Фантастика : Социальная фантастика : Глава тринадцатая : Вера Крыжановская (Рочестер)

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




Глава тринадцатая

На рассвете следующего дня друзья сели в воздушный корабль, который доставил их из Индии, и покинули Царь-град. Секретарям, Ниваре и Небо, поручено было оповестить знакомых, что по неотложному делу они неожиданно уехали на несколько недель.

Супрамати приказал, чтобы судно шло медленно и опускалось, пролетая над местом, где стоял Париж, и над той частью океана, где была погребена его родина.

После полудня судно вдруг уменьшило ход и начало спускаться. Друзья, молча мечтавшие до сих пор, сразу выпрямились и стали у окон.

Под ними расстилался вид, очень напоминающий окрестности Царьграда. Среди зеленеющих лугов мелькали широкие полосы бесплодной и пустынной земли; далее виднелись огромные теплицы и некоторые в несколько километров длиною. Потом стало видно обширное тоскливое пространство необработанной земли. Сожженная, словно изрытая почва была покрыта бесформенными развалинами, точно новый Содом, уничтоженный небесным огнем. Подробностей рассмотреть было нельзя, но и от того, что видел Супрамати, сердце его сжалось, нахлынули воспоминания. Но ожидание увидеть могилу старой Англии поглотило его совершенно. И вот океан катит свои мутные, пенистые волны и бьет о новые берега Франции, часть которых тоже исчезла под водой при страшном бедствии. А там, вдали, виднелись лишь два маленьких островка, обрезанная и обезображенная океаном Ирландия, да клочок Шотландии.

Так вот где покоилась закутанная в свой водяной саван гордая царица морей. В этих бурных волнах погребены плодородные земли, дивные памятники и вся лихорадочная, суетливая и корыстная деятельность второго Карфагена.

Супрамати становилось трудно дышать, а задумчивый, грустный взор его прикован был к океану, над которым медленно пролетало воздушное судно. В памяти его оживала чудная картина прошлого, и горячие слезы глубокого сожаления засверкали в глазах. В эту минуту он был только Ральф Морган, англичанин, горько оплакивавший свою родину.

Дахир молча наблюдал за тяжелыми впечатлениями, отражавшимися на подвижном лице Супрамати. Сочувствие к горю друга и любовь светились в его глазах, и лишь когда они приблизились к цели путешествия, он пожал ему руку, словно отрешая его от прошлого и пробуждая к действительности.

Супрамати вздрогнул и выпрямился.

– Я все еще во власти земных мелочных интересов, – виновато произнес он со вздохом. – Я горюю о разрушении клочка земли, когда скоро и сама планета обратится в одно воспоминание…

– И мы не менее горько будем оплакивать нашу кормилицу-землю. Флюидические нити, связывающие нас с ней, слишком крепки, чтобы порваться, не нанося боли, и самым тяжким испытанием для нас будет, конечно, обязанность полюбить тот новый мир, в который мы попадем сеять там семена добра и просвещения, – задумчиво сказал Дахир.

Они перешли к другому окну и стали разглядывать древний замок. Массивный, мрачный и почерневший от времени, он высился на своем утесе, неразрушимый, как они сами…

Минут через десять воздушное судно опускалось на главном дворе и, понятно, трудно было бы представить более странное противоречие, чем этот аппарат, олицетворявший собою новейший триумф творчества разума, среди толстых стен феодальной твердыни.

Несколько старых слуг почтительно встретили хозяев. Это были, разумеется, не те, что служили Супрамати в его первый приезд сюда; но они казались не менее почтенными по летам.

Внутри замка также ничто не переменилось. На мебели XII века не было заметно следов порчи; обои, старые картины, древняя утварь – все было нетронуто, и в той самой зале, где Дахир ужинал с Нарой и ее мужем, когда приезжал для первого посвящения Супрамати, там они снова ужинали теперь и долго мечтали на балконе, висящем над океаном. Оба молчали. В памяти их вставало прошлое, смущавшее ту чистую и ясную гармонию, которая издавна жила в душе магов. Потом Супрамати удалился в прежнюю комнату Нары, где множество мелочей напоминало ему молодую жену.

Утром следующего дня приятели осматривали башню посвящения, а после обеда расположились в библиотеке, чтобы начать свои занятия по истории. Наружно они были спокойны, как всегда.

Странное и неопределенное чувство просыпалось и волновало душу Супрамати, когда он читал первый том привезенного им сочинения; он переживал точно воскрешение. Он был жив и, вместе с тем, мертв для прошедшей мимо него действительной жизни. "Угасали целые поколения, поглощались целые страны, падали государства, кровавые битвы косили человечество в то время, как он, ничего не подозревая, мирно учился в своем неприступном гималайском уголке.

И снова поднялось в душе его то острое, горькое и бурное чувство, которое он испытывал накануне; тоска о прошлом, о той исчезнувшей стране, где родился, полюбил и страдал скромный Ральф Морган…

Он тяжело вздохнул и, сжав руками голову, напряг свою могучую волю, чтобы отогнать волновавшие его воспоминания.

К чему бесплодные сожаления? Несокрушимая судьба указала ему иное назначение. Ральф Морган, обыкновенный человек, умер; Супрамати – бессмертен и сфера его – бесконечная наука. Иная будущность ждет его в новом отечестве на той неведомой планете, которой суждено схоронить его кости после того, как он отдаст ей весь цвет знания, собранного здесь.

Он энергично выпрямился, и из его взволнованного сердца полилась жаркая молитва к неисповедимому Существу, управляющему вселенной. Тот, Кто указал ему эту странную и загадочную участь, будет руководить им и поможет достойно нести ее бремя…

Успокоенный и укрепленный молитвой, он снова взял книгу и принялся за чтение вступления.

Автор был, очевидно, философ и мыслитель, человек, сохранивший веру и здраво судивший как прошедшее, так и своих современников.

«Чем больше я изучаю прошлое и разбираюсь в исторических явлениях жизни человечества, – писал он, – тем более во мне крепнет убеждение, что наша эпоха – эпоха упадка, и что цивилизация, которой мы так гордимся, ведет нас к какой-то катастрофе, может быть, даже худшей, чем та, которой закончился XX век; а может быть, и к геологическому перевороту.

Еще в конце XVIII века начали ясно назревать злополучные идеи и общественные течения, которые неминуемо должны были вызвать историческую катастрофу, т.е. вторжение желтых, о чем упоминалось выше.

Нравственный распад ведет свое начало от сочинений так называемых «философов», возвещавших новые будто бы истины, которые в действительности оказывались объявлением войны Божеству и установленным Его именем законам, – законам, которые вели человечество до тех пор к последовательному прогрессу, к изобилию и к убеждениям, устанавливавшим правильные взаимоотношения людей на основах чести и долга. Одним словом, существовали принципы и правила жизни, которые если и нарушались, то лишь по слабости; но и на эти нарушения смотрели, как на постыдные или преступные.

Но лишь только объявили войну этому невидимому и неосязаемому врагу, именуемому Богом, как снята была всякая узда, сдерживавшая страсти. Подрытая в корне нравственность, осмеянная добродетель, все восхваляемые или поощряемые пороки, все это вместе породило поколение без совести, чести и принципов, подлое и алчное, поклонявшееся одному лишь золотому тельцу, – этому новому богу, воссевшему на развалинах древних алтарей.

И душа людская все более проникалась грубыми инстинктами и пагубными страстями; человеческое достоинство падало все ниже, зверь в человеке все рос и, наконец всецело захватил его. Разум, уже не искавший более божественного, потонул в материи; люди терзали друг друга из-за клочка власти, никакое преступление не могло остановить того, кто стремился только к золоту, материальной выгоде и наслаждению. Человечество по своей дикой алчности и жестокости действительно стало походить на апокалипсическое чудовище, которое в ослеплении своем богохульствовало и воображало, что, отрицая Творца, оно покорило Его. Для мыслящего человека и историка больно и трудно рыться в этом прошлом, отмеченном печатью непрерывного падения, которое и привело наиболее богато одаренную из всех белую расу к полнейшему упадку и к невиданному в истории унижению.

Разложение нравственное имело своим следствием развал политический. Так как утрачено было понятие о чести, то каждый считал совершенно естественным руководствоваться только личными материальными интересами. Патриотизм и честность обратились в глупые, отжившие понятия; главы государств без стеснения грабили страны; неподкупных чиновников не существовало более, всякий продавал, предавал и крал как можно больше, потому что уважение оценивалось его богатством.

Семейная жизнь рушилась, а с нею пропало и воспитание, которое прежде выковывало великие характеры. Все спуталось; древняя аристократия смешалась с подонками народа, и обособленность, поддерживавшая прежде чистоту породы, заменилась настоящим хаосом. Герцогини бегали за скоморохами, князья женились на еврейках или уличных таскуньях, громадные состояния проматывались, а разбогатевшие проходимцы, скупавшие старые родовые «гнезда» и украшенные гербами замки, забавлялись унижением разорившихся аристократов и издевались над ними. Но самым удивительным явлением эпохи было то, что сами падшие потешались над своим упадком, униженно пресмыкаясь перед новыми «господами», которые внушали им ненавидеть родину и презирать долг, растлевали нравственность жен и дочерей их, прививая им бесстыдство, и глумливо выставляли напоказ грубой, животной, но победоносной толпе нравственную наготу этих древних «привилегированных» культурных слоев.

И нравственная гангрена быстро заражала все европейские народы, а людей охватило поветрие безумия. Они торговали всем: честью, уважением, национальной гордостью и безопасностью родины. Национальные богатства продавались с молотка; все народности смешались в какое-то месиво, все здравые понятия были извращены.

Параллельно с этим росла леность. Никто не желал уже больше обрабатывать землю, по-прежнему работать в поле, на фабрике или заниматься ремеслами; в невероятном количестве множились школы, университеты и разные научные учреждения. Не стало крестьянина и рабочего, а остались только «господа», «дамы», ученые и артисты, желавшие жить богато. Изощрялись в изобретении усовершенствованных машин, которые заменяли бы личный труд и позволяли каждому быть хозяином и слугой.

А пока разыгрывалась вся эта вакханалия, из глубины бездны явились бесы, и это не был уже причудливый плод фантазии «отсталого духовенства», пугавшего людей XVII и XVIII века дьяволом, над которым все смеялись и в которого не верили, потому что не видали его никогда. В конце же XX века дьявол явился видимый и осязаемый, враждебный и глумливый.

И вот через 300 лет мы пришли к тому же. Теперь бесов вызывают публично, их все видят, осязают и им поклоняются, а сатана воссел на престол, управляет миром и в злобе своей ведет нас несомненно к гибели. Кто может сказать, когда совершенно окончится эта адская работа? Но многие, как и я, думают, что какая бы то ни было катастрофа близка и что планета наша перестала быть нормальной. Всякое новое открытие, вытаскивающее на улицу какую-нибудь герметическую тайну, которой толпа пользуется не на благо земли, а лишь для того, чтобы скорее опустошить и разорить ее, звучит, как отзвук адского смеха над нашей слепотой.

Но я уклонился от своего предмета и возвращаюсь к последним годам XX века. В то время, как в Европе быстро подвигалось нравственное и физическое падение белых народов, в Азии пробуждалась, росла и зрела желтая раса. Еще здоровая, верующая, одушевленная горячим патриотизмом, тем воинственным пылом, который создает героев и учит презирать смерть, эта старая желтая раса благоразумно переняла у белых все могущее служить ей на пользу. Она создала и дисциплинировала войска, построила флот морской и воздушный, улучшила пути сообщения, и когда все было готово, чтобы вывести избыток своего населения, она двинулась на запад.

Это было новое переселение народов, неистощимый людской поток и миллионы желтолицых по суше и морю хлынули на белых.

Европа и Америка были ими наводнены; но прежде мы займемся судьбою Европы.

В то время Китай был еще империей и на троне сидел молодой, энергичный император, мудрый и лукавый, как настоящий азиат. Прежде чем предпринять свой грандиозный поход, он собрал самые подробные сведения. Целая армия хорошо организованных шпионов обошла все намеченные завоевателем страны и удостоверила, что момент был исключительно благоприятен для успеха вторжения. Прежде всего шпионы убедились, что вследствие противоестественных пороков, наличности «третьего пола» и ненависти к ребенку население Европы значительно уменьшилось. А в общем, это были люди расслабленные, нервные, мало способные к обороне, так как «милитаризм» признавался безнравственным, национальное знамя выброшено было в навоз, армии хотя и не были совершенно упразднены, но представляли собою плохо вооруженное людское стадо, недисциплинированное и не проникнутое военным духом; одним словом, то были граждане, презиравшие свое ремесло и видевшие в нем пережиток варварства, обреченный на уничтожение.

Нашлись, конечно, упрямые и отсталые люди, которые пробовали протестовать против такого направления мысли; но «мирные» конгрессы и конференции объявили их врагами человечества, желавшими залить кровью землю, да еще в такое время, когда de facto война стала невозможной ввиду усовершенствования боевых снарядов и орудий войны, которые могли в одну минуту разрушить целый город, усеять страну обломками, вызвав большие жертвы.

– Надо было проповедовать не вооружение, а братство народов, – кричали «миротворцы». – Потому что кто же отстроит разрушенные города и починит повреждения, когда почти невозможно найти рабочих; а с другой стороны, цивилизация достигла, наконец цели и все члены общества богаты, счастливы и равноправны.

И вот во время этой идиллии нежданно-негаданно вторгнулись воинственные орды желтых и настало неслыханное унижение белых перед азиатами, которых те так давно презирали, эксплуатировали и мучили.

Подлое, трусливое население, истинное порождение гнилой «цивилизации», которую оно представляло, ошалело от страха. Каждый дрожал только за свою презренную жизнь, о самообороне не было помина, и побежденные на коленях встречали победителей, ожидая приговора и вымаливая помилование.

Не скрывая даже своего презрения к стаду трусов, распростертых на его пути, совершал молодой император объезд покоренных стран, останавливаясь преимущественно в столицах, которые, будучи чрезмерно заселены, сделались в буквальном смысле сердцем страны и вмещали весь цвет нации.

И всюду, где проходил гордый «сын солнца», он заводил новый порядок: богатое население изгонялось из их домов и дворцов, а имущество его конфисковалось. Лишенная комфорта и роскоши, вся эта толпа тунеядцев и предателей, умевшая только изменять и убивать, или унижать и продавать свою родину, презирая притом честный труд, была изгнана под надежным конвоем из городов и послана обрабатывать поля, чтобы обеспечить победителям запасы овса, муки и других видов продовольствия. Толпы «ученых» и богачей трудились под угрозой кнута или виселицы. Оживились заброшенные заводы и фабрики и начали работать на пользу победителя.

Загнанные в жалкие лачуги, эти «освободители» людей от всякого долга, закона и веры испытали на себе закон возмездия. Исповедываемое ими утопическое «равенство» они нашли теперь в общем позоре, несчастии, нищете и неустанном тяжком труде. Они отринули Бога и религию, уничтожили церкви, памятные праздничные в Христианстве дни, а в горькие дни унизительного рабства под железным кулаком нового владыки они пожалели о прошлом и стали опять молиться, ища помощи у невидимого Творца, Который один мог помочь там, где бессилен человек. Грешить по-прежнему уже было нельзя, поклонение сатане было воспрещено под страхом смерти, так же как противоестественная любовь, и в глубине души не один из «свободных граждан» пожалел, что не любил в свое время свою родину и не защищал ее, а кулаки грозно сжимались при воспоминании о «миротворцах» и их разглагольствованиях.

Молодой император обдумывал между тем один вопрос, сугубо его интересовавший. Он не мог понять, каким образом славные, гордые и воинственные некогда народы могли пасть до такой степени скотства, чтобы сдаваться, не обороняясь, и даже совершенно потеряли понятие о нравственном и гражданском мужестве, в течение многих веков составлявшем их силу и славу. Шпионы донесли ему, что пороки, продажность, безверие, отсутствие патриотизма съедали, как ржавчина, западные народы и облегчали победу; но что было причиною такой духовной нищеты? Что вызвало ее? – додуматься он не мог.

Тогда император созвал несколько советников, изложил им свое недоумение, поручил исследовать причины упадка покоренных народов и прибавил:

– Нам необходимо исследовать зло, погубившее белые нации, потому что народ наш живет теперь среди них и та же гангрена может его заразить.

Советники принялись за работу и через несколько месяцев явились с докладом. Изложив указанные нами выше причины всеобщего упадка, они дополнили:

– Главным виновником всего этого упадка, нравственного и физического, оказался пришедший некогда из Азии народ-паразит, который втерся во все страны и вел к неминуемому уничтожению всех, кто имел неосторожность приютить его у себя. Этот необыкновенный народ, враг рода человеческого, проникал всюду и с удивительной ловкостью и наглостью использовал для себя гуманитарные принципы христианской веры, чтобы забрать в руки все управление и богатство…»

…Далее рассказ касался подробностей владычества желтой расы и того страшного гнета, который вынесли порабощенные европейские народы.

– Боже мой, что за ужасное время! Я не могу даже себе представить подобное рабство целых народов в XXI веке и такое хладнокровное избиение нескольких миллионов людей, – сказал Супрамати, прерывая чтение.

Дахир отодвинул книгу и потянулся в кресле.

– Правда, – заметил он, улыбаясь, – скверные вещи творились на белом свете, пока мы оживляли пустынный остров. Но, откровенно говоря, разве европейские народы не заслужили этот тяжелый урок? И он принес им очевидную пользу: снова научил их работать, пробудил остаток дремавшей в них энергии, дал силы сбросить иго рабства и прогнать желтых в Азию. Несомненно, что с этого времени берет свое начало уменьшение народонаселения Европы; просто невероятно, сколько погибло тогда народа, особенно женщин и детей. Зато уцелевшие оживились новой энергией, верой и молчавшим в них чувством долга. Я только что прочел описание этого пробуждения белой расы.

Это был чудный порыв единодушия, и хоть на короткое время, но осуществилось братство народов. Конечно, продолжительно это быть не могло, потому что проснувшееся национальное чувство побуждало племена замкнуться в своем племенном составе. Тогда-то объединились славянские народы; Германия слилась с Голландией, Бельгией, частью Франции и Швейцарии; Италия дополнила свое объединение, а турки были отброшены в Азию. Это чрезвычайно интересно, и нам надо бы перечитать все это вместе.

– Здесь также есть крайне любопытные подробности о вторжении желтых и о европейской трагедии, которая была ужасна по количеству жертв, – сказал Супрамати.

– Разумеется, избиение зараз нескольких миллионов людей представляет собою факт, редко повторяющийся в истории, – заметил Дахир. – Но в то же время ясно, что эта упорная раса – неистребима; потому что даже такое кровопускание не помешало евреям, сплотившись вновь, образовать даже собственное государство, где они по-старому стали поклоняться сатане и немало, конечно, содействовали воскрешению всех пороков, предшествовавших вторжению желтых, и которые процветают теперь на наших глазах.

– Жаль очень, – прибавил Дахир со вздохом, – что твоей старой Англии не довелось дожить до этого времени и участвовать в славном пробуждении Европы. Она не вынесла своего падения, сознания неизбежности рабства, привыкнув сама всегда повелевать, и рухнула от стыда, похоронив в океане и победителей, и побежденных.

Супрамати ничего не ответил и только вздохнул, тоскливо глядя на седые косматые волны, разбивавшиеся об утес.

– Хотя надо сказать правду, – продолжал Дахир минуту спустя, – что у гордой царицы морей на счету грехов много. Без зазрения совести она всегда преследовала только свой личный интерес, принося ему в жертву народы и людей, выжимала соки из союзников, изменяла и управляла миром, опутав его целой сетью интриг.

– Тсс! De mortuis aut bene, aut nihil!. Англия руководилась правилом: «que la charite bien entendue commence par soi meme». А потому с точки зрения человеческой и политической она была права, – возразил Супрамати.

Дахир громко рассмеялся и, встав с места, похлопал друга по плечу.

– Браво, Ральф Морган! Я заключаю, что в тебе англичанин – выше мага, и предвижу, что на новой планете ты обоснуешь первую империю с девизом «La charite bien entendue» и т.д.

Оба весело посмеялись и снова принялись за чтение.


Содержание:
 0  Гнев Божий. : Вера Крыжановская (Рочестер)  1  Часть первая Глава первая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 2  Глава вторая : Вера Крыжановская (Рочестер)  3  Глава третья : Вера Крыжановская (Рочестер)
 4  Глава четвертая : Вера Крыжановская (Рочестер)  5  Глава пятая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 6  Глава шестая : Вера Крыжановская (Рочестер)  7  Глава седьмая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 8  Глава восьмая : Вера Крыжановская (Рочестер)  9  Глава девятая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 10  Глава десятая : Вера Крыжановская (Рочестер)  11  Глава одиннадцатая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 12  Глава двенадцatая : Вера Крыжановская (Рочестер)  13  вы читаете: Глава тринадцатая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 14  Глава четырнадцатая : Вера Крыжановская (Рочестер)  15  Глава пятнадцатая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 16  Часть вторая Глава первая : Вера Крыжановская (Рочестер)  17  Глава вторая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 18  Глава третья : Вера Крыжановская (Рочестер)  19  Глава четвертая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 20  ГЛАВА ПЯТАЯ : Вера Крыжановская (Рочестер)  21  Глава шестая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 22  Глава седьмая : Вера Крыжановская (Рочестер)  23  Глава восьмая : Вера Крыжановская (Рочестер)
 24  Глава девятая : Вера Крыжановская (Рочестер)    



 




sitemap