Фантастика : Социальная фантастика : V. Лунный эффективный миссионер : Станислав Лем

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




V. Лунный эффективный миссионер

Старт откладывали восемь раз. Во время отсчета то и дело обнаруживались неполадки. Сначала забарахлила климатизация, потом резервный компьютер сообщил о коротком замыкании, которого не было, на следующий раз замыкание было, но о нем не сообщил контролю главный компьютер, а при десятом countdown, когда уже походило на то, что я полечу, перестал слушаться ЛЭМ 4. Я лежал спеленутый и оплетенный липкими лентами с тысячью сенсоров, словно мумия фараона в саркофаге, с защелкнутым шлемом, ларингофоном на шее и трубкой подачи апельсинового сока во рту, положив одну руку на рычажок аварийной катапульты, а другую – на ручку управления, пытаясь думать о вещах приятных и далеких, чтобы не колотилось сердце, за которым на экранах наблюдали восемь контролеров одновременно, не спуская глаз с показателей давления крови, напряжения мышц, выделения пота, движения глазных яблок, а также электропроводности тела, которые выдают им, в каком страхе пребывает доблестный астронавт, ожидающий сакраментального «НУЛЬ» и грохота, который должен вытолкнуть меня наверх, но всякий раз до меня доходил, предваряемый сочным проклятием голос Вивича, главного координатора, повторяющий: «СТОП! СТОП! СТОП!» Не знаю, были ли тому виной мои уши или что-то играло в микрофонах, только голос его гудел, как в пустой бочке, но я об этом даже не заикался, зная, что, если вякну хоть слово, они примутся исследовать акустику шлема, притащив спецов по резонансу, и все это будет тянуться до бесконечности.

Последняя авария, которую техники окрестили бунтом ЛЭМа, была действительно поразительной и идиотской, потому что, среагировав на импульсы контроля, которые должны были лишь проверить его агрегаты, он начал шевелиться и вместо того, чтобы замереть после отключения, задрожал и собрался было вставать. Мешали ремни. Тогда он, словно чучело в эпилептическом припадке, принялся за них, чуть не разорвал всю эту упряжь, хотя техники поочередно отключали провода питания, не понимая, откуда у него берутся силы. Вероятно, была какая-то утечка тока, а может, наоборот, – приток. Импеданс, капацитанс, резистанс[39] – когда техники не знают, что происходит, они богатством лексикона не уступают медикам во время консилиума у постели безнадежно больного. Как известно, если что-то может испортиться, то когда-нибудь да испортится наверняка, а в системе, состоящей из девяноста восьми тысяч главных контуров и интегральных схем, никакое дублирование не дает стопроцентной гарантии. Такую гарантию, по словам Калевалы, старшего техника, дает только могила – покойник уже не встанет. Калевала любил повторять, что Господь Бог, создавая мир, не принял во внимание статистику и поэтому, когда начались неполадки в раю, принялся творить чудеса, только было уже поздно и даже чудеса не помогали. Разъяренный Вивич требовал, чтобы директор убрал Калевалу, который приносит нам несчастья. Директор верил в несчастья, но научный совет, в который обратился финн, не верил, так что Калевала остался на своем месте. В такой обстановке я готовился к лунной миссии.

Я не сомневался, что и около Луны что-нибудь да откажет, хотя имитации, контроль и отсчет повторяли до умопомрачения. Меня только интересовало, когда это случится и в какую заварушку я попаду. Когда наконец уже пошло без сучка без задоринки, я сам прервал countdown, потому что стала неметь слишком туго перебинтованная левая нога, и, словно восставший из гроба фараон, я по фонии лаялся с Вивичем, который утверждал, будто сейчас у меня все пройдет само собой и нельзя слишком ослаблять бандажи. Однако я уперся, и им пришлось полтора часа распаковывать меня и вылущивать из всяческих коконов. Оказалось, кто-то – разумеется, никто не признался – помогал себе при затягивании защелок крючком, которым пользуются для набивания и чистки курительных трубок, и прибинтовал его лентой, охватывающей ногу, под коленкой. Из жалости я попросил, чтобы они не проводили следствия, хотя догадывался о виновнике, ибо знал, кто из моих опекунов курит трубку. В невероятно сенсационных романах о полетах к звездам такие штуки никогда не случаются. Там никогда не бывает, чтобы наглотавшийся самых эффективных снадобий астронавт «поехал в Ригу» либо чтобы у него сдвинулась насадка емкости для отправления естественных физиологических потребностей, из-за чего человек может не только обмочиться, но и наполнить этой благородной жидкостью скафандр. Именно такое случилось с первым американским астронавтом во время его суборбитального полета, но по понятным историко-патриотическим соображениям НАСА промолчало об этом факте, не сообщив ничего прессе, а когда газетчики все-таки пронюхали об этом, то астронавтика уже никого не интересовала.

Чем больше стараются, чем больше заботятся о человеке, тем вероятнее, что какой-нибудь дурной проводок будет пилить тебе под мышкой, застежка втиснется куда не надо и можно спятить от щекотки. Когда однажды я предложил помещать в скафандре управляемые снаружи устройства для почесывания, все сочли это шуткой и смеялись, но не умудренные опытом астронавты. Эти-то знали, о чем я говорю. Открытый мною «Закон Тихого» гласит: первой начинает свербить и чесаться та часть тела, которую никоим образом невозможно почесать. Щекотка прекращается только тогда, когда случается какая-либо достаточно серьезная авария, ибо тут уж волосы встают дыбом, по коже начинают бегать мурашки, а остальное доканчивает холодный пот, так и льющийся с человека. Сие есть святая правда, но Авторитеты сочли, что об этом не следует говорить, потому что это плохо сочетается с Большими Шагами Человечества, Направляющегося к Звездам. Хорошо бы выглядел Армстронг, если б, спускаясь по лесенке своего ЛЭМа, вместо того, чтобы сказать о Больших Шагах, заметил, что у него щекочет в подштанниках, потому что они сползли. Я всегда считал, что господа, контролирующие полет, которые сидят, удобно развалившись в креслах, потягивают пиво из банок и при этом подают превращенному в мумию астронавту добрые советы, ободряют и утешают, должны бы сначала сами лечь на его место.

Последние две недели, проведенные на базе, были не из приятных. Имели место новые покушения на Ийона Тихого. Даже после приключения с подложной Мэрилин Монро мне не сказали, что приходящую на мое имя почту вначале исследуют специальной аппаратурой для обезвреживания корреспонденции. Эпистолярная баллистика, как ее именуют специалисты, сегодня настолько развита, что заряд, способный разорвать адресата на куски, может находиться между листками сложенных вдвое праздничных поздравлений либо, чтобы было забавней, пожелания счастья и здоровья по случаю дня рождения. Лишь после смертоносного письма профессора Тарантоги, которое чуть не отправило меня на тот свет, и скандала, который я тогда учинил, мне показали эту машинку в бронированном помещении с наклонно установленными стальными блоками для гашения взрывной волны. Письмо вскрывают телехватателями после предварительного контроля рентгеновскими лучами и ультразвуком, чтобы взорвалось запальное устройство, если оно находится в конверте. Однако то письмо вовсе не взорвалось и его действительно написал Тарантога, а целым я остался благодаря тонкому обонянию. Письмо пахло то ли резедой, то ли лавандой, что показалось мне странным и даже подозрительным, потому что Тарантога – последний человек, который решил бы послать надушенное письмо. Поэтому, когда, бросив взгляд на слова «Дорогой Ийон», я начал смеяться, то с ходу понял, что все это вовсе не от веселья, к тому же истинная интеллигентность не позволяет мне смеяться без причины, словно идиоту, а посему – мой смех противоестествен. На всякий случай я быстренько сунул письмо под стекло, прикрывавшее письменный стол, чтобы читать сквозь него. Слава богу, у меня к тому же был насморк. Я крепко высморкался. Научный совет потом раздумывал, сморкался ли я непроизвольно или же сработал рефлекс разведчика, потому что я и сам не знал, что и как. Во всяком случае, только из-за чоха я вдохнул весьма малую дозу препарата, которым пропитали письмо. Кстати, препарат был совершенно новым. Смех, который он вызывал, был только прелюдией к икоте, настолько упорной, что прекращалась она лишь под глубоким наркозом. Я тут же позвонил Лоэнгрину, но он решил, что я проделываю глупые шуточки, потому что, разговаривая с ним, я то и дело принимался хохотать. С точки зрения нейрологии смех – первая степень икоты. В конце концов все выяснилось, письмо забрали два лаборанта в масках, а доктор Лопец и его коллеги принялись спасать меня чистым кислородом и, когда я уже перестал икать, а только хохотал, принудили читать газетные передовицы за два дня. Я и не предполагал, что за время моего отсутствия пресса и телевидение разделились на два лагеря. Одни газеты и программы давали все подряд, другие – лишь хорошие известия. Меня после возвращения из Тельца потчевали только вторыми, поэтому, будучи на базе, я думал, что после заключения Женевской конвенции мир действительно стал идеальным. Во всяком случае, можно было думать, что уж по крайней мере пацифисты-то чувствуют себя полностью удовлетворенными, но где там. О духе новых времен могла рассказать книга, которую мне однажды подсунул доктор Лопец. Автор доказывал, будто Иисус был диверсантом, подосланным, чтобы через искушение любовью к ближнему довести до распада еврейскую общину по принципу divide et impera[40], что ему и удалось, а также к гибели Римскую империю, что также удалось, правда, немного позже. Сам Иисус и не догадывался, что он диверсант, да и апостолы тоже не знали, действуя с самыми благими намерениями, тем не менее известно, что вымощено именно такими намерениями. Автор, имени которого я, к сожалению, не запомнил, утверждал, будто каждого, кто проповедует любовь к ближнему и мир людям доброй воли, надобно сразу доставлять в соседний полицейский комиссариат, дабы там установили, кто за этим в действительности скрывается. Поэтому неудивительно, что пацифисты быстренько переквалифицировались. Часть примкнула к движению протеста против кошмарной судьбы съедобных животных. Тем не менее потребление котлет и колбас не уменьшилось. Иные стали проповедовать идею братания со всем живым, а в немецком бундестаге восемнадцать мест завоевала партия пробактеристов, утверждавших, что микробы имеют такое же право на существование, как и мы, так что нельзя их мордовать лекарствами, а надобно перестроить генетически, то есть приласкать, дабы они начали питаться не людьми, а чем-нибудь другим. Всеобщая доброжелательность прямо-таки бушевала в мире. Не было согласия лишь в том, кто мешает ее распространению, хотя все соглашались, что врагов доброжелательности и доброты следует приканчивать. У Тарантоги я видел любопытную новую энциклопедию – «Лексикон страха». Раньше, объясняла книга, источником страха было Сверхъестественное: чары, колдовство, ведьмы с Лысой горы, еретики, атеисты, черная магия, демоны, кающиеся грешники, развратная жизнь, абстрактное искусство, свинина, а в промышленную эпоху страх перекинулся на объекты производства. Новый страх обвинял в губительных действиях помидоры (вызывают рак), аспирин (прожигает дыры в желудке), кофе (рождаются горбатые дети), масло (известно – склероз), чай, сахар, автомобили, телевидение, дискотеки, порнографию, аскетизм, противозачаточные средства, науку, сигареты, атомные электростанции, а также высшее образование. Я вовсе не удивлялся успеху «Лексикона». Профессор Тарантога считает, что людям необходимы две вещи. Во-первых, ответ на вопрос кто, а во-вторых, на вопрос что. В первом случае всех интересует, кто виноват. Ответ должен быть кратким, указующим, ясным и выразительным. Во-вторых, людям необходимо знать то, что является тайной. Уже двести лет ученые раздражали мир тем, что всегда все знали лучше и больше. Как же приятно увидеть их беспомощность, когда речь заходит о Бермудском треугольнике, летающих тарелках, духовной жизни растений, а разве мы не испытываем удовлетворения, когда простая парижанка в моменты climacter[41] может предсказать все политическое будущее мира, а профессора в этом деле ни бельмеса не смыслят!

Люди, говорит Тарантога, верят в то, во что хотят верить. Взять хотя бы расцвет астрологии. Астрономы, у которых, как известно, светлые головы и которые должны знать о звездах больше, чем остальные люди, вместе взятые, утверждают, будто звездам на нас начихать. Это-де гигантские шары раскаленных газов, вращающиеся от сотворения мира, и их связь с нашими судьбами наверняка значительно меньше, чем у шкурки от банана, на которой можно поскользнуться и сломать ногу. Однако же никого не интересуют шкурки от бананов, зато серьезные журналы публикуют астрологические гороскопы и даже существуют карманные компьютеры, у которых, прежде чем начать биржевую операцию, можно справиться, благоприятствуют ли ей звезды. Того, кто утверждает, будто шкурка плода может оказать большее влияние на судьбу человека, нежели все планеты вкупе со звездами, просто не станут слушать. Некий субъект появился на свет только потому, что его папаша, так сказать, вовремя не спохватился и именно поэтому стал его родителем. Родительница, зная, что произошло, принимала хинин, прыгала со шкафа, но это не очень-то помогло. Итак, субъект родился, окончил какую-то школу и теперь работает в магазине подтяжек, на почте либо в паспортном столе. И вдруг он узнает, что все обстоит совершенно иначе. Оказывается, планеты образовывали особую конфигурацию, знаки зодиака самым неумолимым образом располагались именно так, а не иначе, одна половина неба сговорилась с другой только для того, чтобы он мог родиться и встать за прилавок либо же сидеть в конторе. Это возвышает! Вся Вселенная крутится вокруг него и даже если не благоприятствует ему, даже если звезды располагаются так, что фабрикант подтяжек обанкротится, а он из-за этого потеряет работу, это все равно милее, нежели знать, насколько он звездам безразличен и в какой степени они о нем заботятся. Выбей у него это из головы вместе со сведениями о симпатии, которую испытывает к нему кактус в горшочке на окне, и что останется? Босая, бедная, голая пустота и безнадежное отчаяние. Так говорит профессор Тарантога, но, вижу, я слишком удалился от темы.

Запустили меня на околоземную орбиту 27 октября, и, стиснутый сотканным из датчиков исподним, будто новорожденный пеленками, я рассматривал родимую планету с высоты двухсот шестидесяти километров, слыша, как техники на базе удовлетворенно охают и удивляются тому, что на сей раз все-таки получилось удачно. Моя первая ступень – я имею в виду главный booster[42] – отсоединилась, как полагается, с точностью до долей секунды над Тихим океаном, но вторая не желала, и пришлось ей помочь. Она упала, кажется, где-то в Андах. Выслушав сакраментальные пожелания доброго пути, я лично взялся за рули и помчался сквозь самую опасную зону к Луне. Вы не представляете себе, сколько железяк от старых гражданских и военных спутников окружают Землю. Восемнадцать тысяч, не считая тех, которые понемногу развалились и наиболее опасны, потому что из-за незначительных размеров радар различает их с величайшим трудом. Кроме того, в пустоте полно обычного мусора с тех пор, как все вредные отходы, и прежде всего радиоактивные, вывозят с Земли мусороракетами. Итак, я летел, соблюдая величайшую осторожность, пока наконец не стало действительно пусто. Только тогда я отстегнул ремни и принялся проверять состояние моих ЛЭМов.

Включал поочередно каждого, чтобы почувствовать себя в нем, и осматривал грузовой отсек их кристаллическими глазами. Вообще-то дистантников у меня было двенадцать, но последний помещался отдельно, в контейнере, содержавшем, если верить надписи, банки с фруктовым соком – для обмана чересчур любопытных. Такой камуфляж не казался мне очень уж удачным, потому что, судя по размерам контейнера, можно было подумать, будто я стану в этих соках купаться. Внутри помещался герметически опечатанный цилиндр светло-голубого цвета, помеченный буквами ITEM, то есть Instant electronic module[43]. Там находился дистантник в порошке, top secret[44], детище Лакса, и воспользоваться им я мог лишь в случае крайней необходимости. Мне был известен принцип его действия, но не знаю, стоит ли его сейчас раскрывать. Мне не хотелось бы превращать рассказ в каталог изделий «Джинандроникс» и телеферического отдела Лунного Агентства. У ЛЭМа 5 сразу же после включения начались легкие судороги. А раз он имел со мной обратную связь, я тоже начал вместе с ним трястись, словно в лихорадке, и щелкать зубами. В соответствии с инструкцией необходимо было немедленно сообщить о дефекте базе, но я предпочел этого не делать, зная по собственному опыту, чем такое сообщение пахнет. Они немедленно соберут конструкторов, проектировщиков, инженеров и знатоков электронной патологии, а те, обозленные прежде всего на меня за то, что я-де поднимаю шум из-за такой ерунды, как легкие конвульсии, которые вполне могут пройти сами, начнут выдавать мне по радио противоречивые советы, что с чем соединить, а что разъединить, каким амперажем долбануть бедолагу, потому как электрошок порой помогает, к тому же не только людям, собраться с мыслями. Если я их послушаюсь и это вызовет его новую небезопасную реакцию, они прикажут мне спокойно ждать, а сами примутся за аналоговое или цифровое моделирование, и при этом будут до хрипоты спорить, время от времени уговаривая меня сохранять спокойствие и беречь нервы. Коллектив распадется на два или три лагеря, как это обычно происходит с выдающимися врачами во время консилиума. Возможно, прикажут спуститься в грузовой отсек через внутренний лаз с инструментами, раскрыть ЛЭМу живот и направить на него переносную телекамеру, потому что вся электроника помещается у дистантника в брюхе: в голове для нее не хватит места. Придется мне действовать под управлением знатоков, и если случайно из этого получится что-нибудь путное, то все заслуги они припишут себе, а если ничего сделать не удастся, меня обвинят в бездарности. Когда еще не было ни роботов, ни дистантников и по невероятному везению не портились бортовые компьютеры, то выходило из строя что-нибудь попроще, например, гальюн в «Колумбии»[45] при испытательном полете.

Тем временем я удалился от Земли уже на 150 000 километров и все больше радовался тому, что смолчал о дефекте ЛЭМа. Пройденный путь означал уже свыше секунды запоздания при разговорах с базой; рано или поздно что-нибудь да дернулось бы у меня в пальцах – в состоянии невесомости трудно добиться точности движений, блеснул бы малюсенький огонек, означающий, что я сделал короткое замыкание, спустя секунду я услышал бы хор голосов с соответствующими комментариями. Теперь, заявили бы они, коли Тихий все испоганил, уже ничего сделать невозможно. Так что я помог избежать раздражения и им и себе.

Чем больше я приближался к Луне, тем больше ненужных советов и предупреждений получал по радио, и в конце концов заявил, что, если они не перестанут морочить мне голову всякой чепухой, я отключусь. Луну я уже знаю как собственный карман давным-давно, когда еще существовал проект сделать на ней филиал Диснейленда. Я облетел ее трижды на высокой орбите и повис над Океаном Бурь, потихоньку спускаясь вниз. С одной стороны от меня было Море Дождей, с другой – кратер Эратосфен, дальше Марчисон и Центральный Залив до самого Моря Облаков. Я висел так низко, что остальную часть поверхности, покрытой оспинами кратеров, мне заслонил полюс. Я находился возле нижней границы Сферы Молчания. Пока не обнаружилось ничего необычного, если не считать двух пустых банок из-под пива, которые ожили во время моих маневров. Когда я притормозил, банки, как обычно, в спешке брошенные техниками, вылезли откуда-то и принялись летать по кабине, время от времени сталкиваясь с жестяным грохотом то в углах, то над моей головой. Грингорн начал бы их ловить, но мне это и в голову не пришло. Когда подо мной распростерлось огромное Море Ясности, я получил сзади по шлему чем-то так неожиданно, что даже подскочил. Это оказалась жестяная коробка из-под кекса, которым, видно, рабочие закусывали пиво. В базе услышали треск, и тут же посыпались вопросы, однако я соврал, сказав, что собирался почесать голову, а поскольку она у меня находится в шлеме, то ударил в этот пузырь перчаткой. Я всегда стараюсь быть снисходительным и понимаю, что рабочие должны оставлять в ракете то да се. Так было, так есть и так будет. Я пролетел через зону внутреннего контроля без хлопот: ее сателлитам было приказано с Земли пропустить меня. Хотя программа того не предусматривала, я несколько раз довольно резко включал тормоза, чтобы вытрясти отовсюду все, что еще могло там остаться после монтажа и осмотра ракеты. Как огромная ночная бабочка затрепыхался журнал с комиксами, засунутый под шкаф запасной селенографической системы. Проведя молниеносную инвентаризацию, – два раза пиво, раз кексы, раз комикс – я решил, что очередные неожиданности уже могут быть посерьезнее. Луну я видел как на ладони. Даже через двадцатикратный бинокль она выглядела мертвой, безлюдной и пустой. Я знал, что компьютерные системы секторов почивают в нескольких десятках метров под поверхностью морей, то есть огромных равнин, образованных некогда разливами лавы, а закопали их так глубоко, чтобы защитить от падающих метеоритов. Несмотря на это, с особым вниманием я вглядывался в Море Паров, Море Спокойствия и Море Плодородия (недурственная была фантазия у древних астрономов, которые так прелестно окрестили обширные каменные пустыни), а потом на втором витке в Море Кризисов и Море Холода, предполагая, что хоть какое-нибудь, пусть едва заметное, движение мне обнаружить удастся. Бинокль был высшего класса, на склонах кратеров я мог пересчитать камни, во всяком случае, те, которые были размером с человеческую голову, но ничто нигде не шевельнулось, и именно это особенно интриговало меня. Где же те легионы вооруженных автоматов, те рои бронированных амеб, те колоссы и не менее смертоносные, чем они, лилипуты, уже столько лет беспрестанно рождающиеся в лунных подземельях? Ничего, только осыпи камней и кратеры – от громадных до крошечных, размером с тарелку, радиальные борозды старой остекленевшей магмы вокруг Коперника, террасы Гюйгенса, на горизонте Платон и повсюду одинаковая, просто непонятная мертвенность. Вдоль экватора, обозначенного Фламстидом, Геродотом, Рюмкером и Заливом Росы, шла самая широкая полоса ничейной земли, и именно там мне предстояло высадиться первым дистантником, после того как корабль осядет на стационарной орбите. Место посадки точно установлено не было. Я должен был определить его сам после разведки всей экваториальной полосы, которая никому не принадлежала, а потому почти наверняка была безопасной. Конечно, никакой практической пользы от облета экваториальной зоны быть не могло. Чтобы выйти на стационарную орбиту, пришлось подняться выше, и после недолгого маневрирования огромный, залитый солнцем диск Луны начал перемещаться внизу все медленнее и медленнее. Когда он замер окончательно, точно подо мной был Фламстид, очень старый кратер, плоский и мелкий, почти по самые края засыпанный туфом. Я висел долго, не меньше получаса, раздумывая, с чего начать, и все еще вглядываясь в лунные осыпи. Дистантникам для посадки не нужны ракеты. Попросту на ногах у них размещены гироскопические тормозные дюзы, и я мог спуститься с нужной скоростью, регулируя только силу отдачи. Дюзы прикреплены к ногам так, чтобы их можно было отбросить одним движением после мягкой посадки вместе с пустым баком из-под горючего. С этого момента дистантник под моим контролем был брошен на произвол лунной судьбы, вернуться он уже не мог. Дистантник – не робот и не андроид. Он полностью лишен собственной смекалки, а является лишь как бы моим орудием, моим продолжением, не способным ни на какую инициативу, и все-таки неприятно было сознавать, что независимо от результатов разведки он обречен на гибель, что я должен буду бросить его на этом мертвом пустыре. Мне даже пришло в голову, что номер четвертый симулировал аварию, чтобы остаться целым, потому что только ему удалось бы вернуться со мной на Землю. Глупейшая мысль, я ведь знал, что он, как и любой другой ЛЭМ, всего-навсего человекоподобная оболочка, но сама мысль свидетельствовала о моем психическом состоянии. Однако больше ждать было нечего. Я еще раз внимательно осмотрел серое плоскогорье, выбранное для посадки, оценивая расстояние до торчащих над каменными завалами северных скал Фламстида, затем переключил рули на автоматику и нажал клавишу номер один. Смена ощущений, хоть и ожидаемая и столько раз испытанная, была резкой. Я уже не сидел в глубоком кресле перед мерно помигивающими огоньками бортовых компьютеров, у подзорной трубы, а лежал навзничь на койке, тесной, как гроб с откинутой крышкой. Я медленно приподнялся на локтях и увидел серый, матовый панцирь туловища, стальные бедра и голени с притороченными к ним кобурами тормозных ракет. Перекинул ноги и встал. Магнитные подошвы прилипли к металлическому полу. По сторонам, в напоминающих двухэтажные нары койках, таких же, как та, с которой я только что поднялся, неподвижно лежали корпуса других дистантников. Я слышал собственное дыхание, но не ощущал движений грудной клетки. Не без труда отрывая от стального пола то левую, то правую ступню, я подошел к поручню, окружающему люк, встал на крышку и обхватил себя руками, чтобы не задеть за обрез, когда меня толкнет сверху лапа пусковой установки и я рухну вниз, и принялся ждать отсчета. Через несколько секунд раздался бесцветный голос аппарата. «Двадцать до нуля... девятнадцать до нуля...» – считал я вместе с ним, теперь уже совершенно спокойный, зная, что возврата нет. Однако я инстинктивно напрягся, услышав «НУЛЬ», и одновременно что-то мягко, но с огромной силой толкнуло меня так, что через открывшийся в дне отсека колодец я полетел как камень и, подняв голову, успел на секунду увидеть темное тело корабля на еще более темном фоне неба с бесчисленными точечками едва тлеющих звезд. Прежде чем корабль слился с черным небосводом, я почувствовал сильный толчок у ног, и тут же меня охватило белое пламя. Тормозные ракетки отработали, и теперь я падал медленнее, но все еще достаточно быстро, так как поверхность приближалась, словно притягивая меня, чтобы поглотить. Пламя было горячим, и я ощущал это через толстый панцирь как неравномерные волны тепла. Я все еще охватывал себя руками и, насколько возможно наклонив голову, глядел на серо-зеленоватые гряды камней и песчаные осыпи растущего на глазах Фламстида. Когда от поверхности засыпанного кратера меня отделяло не больше ста метров, я взялся за размещенную на поясе рукоятку, чтобы дозировать отдачу при все более медленном падении. Пролетел немного в сторону, чтобы обогнуть большой шероховатый камень и встать обеими ногами на песок, и тут что-то засветилось сверху. Я увидел это краем глаза, поднял голову и оторопел.

Метрах в десяти надо мной, выделяясь на фоне черного неба тяжелым белым скафандром, вертикально опускался человек, от ступней до пояса охваченный бледным пламенем тормозных ракет. Выпрямившийся, огромный, держа одну руку на рукоятке управления, он поравнялся со мной и опустился на грунт в тот же момент, что и я. Мы стояли в каких-нибудь пяти-шести шагах друг от друга, неподвижные, будто статуи, словно и он тоже одурел, увидев, что тут не один. Он был точно моего роста. Тормозные ракеты у коленей, уже погасшие, обдавали его огромные лунные ботинки последними порциями седого дыма. Застывший, он, казалось, смотрел мне в глаза, хотя я и не видел его лица за противосолнечным стеклом белого шлема. Мысли мои смешались. Сначала я подумал, что это дистантник номер два, выброшенный из грузового отсека вслед за мной из-за какой-то аварии, но, прежде чем эта мысль меня немного охладила, я увидел на грудной части его скафандра большую черную единицу. Такой же номер стоял и на моем скафандре, и другого скафандра с единицей в отсеке наверняка не было. Я мог поклясться. Совершенно автоматически я двинулся с места, чтобы заглянуть ему сквозь стекло шлема в лицо, а он одновременно сделал шаг в мою сторону, и, когда между нами оставалось уже не больше двух шагов, я остолбенел. Если б не охватывающая череп изоляция, волосы мои непременно встали бы дыбом: сквозь стекло шлема виднелись два маленьких, черных, нацеленных в меня прутика. Я инстинктивно попятился, так резко, что чуть было не потерял равновесие и не повалился на спину, забыв о необходимой здесь медлительности; он тоже отступил, и тут меня осенило. Я все еще, как и он, правой рукой держал рычажок управления отдачей. Он держал ее левой. Я медленно поднял руку, он повторил мое движение, я пошевелил ногой, он – тоже, и я уже начал понимать (хотя, собственно, ничего не понимал!), что он – мое зеркальное отражение. Чтобы убедиться, я, преодолевая внутреннее сопротивление, подошел к нему, а он ко мне, так что мы чуть не столкнулись грудными выпуклостями скафандров. Медленно, словно собираясь прикоснуться к раскаленному железу, я протянул руку к его груди, а он – к моей, я – правую, он – левую. Моя массивная перчатка с пятью пальцами углубилась в него без следа – просто исчезла, и одновременно его рука скрылась по запястье, погрузившись в мой скафандр. Теперь я уже не сомневался, что больше здесь нет никого и я стою перед собственным зеркальным отражением, хотя не вижу даже признаков какого-нибудь зеркала. Так мы стояли, замерев, но я уже смотрел не на него, а на торчавший за его спиной сероватый камень, который я только что миновал при посадке. Камень находился позади меня, я в этом был совершенно уверен, а значит, я видел не только собственное отражение, но и отражение всего вокруг. Тогда я начал искать глазами место, в котором зеркальное изображение кончалось бы – ведь где-то оно должно было кончиться и перейти в неровности плоских лунных холмов, однако никакого шва, никакой границы не обнаружил. Не зная, как поступать дальше, я попятился, он тоже пошел задом, словно рак, пока мы не удалились друг от друга настолько, что он уже уменьшился в размерах, и тогда, не знаю почему, я, словно ничего не произошло, повернулся к нему спиной и двинулся вперед, прямо на низко стоящее солнце, которое, несмотря на противосолнечное стекло, сильно слепило меня. Я сделал несколько десятков шагов, покачиваясь по-утиному, чего невозможно избежать на Луне, остановился и взглянул назад. Он тоже стоял на вершине небольшого холма и, повернувшись боком, смотрел в мою сторону.

Дальнейшие эксперименты, собственно, были уже ни к чему. Я стоял как столб, но в голове прямо-таки гудело от лихорадочных мыслей. Я вдруг только теперь сообразил, что никогда не интересовался, были ли вооружены разведочные автоматы, высылавшиеся на Луну. Никто об этом ничего не говорил, а я, осел, не задавал вопросов, потому что они как-то не приходили мне в голову. Если они были вооружены, да еще лазерами, то их молчание после посадки, их неожиданное исчезновение имело очень простое объяснение. В этом следовало убедиться, но как? Прямую связь я имел только с кораблем, висевшим высоко над головой, потому что он двигался по стационарной орбите с той же угловой скоростью, что и поверхность Луны. В действительности-то я находился на борту, а в кратере Фламстида стоял лишь в виде дистантника. Чтобы связаться с Землей, надо было включить передатчик, то есть внутренний датчик в скафандре, который я умышленно выключил, прежде чем покинуть корабль, чтобы во время посадки земные опекуны не мешали мне своими советами сосредоточиться, а они наверняка не пожалели бы их, если бы в соответствии с инструкцией я оставался в радиоконтакте с ними. Повернув рычажок на груди, я начал вызывать Землю. Я знал, что ответ придет с трехсекундным запозданием, но эти секунды показались мне вечностью. Наконец я услышал голос Вивича. Он засыпал меня вопросами, но я велел ему молчать, сказав только, что опустился без помех и нахожусь на цели ноль-ноль-один, ничто на меня не напало, но о втором дистантнике не пикнул ни слова.

– Ответьте мне на один вопрос, это чрезвычайно важно, – сказал я, стараясь говорить медленно и равнодушно. – Те дистантники, которых вы посылали сюда раньше, были снабжены лазерами? Какими? Неодимовыми?

– Ты нашел их останки? Они сожжены? Лежат там? Где?

– Прошу не отвечать вопросами на вопросы, – прервал я. – Раз это мои первые слова с Луны, значит, они очень важны. Какие лазеры были у разведчиков? У Лона и того, второго? Одинаковые?

Минута тишины. Стоя неподвижно под черным тяжелым небом, рядом с неглубоким кратером, заполненным слежавшимся песком, я видел шнурок собственных следов, протянувшихся через три пологих холма к четвертому, у которого стояло мое отражение. Я не спускал с него глаз, одновременно прислушиваясь к неясным голосам в шлеме. Вивич просил информацию.

– У дистантников были такие же лазеры, как и у людей, – голос его прозвучал так резко, что я даже вздрогнул. – Модель Е-М-9. Девять процентов излучения в рентгеновском и гамма-диапазонах, остальное – голубые.

– Свет видимый? Ультрафиолет тоже?

– Тоже. Спектр не может резко прерываться. А что?

– Сейчас. Максимум эмиссии в надсветовой полосе?

– Да.

– Сколько процентов?

Опять тишина. Я терпеливо ожидал, чувствуя, как с левой стороны, там, где его освещало солнце, понемногу нагревается скафандр.

– Девяносто один процент в надсветовых полосах частот. Алло, Тихий. Что там происходит?

– Подожди.

В первый момент сообщение сбило меня с толку, я помнил, что эмиссионная характеристика лазерных ударов, уничтоживших наших разведчиков, была другой. Переместилась к красному. Или это все-таки не зеркало? Вдруг я сообразил, что отраженный луч не должен быть точно таким, как падающий. Даже при обычном стекле. Впрочем, о стекле тут не могло быть и речи. То, что отражало лазерные лучи, могло переместить их спектрально в сторону красного цвета. Сейчас я не мог требовать консультации с физиками. Отложил это на потом, стараясь отыскать в голове крохи забытых сведений из оптики. Переход высокоэнергетических излучений, таких, как рентгеновское или гамма-излучение, в видимый свет не требует дополнительного расхода энергии. Так что он осуществляется легче. Поэтому луч, попадающий на здешнее зеркало, был иным, нежели отраженный. Можно было придерживаться зеркальной теории, не призывая на помощь чудо. Это меня успокоило. Я принялся определять свое положение относительно звезд, как делал на полигоне. Милях в пяти к востоку раскинулся французский сектор, а значительно ближе, в неполной миле, у меня за спиной были границы американского. Следовательно, я находился на ничейной земле.

– Вивич! Слышишь меня? Говорит Луна.

– Да, Тихий! Не было никаких вспышек – почему ты спрашивал о лазерах?

– Вы меня записываете?

– Конечно. Каждое слово.

По голосу чувствовалось, как он нервничает.

– Внимание. То, что я скажу, очень важно. Я стою в кратере Фламстида. Смотрю на восток в сторону французского сектора. Передо мной зеркало. Повторяю: зеркало. Не какое-нибудь обычное, а нечто такое, в чем я отражаюсь вместе со всем находящимся вокруг. Не знаю, что это такое. Прекрасно вижу собственное отражение, то есть дистантника номер один на расстоянии около двухсот сорока шагов. Отражение опустилось вместе со мной. Не знаю, как высоко простирается отражающая зона, потому что, опускаясь, я смотрел вниз, под ноги. Двойника заметил уже над самым кратером, очень близко. Он находился немного выше. И был крупнее, то есть выше ростом и толще, чем я. Вероятно, зеркало может увеличивать отражаемое изображение. Именно поэтому так называемые лунные роботы, которые прикончили дистантников, казались страшно толстыми. Я пытался прикоснуться к двойнику. Рука проходит насквозь. Никакого сопротивления. Будь у меня лазер и выстрели я, со мной уже было бы покончено – я получил бы весь отраженный заряд. Не знаю, что будет дальше. Я не могу определить, где так называемое «зеркало» кончается и переходит в нормальную местность. Пока все. Сказал, что знаю. Сейчас больше сообщить нечего. Если будете сидеть тихо, не выключу радио, но, если у вас языки чешутся, отключусь, чтобы не мешали. Отключаться?

– Нет. Нет. Прошу проверить...

– Прошу помолчать.

Я ясно слышал с трехсекундным запозданием, как он дышал и сопел в четырехстах тысячах километров надо мной. Я говорю надо мной, потому что Земля стояла высоко на черном небе, почти в зените, мягко-голубая среди звезд. Солнце же было уже низко, и, все еще глядя на своего двойника в белом скафандре, я видел длинную собственную тень, которую он отбрасывал на холмы. В наушниках немного потрескивало, а вообще-то стояла тишина. Я слышал в ней собственное дыхание, понимая, что дышу на борту корабля, а слышу тут, как будто собственной персоной стою рядом с Фламстидом. Мы готовы были к неожиданностям, но все же не на ничейной земле. Похоже было, что они применяют трюк с зеркалом, чтобы всякий живой или мертвый прикончил сам себя сразу же после посадки, даже не понюхав их лунного пороха. Хитро. Сообразительно. Больше того, интеллектуально, но что касается перспектив моей разведки – скорее плачевно. Они наверняка приготовили еще немало неожиданностей. Откровенно говоря, я охотнее вернулся бы на борт, чтобы обдумать ситуацию и обсудить ее с базой, но я тут же отбросил такой вариант. Конечно, достаточно было одного движения главного штурвала, чтобы разбить предохранительное стекло на груди дистантника и бросить его, однако я это исключал. В дистантнике я был не в большей опасности, чем на борту. Искать источники возникновения зеркала? Допустим, найду, а что мне это даст? Отражение исчезнет. Больше ничего. Известно, что самые умные мысли приходят к человеку во время легкой прогулки. Я пошел, правда, не совсем прогулочным шагом, а скорее пьяным, лунным; сначала переставляя ноги, как на Земле, а потом уже совсем по-лунному, держа их вместе и прыгая, как воробей. Точнее, как большой мяч, который между прыжками долго летит над песчанистым грунтом. Отдалившись таким манером довольно далеко от места посадки, я остановился и глянул назад. Почти на горизонте увидел маленькую фигурку и снова осовел. Несмотря на большое расстояние, я увидел, что это уже не двойник в белом скафандре, а кто-то совершенно другой. Хрупкий, стройный, с горящей в лучах солнца головой. Человек без скафандра на Луне! К тому же совершенно нагой. Робинзон Крузо, полагаю, так не изумился при виде Пятницы. Я быстро поднял обе руки, но существо не повторило моего движения. Оно не было моим отражением. У него были золотистые волосы, спадающие на плечи, белое тело, длинные ноги, и шло оно ко мне не спеша, как-то неохотно, и двигалось не утиным покачивающимся шагом, а грациозно, словно по пляжу. Подумав о пляже, я тут же понял, что это женщина. Точнее – девушка, блондинка, голая, словно в клубе нудистов. Она держала в руке что-то пестрое, большое и, прикрывая им грудь, приближалась, но шла не напрямую ко мне, а немного в сторону, будто хотела обойти меня на приличном расстоянии. Я уже чуть было не вызвал Вивича, но в последний момент прикусил язык. Он не поверил бы. Подумал бы, что у меня галлюцинации. Я стоял не шевелясь, пытаясь рассмотреть черты ее лица, отчаянно соображая, что если б знал, что делать, было бы просто прекрасно. Вопрос правдоподобия, достоверности органов чувств и так далее я уже отбросил, потому что если я и был в чем-то совершенно уверен, так только в том, что мне это не привиделось. Не знаю почему, но мне показалось, что все зависит от ее лица. Вот если б она была такой же, как та ложная Мэрилин Монро из приключения в итальянском ресторанчике, тогда я усомнился бы в состоянии собственных органов чувств, ибо каким же образом какие-то токи, волны, силы, черт знает что еще, могли проникнуть в мою память и выловить именно этот образ? Ведь я даже не стоял на здешнем мертвом грунте собственной персоной. В действительности я все еще сидел на корабле, пристегнутый ремнями к глубокому креслу у рулей, да, впрочем, если бы даже я был здесь сам, что могло так эффективно и точно проникнуть ко мне в мозг? Оказывается, думал я, невозможность тоже бывает разной – большей и меньшей.

Это была сирена с островов, мимо которых проплывал Одиссей. Смертельная приманка. Почему я так думал, не знаю. Я стоял, а она продолжала идти, наклоняя время от времени обрамленное рассыпающимися волосами лицо, чтобы погрузить его в цветы, которые держала в руке (на Луне, где никто ничего никогда не сможет понюхать). Она не обращала на меня ни малейшего внимания. Независимо от того, как выглядели и действовали устройства лунной фата-морганы, они должны были функционировать логично как плод логических программ. Это могло стать точкой опоры. Чего-то ведь надо было придерживаться. Невидимое зеркало имело целью обезвредить любого вооруженного разведчика. Увидев противника, он прицелился бы, вначале только для самообороны, а не для выстрела, так как в его задачу входила разведка, а не нападение. Но когда мнимый противник тоже прицелился, разведчик стрелял, чтобы уцелеть, потому что, дав себя безропотно уничтожить, не выполнил бы запрограммированного заранее задания. Я же этого не сделал. Не применил оружия. Зато вызвал Землю и сказал Вивичу, что вижу. Или мои слова подслушивали? Почти наверняка, нет. Хотя теперь, когда я об этом думаю, мне кажется чудовищной ошибкой, просто катастрофическим упущением во всем разведывательном проекте, что никто не подумал заблокировать от подслушивания связь Тихого с базой. Соответствующий преобразователь, встроенный в мое радио, передавал бы то, что я говорю и слышу с базы, в виде потока закодированных сигналов. Здешние компьютерные подземные арсеналы должны были знать человеческий язык, а если его первоначально и не знали, очень даже легко могли выучить, прослушивая Землю с десятками тысяч ее радиостанций. А если так, то столь же просто они могли принимать телевизионные программы, и именно из них, как Афродита из пены морской, родилась нагая девица. Логично, ничего не скажешь. Коли не робот – ведь не стреляет и даже не пытается толком исследовать собственного близнеца, а надо думать, с этого начал бы сразу любой после посадки, – значит, человек. Ну а раз человек, то наверняка мужчина, потому что люди на такую разведку вряд ли выслали бы первой женщину. Если же мужчина, то его ахиллесову пяту выдает любая телепрограмма. Эта пята – противоположный пол. Значит, в любом случае нельзя было приближаться к искусительнице, ибо это могло мне дорого обойтись. Как дорого, я не знал, но предпочитал опытным путем не выяснять. О правильности такого рассуждения свидетельствовала ее внешность – лицо сирены, потому что историю с той, другой, хотя тоже блондинкой, не мог знать никто. Ее скрывала абсолютная тайна. Или у каких-то лунных оружейников были союзники в Лунном Агентстве? Пока что я это исключал.

Она шла медленно, и у меня было достаточно времени на лихорадочные размышления, но теперь нас уже разделяли всего несколько десятков шагов. Она ни разу не взглянула в мою сторону. Я пытался разглядеть, оставляют ли ее босые ноги следы на песке (ведь мои ботинки оттискивали на нем каждый шаг), но ничего не увидел. Оставляй она следы, было бы хуже, еще хуже, это означало бы просто поразительное совершенство фата-морганы. Зато я видел ее лицо и вздохнул с облегчением. Это была не Мэрилин Монро, хотя ее черты показались мне знакомыми, вероятно, по какому-то фильму. Скорее всего лицо украли у какой-то актрисы или другой красотки, потому что оно было не только молодо, но и прекрасно. «Лунная сирена» шла все медленнее, словно не могла решить, остановиться ли и присесть, а может, даже прилечь на солнце, словно на пляже. Она больше не прикрывала грудь цветами. Просто держала букет в опущенной руке. Осмотрелась, нашла большой, слегка наклонный камень с гладкой поверхностью, присела на него, а цветы выпустила из рук. Странно выглядели эти красные, желтые и голубые цветы на фоне мертвого, серо-белого пейзажа. Она сидела боком, а я с таким напряжением, что у меня вот-вот были готовы закипеть мозги, думал, чего ее создатели или хозяева ожидают сейчас от меня как человека и поэтому чего именно я не должен делать. Если б я сообщил Вивичу, кого встретил, это было бы, пожалуй, то, чего они хотели, потому что мне не поверил бы ни он и никто другой в центре, о чем, разумеется, и не сказали бы. Решив, что я галлюцинирую, они велели бы бросить дистантника номер один как ненужную уже скорлупу и тем самым вернуться на борт, чтобы нащупать цель номер ноль-ноль-два либо три на другом полушарии Луны и повторить процедуру посадки заново, а перед тем устроили бы консилиум психиатров, чтобы решить, какое снадобье спятивший Ийон Тихий должен отыскать в бортовой аптечке. Аптечка была полнехонька, но я в нее даже не заглянул. Потеряв доверие земных патронов, я тем самым на девяносто девять процентов провалил бы разведку, а это наверняка отвечало намерениям авторов фата-морганы, потому что прикрывало их деятельность от Земли так же успешно, как предыдущее уничтожение сателлитного контроля Луны. Значит, я не должен был обращаться на базу. Флирт тоже скорее всего не входил в расчет. Им, надо думать, известно о людях достаточно, чтобы не ожидать, что живой разведчик в скафандре начнет волочиться в лунном кратере за голой девицей. Однако мне наверняка захотелось бы подойти к ней, чтобы осмотреть вблизи, убедиться в ее материальности. В конце концов она и могла быть в высшей степени материальной, то есть не просто голографическим изображением, а реальным созданием. Конечно, она не была настоящей девушкой, но, коснувшись ее, я мог уже не пережить прикосновения. Мина, усовершенствованная на основе присущего человеку полового влечения. Я попал в недурственное положение. Сказать базе, что произошло, – плохо, не сказать – тоже скверно, а вплотную заняться сиреной – и опасно и глупо. Значит, следовало сделать то, чего ни один мужчина, на Земле ли, на Луне ли, наверняка не сделает, увидев юную, ладную блондинку голышом. Сделать то, что не предвидела программа ловушки. Осмотревшись, я отыскал неподалеку большой валун, собственно, расколовшийся надвое скальный обломок, за которым мог укрыться, и, с вожделением глядя на девицу, будто не ведая, куда иду, подошел к камню, и, как только оказался за ним, мои движения стали молниеносными. Я поднял большой камень, который на Земле весил бы килограммов пять, настоящую шероховатую буханку, и взвесил его на руке. Он был твердым и легким, как окаменевшая губка. «Бросить в нее или не бросать, вот в чем вопрос», – подумал я, глядя на сидящую. Опершись спиной о наклонную стенку валуна, она, казалось, принимает солнечную ванну. Я прекрасно видел розовые сосочки ее грудей и то, что груди были белее живота, как у женщины, которая обычно загорает в бикини. В голове у меня прямо-таки кипело. Представьте себе реакцию командира, которому артнаблюдатель сообщает по полевому телефону, что на его глазах орудия неприятельской батареи превращаются в новорожденных или в люльки. Если бы они попросту прервали мне радиосвязь, на базе уже по крайней мере знали б, что Тихий в затруднительном положении, но, сообщи я, что прячусь от голой блондинки, это означало бы, что я спятил... при действующей связи. Черт побери. Не придумав ничего лучше, я кинул в нее камнем. Он летел медленно, казалось, бесконечно, попал ей в руку, пробил ее навылет и зарылся в песок у ее босых ног. Я ожидал взрыва, но его не последовало. Я заморгал, и вдруг она исчезла. Секунду назад еще сидела, накручивая на палец прядь светлых волос, упираясь локтем в поднятое колено, а в следующий момент – ее уже не было. Даже следа ее тела. Только брошенный мною камень медленно перевернулся, прежде чем замереть, а маленькое облачко поднявшегося песка опало на черную поверхность. Я опять был одинок как перст. Я встал, сначала на колено, потом во весь рост. Тут заговорил Вивич. Видимо, уже не мог вынести дальше моего молчания. По его голосу я понял, что они наблюдали за всей сценой по видео. Ведь облако микропов висело где-то надо мной.

– Тихий! Пропало изображение! Что случилось?

– У вас нет изображения?.. — медленно спросил я.

– Нет. Сорок секунд назад были помехи. Техники думали, в нашей аппаратуре, но уже проверили. Здесь все в порядке. Смотри внимательнее, ты должен их увидеть.

Он имел в виду микропы. Они маленькие, как мушки, но на солнце их действительно видно на большом расстоянии, потому что тогда они блестят, как искорки. Я обвел глазами всю противоположную Солнцу сторону черного неба, но не заметил ничего. Зато увидел нечто другое, более странное. Пошел дождь. Редкие, маленькие темные капельки падали то ближе, то дальше на песок. Одна скользнула по шлему, и, прежде чем упала, я успел ее схватить. Это был микроп, почерневший, словно превращенный жаром в маленькую каплю металла. А дождь продолжался, хотя все более редкий. Я сказал об этом Вивичу. Спустя три секунды услышал проклятия.

– Сплавлены?

– Похоже на то.

Логично. Если маневр с девушкой был задуман как подрыв достоверности моих сообщений, Земля не могла ничего знать.

– Что с запасными? – спросил я.

Микропы находились под непосредственным контролем техников. Их движения не зависели от меня. На корабле было четыре дополнительных комплекта микропов.

– Второй уже выслан, жди!

Вивич говорил, обращаясь к кому-то и отвернувшись от микрофона, я слышал только далекие голоса.

– Выпущены две минуты назад, – сказал он, тяжело дыша.

– Изображение есть?

– Да. Эй, там, сколько на телеметрах? Мы уже видим Фламстид. Тихий, они спускаются вниз. Сейчас и тебя... Что такое?

Правда, вопрос был адресован не мне, но я мог бы ответить, потому что опять пошел дождь из расплавленных микропов.

– Радар! – кричал Вивич, не мне, но так громко, что я прекрасно его слышал. – Что? Разрешающая способность недостаточна? Ах, так... Тихий, слушай! Мы видели одиннадцать секунд, сверху. Теперь опять ничего нет. Говоришь, расплавлены?

– Да. Как на сковороде. Но сковороду здорово подогревали. Получились одни черные шкварки!

– Попробуем еще раз. Со шлейфом.

Это означало, что за микропами первой волны пошлют вторую, чтобы те наблюдали за судьбой летящих впереди. Я ничего от их усилий не ожидал. Здесь уже знали микропов по предыдущим разведкам и умели за них взяться. Каким-нибудь индукционным подогревом, зоной, в которой любая металлическая частичка разогревалась от вихревых токов Фуко. Насколько я помню школьную физику. Впрочем, механизм деструкции был для меня не самым главным. Микропы оказались не пригодны, хотя и были прекрасно защищены от радарного обнаружения. Новый, усовершенствованный тип. Созданные на принципе глаза насекомого, рассыпанного так, что его элементарные омматидии[46] занимали площадь больше восьмисот квадратных метров. Получаемое изображение было голографическим, трехмерным, цветным и резким даже в том случае, если бы три четверти комплекта ослепло. Видимо, Луна прекрасно разбиралась в таких штучках. Сенсация не из приятных, хотя ее можно было ожидать. Если вообще что-то и составляло для меня загадку, так только то обстоятельство, что я все еще цел и невредим. Если им так легко удалось смахнуть микропов, то почему и меня не могли прикончить после посадки, когда провалилась затея с зеркальной ловушкой? Почему не перерезали мою связь с дистантником? Правда, телематики утверждали, что практически это невозможно, потому что канал управления весь помещается в диапазоне сверхжестких космических излучений. Этакая невидимая игла, протянувшаяся от корабля к дистантнику, настолько «твердая», как они выразились, что реагировала она, пожалуй, только на гравитационное поле «черной дыры». Магнитное же поле, которое могло бы согнуть или разорвать такую «иглу», требовало мощности в биллионы джоулей. Иначе говоря, пространство между кораблем и дистантником надо было бы заполнить мега– или гигатоннами материи, как бы поддерживая над Луной раскрытый в виде зонта экран термоядерной плазмы. Они либо не могли, либо пока не хотели этого делать.

Может быть, их сдержанность была продиктована не отсутствием средств, а стратегическим расчетом. Если разобраться, на Луне до сих пор еще ничто не нападало на разведчиков, будь то автоматы или люди. Они уничтожали себя сами, первыми применив оружие, когда стреляли в собственные отражения. Получалось, что мертвые обитатели Луны решили держать оборону. Такая тактика определенное время могла себя оправдывать. Дезориентированный противник со стратегической точки зрения находится в худшем положении, нежели тот, который уже знает, что на него нападают. С таким трудом обдуманная доктрина неведения как гарантия мира оборачивалась издевкой и опасностью для ее изобретателей.

Наконец Вивич отозвался. Третий комплект микропов добрался до меня невредимым. Я снова появился на экранах. Быть может, подумал я, они просто хотели ослепить базу на время игры в фата-моргану. Впрочем, я терялся в догадках. В конце концов даже простое подслушивание земных радиопередач должно было доносить до Луны вести о растущем на Земле чувстве опасности. Панические настроения, подогреваемые значительной частью прессы, передавались не только общественному мнению, но и правительствам. Однако все понимали, что, если возобновить создание термоядерных ракет для удара по Луне, это одновременно будет означать конец мира на Земле. Поэтому либо вот-вот должен был осуществиться удар, направленный на человечество, либо на Луне творилось что-то совершенно непонятное. Вивич вызвал меня снова, чтобы предупредить о начале массированной бомбардировки микропами. Они должны были прилетать группами, волна за волной, не только с моего корабля, но и со всех четырех сторон света – наши решили пустить в ход резервы, складированные под Сферой Молчания. Я и не знал, что они там есть. Я уселся посреди мертвой пустыни и, немного откинувшись назад, уставился в черное небо. Корабля я видеть не мог, но увидел микропы, небольшими блестящими облачками мчавшиеся и сверху, и от горизонтов. Часть повисла надо мной, поднимаясь, колеблясь и поблескивая, словно рой золотистых мушек, беззаботно резвящихся на солнце. Другие, образующие как бы тылы, можно было увидеть, лишь когда какая-нибудь из неподвижно светящихся звезд помигивала и на мгновение угасала, заслоненная облаком моих микроскопических стражей. На Земле меня видели на всех экранах сверху, анфас и в профиль. Надо было встать и отправляться дальше, но меня охватила полнейшая апатия. Медлительный, неуклюжий в своем тяжелом скафандре, я был в противоположность микропам прекрасной целью даже для стрелка с бельмом. Почему, собственно, я со своей вынужденной медлительностью должен был быть, так сказать, передовой частью разведки? Почему микропы не могли стать моими летучими разведчиками? База согласилась. Мы изменили тактику. Рои золотистых комаров поплыли надо мной широким фронтом к лунному Уралу.

Я шел, внимательно оглядываясь по сторонам. Находился я на плоской волнистой равнине, среди бесчисленных маленьких кратеров, засыпанных почти по края. В одном из песка торчало что-то вроде толстой засохшей ветки. Я взялся за нее и потянул так, словно вырывал из грунта глубоко вросший корень. Помог себе маленькой саперной лопаткой, которую носил притороченной сбоку, и из-под сыпучего песка выглянуло покореженное жаром железо. Это мог быть остаток одной из многочисленных примитивных ракет, которые разбивались о скалы еще в начале освоения Луны. Базу я вызывать не стал, зная, что благодаря микропам они видят мою находку. Я продолжал тянуть странно перекореженные прутья, пока не показалась более толстая ножка, а под ней не блеснул более яркий металл. Все выглядело не очень многообещающе, но коли уж я взялся за корчевку, то продолжал тянуть все сильнее, не опасаясь, что одна из острых проволок проткнет скафандр, потому что я обходился без воздуха, иначе говоря, разгерметизация мне ничем не грозила. Однако что-то вдруг изменилось. Сначала я не сообразил, почему мне трудно удерживать равновесие. Но тут почувствовал, что мой левый ботинок, словно клещи, прихватили плоские и выгнутые наподобие подков зажимы. Я попытался его вырвать, решив, что запутался сам, но зажимы держали крепко, и даже острие лопатки не могло их раздвинуть.

– Вивич на месте? – спросил я. Он ответил спустя три секунды. – Похоже, они поймали меня, словно барсука, – сказал я. – Очень похоже на капкан.

Положение было глупейшим. Я попался в примитивную ловушку и не мог из нее выбраться. Микропы, словно взбудораженные мухи, окружили меня, а я дергался, как паралитик, пытаясь высвободить ногу из захлопнувшихся челюстей капкана, в которых ботинок сидел, как в тисках.

– Возвращайся на борт, – предложил Вивич, а может, кто-то из его ассистентов – голос был вроде бы другой.

– Если из-за этого всякий раз бросать дистантников, то недалеко же мы продвинемся, – сказал я. – Надо перерубать!

– У тебя есть карборундовая пила.

Я отстегнул прикрепленный к бедру плоский футляр. Действительно, в нем была миниатюрная дисковая пила. Я подключил ее к скафандру и наклонился. Из-под вращающегося диска брызнули искры. Челюсти, державшие ботинок, уже начали раскрываться, разрезанные почти до конца, когда я почувствовал ногой через материал ботинка нарастающее тепло. Напрягшись, я вырвал ногу из захватов и увидел, что металлическое утолщение, похожее на большую картофелину, из которого выступали корневидные прутья, раскаляется, словно от невидимого пламени. Белый пластик ботинка уже почернел и лущился от жара. Я сделал последнее усилие и, неожиданно освободившись, отлетел назад. Меня ослепила кустистая вспышка, я почувствовал резкий удар в грудь, услышал, как трещит пустой скафандр, и на мгновение погрузился в непроницаемую тьму. Не потерял сознания, просто меня окружил мрак. Спустя мгновение я услышал голос Вивича.

– Тихий, ты на борту. Отзовись! Первому дистантнику каюк!

Я заморгал. Сидел я в кресле, опираясь о подголовник, со странно подогнутыми ногами и держался за грудь там, где секунду назад почувствовал резкий удар. Собственно, боль, как я только сейчас сообразил.

– Это была мина?.. – спросил я удивленно. – Мина, соединенная с самозахватом? Неужто ничего поинтереснее они придумать не могли?

Я слышал голоса, но со мной не разговаривал никто. Кто-то спрашивал о микропах.

– Нет изображения, – сказал какой-то другой голос.

– Не понял. Всех уничтожил взрыв, что ли?

– Это невозможно.

– Не знаю, возможно или нет, но изображение – тю-тю!

Я все еще глубоко дышал, словно после долгого бега, всматриваясь в диск Луны. Весь кратер Фламстид и равнину, на которой я так глупо потерял дистантника, можно было прикрыть одним ногтем.

– Что с микропами? – проговорил я наконец.

– Не знаем.

Я взглянул на часы и удивился: почти четыре часа я провел на Луне. Приближалась полночь по корабельному времени.

– Не знаю, что думаете вы, – сказал я, не скрывая зевоты, – но с меня на сегодня достаточно. Иду спать.


Содержание:
 0  Мир на Земле : Станислав Лем  1  II. Посвящение : Станислав Лем
 2  III. В убежище : Станислав Лем  3  IV. Лунное Агентство : Станислав Лем
 4  вы читаете: V. Лунный эффективный миссионер : Станислав Лем  5  VI. Вторая разведка : Станислав Лем
 6  VII. Побоище : Станислав Лем  7  VIII. Невидимый : Станислав Лем
 8  IX. Визиты : Станислав Лем  9  X. Контакт : Станислав Лем
 10  XI. Da capo[63] : Станислав Лем  11  Использовалась литература : Мир на Земле



 




sitemap