них надо было отобрать все, что превышает жизненный уровень социально незащищенных слоев, будь то автомобиль неположенной марки или любовница несоответствующего возраста. Тогда исчезнет элемент зависти и, наоборот, усилится доброжелательность — у нас всегда сочувствуют падающим, — продолжал Доктор, выжав на перец и соль несколько капель лимонного сока, — с любой высоты. Косметическая хирургия обычно превращает уродов в красавцев, здесь же случай прямо противоположный. Держу пари, что лысину вашего друга каждую неделю подновляет парикмахер, а зубы ему вырвали специально. Своим красивым зубным протезом он похваляется лишь в ведомственном, — продолжал Доктор, наливая в один стакан белую текилью, а в другой красную сангритту, — санатории, где такие же пострадавшие, как и он, раз-другой в год под видом госпитализации могут вкусить роскоши, которой их лишили. Впрочем, разве сам факт, что дочка пошла по стопам папы, не служит ответом на ваш вопрос? Ваше здоровье! — добавил он, слизнул с руки смесь сока лимона, соли и перца, пригубил из обоих стаканов и стал смаковать на языке сложный мексиканский напиток. — Но ведь это значит, — несмело возразил Шимса, — что служебное рвение не приносит ничего, кроме бедности и дряхлости, а кое-кто даже вынужден их имитировать. Не станет ли дочь, наученная горьким опытом отца, ко всему равнодушной? Не здесь ли собака зарыта? Не потому ли нам все больше и больше не хватает хороших работников?

— Дочка, — ответил Доктор (настоящий гурман, он все еще смаковал вкус и аромат напитка), — пусть себе судит, как воспитательница в детском садике, ведь пока что из-за международной ситуации, с которой приходится считаться, от нее ничего другого и не требуется. А прикажи ей, тут-то она и начнет намыливать веревки одну за другой, да так, что папаша лопнет от гордости, если не от, — прибавил он, протягивая им по сигаре „Уинстон Черчилль“ (Влк, поблагодарив, взял, а Шимса, поблагодарив, отказался), — зависти.

Шимса вскочил, чтобы поднести зажигалку, купленную им специально для таких случаев, сначала ему, а потом Влку. Он осмелел.

— А если она не пожелает? Нынешние молодые просто помешались на всех этих общечеловеческих ценностях, и насилие теперь уже нельзя использовать даже во спасение! Как ее заставишь?

— Один русский, — сказал Доктор, — неплохой писатель и даже нобелевский лауреат, но столь воинствующий противник смертной казни, что я со злости даже забыл его фамилию, тем не менее произнес фразу, которая в наши дни должна стать основным правилом любой власти: „Прежде нас истязали раскаленным железом, сегодня, — цитировал Доктор, при этом словно выжигая слова в воздухе концом зажженной сигары, — холодной монетой“. Если поколение отцов выполняло роль железной метлы, кто по убеждению, а кто со страха — не будешь мести, тебя самого выметут, — то и поколение сыновей и дочерей, которое в силу ряда причин ни во что не верит и ничего не боится, тоже будет ее выполнять. Но уже за зарплату повыше и налоги пониже, за то, что квартира — побольше, а хлопот с устройством детей в институт — поменьше и так далее. Главное, что, несмотря на всю эту демократизацию и либерализацию, руководители государства предусмотрительно оставили за собой (до поры до времени и не привлекая к этому внимания взбудораженной общественности) надежный тыл, и этот тыл — не что иное, как, — усмехнулся Доктор, — виселица. Впрочем, не буду утомлять вас лекциями, тем более что после длительного перерыва в нашем распоряжении появились две уникальные ленты (значит, конвейер вновь работает!), которые вас, как специалистов, несомненно, — добавил Доктор, щелкнув пальцами — обычный знак киномеханику, чтобы тот начинал, — заинтересуют.

В темноте загудел моторчик, занавес отъехал в сторону, открывая экран, из проекционной кабины ударил луч света. Влк испытывал приятное возбуждение, к тому же виски уже начало действовать на нервные центры, и он почувствовал, как разочарованность последних месяцев уступает место неясным надеждам. В этом зале они просмотрели уже не один PF — сокращение, используемое многими европейцами в новогодних открытках вместо длинного „pour feliciter",[21] обозначало для них „the penologic films“ — фильмы о казнях. Имевший доступ к архивам Доктор демонстрировал своим друзьям все, что могло пригодиться им в практике или обогатить те


Содержание:
 0  вы читаете: Палачка : Павел Когоут  1  Использовалась литература : Палачка



 




sitemap  
вацап +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков, только Екатеринбург.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение