Фантастика : Социальная фантастика : На пороге Галактики : Юрий Леляков

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7

вы читаете книгу

1993 год. Излом эпох…

«Грубый материализм» — уступает место «чистой духовности», «простой мудрости древних», с раскрытием тайн и реальными чудесами. Совсем скоро. А пока что…

…Университет одной из республик СНГ. Студены ждут начала экзамена. Но тут — и с самой окружающей реальностью начинает происходить непонятное, превращая её в странную фантасмагорию…

Оставшись в аудитории один, студент Кламонтов принимается размышлять: что это было? Но тут же мысли принимают иное направление: ради чего поступил учиться, какие цели ставил? Ведь кажется: происшедшее — это знак лично ему…

Однако и это — лишь начало цепи мистических видений, встреч, дискуссий и размышлений о тайнах Бытия, через которые придёт он к своей истинной миссии…

1

Тупик ученичества

… Однажды по-над временем… В одно из тех прошедших времён, которое жило…

Эволюция Вселенной представляется ей самой таким образом, что космический корабль выглядел бы спиральной галактикой, если бы…

Грохот пылил, и столетия проносились над каменной площадью, пока пространство медленно пополнялось сельской местностью, которая текла с поверхности культурного слоя, как вязкая вата…

Или нет… Проносились нули — и выстраивались вслед за единицей, отмечая 10 во всё большей степени, пока обезьяна отстукивала на пишущей машинке ураган, собравший рибосому из деталей «Боинга» на свалке. А то иначе — откуда и сама обезьяна, и поп, отрицающий происхождение от неё…

Нет… Что это, в самом деле? Нельзя отключаться, нельзя давать волю усталости. Сейчас, когда совсем скоро — экзамен…


Кламонтов встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Мгновенное полузабытьё прошло, беспорядочное течение мыслей и ассоциаций прервалось, но глаза, как бы на мгновение отметив, где он — у окна в коридоре учебного корпуса — тут же снова закрылись вдруг отяжелевшими веками. Как он устал ещё до экзамена… Кламонтов с трудом заставил себя вновь открыть глаза и вернуться к реальности, но взгляд беспомощно скользил по страницам учебника политэкономии, который он, задремав на мгновения, чудом не выпустил из рук.

«Значит, так. Причина возникновения товарного производства — экономическое обособление производителя от потребителя. Так, ладно. Дальше… Дифференциальная земельная рента… Худший участок земли определяет общественно необходимые затраты труда… Что ж, это я помню. Теперь так… 1-е „с+v+m“ + 2-е „с+v+m“… Или нет. 1-е „v+m“ + 2-е „v+m“ = 1-му… Нет, 2-му… Да, вот этого я не помню. Ладно, посмотрю потом. Так, что ещё… Меновая стоимость представляет собой пропорцию, в которой конкретный труд обменивается на абстрактный труд… Или нет. Овеществлённый труд, которым работник переносит потребительную стоимость на стоимость, называется… Опять не то. Абстрактным трудом работник переносит на конкретный труд стоимость потреблённых основных фондов… или нет, общественных фондов потребления и накопления, которые, в свою очередь, формируются из… Ой, да о чём это я?..»

— Хельмут! Кламонтов! Ты помнишь определение, что такое общественно-экономическая формация?

Голос старосты группы ворвался в полусонное сознание Кламонтова, отдаваясь гулким эхом. И в тот же момент страница дрогнула и поплыла перед глазами куда-то в сторону. Кламонтов даже не сразу понял, что сам невольно обернулся на голос. Чувство равновесия не подсказало ему этого — голова равномерно гудела от напряжения. Как же его вымотала подготовка к экзамену! А сам экзамен был ещё впереди…

— Общественно-экономическая формация? — переспросил Кламонтов — услышав свой голос как чужой, незнакомый, и тоже отдающийся эхом внутри головы. — Ты, что, серьёзно не помнишь? Плазма, газ, жидкость и твёрдое тело!

— Не понял… — удивлённо переспросил староста. — Можно ещё раз, только медленнее?

— Подожди! — спохватился Кламонтов, вдруг поняв, какую глупость сказал. И как у него могло так, с ходу, вырваться первое, что пришло на ум? Да и то хорошо, что — не там, на экзамене. А то достаточно одной тройки, всего одной — и прощай надежда на диплом с отличием… — Я сказал не то! На самом деле общественно-экономическая формация — это совокупность всех общественных отношений в системе координат…

— Ты это о чём? — ещё больше удивился староста. — У тебя, что, в учебнике так написано?

— Ой, нет… На самом деле это будет базис, делённый на надстройку… Или наоборот… Базис — он же внизу, потому и базис… Нет, подожди, сейчас вспомню… — стал припоминать Кламонтов, чувствуя, что говорит не то — но не мог сообразить, что именно не то. Понятия и формулировки были знакомые, но то, что нужно, из них не складывалось. — Базис — знаменатель общества, значит, надстройка — его числитель. Базис — основание, значит, надстройка — кислота…

— Какая кислота? — недоуменно переспросил староста. — Ты, что, разве не политэкономию сейчас сдаёшь?

— Нет, ну как же? Политэкономию, как и все. И я же говорю: в обществе есть базис и есть надстройка…

«Или я опять сказал какую-то чушь? — вдруг забеспокоился Кламонтов. — А то и правда — при чём тут кислота? И что со мной происходит? Нет, надо собраться, скоро экзамен… Ну, значит, так: цилиндр, конус и шар… Или нет: окружность, эллипс, парабола, гипербола… Тоже нет. Тогда так: профаза, метафаза, анафаза, телофаза. Опять не то…»

— А, вот и Хельмут, — донёсся голос ещё одного, только что подошедшего студента. Он недавно перевёлся к ним, заочникам, со стационара, и его фамилию Кламонтов не помнил. — Слушай, Хельмут, ты понимаешь, что такое «искусство как форма общественного сознания»? Можешь ты мне это объяснить?

И, казалось бы, к чему сейчас — но, с другой стороны, почему было не ответить? Ведь это он, кажется, помнил…

— Это — совокупность всех общественных отношений… — уверенно начал Кламонтов — и снова спохватился, что уже как бы по инерции своих предыдущих слов говорит не то. — Ой нет, то другой вопрос, а это… Подожди, я сейчас вспомню…

«Искусство как форма… — Кламонтову показалось, что до него наконец дошёл смысл вопроса. — Искусственное формирование… Но чего? Ах да, бактериальных клеток с нужными человеку свойствами. Например, с азиатским способом производства животных и растительных белков. Или нет… Со встроенным животным или растительным геном, кодирующим нужный белковый продукт… — Кламонтову пришлось сделать над собой усилие, чтобы правильно построить фразу. — Так, что там ещё… Гибридомы, моноклональные антитела… Ой, что это я…опять? — уже не на шутку встревожился Кламонтов. — Мы же не генетику сейчас сдаём… Так что он меня спросил? Ах да, азиатский способ производства… И чем он характеризуется? Отсутствием частной собственности у муравьёв и термитов? Нет, опять не то. Да, а что такое вообще способ производства? Это — производительные силы плюс производственные отношения плюс электрификация всех стран соединяйтесь минус суверенизация всех стран разъединяйтесь минус два икс игрек плюс игрек квадрат… Ой. Нет. Как же это…»

Поток мыслей оборвался, и Кламонтов застыл в оцепенении, не понимая, что происходит. Сколько он себя помнил, подобного с ним не случалось. Бессонница, головокружение, головная боль, отключение внимания на уроках, просто забывание отдельных слов в неподходящий момент — да, но не такое… А ведь тут — уже не просто тройка в зачётке. Может дойти до вызова на экзамен психиатра. И что тогда — не только в учёбе, вообще в жизни?

— Что, не помнишь? — разочарованно спросил бывший стационарник. — А мне говорили, что ты отличник. И я даже думал, ты прямо на экзамене что-то подскажешь, если надо…

— Говорил я тебе, не учи так много, переучишься, — пробормотал староста. — А то не хватало ещё, чтобы ты оказался не готов к экзамену. Ты же у нас остался последний отличник на всю группу…

— Что, серьёзно Кламонтов к экзамену не готов? — донёсся сзади eщё чей-то голос — и тоже словно из призрачного далека. — И что теперь будет?

— Нет, подождите… Понимаете, я вообще, когда готовлюсь к экзамену — бывает, что не могу вспомнить всё по порядку, вопрос за вопросом, билет за билетом, как ни стараюсь. А на экзамене возьму билет — и всё сразу всплывает в памяти… — ответил Кламонтов уже больше для собственного успокоения, и даже не очень обращая внимание, слышит ли его кто-нибудь. Хотя… — Нет! — тут же возразил он себе. — Надо вспомнить! Надо! Итак, общественно-экономическая формация… Потребительная стоимость… Деньги-товар-деньги… Купон — не деньги — не товар… Нет, не то… Единичное, общее, особенное… Искусство как форма… Хотя что же тогда как содержание? Или нет… Каждая прямая и каждая плоскость есть не совпадающее с пространством непустое множество точек…

Говоря это, Кламонтов не заметил, как его голос постепенно перешёл в шёпот, а затем во внутреннюю речь, так что хорошо хоть, последних из этих слов однокурсники не слышали. Но что с того — если сам он не мог совладать со своей памятью? Крутились отдельное термины, формулы, обрывки определений, перед внутренним взором плыли, перекрываясь и путаясь, страницы учебников с разными иллюстрациями, таблицами, диаграммами и графиками — но то, что нужно сейчас, не вспоминалось? И хотя он по-прежнему не мог понять, что происходит — вдруг понял: в таком состоянии экзамен не сдать. Если только он не соберётся, не мобилизует силы…

— Ну что, вспомнил? — спросил староста, видно, так и не понявший состояния Кламонтова.

— Загляни в учебник, пока ещё можно, — посоветовал тот же голос сзади. — А то там уже философ зашёл в аудиторию, раскладывает билеты. А он позавчера предупредил, он ждать не будет.

— Точно, — произнёс в ответ ещё кто-то. — И как раз начнёт с вашей первой группы. Вы же ещё вчера по плану должны были сдавать. Вот сразу — прямо, как есть в списке, и пойдёте…

— Как… уже? — не вполне осознав услышанное, переспросил Кламонтов. Он думал — в запасе есть хоть немного времени. Но если по списку в групповом журнале — который начинался с подгруппы проходящих специализацию на кафедре физиологии человека и животных, а в ней фамилия Кламонтова стояла четвёртой — то времени практически не оставалось. Хотя — ещё что-то было странно, не сходилось — и он не мог понять, что с чем. Или только казалось от переутомления…

— Разве уже? — староста недоуменно оглянулся, потом посмотрел на часы. — Действительно, что ж это он так рано? Всего 8. 43. Я думал, можно ещё полистать учебник…

— Нельзя уже полистать учебник! — вдруг загремел (но тоже странно призрачно) на весь коридор голос преподавателя философии, а затем и сам он появился из-за распахнувшейся двери ближайшей аудитории. — Сами напросились сдавать экзамен двумя группами в один день, так и не жалуйтесь теперь! Имели время всё выучить! Я один, а вас сколько? Чуть ли не семьдесят! Так что давайте начинать. Староста первой группы, где журнал? И быстро, чтобы не терять времени — пять человек, первых по списку, заходите!

— Пять человек, первых по списку… — растерянно повторил староста, отдав философу журнал, и тут же вернулся. — Слушайте, а кто ещё видел хоть кого-нибудь из физиологов, кроме Хельмута? А то я смотрю — тут из нашей группы одни генетики…

— Ну, Хельмут, не подведи, — кто-то, до сих пор ничего не понявший, подтолкнул Кламонтова сзади в плечо.

— Я… Да вы что… Я сейчас… ещё не готов… — сорвалось со вдруг пересохших губ Кламонтова. — Откуда я мог знать, что экзамен начнётся так рано…

— Так, а что же делать? — забеспокоился староста. — Ну сам видишь — из вашей подгруппы ты один, больше никого! А надо же кому-то идти первым…

— Ну сколько вас ждать? — поторопил философ. — Первая группа, подгруппа физиологов, которая по расписанию ещё вчера должна была сдавать экзамен! Где вы?

— Хельмут, ну что ты переживаешь? Ты же отличник, ты же всё выучил! — стали уговаривать Кламонтова обступившие его студенты. — А то он ещё подумает, что у вас в подгруппе забастовка…

— Забастовка? — переспросил философ. — Если я вас верно понял, в подгруппе физиологов забастовка? Ну знаете ли, это не в ваших же интересах, — философ недоуменно развёл руками. — По расписанию половина из вас уже могла — и должна была — сдать экзамен ещё вчера, но вы сами просите перенести его на сегодня, я иду вам навстречу, соглашаюсь — а вы сами же и не являетесь! И по какому случаю забастовка?

— Да нет, я ничего такого не знаю! Наверно, они просто ещё не пришли! — поспешно заверил староста, и снова повернулся к Кламонтову — Ну, Хельмут выручай… А то видишь, вся ваша подгруппа может оказаться виноватой… А тебе-то это зачем?

— Ну что ж, будем считать — подгруппа физиологов в полном составе на экзамен не явилась, — с холодным безразличием констатировал философ. — И пусть они потом сами оправдываются перед вашим деканатом — а мы пока начнём с подгруппы генетиков…

— Нет, подождите! Я из подгруппы физиологов! — неожиданно для себя решился Кламонтов. А то разбирательство вокруг забастовки — было куда серьёзнее, чем провал на экзамене… И хотя он тут же сообразил, что это было лишь чьё-то внезапное предположение — ни о какой забастовке сам он не знал — теперь ему осталось только последовать за философом в аудиторию, где должен был проходить экзамен.

«А если провал? — гулко отдавались в голове Кламонтова его же мысли. — И тогда — пересдача… А ведь нигде ещё ничего не пересдавал — ни в школе, ни здесь. Всё — с первого раза… Или просто признаться, что нездоров, и уйти? Но потом заново зубрить всю эту чушь… И так-то чего стоило запомнить — и что, зря? Опять часами сидеть над тем же учебником? Тем более, на той сессии ещё сколько всего сдавать… Или рискнуть сейчас, просто чтоб избавиться? Рискнуть… А если тройка? И её потом уже не исправишь… Двойка — хотя бы возможность пересдачи, а тройка сразу ставится в зачётку — и всё, больше не отличник. С таким успехом мог сдавать всё на тройки с самого начала…»

— Так… Это кто у нас — Кламонтов? — механически-задумчиво переспросил философ, раскрыв его зачётку. — Какой билет?

— Восьмой, — дрогнувшим голосом ответил Кламонтов — и только тут понял, какую глупость сделал… Оказывается, он уже как-то автоматически, отработанными на всех предыдущих экзаменах движениями, успел протянуть зачётку и взять со стола билет. И пока это дошло до него, он уже садился за третью парту среднего ряда.

«Зачем я это делаю? Почему не сказал сразу, что нездоров, что переутомился? А теперь-то как объясню, почему не в состоянии сдавать экзамен?»

Но, как бы там ни было, билет уже был в руке — и Кламонтов решил прочесть вопросы, а уж потом думать, что делать дальше. И, прочтя, едва не вздрогнул… Как ни удивительно, попались ему те самые: «общественно-экономическая формация» и «искусство как форма общественного сознания». И только третий был странно неразборчив, как будто рычаги пишущей машинки на доли миллиметра не достали до бумаги — вот было и не разобрать, что и в свете решений какого именно съезда составляло этот вопрос.

«А может быть, всё-таки вспомню? — с внезапным приливом решимости подумал Кламонтов. — Вспомню — и сдам! Ведь два вопроса знакомы. Но как прочесть третий? Нет, ладно, потом, сначала — первый. Значит, так… — Кламонтов сжал ладонь правой руки левой, пытаясь собраться с мыслями. — Базис внизу, надстройка вверху. Каждая прямая и каждая плоскость отделяет базис от надстройки… Высота, опущенная из вершины квадрата на его сторону, не является высотой. Так, хорошо, это я помню. Дальше… Самец жабы откладывает икру в знаменатель полного дифференциала… Или нет… Три источника и три составных части на одной орбитали… Хотя это было бы вопреки… правилу фаз… Гиббса? Или… Гюйгенса?»

Кламонтов снова встряхнул головой и растерянно оглянулся, словно опять очнувшись. И тоже странно — как будто не засыпал, не отключался. A тут — и в аудитории что-то стало не так, как раньше. Ах да, другие студенты успели рассесться по партам со своими билетами и, сосредоточенно склонившись над ними, готовились к экзамену. И всё же что-то было не так — и он снова не мог понять, что… Или снова только казалось от переутомления? Но тогда тем более — как в этом состоянии пытаться сдать экзамен?

«Нет… Давай ещё раз… — Кламонтов ещё сильнее сжал правую руку левой, будто делая отчаянный мысленный рывок в попытке вызвать из памяти нужную информацию. — Итак, свет решений Съезда… Проходя через оптически неоднородную среду, свет образует конус светорассеяния… Но то — потом, третий вопрос, а тут надо разобраться с первым. Значит, так — низы не хотели, верхи не могли… Наверно, была полупроницаемая мембрана, создалась осмотическое давление. И низы не хотели, чтобы верхи диффундировали к ним через неё, а верхи не могли… Ой, нет… — снова спохватился Кламонтов — и тут перед его внутренним взором встала иллюстрация из учебника, похоже, наконец к нужному вопросу. — Ах да, ну вот же оно: буржуй складывает в сейф прибавочную стоимость. А пролетарий застёгивает пояс на проценты… Хотя и не говорить же так буквально… Тем более — опять не совсем то. Нет, давай сначала… Значит, так: ёмкость, индуктивность… Нет… Ионное произведение воды… Нет… Уровни компактизации ДНК в хромосомах… Нет… Ну так, может быть, двойное оплодотворение… пролетариата — беднейшим крестьянством? Опять не то… Ой, что делать… Какой ужас… Как мне это сдать…»


И тут что-то снова привлекло внимание Кламонтова, прервав течение его мыслей. Он даже не сразу понял, что слышит чей-то голос — но, чуть повернувшись, краем глаза увидел философа, который сидел рядом за партой и что-то говорил. Странно — философ сам подсел к нему… И когда? Кламонтов даже не заметил… И что теперь? Признаться наконец?

— … Ну, и… вот так, значит, двойное оплодотворение и происходит… — полувопросительно произнёс философ, протягивая лист с рисунками, изображавшими стадии двойного оплодотворения у цветковых растений. Хотя не совсем — одна из стадий попала сюда явно по ошибке. Но зачем это вдруг могло понадобиться философу?

— А… это? — вырвалось у Кламонтова — и ему пришлось указать толь концом своей ручки на то, что было ошибкой в схеме. Хотя — ошибкой ли? Он почему-то вдруг начал сомневаться…

— Это… гиф… Нет, гипофиз… — замялся философ. — Нет, этот… как его… гименеций…

— Какой гименеций? — ещё больше удивился Кламонтов. — Нет же в ботанике такого понятия… А если вы имеете в виду гинецей, так то — совсем другое. (Кламонтов хотел сразу и уточнить — но вдруг понял, что не помнит определения. Нет — он не забыл, он зрительно представлял себе эту часть цветка, но опять не мог вызвать из памяти нужные слова.) А это — гаметофит, — продолжил наконец Кламонтов. — Но дело в том, что это у папоротника он такой. А двойное оплодотворение свойственно только цветковым, у которых он выглядит совсем иначе, — закончил Кламонтов, всё ещё не понимая, зачем это философу сейчас.

— Ну, а хоть троечку — можно? — жалобным, просящим голосом вдруг обратился к нему философ. — Я же всё-таки что-то учил. И потом, я сразу сказал, что хлороформ состоит из туго переплетённых гиф столбчатой губки…

— Да троечку-то можно, — автоматически, не подумав, ответил Кламонтов, ставя тройку в зачётку, протянутую философом. И тут снова что-то показалось ему странным… И тоже — что? Ах, да… В самом деле — почему философ был тут со своей зачёткой? Ведь зачётка — студенческий документ, документ преподавателя — диплом… И значился он там, в зачётке, почему-то студентом химического факультета…

«Подожди, как же так? Философы на химфаке ботанику сдают? Вот не знал… Да, но к чему сейчас? Если я сразу пойду отвечать ему же…»

И тут в сознании Кламонтова будто что-то стало проясняться — и неприятный холодок пробежал между лопатками от внезапного нехорошего предчувствия.

«Ой… Нет… Подожди… Как я могу готовиться сдавать экзамен, если я… принимаю экзамен? Или нет… 8-й билет по философии… Нет, а „хлорофилл из гиф столбчатой губки“? И… он, философ, сказал такое? Да как же это, в самом деле?»

Всё более чувствуя неладное, Кламонтов перевел взгляд на билет — вернее, просто на свою руку, в которой его почему-то не оказалось. Ах да, он на самом деле держал зачётку — билет же, оставленный философом, лежал на парте… Но рука Кламонтова сама собой потянулась к билету, поднесла к глазам, Кламонтов беглым взглядом, прочёл билет один раз, потом, не поняв, другой — и его будто током ударило: билет был не по философии, а по… неорганической ботанике! Под стать названию предмета были и вопросы: «свойства трёхвалентных мхов», «внутреннее строение листа хлороформа» и «двойное окисление у цветковых папоротников».

— Это, что, серьёзно… — начал Кламонтов почти шёпотом, переводя взгляд туда, где ожидал увидеть философа — и тут же умолк, не в силах продолжать. От того, что он увидел, ему едва не сделалось дурно. Оказывается, это он сидел не за третьей партой — за которую, казалось, раньше садился — а за преподавательским столом, и перед ним же были разложены экзаменационная ведомость и зачётки, раскрытые каждая на первой странице. За третьей же партой сидел с бессовестно вылезающей из рукава шпаргалкой-«гармошкой» и что-то торопливо срисовывал с неё на двойной тетрадный лист, явно готовясь к ответу на экзамене… преподаватель неорганической химии, который на первом курсе вёл в их подгруппе лабораторные работы — а ещё поодаль за партами сидели другие знакомые преподаватели и, ничего не замечая вокруг, сосредоточенно списывали что-то каждый со своей шпаргалки. А вот философа — как и его зачётки — не было. Но неужели он действительно поставил в эту зачётку оценку? Он, студент, принял экзамен у преподавателя? И тот, как ни в чём не бывало, ушёл с поставленной им тройкой? А тут и размышлять было некогда — идти отвечать собирался химик…

«Но этого не может быть… — заметались в глубине сознания мысли. — Это просто какой-то сон… Бред… Галлюцинация от переутомления…»

И даже трудно сказать, сколько так прошло — несколько секунд, а, возможно, больше минуты — пока с Кламонтова сошло оцепенение, и он понял, что должен принять происходящее как реальность, и что-то делать в соответствии в ролью, в которой так неожиданно оказался… Хотя — что? Продолжать принимать экзамен?

— … Мох представляет собой сложный эфир гриба и водоросли, произрастающий на азотистом основании… — донёсся голос уже сидевшего рядом химика. Как и философ, тот нёс галиматью, счесть которую наукообразной мог ещё школьный двоечник, но уж не студент-отличник, тем более — преподаватель. — А это… Ну… так когда вода идёт вверх но стволу бензола, она при этом делается красной…

Что-то смутно знакомое вдруг вспомнилось Кламонтову при этих словах. Ну да, точно — из школьного курса ботаники. Только там подкрашенная вода поднималась по стволу не бензола, а бальзамина, ведь бензол — химическое соединение… И однако, в билете № 7 — теперь уже по органической ботанике — по которому отвечал химик — вопросы были именно такие: «сложный эфир гриба и водоросли», «строение ствола бензола», да ещё и — «жилкование листа у непредельных спиртов».

— … И, что, этого на тройку не хватит? — снова донёсся голос химика. — Но я же учил…

«И этот согласен на тройку… Ну дела… Студентов гоняют на опросах перед лабораторными работами — а сами… Ой, подожди, что это я… Нет, но это же не всерьёз, — попытался успокоить себя Кламонтов — хотя у него пробежал озноб, едва он увидел свою экзаменаторскую запись в зачётке химика. — Так не может быть наяву. Я проснусь — и это пройдёт. Хотя наяву мне самому что-то сдавать… Искусство как форму решений Съезда, что ли…»

— … В процессе эмбрионального развития организма образуются два слоя клеток, — услышал он ещё голос. Ах да, успел подсесть другой химик — с кафедры физколлоидной химии. — И сначала внешние обеспечивают питание внутренних, то есть они соответственно — клеточной пролетариат и клеточная буржуазия. А затем в подполье собирается первый съезд мезенхимных клеток…

«Нет, но это как же? — едва не поперхнулся вздохом удивления Кламонтов. — Трофоэктодерма, из которой формируется плацента — пролетариат, а сам зародыш — буржуазия… Надо же додуматься… Хотя… что вообще за предмет?»

Однако, взглянув на билет, Кламонтов вновь едва поверил своим глазам. Билет № 6 действительно был по предмету (мог ли он представить подобное?)… «эмбриология КПСС», и вопросы в нём были о зародышевых листках пролетариата, первом съезде мезенхимных клеток и гаструляции правящей партии у теплокровных государств.

«Нет, а если… не сон? — почему-то подумал Кламонтов. — А то как же: я знаю, что сплю — а не просыпаюсь. Хотя бывают и очень яркие сны, и как бы пробуждения ото сна во сне… Нет, а всё-таки? Гаструляция — на самом деле стадия эмбрионального развития… — стал припоминать Кламонтов. — И мезенхимные клетки — именно клетки зародыша организма, а не что-то вроде партийных ячеек… И что, это — не сон? И как же экзамен — там, наяву?»

— … Ну как, на тройку достаточно? — прервал размышления Кламонтова, как он вдруг понял, уже подсознательно ожидавшийся им вопрос.

«А и то правда — зачем ему, химику, эмбриология?.. — подумал Кламонтов, краем сознания отметив, что поставил тройку уже без колебаний. — Итак, я не просыпаюсь. И значит, это не сон. Но что же тогда? И почему оно настолько реально? А если всё-таки сон — что надо сделать, чтобы проснуться?»

Но пока место рядом занял бывший преподаватель истории КПСС (которого Кламонтов помнил лишь в таком качестве и, хотя продолжал встречать в университете, не знал, что и где тот преподавал теперь). И он что-то говорил, отвечая на вопросы своего билета — но понять, что имел в виду, было трудно: речь шла о темпераменте, характере, каких-то рекомендуемых педагогических мерах, тут же — о строении брюшка, крыльев, хоботка…

«И я же вообще прочёл столько литературы по вопросам оккультизма, паранормального. Но как доходит до дела — попробуй пойми, что такое сон, галлюцинация, аномальное явление, где вообще какая-то грань между ними… И что теперь? „Познать происходящее как иллюзию“, игру моего ума — как рекомендует тибетская „Книга мёртвых“? Или египетская? Нет, то — другая… Хотя в той, тибетской, как будто рекомендуется и вообще весь наш мир считать иллюзией… Или нет, там как-то иначе: разум творит мир, воспринимаемый им же как явь — но это, похоже, относится только к астральной реальности. А обычный сон тогда — к какой реальности? А египетская… — Кламонтов вдруг понял, что не может вспомнить, о чём думал несколько секунд назад. — Египетская ложка… Или нет, тибетская чашка… Или это кобра дословно „змея-ложка“, кажется, по-малайски. Хотя к чему это сейчас…»

— … Ну, не знаю я больше. И если хватит на тройку, то я согласен, — снова в который paз донеслась всё та же просьба.

«Билет № 5,— прочёл Кламонтов. — Предмет — педагогика беспозвоночных. „Педагогическая характеристика внутреннего строения пчелы“… „Типы личности у паразитических червей“… „Задача“… Что, просто „задача“ — и всё? Ну, и откуда я возьму задачу? Из своей головы, что ли? Хотя я ему уже так, без решения задачи, тройку поставил… — забеспокоился Кламонтов. — И вообще всем ставлю оценки практически наугад. Я же понятия не имею, что такое „неорганическая ботаника“, „педагогика беспозвоночных“ — и что остаётся делать? Да, но почему я в такой роли… И правда: почему я — экзаменатор? Нет, а почему они — студенты? И сдают всё это, будто так и надо? Нет, а я — принимаю, будто так и надо? Хотя… Подожди, а с чего началось? Я же помню, что собирался сдавать экзамен, а не принимать, и садился за третью парту, а не за стол… Но не спрашивать же их теперь — зачем они, преподаватели, сдают студенту экзамен? Тем более — сам принял всё как должное уже тем, что поставил первую оценку. И — не могу понять, как это произошло…»

— … Каротидный синус есть тригонометрическая функция сонной артерии, — услышал Кламонтов уже голос преподавателя зоологии беспозвоночных. — И точно так же, придавая сонной артерии определенное числовое значение, мы вычисляем соответственно каротидный косинус, тангенс…

«Билет № 4. Математическая анатомия…»Теорема Боткина о подобии группы крови при деление почек на печень данного диаметра… Теорема Гальвани о второй производной желудочно-кишечного тракта… Каротидный синус числового аргумента… Но бред же… Самый настоящий бред…

— … Ну мне-то вы, надеюсь, тройку не поставите? — почти утвердительно прозвучал у самого уха голос зоолога.

И теперь, после всех предыдущих согласий на тройки, это было так неожиданно, что Кламонтов вздрогнул, как от удара током. И как-то вихрем пронеслось в сознании — что в протянутой eмy зачётке были только отличные оценки, и он не имел морального права, поставив зоологу тройку, лишить его надежды на диплом с отличием только потому, что сам не знал предмета — так что вроде был прав, поставив «отлично» — а вообще оценка, как он вдруг понял, и не должна зависеть от уровня знаний студента, ведь зависит она в первую очередь от предыдущей оценки… Правда, тут же мелькнуло сомнение — тригонометрической функцией чего является каротидный синус. Но рядом садился yжe преподаватель высшей математики…

«Но это же не всерьёз… — снова попытался убедить себя Кламонтов — и вдруг понял, что не очень верит в это. — Нет, а если для них — всерьёз? А я, не зная почему, по какому праву, принимаю у них экзамен! Хотя… вот именно — они сдают, я и принимаю. И вообще какой спрос со студента, если сами преподаватели что-то ему сдают? Правда, тогда студенты — они, в том-то и проблема… Нет, а я тогда кто? И знаком им всем именно как студент. Сдавал лабораторные работы, зачёты, экзамены…»

— … Произведение растворимости зелёной жабы… — донёсся уже голос математика. — Но ведь жаба нерастворима. Плавает же, и ничего ей не делается… Ну ладно, давайте так: берём сто грамм жабы и растворяем… Или нет, лучше двести…

«А может быть, жабу надо набирать по объёму, пипеткой? — вдруг чуть не вырвалось у Кламонтова — и он снова едва не вздрогнул от мысли, что мог произнести такое вслух. Хотя — после всего уже сказанного… — Ну да, вот именно. Наяву хоть было бы чувство, что правильно, а что нет — а так… И вот опять же — билет № 3. Аналитическая зоология. Произведение растворимости зелёной жабы, титрование двухвалентной вошью и нитрование бычьим цепнем… И что это, в конце концов, такое? А то и на сон непохоже. И не сошли же они все наяву с ума… Или… Точно! — Кламонтову вдруг показалось, что он нашёл объяснение. — Утечка психотропного вещества! Мало ли что и зачем могли синтезировать наши биохимики… И тогда у меня — совсем не переутомление. А у них — какой-то коллективный психоз. Надо же, вообразили себя студентами… Да, но что теперь делать? Этому ставлю четвёрку — у него до сих пор одни четвёрки и были — а дальше? А номера идут обратном отсчётом… И вот уже билет — третий, и зачёток осталось три. А дойдёт до единицы — что тогда? Нет, а что вообще делает экзаменатор после ухода последнего студента? Несёт ведомость в деканат? Но в чей деканат нести, если они тут — с разных факультетов, а предметов таких ни на одном нет? И как я её понесу, если сам в общем студент? Но и их не спросишь, раз они в такой роли. Экзаменатор должен сам знать. А я не знаю даже, почему я — экзаменатор. Ладно, уйдут — подумаю, что делать…»

Но пока рядом сел ещё один химик — с кафедры аналитической химии. И он что-то говорил про стержневые и мочковатые корни квадратных уравнений, отвечая на вопросы билета № 2 по предмету «ботанические методы в математике» — «прорастание семени квадратного уравнения с отрицательным дискриминантом», «развитие древесины неопределённого интеграла» и «типы соцветий кубической параболы».

«А может быть… — просто шутка? — вдруг возникла новая — и, как показалось сразу, самая правдоподобная версия. — Коллективная шутка преподавателей над одним отдельно взятым студентом?»

Или даже не просто шутка… Ведь бывали, к примеру, в древности какие-то ритуалы с переменой ролей, когда господа временно становились слугами и наоборот. И тут — что-то подобное, только более приспособленное к современной реальности? A то — как раз мода на возрождение всего досоветского, дореволюционного, старинного — и что только не пытаются возрождать…

Да, но как он сам сможем объяснить последствия — в виде записей в зачётках и ведомости его почерком? И записей — бредового содержания? Пусть сами они как будто не возражали, глядя, как он делает записи — но не где-нибудь, в официальных документах!

Или нет… Опять, не то… Потому что правда: зачётки, билеты, ведомость — на настоящих типографских бланках! Дорогостоящая получается шутка… И с коллективным психозом непонятно, откуда бы у всех взялись настоящие бланки зачёток с их фотографиями. Снова не сходится…

А тем временем к Кламонтову подсел уже обладатель последней оставшейся зачётки — преподаватель предмета «математические методы в биологии». (И тоже странно: если это серьёзный предмет, который в своё время пришлось сдавать и Кламонтову, почему «ботанические методы в математике» — чушь? И он, как бы ни было, только что оценил эту чушь на четвёрку…)

И тут новое — вернее, не замеченное прежде — обстоятельство привлекло внимание Кламонтова. Да, зачётка лежала одна — но за задней партой сидел ещё преподаватель английского языка, чьей фамилии не было и в ведомости…

Фамилии? Снова как-то вдруг заподозрив неладное, Кламонтов схватил ведомость… Так и есть! Как мог не заметить сразу, что они так и значатся: Философ, Неорганик, Физколлоид, Матметод? Как их называли в разговорах студенты…

«Неужели вот так и сходят с ума? — подумал Кламонтов, чувствуя, что ещё немного — и им начнёт овладевать отчаяние. — Но как же это, ведь сначала были фамилии… Или нет? Или… что вообще происходит, что и насколько тут настоящее? Или в самом деле — какая-то другая реальность? И в ней — другие понятия, значения тех же слов? И сами они — не те, за кого я их принимаю, а только их двойники?»

От этой мысли Кламонтову стало совсем не по себе, и пришлось собрать всю волю, чтобы заново оценить ситуацию. Итак, на столе лежал билет № 1 по физической филологии с первым вопросом о плавлении и кипении неопределённого артикля и двумя другими, столь неразборчиво вписанными от руки, что прочесть их было делом безнадёжным, сидящий рядом преподаватель матметодов что-то столь же неразборчиво бубнил непонятно на каком языке, читая с тетрадного листа, неизвестно чего ждал преподаватель английского языка — и что следовало думать? Их общий, коллективный психоз, его собственный сон, галлюцинация, аномальное явление? Но тогда — какое? И главное — что делать?

«Нет, подожди… Я же в самом деле могу не знать обычаев „коренной нации“… Так… прямо спросить их, что происходит? Или ладно уж, ставлю и этому четвёрку, раз я для него экзаменатор. Ставлю — и пусть уходит, Но тот-то чего ждёт? Зачёток больше нет…»


Вписывая в ведомость уже после ухода преподавателя матметодов последнюю четвёрку — и всё ещё не решив, как понимать происходящее и что делать дальше — Кламонтов сделал неловкое движение локтем, и билеты посыпались на пол. И теперь, чтобы поднять их — что, кстати, давало и отсрочку разговора с преподавателем английского языка — Кламонтову пришлось нагнуться, а затем — и привстать со стула. Странно, что при таком головокружении это не привело к потере равновесия — тем более, собственные движения вдруг показались какими-то «невесомыми» и трудноощутимыми. И пока Кламонтов собирал с пола билеты, мимо как будто никто не проходил — но затем, встав, чтобы положить билеты на стол, он увидел, что за столом сидел преподаватель английского языка, держа в руках зачётку… Чью? Откуда она взялась?

— Прошу вас, — как ни в чём не бывало, произнёс преподаватель английского языка. — А где тексты, которые я вам давал?

От изумления Кламонтов даже не смог раскрыть рта. «Но это-то как же? Я, что, опять студент? — снова заметались мысли. — И что я сдаю? И какие тексты? Не помню, чтобы он мне их давал…»

— Не перевели? И как вы собираетесь определять точку кипения артикля по тексту, который даже не перевели на английский язык? — странным «плавающим» голосом спросил преподаватель английского языка, одновременно так же странно преображаясь, словно перетекая в другую внешность — преподавателя матметодов. Кламонтов никак не ожидал увидеть подобное, и выглядело это так жутко, что через всё его тело снизу вверх прошла тугая волна дурноты — и билеты выпали из руки, веером рассыпавшись по столу. И вместе с ними словно рассыпались и все объяснения, которые приходили на ум. Ладно бы так меняли облик мистические, трансцендентальные сущности — но преподаватели?

— Так что, собственно, вас смущает? — спросил преподаватель матметодов уже своим обычным голосом, будто ничего особенного не произошло.

— Точка кипения артикля! — растерянность Кламонтова внезапно сменилась решимостью отстаивать здравый смысл до конца. — Согласитесь, мы не проходили ничего подобного! И вообще, артикль — понятие из области грамматики, а не физики!

— О чём это вы? — переспросил преподаватель матметодов. — У вас вопрос о прорастании семени квадратного уравнения с отрицательным дискриминантом! Так в какую сторону прорастают корни такого уравнения? Ну, что вы так смотрите? Вам, что, незнаком этот материал? Вы этих лекций не посещали?

«Всё пошло назад! — с ужасом понял Кламонтов. — Билет № 2! И лекции-то я посещал все, какие были — но что я могу тут сказать? Кроме разве того, что корни такого уравнения — комплексные числа? Нет, но надо как-то привести его в чувство… Хотя… кого — „его“? Кто это на самом деле? Или… это „на самом деле“ вообще потеряло тут всякий смысл?»

— Давайте я принесу сюда учебники, если это там есть, я готов признать свою неправоту, — нашёлся наконец Кламонтов — однако тут же вспомнил, что учебник по математике он вернул в библиотеку ещё три года назад. Или тут скорее нужен был учебник по ботанике… — Но я уверен, что семенами математическая абстракция не размножается, — закончил тем временем Кламонтов.

— Значит, по-вашему, зелёная жаба — математическая абстракция? — переспросил уже преподаватель аналитической химии. — Ну, и как вы собираетесь учить детей определять произведение её растворимости, если она — математическая абстракция?

— Да я не собирался учить этому детей! Ведь разве я — студент пединститута? — Кламонтов вдруг ощутил какое-то напряжение, как если бы сказал неправду, но продолжал — И разве в школьной программе вообще есть что-то подобное? Да и вы сами преподавали у нас химию, а не зоологию? Разве не так?

— Кто преподавал зоологию? — удивлённо воскликнул математик. — Вы будто не знали, что идёте сдавать? Не выучили теорему Боткина — так и говорите!

— А вы разве учили нас делить почки на печень? Это же не числа, это — органы тела!

— Что — органы тела? — раздражённо переспросил зоолог. — У вас вопрос о педагогической характеристике внутреннего строения пчелы! Ну, и как вы собираетесь составлять такую характеристику, если рассматриваете не всю пчелу в целом, а отдельные органы?

— Да я и не собирался! Я шёл сдавать… — Кламонтов понял, что не знает, как продолжить начатую фразу. Не мог же он сказать зоологу, что собирался сдавать… что? Оказывается, сам не мог вспомнить…

— И как вы собираетесь преподавать ученикам самую передовую в мире идеологию, если понятия не имеете о зародышевых листках пролетариата? — воскликнул историк КПСС. — Ну, какие слои общества заворачиваются внутрь, чтобы в нём зародилось классовое сознание?

— Самые нищие и неграмотные… — наугад ответил Кламонтов, одновременно пытаясь вспомнить, что должен был сдавать.

— И какое это имеет отношение к сложному эфиру гриба и водоросли? — коварно переспросил преподаватель физколлоидной химии. — Какие нищие? Чему вы научите детей с такими знаниями?

— А вы нас чему учили? Вспомните, вы же не ботаник, а химик! («Но что они всё — об учёбе детей? — снова мелькнуло сомнение. — Неужели действительно пединститут?»)

— Естественно, химик, — ответил химик, только уже неорганик. — Так что вам непонятно в билете?

— Всё непонятно, — ответил Кламонтов, поспешно пытаясь припомнить вопросы в исходном, 8-м билете по неорганической ботанике. — Ведь у нас ни в учебнике, ни в конспектах ничего подобного нет… («Так, в самом деле, какого вуза я студент? Куда я поступал? Ведь не в пединститут же… Но и не в медицинский… А куда? Какой ужас. Надо же — забыть такое… Ну, а хоть что должен был сдавать? Термодинамику света решений Съезда? Или нет… Физколлоидную философию человека и животных…»)

— Общественно-экономической формации нет в учебнике? — возмутился философ. — Искусства как формы общественного сознания нет в учебнике? Да что вы такое говорите? А если вы имеете в виду третий вопрос — так по нему надо было просто прочесть в газете доклад на съезде, только и всего!

— Да, но зачем это мне? — вырвалось у Кламонтова, согласного после бесплодного спора со сменяющимися преподавателями на любое, лишь бы скорее, окончание этого кошмара. — Я же поступал учиться не на философа и не на историка… Ой, правда — а на кого? — и, только произнеся это, Кламонтов понял, что выдал себя.

— Вот это да! Он не помнит, на кого он учился! Это надо же такое… — философ, казалось, олицетворял само оскорблённое педагогическое достоинство. — Ну знаете, такому студенту у нас вообще делать нечего, — он снова, как тогда, перед экзаменом, весьма красноречиво развёл руками. — И как это вы дошли до четвёртого… или до какого там… до пятого курса? Да, сколько лет уже принимаю экзамены, а такое слышу впервые… Слушайте — а, может быть, вы вообще не студент? Может быть, вы не Кламонтов Хельмут Александрович? И зачётка эта не ваша? — спросил философ, протягивая зачётку Кламонтову.

— Нет, зачётка моя, — ответил Кламонтов, узнав зачётку по фотографии. И только после этого он заметил, что слово «университет» (ну да, конечно! Как мог забыть?) было перечёркнуто и от руки почерком старосты переправлено на «пединститут». — Хотя подождите… — Кламонтов вдруг почувствовал, что с него довольно, и надо выяснить всё начистоту. — Скажите прямо: вот это тут так было исправлено или нет?

— А это тут так было? — философ перелистнул несколько страниц и… потрясённый Кламонтов увидел свои же экзаменаторские записи все вместе на одной странице. — Аналитическая зоология, педагогика беспозвоночных — что за чушь? И всё — одним почерком! И фамилия экзаменатора, смотрите, везде ваша же: Кламонтов! Это, что, у вас в группе такой студенческий юмор? А что вы будете объяснять по этому поводу в своём деканате — вы подумали? Особенно с учётом вот этого… Или вы скажете, и этого тут так не было? — философ стал нервно листать зачётку — и новый удар постиг Кламонтова, не успевшего опомниться от предыдущего: он увидел, что все его собственные отличные оценки за все курсы превратились в удовлетворительные. Причём остались прежними почерки экзаменаторов, их фамилии, росписи, названия предметов, даты экзаменов, изменились только оценки. — Одни тройки — и не стыдно? И только интересно, кем вы сами представляете себя в перспективе с такой успеваемостью? И вообще, вам не кажется, что вы занимаете чужое место в жизни? А то, может быть, кто-то пять раз поступал сюда — и не прошёл, потому что прошли вы! — всё больше распалялся философ, не давая Кламонтову возразить, что как раз ему удалось поступить в университет лишь с пятого раза. — И ещё приносите на экзамен зачетку без фотографии! — философ перелистнул страницы назад, и Кламонтов увидел, что фотография, всего несколько секунд назад бывшая на месте, теперь грубо оторвана.

— Вы, если я не ошибаюсь, наш новый методист по заочному? — тут же, не дав опомниться от этой череды внезапных потрясений, спросил подошедший откуда-то дворник с метлой, в котором Кламонтов с трудом (но уже без особого удивления, словно способность удивляться истощилась) узнал декана — но, не поняв, кого тот имел в виду, на всякий случай не стал возражать. — А почему вы не на субботнике? Вопрос с Кламонтовым решаете? — на этот раз декан обращался явно к самому Кламонтову. Кламонтов, совсем растерявшись и не зная, что отвечать, как-то невольно забрал зачётку у обалдело взиравшего на это философа и протянул декану, ожидая его реакции. — Да, такая зачётка всё равно никуда не годится… — произнёс декан, едва взглянув в зачётку и тут же опустив ее в карман своей дворницкой спецодежды. — Ну, правда, теперь он говорит, что он не сам это сюда вписал, что кто-то подделал его почерк — но теперь это уже неважно. Ну что ж, будем исключать.

— За что? — так и обмер Кламонтов.

— Ну, как же? Разве вы не знаете, что с нового учебного года наш факультет переходит в основном на целевую подготовку педагогических кадров для национальной школы? Мы же теперь суверенная республика, и нам такой круглый дурак широкого профиля, который устраивал московских империалистов, не нужен. Нам дурак — то есть, извините, педагог — нужен свой, с развитым национальным сознанием… А этот — какое национальное сознание сможет нести ученикам?

— Но позвольте, он же в самом деле другой национальности… — вырвалось у Кламонтова, решившего подыграть декану в надежде, что с его ответных слов прояснится хоть что-нибудь.

— А зачем они нам тут нужны — другой национальности? Boт пусть по месту проживания своей национальности теперь и учатся! А то все студенты со всех курсов — понимаете, все — подали в деканат заявления о переводе преподавания на государственный язык — и только он один отказывается! Говорит, не затем к нам поступал… Он, видите ли, хотел работать на благо всего человечества! Слышали мы уже что-то подобное ото всех этих манкуртов и янычаров, которые служили «системе» за объедки с московского стола! — вдруг почти в истерике выкрикнул декан. — А теперь на благо нации, выстрадавшей независимость, они, оказывается, работать не намерены!

— Но, вы знаете, мне тут ещё не всё понятно… — рискнул продолжить начатую игру Кламонтов, одновременно пытаясь вспомнить, могло ли на самом деле быть то, что он сейчас услышал. А то он не помнил, но вдруг начал сомневаться… — Я же всё-таки новый методист, и ещё не вполне вошёл в курс дела… («Нет, но не глупо ли, не делаю ли я ошибки?» — спохватился Кламонтов, но, начав, уже не мог не продолжать.) Но я так понимаю, что университет выпускает ещё и научные, а не только педагогические кадры. А наука в принципе интернациональна… Нет, сам я — не империалист и не янычар, — сразу добавил Кламонтов, — я только хочу уточнить, за что конкретно мы его исключаем?

— Вот именно! Он так и будет вам говорить — что собирался работать в научно-исследовательском институте, а не в школе! Он же — из этих психопатов, уверенных, что они — гении, которые годами штурмуют приёмные комиссии! Средняя школа — это, видите ли, ниже их достоинства, они себя считают птицами высокого полёта! И родственники у таких постоянно куда-то пишут, жалуются, угрожают — а мы совершенно беспомощны перед ними! Ну, что мы можем — пипетками от них отстреливаться, что ли? Куда нам деваться, как мы ему докажем, что в науке он — пустое место? Вот и приняли его наконец с пятого раза, чтобы сам в этом убедился. И вот вам результат: его курсовая работа — чисто реферативная, сборник чужих цитат, не более того. Это работа десятиклассника, а не студента. И вообще, всё, что он может — это вызубрить и оттарабанить на экзамене, а собственных мыслей — никаких. Его ничего не интересует, это зубрила, начётчик, и только. И на лабораторных работах — больше командует другими студентами, чем что-то делает сам. Вот вам и цена всех этих высоких порывов и претензий на гениальность. А у нас — наука практическая, в ней надо уметь работать руками, так что просто ходячий справочник тут не нужен.

— Ну, а… если он станет говорить о том, какие проблемы собирался решать в науке? Или об этом лучше не спрашивать? — вырвалось у Кламонтова уже почти в безумном отчаянии. Вот ведь какого мнения был о нём декан…

— Да, он может вам заявить, что хотел изучать возможность регенерации у высших животных и даже у человека, проблемы возникновения психических расстройств и борьбы с ними, и даже назовёт ещё кое-какие марсианские идеи из научной фантастики, — от этих слов декана сознание Кламонтова будто помутилось, на мгновение: тот знал его сокровенное, о чём Кламонтов никому здесь не рассказывал! — Но я же говорю, что он не понимает: настоящая наука так не делается. Студент должен сначала понять, что сделано в науке до него, а не бросаться сразу на штурм вершин. Хотя до этого, я думаю, разговор у вас вообще не дойдёт. Вы ему просто намекните, что у нас выпускнику присваивается квалификация учителя биологии и химии, и значит, он должен уметь провести в школе урок — в национальной школе, на государственном языке — а вот тогда и спросите, как он намерен обойти эту трудность. А то у нас педагогическая практика стоит в учебном плане, и без неё он просто не получит диплом. Вот и увидите, чего он стоит.

Декан закончил, и настала немая сцена. Молчал и Кламонтов, не представляя, что говорить и делать теперь. Сообразить в несколько секунд, как «обойти эту трудность», он не мог… Так, может быть… наконец просто признаться, что на самом деле он не методист, что он и есть Кламонтов? Но тогда и всё сказанное — относится к нему… И что дальше? Тем более — и непонятно, сколь всерьёз его принимали за экзаменатора, троечника, теперь — за методиста…

— А это ещё что такое? — вдруг раздалось сзади.

Кламонтов обернулся — и увидел не философа, как ожидал, а… настоящего методиста по заочному. Стоя у преподавательского стола, тот недоуменно переворачивал со стороны на сторону большой лист бумаги, по формату соответствующий ведомости. И на этом листе Кламонтов снова увидел свои экзаменаторские записи — но только теперь уже просто по белому фону бумаги, безо всяких граф, да ещё на обороте была скопирована со стены мужского туалета студенческой библиотеки запомнившаяся Кламонтову нецензурная угроза в адрес студентов некоренной национальности, А на столе всё так же веером лежали — но уже рукописные (и тоже его почерком!) те самые «экзаменационные билеты», к тому же прокомпостированные, как автобусные…

— Студенческие шутки. Они, наверно, думают, что это очень остроумно, — ответил декан (уже в плаще и не с метлой, а с портфелем), выходя из аудитории. И методист, зачем-то подхватив со стола все бумаги, последовал за ним — оставив Кламонтова одного, в полном недоумении, и даже — без каких бы то ни было вещественных доказательств случившегося.


— Да как же так? — Кламонтову хотелось кричать, звать кого-то на помощь, чтобы тот объяснил, что происходит — но из груди вырвался только слабый шёпот. — Это просто какой-то театр абсурда! В реальной жизни так не бывает! И что, меня действительно исключают? Или я просто схожу с ума? Или — с кем говорил декан как с методистом? И откуда все эти билеты, зачётки, ведомость, откуда в билетах мой почерк? И вообще, кого мне теперь искать, кому и что доказывать?

А впрочем, что можно было доказать — теперь, когда бредовые бумаги, заполненные его почерком, методист унёс в деканат? А декан — зачётку… И это как раз — доказательства всего, что произошло. Вернее — как бы доказательства и того, чего он не делал (не сам же изготовил эти билеты), но что теперь будет выглядеть как содеянное им — и, как логичнее всего предположить, в умопомешательстве… В самом деле — по каким уж тут начальственным кабинетам ходить, чего добиваться? И кто вообще в здравом уме поверит в эту историю, попробуй он рассказать всё так, как оно было?

— И это, что… конец всей моей учёбы? — вырвалось у Кламонтова уже вслух. — На пятом курсе? В 29 лет?

Какой ужас… И ради такого финала он пять раз поступал сюда… И, инвалид с детства, отдал столько сил и времени изматывающей тупой рутиной работе — ведь учиться заочно и нигде не работать не разрешалось даже инвалиду. И перелопатил такие горы неинтересной и ненужной лично ему информации, готовясь ко всевозможным контрольным работам, зачётам, экзаменам. Чтобы теперь так запросто пошли прахом усилия стольких лет жизни…


И тут словно что-то сорвалось в душе у Кламонтова — и мысли сами собой хлынули неудержимым потоком, уже не очень разбирая, что могло и чего не могло быть наяву. И хотя умом он понимал, что прежде всего надо разобраться в этом — но уже не мог совладать с собой. Вернее — с этим шквалом гнева, горечи, ярости и отчаяния…

Ну, в самом деле — почему? Ведь он — не студент пединститута, который претендует на не положенные ему и не предусмотренные программой послабления! Он — студент университета, куда поступал вовсе не затем, чтобы стать школьным учителем! Поступал — с твёрдым намерением добросовестно пройти всю программу — университетскую, не пединститутскую. И вдруг от него требуется преподавание в национальной школе, на государственном языке… Возможно ли наяву?

А хотя, с другой стороны — разве не знал он ещё с прошлой попытки поступления сюда, что в учебном плане тут есть предметы «педагогика», «методика преподавания биологии»? (А уже поступив — узнал, что почему-то ещё «и химии»…) Ну, знал, а что с того? И куда, по идее, мог поступать, если не сюда? Где проходят подготовку будущие научные кадры? В университете. А кого выпускает университет? Школьных учителей… Бред? Да, похоже. Но тогда и сам учебный план — бред. Потому что школьный учитель и научный работник — разные профессии, и требуют от человека разных качеств! Так что школьная педагогика — уж никак не сержантский состав науки, не её второй эшелон! И это, казалось бы, очевидно… И, тем не менее — он, Кламонтов, не имеет права быть научным работником, если не сможет провести в школе урок? И неважно, почему не сможет?

Но в чём виноват он сам? Что он — человек необычной судьбы, инвалид с детства, чьи школьные годы прошли больше в окружении взрослых, чем в среде сверстников, больше дома, чем в школе? Что при этом ещё и опережал сверстников в развитии, и потому тем более не может интуитивно сопоставить обычного школьника с собой в том же возрасте, чтобы иметь представление, каких знаний и нравственных понятий от него ожидать? Или — что из-за последствий той давней черепномозговой травмы и сейчас бывает не всё в порядке с речью? (И кто поймёт, каково всякий раз опасаться этого на экзамене…) Но он же, зная это, и не думал претендовать на диплом педагога! И ему совсем не нужна эта дополнительная квалификация! Но без неё и той, основной, не будет — диплом-то один. И главное, сани же приняли его — такого, как есть — доучили до пятого курса, ни о чём не предупреждая. И вдруг — педпрактика. И он уже недостоин окончить университет, стать специалистом? Сейчас, уже сдав первую курсовую работу?

Ах да, курсовая… И тоже что правда то правда — чисто реферативная, самостоятельной научной ценности не имеющая — хотя и она как реферат оценена на «отлично». Но опять же — его ли вина? Ведь чему его научили, что он узнал здесь — да не вообще, а именно из области его интересов — сверх той чисто книжной, теоретической подготовки за счёт самостоятельного домашнего чтения, с которой пришёл на первый курс? И — как это получается, что физиология преподаётся им, заочникам, большей частью только на пятом курсе — а первую курсовую изволь представить на четвёртом? И с какой, спрашивается, подготовкой, навыками работы на каком оборудовании, каким вообще представлением о предмете, который только начал осваивать, должен студент это сделать? И зачем до тех пор три года морочили по физике, химии, английскому языку, зачем все эти лабораторные работы уровня его же самостоятельных домашних опытов лет в 12–13 — вместо возможности попробовать себя в качестве биолога-исследователя? А под конец третьего курса — вдруг извольте определяться со специализирующей кафедрой, с темой своей первой курсовой. Да и то вспомнить, как выглядело… «Так где вы работаете? Ах, в обыкновенной поликлинике? Но что-то у вас там делают? Анализы крови, мочи, кала?» Вот, мол, и состряпай подобие самостоятельного исследования на случайно подвернувшемся материале — а теоретическую часть, если занятий по данной теме пока не было, в крайнем случае вызубришь сам. Будто и учится студент-заочник не в вузе, а «по месту основной работы»… Три курса отпахал сполна — а теперь иди побирайся по больничным лабораториям, проси цифры, результаты анализов, мешая и без того занятым людям. Или в крайнем случае пиши просто реферат по литературным источникам — сами же разрешили. И вот — «работа десятиклассника, а не студента»… Хотя много ли прибавили к его знаниям десятиклассника, чтобы ожидать большего?

Или он чего-то не понимает? И то, что представлял как серьёзную работу — исследования на томографе, компьютерная обработка энцефалограмм — действительно уже не студенческий, а аспирантский уровень? Но позвольте — а что же тогда такое студенческий уровень? Школьные по сути переводы с какого-то странного английского — совсем не того, на котором говорят и пишут английские учёные? Такого же школьного уровня гербарная практика по ботанике? Суматошные лабораторные работы, которые именно из-за спешки трудно провести корректно? Это уровень студента, готового сдавать курсовую работу? И они, неизвестно до каких пор готовые числить студента в несмышлёнышах, будут взывать к его гражданской ответственности, вопрошать, кем видел себя в перспективе, попрекать чужим местом в жизни?

«Чужое место в жизни»… Хотя тоже, позвольте — а где в таком случае его место? И как это место найти? Разве может выпускник школы просто прийти в научное учреждение, как в орден древних мудрецов, рассказать, кем хотел стать, что изучать, что уже читал по каким проблемам, посоветоваться, что ещё надо знать и уметь — и быть в принципе принятым, если он им подходит? Где и о чём станут говорить всерьёз без диплома? И вообще неважно, что он читал и о чём думал сам, значение имеет лишь то, что «сдал» в установленном порядке. (Пусть даже — как бутылки: сдал и забыл.) И всё равно приходится выбирать из числа реально имеющихся специальностей, заранее зная, что нужная информация не собрана воедино ни в одной из них, везде она имеется лишь частями, разбавленная ладно если просто чем-то посторонним — а то возможно, и неприемлемым, и непосильным лично для него. Попробуй найди, например, специальность, где и физиология без педагогики, и психиатрия без хирургии, и кибернетика без экономики или сопромата — не найдёшь же… И конечно, всегда можно сказать: занял чужое место в жизни, отняв у кого-то возможность стать хирургом, школьном учителем, психоаналитиком. Как будто был реальный шанс не перейти своим выбором ничью дорогу там, где готовят исключительно специалистов-практиков — а учёный должен взяться ниоткуда, ибо, пока он студент, его как бы и нет! И он просто вынужден сперва не состояться как кто-то другой — например, получить диплом учителя, а в школу работать не пойти — чтобы только потом уже стать научным работником! Так где и какое у него своё место — чтобы попрекать чужим?

Или декан сказал «пустое место в нayкe»? И тоже вопрос: где и какая была возможность проверить себя как учёного? Если здесь он зря прождал её пять лет, а потом оказалось, что даже так называемые спецкурсы — не серьёзная самостоятельная работа по личному выбору, а просто занятия на специализирующей кафедре, одни и те же для целой подгруппы: по физиологии крови, пищеварения, а на шестом курсе, кажется, ещё и выделительной системы — и всё, больше никаких других! И если с желудками собак приходится иметь дело всем, то с тем же томографом или энцефалографом — никому! И вот так студент с «неподходящими», по чьему-то мнению, интересами, может окончить вуз, не прикоснувшись к тому, ради чего поступал. Или… он вообще состояться как специалист должен по месту основной работы? Но тогда, во-первых, зачем сам вуз, а во-вторых, это же только называется, что студент работает по профилю будущей специальности! На самом деле — просто фopменное издевательство: с одной стороны, это должна быть работа, подходящая для человека с ещё не высшим образованием, но с другой — непременно из более-менее соответствующего профилю, в данном случае медико-биолого-химико-педагогического круга профессий, но не у всех же есть среднее специальное образование, при котором возможна работа медсестры, фельдшера, рентгентехника! Вот и приходится, у кого обычное среднее — как у него — работать санитарами, пионервожатыми, лаборантами в школе, руководителями внешкольных кружков — да и то ладно, ведь теоретически, по формальным признакам, это может быть работа и школьной уборщицы, и мелкого чиновника в обществе охотников и рыболовов, и в вытрезвителе, и на бойне, и в морге — так что ему, медрегистратору, ещё очень повезло. Хотя, по идее, если студент и так учится в вузе — почему возможности состояться как специалист должен искать на стороне? А здесь только что-то «сдавать», и «сдавать», и «сдавать» — так что мысль уже еле ворочается под завалами перегруженной памяти, и ни сил, ни времени не остаётся сосредоточиться, оглянуться, задуматься, осмыслить пройденный путь? Но ведь постоянно держать столько всего в памяти студент (как и преподаватель) не в силах — так кого вынужден обманывать, зазубрив на пару дней непомерные объёмы информации и делая на экзамене вид, что помнит это постоянно? И как и когда состояться как специалисту — раз за разом так отрабатывая у преподавателей непрофильных факультетов, которые сами не обязаны знать физиологию и биохимию, своё право на диплом биолога? И ещё говорят, ходячий справочник не нужен… Так зачем превращают память студента не то что в справочник — в могилу, кладбище обрывков информации? Почему мало того, чтобы он умел работать с литературой, знал и понимал основное, мог сам додумать подробности? Почему вместо этого нужно, чтобы делал вид, будто помнит всё, постоянно нагружен уймой частных фактов на все случаи жизни? И хоть криком кричи, что не быдло же поступает в вуз, а личность со сложившимися интересами, которую не нужно пичкать чем попало, и вообще знаний на все случаи жизни так не напасёшься хотя бы потому, что открытия, как известно, делаются на стыках наук — но в том-то и дело, что нет же заранее нужного стыка сразу в готовом виде! И всё равно специалисту со стажем приходится осваивать то, что в студенческие годы не зубрил и не сдавал — ибо кто мог предвидеть, например, стык астрономии с фольклористикой, или физиотерапии — с почти промышленной технологией? И значит — хотя бы потому и студенту, и специалисту нужна определённая гибкость ума, готовность к усвоению нового… А эти — нагружают сверх всякой меры, и, когда уже готов свалиться как загнанная лошадь, самодовольно заявляют: зубрила, начётчик, которого ничего не интересует. Будто он сам интересует их как личность…

Или… прежде всего сам и должен быть откровенен насчёт себя как личности, своих планов, идей, сомнений? Чтобы и они перестали быть для него лишь суровыми контролёрами успеваемости по конкретному предмету — и сами раскрылись как учёные? Которые тоже были студентами — и как биологи могут понять, что человеческая психика в принципе подвержена расстройствам от переутомления, а просто как образованные люди наверняка знают и про «аномальное». Так, может быть, рассказать им всё как есть? И об этом, сегодняшнем странном происшествии, и тогда уж — всё вообще? И, возможно, они не захотят его потерять?

Хотя — по крайней мере, с деканом говорить уже бесполезно. И можно представить, что скажут остальные. Почти то же самое…

Да… Вот… То-то и оно… Он может попытаться рассказать — но как прозвучит оно теперь? И кто захочет понять, что ему пришлось определяться с этим во времена иных представлений, когда и мироустройство, и смысл жизни виделись совсем по-иному? И его уверяли, что нет ни биополя, ни души, ни иных миров, окружающий землян космос пуст, и сам человек не есть ничто иное, чем совокупность химических реакций в его теле, и личность — это только мозг, а интеллект — уже вся личность? А что и публиковалось об «аномальном» — всё равно нельзя было понять: есть за что браться серьёзному исследователя — или он осрамит себя как учёный в погоне за пустотой ни на чём не основанных сплетен и мифов? И хоть бы кто-нибудь за десятки лет вялотекущих споров о цирковых фокусах, суевериях, буржуазном идеализме и больной психике сумел вразумительно ответить: это есть или этого нет?.. Но зато ук как бредили «последовательные материалисты» в ранге профессоров и лауреатов неким «человеком нового типа» — додумываясь до такого, что теперь и представить страшно. Хотя на том уровне знаний — звучало вполне в духе времени. Но разница в том, что, если другие высказывали подобные идеи больше в плане фантастики — то он, Хельмут Кламонтов, увлёкшись, всерьёз поверил, будто подобное вполне допустимо на практике — и конечно, для блага… Вот именно — того, что на том уровне знаний представлялось человеческой личностью. А теперь, когда человечество ужаснулось всем прежним механистичным утопиям — как признаться в том, ради чего поступал учиться? И пусть те же профессора и лауреаты как будто покаялись и исповедуют иные ценности (вопрос — насколько искренне) — они же от этого своих научных регалий не теряют! Другое дело — утопизм студента, которому не прикрыться диссертациями, орденами, премиями…

А с другой стороны — как тут вообще говорить об этом на уровне нынешних знаний? С ними, по-прежнему зацикленными на рефлексах — о тонких энергиях, иных мирах? Чтобы они переглянулись и высокомерно изрекли: ну это, мол, не наука, это мистика — а что вы собираетесь делать именно в биологии? И окажется, что ничего. Ведь то, что его интересует — как оказалось, не составляет предмет биологии и не исследуется её методами, а собственно биологических проблем, решение которых было бы его призванием, нет. И стало быть, здесь он доучивается но инерции. Вот что в первую очередь вскрыла бы такая откровенность…

Хотя и оставаться — тоже, среди кого? Ведь кто они, если задуматься? Узкие предметники, «знатоки всего ни о чём», потихоньку обгрызающие гранит науки вокруг беспроигрышных, отработанных тем? И всегда правые сами перед собой, потому что в студенческие годы интересовались только чем «положено» — пищеварением, выделением, кровью — не заглядывая слишком далеко вперёд. И сейчас добросовестно и без лишних мыслей преподают студентам каждый один или два своих предмета — а кто чувствует себя носителем их суммарного образовательного брака, то уж его, студента, и вина, и проблема? Не будь «марсианином», иначе сам виноват?

Да и… что есть наука в их понимании? Одни собаки слушали музыку, других обругали матом, у тех и этих измерили напряжение кислорода в затылочной доле или скорость реакции на звонок, свели в таблицы, вывели средние величины, отклонения — и это публикуется в журнале или сборнике со ссылками ещё на сотню подобных работ. И попробуй перелопатить накопленные горы подобной «научной продукции» в поисках чего-то ценного… Но это неважно, главное — так растёт число публикаций данного конкретного автора, вот и тащат в печать что угодно — каждый узкий частный факт, случайную корреляцию — пользуясь тем, что вообще зависимость чего-то от чего, какой-то одной величины от другой — это же неисчерпаемый кладезь, золотая жила! Ведь какая-то корреляция, положительная или отрицательная, всегда найдётся между чем и чем угодно, будь то даже урожайность бузины на подмосковном огороде и падение реальной зарплаты киевских дядек. А с другой стороны, статистическими выкладками ничего не стоит и опровергнуть реальность достаточно редкого явления — как уже опровергали и телепатию, и рассеяние альфа-частиц в опыте Резерфорда, ну а взрыв Тунгусской кометы и подавно статистически недостоверен — его просто не с чем сравнить, он такой за всю историю отмечен один-единственный… То есть в общем и целом — считай, что легко считается, отвергай, что не лезет в простые схемы, и за это — степени, звания… Но при чём тут наука, познание мира? Это нечто иное — обоснование цифровыми играми привычных, устоявшихся воззрений, но никак — не откровение, не прорыв в новую область, знания, и даже не уточнение чего-то существенного и не конкретное, пусть малое, благодеяние человечеству. Так что, конечно — куда им до роли каких-то жрецов от науки, какие из них мудрецы и исповедники…

И однако, такими они воспроизводятся из поколения в поколение — потому что вообще это понятно, но что делать несчастному выпускнику, которого такая система образования исторгла из своих недр измотанным до предела после тупого обтёсывания под шаблон «учителя биологии и химии» — а теперь извольте идти работать по специальности? А он уже не может, у него уже нет той энергии, энтузиазма, и все радужные надежды так изгажены и исковерканы тупой перегрузкой, что совсем не до высоких стремлений, хочется просто на покой — но и пенсионный возраст ещё далёк, работать где-то надо. Вот он и работает — вернее, подрабатывает в науке где попало, кое-как оправдывая из оставшихся сил звание специалиста. И бывает не прочь порассуждать, особенно в кругу молодёжи, о кропотливом труде в науке — попутно не забывая и выставить на посмешище чьи-нибудь «марсианские идеи», слишком, по его мнению, дальний полёт мысли. И вряд ли думает — как скажется его «авторитетно»-глумливое мнение на чьём-то начинающемся пути в науку… А потом чего стоит сам — если другой, кто вовсе не обивал пороги вузов, не трясся над оценками, а уже с ранних лет вступил на иной путь познания, теперь запросто овладевает мощью биополя, прозревает в грядущее, в иные миры — и не нужно ему для этого шестнадцати лет учёбы в школе и вузе? И даже вот сравнить: какой-нибудь фабричный рабочий с неполным средним образованием в 25 лет — уже специалист, мастер своего дела, а тут и в 30 — всё ученик, и ученик, и ученик, и конца ученичеству не видно. И пока поступил в вуз — прошли годы, да потом ещё аспирантура, ну а уж если и оттуда выйдешь разочарованным и измотанным — где и чего ещё искать, и на какие сроки жизни это рассчитано? И главное — на какого человека? Кто готов зубрить что прикажут, и потом останется демонстративно благодарен не за то, что ему дали знания и возможность применить их на практике — а за поломанный ритм жизни, исковерканную молодость, расстроенное здоровье, испорченное зрение? Кто в итоге всех принесённых жертв согласен быть лишь дипломированной пародией, учёным в представлении неуча, который изображает мудреца на великом пути познания, на самом деле всего лишь карикатурно-лакейски гоняясь за малыми частностями? Ну так вот он, Хельмут Кламонтов, уже понял: он по призванию — не батрак, на шабашник от науки, и не мусорщик на свалке ни к чему не ведущих мелочей. Его не интересуют мелкие частные закономерности. Его интересует Истина. А Истина познаётся интуитивно, в спокойствии духа, а не в суете перенапряжённого ума, не в погоне за удобной для каких-то расчетов цифрой и последующим одобрением её неким начальством. (Тем более — что есть «начальство» там, где ищут Истину?)

Да — вот оно, главное. То, чего никакие объяснения и оправдания уже не изменят… Ну так тем более — за что держаться здесь? И разве не достойнее, честно признав это, честно и уйти отсюда? Да он и собирался после выпуска идти по линии новых, нетрадиционных исследований — только не решил ещё, каких именно. Разве просто заново определиться в жизни, когда рушится всё, во что верил прежде, на чём строил прежнее мировоззрение и планы? А теперь придётся уходить, не дожидаясь выпуска, без диплома, только и всего. Да, не выдержал — но стоит ли, чтобы выдерживать? Счастливо оставаться соискателям доходным мест в номенклатуре от науки, но им не по пути…

Но нет — облегчения эта мысль не принесла. Не появилось чувства «гора упала с плеч». Что-то ещё держало его здесь.

Ах, да… В самом деле — а как же его отличные оценки? Почему он должен терять их и остаться с одним школьным аттестатам, в котором есть тройки? А ведь он — давно уже не вчерашний выпускник школы! На абитуриентские неудачи и метания по следам чужих ошибок ушли годы, и сейчас ему уже под?30! И теперь не будет даже документа об этом? Документа, который, в конце концов, парапсихологу и оккультисту тоже не помешал бы — многие из них вышли из «традиционной» науки с «традиционными» дипломами.… И что останется — запись в трудовой книжке о работе, с которой справляются те, у кого и есть лишь неполное среднее? (Ну, или это он числится на такой — но и с его фактической работой, чисто бумажной, канцелярской, мог бы справиться компьютерный принтер.) А сколько за эти годы так и не прочитано книг, сколько журнальных статей лишь полусонно просмотрено и забыто, сколько сил и времени могли найти иное, лучшее применение… И в итоге — вернуться на исходные позиции?

Или нет… Ведь бывает и неоконченное высшее образование… Или это придумалось сейчас, по аналогии с неполным средним? Нет, кажется, бывает. И когда с дистанции сходит старшекурсник, ему дают какой-то документ, что он — хотя и не полноценный выпускник — больше полпути к диплому всё же прошёл. И это лучше и достойнее, чем претендовать на послабления (да и какие, в чём должны состоять?), раз уж ни к чему сам диплом…

И что, справедливо это? Его обманули, проморочив впустую столько лет и лишь сейчас огорошив педпрактикой — и он, уже столько потеряв тут, у них, должен терять что-то ещё?

Нет — а что терять? Полноценный диплом… о неполноценном образовании? Но зачем он? Положить, как сувенир, на полку? Хранить как напоминание, на что зря потрачены время и силы? Но в таком качестве сойдёт и справка — или как она называется — о «неоконченном высшем». Тем более, с такой зачёткой — какой диплом? Тут и «неоконченному высшему» будешь рад. И где уж надеяться, что они не захотят его потерять, допустят пересдавать философию — тем более, «империалистическую», старопрограммную…


Но тут уже какой-то новый проблеск в сознании Кламонтова вдруг остановил поток мыслей — замерших, будто в стоп-кадре. Ведь только сейчас дошло — что с чем не сходилось перед экзаменом…

В самом деле, как это: сейчас — экзамен по той, старой философии? Или даже не так… «Какая кислота? Ты, что, не политэкономию сейчас сдаёшь?» Вот именно… То есть — политэкономию у них собирался принимать философ? И тоже — ту, старую?

Или почему вообще философ явился принимать экзамен? Если по самой философии им уже нечего сдавать? Диалектический материализм сдан на третьем курсе, исторический — на четвёртом, и на этом философия по программе уже вся… А политэкономия? По старой программе — как будто ещё нет, ведь и она состояла из двух частей: политэкономии капитализма — на четвёртом курсе, и социализма — на пятом. Но то — по старой, а теперь, по новой, всё это войдёт в один предмет «экономическая теория» с одним экзаменом на четвёртом курсе, а они на четвёртом и политэкономию капитализма уже сдали. А сейчас собрались сдавать философу… политэкономию социализма? Политэкономию, которой уже нет — по программе, которой уже нет?.. Или как?

Хотя — а студент, что спросил про искусство как форму общественного сознания? Вопрос — по философии, а не экономической теории! И он был потом в билете…

Ах да, тот студент… А… нет же у них группе такого студента! Но что странно: внешность — знакомая, голос — знакомый… Высокий, приятный, совсем ещё детский голос с такими характерными вибрациями, тёмные волосы, широко расставленные большие серые глаза… Но кто же это, где Кламонтов мог его видеть? И староста не удивился его присутствию, вопросу…

Ну в самом деле — что всё это такое? Или… действительно, так и сходят с ума?

Кламонтов невольно обернулся, чувствуя, как в самом буквальном смысле голова пошла кругом при этом движении… И тут внезапная затаённая мысль заставила его вздрогнуть: зачётка! Она лежала на первой парте! На самом деле декан не унёс её!

Что-то с новой силой всколыхнулось в нём… Так, может быть… ничего и не было? И все эти записи в зачётке — бред? И гневная тирада декана — бред? И педпрактика — бред? И надо только раскрыть зачётку, чтобы в этом убедиться?

А впрочем… Если методист унёс с собой «билеты» и «ведомость», похоже, всё-таки наяву — какой наяву могла оказаться и зачётка? Тем более, если это действительно сделал он сам — под влиянием бреда, галлюцинаций?

Мгновенная надежда, уже было вспыхнув, отхлынула, сменившись таким же внезапным замешательством. Какие-то мгновения Кламонтов ещё колебался, застыв в напряжённой позе, затем, решившись, дрожащей рукой потянулся к зачётке, поднял за обложку, она раскрылась — и Кламонтов, выронив её на парту, едва подавил в груди вздох ужаса. Это была лишь обложка от зачётки, а к ней изнутри — приколота вскрытая и выпотрошенная лягушка. Сердце её ещё сокращалось, и на парту медленно стекали капли крови.

«Как? Опять? Да сколько же можно?» — едва не вырвалось у него в сдавленном крике.

«Вот она, цена твоего образования здесь, — вдруг словно прозвучало в глубине сознания Кламонтова. — Ты знал, на что идёшь. А теперь посмотри сюда.»

Не поняв, куда это — «сюда», Кламонтов почему-то перевёл взгляд к доске — и тут же в аудитории всё мгновенно изменилось. Шторы оказались задёрнуты, создавая полумрак, оказавшийся неожиданно тоскливым и жутким, на стенах появились потёки и трещины штукатурки, преподавательский стол и первая парта были сломаны. Но даже не это более всего поразило Кламонтова — а то, что доска, покосившаяся и упирающаяся углом в пол, превратилась будто в окно, экран или зеркало — и в ней или сквозь неё он каким-то образом видел… эту же аудиторию — такую, как прежде. Но в той аудитории на столе лежал распластанный декан с выпученными от ужаса глазами, привязанный за руки и ноги к ножкам стола — и огромная, с легковой автомобиль, лягушка в дворницкой спецодежде деловито примеривалась к нему скальпелем на длинной ручке, другой конец которой заканчивался метлой. А на доске, висящей прямо, как раньше, ярко белела надпись мелом: «Лабораторная работа № 1. Внутреннее строение декана». Что — он, Кламонтов, с его зрением, отчётливо видел на таком расстоянии?

— Нет, но какой ужас, правда? — как-то замедленно, заунывно, призрачно вдруг донеслось словно отовсюду и вместе с тем ниоткуда. — Лягушка декана режет! А всем и наплевать! Какой кошмар, правда?

— Да ерунда, — не дав опомниться, заговорил подошедший откуда-то староста. — Это мы уже сдавали. И деканов у нас в морозильнике ещё много. Зарежет этого — другого возьмёт. А нам что? У нас на следующей паре — уже лабораторная работа № 2. Внутреннее строение студента. Вот я и думаю: кем конкретно пожертвуем? Или давай ты решай, ведь ты же у нас отличник…

— Да пусть бы они тут сами друг друга и резали! — внезапно сотряс аудиторию крик, яростный и отчаянный. Кламонтов даже не сразу понял, что голос был похож на его собственный. Не было чувства, что кричал он сам — и голос, и ярость словно откуда-то извне прокатывались чего него, переполняя сознание. — А то — разве затем студент поступает в вуз, чтобы стать грешником с отягощённой кармой? И как же вы сами — грамотные, образованные люди — теперь-то можете продолжать резать лягушек, да ещё и студентов заставлять в этом соучаствовать? Ведь если вы неспособны задуматься о дальнейших судьбах ваших душ — это ещё не значит, что и студенту безразлична своя! А ему с какой стати нести на себе кармический груз вашей низости и невежества — и делить потом с вами где-то в иных мирах вашу незавидную судьбу? Вы хоть это-то можете понять — вы, тупые живодёры с правом преподавания в национальной школе, лягушачьи мясники широкого профиля? — голос продолжал греметь в полуоглушённом им сознании, словно уже был не в силах остановиться. — Варвары, дикари, каких ещё империалистов вы считаете хуже себя?..


Содержание:
 0  вы читаете: На пороге Галактики : Юрий Леляков  1  2 Восхождение в пропасть : Юрий Леляков
 2  3 Искры духа : Юрий Леляков  3  4 Горечь истины : Юрий Леляков
 4  5 Между двумя мирами : Юрий Леляков  5  6 Мудрость абсурда : Юрий Леляков
 6  7 Ненайденные ответы : Юрий Леляков  7  8 Остров реальности : Юрий Леляков
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap