Фантастика : Социальная фантастика : Глава двадцать пятая : Виктор Колупаев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  6  12  18  24  30  36  42  48  54  60  66  72  78  84  90  96  102  108  114  120  126  132  138  144  150  156  161  162  163  168  174  180  183  184

вы читаете книгу




Глава двадцать пятая

— А теперь перейдем от квантовой механики к теории относительности, — сказал славный Агатий, чем нечаянно вызвал бурю долго не смолкающих аплодисментов. — Вот этот самый Сократ, чей уж и не знаю сын, утверждает, что так называемый принцип эквивалентности массы и энергии в теории относительности варвара Эйнштейна означает, якобы, что люди не должны сдавать свое Время в рост, что современная физика дала, будто бы, новое определение Времени и что Временем человека не имеют права распоряжаться такие благотворительные и преумножающие организации как та, которую возглавляю я, славный Агатий. Поистине, удивительны приключения сократовской мысли!


Не знаю уж как там с квантовой физикой, а в теории относительности, и специальной и общей, Сократ разбирался. Тому подтверждением был случай с камешком у фонтана, на котором Сократ рассмотрел фитцджеральдовскую формулу эквивалентности массы и энергии, а не формулу Эйнштейна, как думал я, да и почти все остальные. Сократ оказался прав, сейчас-то я это припомнил. И тем удивительнее для меня было то, что на протяжении всей дальнейшей речи славного Агатия Сократ ни разу не встрял со своими вопросами.


— Современная варварская идеалистическая философия, — продолжил хронофил, — пытается воскресить религиозно-идеалистическое представление о конечности мира в пространстве, о его начале и конце во времени. Для обоснования проповеди о сотворении мира она использует некоторые выводы из теории относительности, носящих характер сугубо спекулятивных построений, заранее пригнанных к желаемому результату. Эйнштейн говорит, что, якобы, бесконечная вселенная возможна только при предположении, что средняя плотность материи во вселенной равна нулю.


Я аж вздрогнул. Надо же… И я думал примерно так же.


Однажды на уроке астрономии у меня произошел конфликт с учителем. Он умел красиво рассказывать о звездном небе, о бесконечности и вечности Вселенной, старательно обходя все вопросы, связанные с богами и с космогонией. К тому времени я уже преодолел свой детский восторг перед звездами. Вернее, не преодолел… Восторг остался. Но я начал задумываться. Я много читал и размышлял. И хотя своих собственных мыслей у меня еще не было, кое-какие мысли великих людей прошлого и будущего, физиков, философов и астрономов, я уже припомнил.


И когда учитель сказал о том, что как бы далеко мы ни улетели с Земли, от Солнечной системы, от нашей Галактики по прямой, перед нами будут все время возникать новые и новые звезды, я не выдержал. Надо сказать, что к тому времени борьба с богами уже завершилась полной и безоговорочной победой диалектического материализма, но мечтать о межгалактических полетах не осмеливались (по партийным соображениям) даже фантасты. Лишь изредка выходили они за пределы орбиты Марса, кропотливо и неспешно осваивая пояс астероидов.


Так вот… Я не выдержал и поднял руку. Учитель позволил мне высказаться. Дело в том, что у меня с ним были хорошие отношения. Нет, мы не выпивали вместе, об этом и речи идти не могло, хотя я бы и не отказался. Просто, к доске он меня вызывал редко, знал, что школьного учебника, одобренного Самой Передовой в мире партией, мне мало, и что я почитываю запрещенную научно-популярную литературу. В классе я чаще кого-нибудь дополнял с места. Я не был прилежным учеником. Моя классная активность касалась только астрономии, да еще физики.


Я сказал:


— Вряд ли Вселенная бесконечна в пространстве.


Класс замер, предчувствуя небольшое развлечение, а учитель нахмурился. Я взял неверный тон, но не догадывался об этом.


— В каком смысле? — спросил учитель.


— В прямом. — Я пер напролом, нарываясь на неприятность. — Германский астроном Генрих Вильгельм Ольберс высказывал мысль о том, что если бы Вселенная была бесконечной в пространстве и состояла из бесконечного количества звезд, то ночью было бы так же светло, как и днем.


Класс грохнул. Еще с полгода назад я и сам закатился бы диким смехом. Тогда я еще был ярым приверженцем бесконечной Вселенной. Но теперь я уже не мог согласиться с этим неверным и чудовищным предположением. Дело в том, что тогда я еще не знал сомнений, если чья-то мысль нравилась мне. Мир был контрастным, черно-белым, и не имел оттенков.


— Тихо, — сказал учитель, но линейку в руки не взял, — Учения физиков-варваров нам не указ, как требует Самое Передовое в мире учение.


— Но проблема-то существует! — воскликнул я.


— Это, так называемый, пресловутый фотометрический парадокс идеалистической псевдонауки, — пояснил учитель, тем самым настоятельно давая понять мне, что проблема закрыта.


— Не такой уж он и пресловутый, — не сдавался я. — А до Георга Вильгельма Ольберса ту же мысль высказывал швейцарский астроном Ж. Шизо.


Это “Ж.”, конечно же, привело класс в совершеннейший восторг. И я уже понимал: что бы я дальше ни сказал, класс встретит мои слова смехом. Ну, не знал я, не знал, как звали этого Шизо. Может быть, и сам автор подпольной брошюры, в которой я это вычитал, не знал, иначе довел бы до моего сведения почему-то так тщательно скрываемое имя.


— А полное имя этого Ж. Шизо ты, случайно, не знаешь? — спросил учитель, и я сообразил, что он сейчас почему-то заодно с классом. Но ведь он-то должен был знать больше, чем я!


— Нет, не знаю, — обиделся я. — Ж. Шизо и все. Ольберсу было уже под семьдесят, когда он пришел к этой мысли.


— Чокнулся! — крикнул Межеумович. — Ольберс твой от старости чокнулся!


В то время мы с Межеумовичем были ровесниками. Стать диалектическим материалистом ему и в голову еще не приходило, потому что он был “круглым” двоечником, Но вот мысль “чё делать?” его долбила постоянно. И Даздраперма училась в нашем классе, правда, тогда еще не брилась и говорила мягким баритоном. Приятный на ощупь пушок окаймлял ее губы и подбородок. Эта-то только и долдонила о том, что станет фотомоделью.


— А почему же тогда ночью темно?! — спросил я, тоже срываясь на крик.


— Потому что тучи и дождь идет!


— Потому что Солнца нету!


— Потому что ночь!


— Потому что ночью должно быть темно!


Оказалось, что все они, кроме меня, знали, почему ночью темно. Но я-то знал и то, над чем они не задумывались. Да и надо многим ли задумывался я сам? Астрономией увлекался! Тайна Пространства и Времени манила меня! А мир, который окружал меня, был прост, понятен и правилен и еще не вызывал вопросов.


— Если звезд во Вселенной бесконечно много, — сказал я, — то в любой точке нашего неба светимость должна быть равна светимости Солнца.


— Но ведь звезды далеко, — сказал учитель, и в его голосе мне почудился какой-то страх, боязнь чего-то, во всяком случае.


— Ну и что, что далеко? Их ведь бесконечно много! Угловые размеры звезд уменьшаются пропорционально квадрату расстояния до них и именно в такой же пропорции уменьшается их яркость. Поэтому любой участок неба должен быть сплошь усыпан звездами и иметь ослепительную яркость.


Класс уже не хохотал.


— И свет этого ослепительного неба должен испепелить все живое на Земле, высушить Срединное Сибирское море и реку Океан!


— Вот дает, мракобес… — сказал Межеумович ошеломленно.


— Более того, от такого жара должна испариться сама Земля. Вообще планеты не могут в этом случае существовать! Одни солнца, звезды…


— Ну, если в твоей Вселенной так жарко, — сказал учитель, — то и звезды вполне могут испариться.


— И звезды! — бездумно согласился я и замолчал. О звездах я раньше как-то не думал.


— Тогда и ослепительно светить некому будет, — сказал учитель. — А мы, тем не менее, существуем.


— Это и странно, — ответил я.


— Мы существуем и, следовательно, ты не прав, — тихо, но твердо сказал учитель.


— Да в чем же?


— Во Вселенной существуют огромные скопления светонепроницаемой космической пыли, и в бесконечной Вселенной этой пыли должно быть бесконечно много. Она и экранирует свет от далеких звезд.


— А тогда в действие вступает другой парадокс: при наличии во Вселенной бесконечного количества звезд силы тяготения, действующие на любое тело, были бы бесконечно большими.


— Ну и ну! — сказал учитель. — Сам догадался или вычитал?


— Вычитал. А под действием бесконечных сил все тела должны были бы приобрести бесконечное ускорение, и Ваша бесконечная Вселенная должна была бы стянуться в одну точку.


— Страшно, аж жуть! — сказал Межеумович, но его не поддержали.


— Видимо, ты не до конца прочитал книгу, из которой почерпнул столь интересные гипотезы, — сказал учитель. — А ведь еще Карл Вильгельм Людвиг Шарпье, тоже варвар, естественно, сделал попытку устранить оба парадокса на основе, так называемой, иерархической теории строения Вселенной. А до него гипотезы о подобном строении Вселенной выдвигали Иммануил Кант, идеалист и варвар, между прочим, и некий Ламберт. Вселенная, по этой теории, устроена таким образом, что каждая система входит в еще большую, та — в еще большую и так далее, подобно тому, как наша школьная партийная ячейка входит в районную организацию, а районная — в городскую. И так до бесконечности. И при наличии определенных соотношений между расстояниями этих систем никаких парадоксов не возникает. Расстояния между метагалактиками во много тысяч, а может быть, и миллионов раз превосходят расстояния между галактиками в одной Метагалактике. То есть, чем больший объем Вселенной мы берем, тем Вселенная, как бы, пустее, как и в Самой Передовой в мире партии. Звезды не распределены во Вселенной равномерно. В этом была ошибка варваров и Ольберса и Зеелигера. Ты, конечно, знаешь, что гравитационный парадокс придумал Зеелигер?


— Ничего он не придумывал, — сказал я. — Он его открыл.


— Открыл? А Карл Вильгельм Людвиг Шарпье, из варваров, открыл, что масса системы, а, значит, и светимость, возрастают гораздо меньше, чем объем, занимаемый системой. Понимаешь?


— Нет, — сказал я. — Не понимаю. — С гипотезой Шарпье я ведь, действительно, не был знаком. И черт меня дернул вылезти с этими парадоксами! Надо было сначала все изучить, как следует, а уж потом…


— Что тебе еще не понятно?


— Я не понимаю, как Вселенная может быть пустой?


— Что значит — пустой?


— Ведь, по-вашему, чем больший объем пространства мы возьмем, тем меньше в нем плотность вещества. А в бесконечной Вселенной плотность будет равна нулю. В этой Вселенной не будет материи…


— Ну, знаешь ли! Так и до поповщины докатиться можно… Зайди ко мне…


— Не хочу я жить в вашей пустой Вселенной! — заявил я.


— … когда захочешь…


Слухи о том, что я уничтожил Вселенную, разнеслись по всей школе. И хотя толком никто не знал, что такое — эта самая материя, все, начиная с Межеумовича и кончая директором школы, были убеждены, что уничтожить ее нельзя. На меня показывали пальцем и смеялись. Даздраперма так даже предложила немедленно жениться на ней в закутке со спортивными матами. Но тут прозвенел звонок на очередной урок, и я был спасен.


А я ведь и не собирался уничтожать материю. Я хотел только понять, что она такое. И что же все-таки представляют из себя Пространство и Время.


Я все еще хотел создать Вселенную!


Но на меня все равно показывали пальцами. Особой досады от этого я, впрочем, не испытывал. Во-первых, смеялись добродушно, потому что никто ничего не понимал. Во-вторых, “чокнутых” по разным поводам в школе было предостаточно. В-третьих, слава моя вскоре бесследно испарилась, потому что разнесся слух, что Межеумович начал подкоп под Америку, чтобы закрыть ее “взад”, изнутри.


Дело в том, что на уроке геграфии он не смог найти Америку на модели тимпана Земли. Он только испуганно смотрел на ее верхнюю часть, где была расположена Сибирская Эллада, варварские страны, окружающие ее, Третий Рим и само Срединное Сибирское море. А и нужно-то было всего-навсего перевернуть тимпан Земли, чтобы узреть ненавистную всем сибирским эллинам Америку. Сначала Межеумович получил свою законную двойку, а потом уж ему открыли секрет по обнаружению антипода Сибирской Эллады — Америки. Увидев, до чего все просто, будущий диалектик и вознамерился извести еще не открытую Колумбом Америку.


Ничьей помощи он не принимал, но на переменах вся школа выходила смотреть, как Межеумович короткой штыковой лопатой выбрасывал землю из неглубокой ямки под окном директорского кабинета. Всем было очень интересно, и смотреть на героя приходили даже философы с соседнего сезонного базарчика. Сенека-то уж точно приходил.


Видимо, директор из окна своего кабинета узрел землеройные работы Межеумовича, потому что на месте раскопок появился военрук, он же — учитель физкультуры, молча отмерил прямоугольник, три локтя на десять, и так же молча указал глубину — на два штыка лопаты.


Интерес к землеройным работам Межеумовича вырос неимоверно, тем более, что сам он упорно и многозначительно молчал, и не только на уроках, когда его вызывали к доске. А потом, в одно из последних занятий физкультурой перед зимой, нам пришлось засыпать яму опилками и песком, расчистить и утоптать дорожку для разбега. Оказалось, что Межеумович соорудил яму для прыжков в длину, хотя вначале намечал все же именно подкоп под Америку, Северную и Южную, вместе со всеми Антильскими островами и Бермудским треугольником. Но в это время Самая Передовая в мире партия разработала и испытала водородную бомбу в непосредственной близости от чего-то там, и Америка сама припухла, накрывшись зонтиком. Проблема на время потеряла свою актуальность.


При опробовании спортивного сооружения, в первой же попытке Межеумович сломал ногу, и дальнейшее установление школьных рекордов происходило уже без него.


Так Межеумович стал героем школы!


Шутка сказать — подкоп под Америку с переломом. Мне казалось, что за этот перелом ноги он согласился бы сломать себе руку. Так приятна слава. Его даже не огорчило то обстоятельство, что Даздраперма на глазах больных и изувеченных, а также всего медицинского персонала, изнасиловала его в общей палате хирургического отделения городской больницы. Бежать он не мог, прикованный к спинке кровати металлической растяжкой. Возможно, именно тогда его впервые посетила диалектическая мысль о детерминированности всех событий во Вселенной.


А нашего учителя астрономии приглашали куда-то на беседу. Что там ему говорили, я так никогда и не узнал. Да только время было такое, когда все боролись с идеализмом в науке, а особенно в физике, биологии и стоянии в очередях. И хотя никто из нас никогда в жизни не видел ни одного самого захудалого идеалиста, боролись мы дружно и основательно. От мракобесов только перья летели. Особенно доставалось генетикам — они биологическим путем пытались вывести стойкую к штыковым боям расу солдат, и кибернетикам, которые то же самое хотели сделать из механических деталей. Я и сам с ними боролся в стенгазете. Все они были толстомордые, толстозадые, сытые, с набитыми всякой вкусной пищей пузами. А я хотел жрать с утра до вечера и даже иногда ночью, поэтому причислять меня к идеалистам было просто нелепо.


Урока два наш астроном меня не замечал. И я не рыпался, не лез со своими дурацкими вопросами, да и дополнениями — тоже. Потом он пригласил меня к себе домой, а я боялся идти. Шел, а все равно боялся, потому что чувствовал, что у него из-за меня были какие-то неприятности.


— В общем-то ты прав, — сказал он, впуская меня в полупустую комнату, в которой стояли кровать, стол-тумбочка, два стула и этажерка с книгами. — Ну, не то, чтобы прав… С научной, материалистической точки зрения ты, конечно, не прав. Не имеет Вселенная конца… Да не в этом дело. Прав, собственно, ты в том, что задумываешься над вопросами, ответа на которые нет в школьной программе. Тут, как бы это сказать, нет ответа не только в школьной программе, а вообще еще ответа нет.


Нет, этого я не понимал. Наука, я был уверен, знала все до самых тонкостей и мелочей. А разочаровываться в науке я не хотел. Она начинала меня интересовать. И дело даже не в том, что я хотел что-то открыть, я просто хотел знать все, и наука была обязана открыть мне все, пусть не сразу, что даже интереснее, но именно все.


Мне было интересно жить.


— Приходи в любое время, — сказал учитель, — пользуйся моей библиотекой. Бери, читай, думай, особенно, если хочешь что-либо сказать. А одну книгу я тебе подарю. Подарю, потому что в этом направлении твоя мысль еще не работала. И вообще, что ты все на варваров ссылаешься? А свои ученые и философы тебя не устраивают?


— Какие это? — поинтересовался я.


— Платон, например. Вот, бери. Тут и его мысли о Пространстве и Времени есть, и о Сократе много интересного.


— Сократа я знаю хорошо, — сказал я.


— Откуда?


— Да уже неделю пьянствуем на симпосиях…


— Как это — пьянствуем?! Да ты…, да Сократ…


Тут он полез зачем-то в стол-тумбочку, вытащил металлическую кружку с отбитыми краями, початую бутылку водки, налил и сказал:


— Половину только, а остальное я выпью… Диалектический материалист Межеумович прорабатывал меня в горкоме Самой Передовой в мире партии… Пронесло, Господи прости!


— Отец, что ли, нашего Межеумовича?


— Да нет. Он самый!


Бутылку мы допили. Учитель пошел меня провожать. А по дороге нам захотелось выпить еще, денег же не было ни у него, ни у меня. Ну, мне и пришлось обменять Платона в одной забегаловке на четвертинку самогона.


Так я снова ничего не узнал о таинственном Платоне.


Но четвертинку-то мы все же выпили.


Содержание:
 0  Сократ сибирских Афин : Виктор Колупаев  1  Часть первая. СИМПОСИЙ : Виктор Колупаев
 6  Глава шестая : Виктор Колупаев  12  Глава двенадцатая : Виктор Колупаев
 18  Глава восемнадцатая : Виктор Колупаев  24  Глава двадцать четвертая : Виктор Колупаев
 30  Глава тридцатая : Виктор Колупаев  36  Глава тридцать шестая : Виктор Колупаев
 42  Глава сорок вторая : Виктор Колупаев  48  Глава третья : Виктор Колупаев
 54  Глава девятая : Виктор Колупаев  60  Глава пятнадцатая : Виктор Колупаев
 66  Глава двадцатая первая : Виктор Колупаев  72  Глава двадцать седьмая : Виктор Колупаев
 78  Глава тридцать третья : Виктор Колупаев  84  Глава тридцать девятая : Виктор Колупаев
 90  Глава сорок пятая : Виктор Колупаев  96  Глава шестая : Виктор Колупаев
 102  Глава двенадцатая : Виктор Колупаев  108  Глава восемнадцатая : Виктор Колупаев
 114  Глава двадцать четвертая : Виктор Колупаев  120  Глава тридцатая : Виктор Колупаев
 126  Глава тридцать шестая : Виктор Колупаев  132  Глава сорок вторая : Виктор Колупаев
 138  Глава первая : Виктор Колупаев  144  Глава седьмая : Виктор Колупаев
 150  Глава тринадцатая : Виктор Колупаев  156  Глава девятнадцатая : Виктор Колупаев
 161  Глава двадцать четвертая : Виктор Колупаев  162  вы читаете: Глава двадцать пятая : Виктор Колупаев
 163  Глава двадцать шестая : Виктор Колупаев  168  Глава тридцать первая : Виктор Колупаев
 174  Глава тридцать седьмая : Виктор Колупаев  180  Глава сорок третья : Виктор Колупаев
 183  Глава сорок шестая : Виктор Колупаев  184  Эпилогос : Виктор Колупаев



 




sitemap