Фантастика : Социальная фантастика : 10 : Евгений Ленский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




10

Трофимов проснулся от раската грома. Некоторое время он лежал, сонно размышляя, — на улице ли гроза, или это всего лишь отголосок молнии из сна. Сон запомнился целиком, в деталях и ликующее чувство полноты бытия, борьбы и победы не ушло. Он, даже лежа неподвижно на старой, продавленной кровати, продолжал ощущать радость своего тела. Трофимову просто не хотелось вставать, чтобы не спугнуть это чувство. Так прошло около часа, пока, наконец, он не проснулся окончательно. Последней проснувшейся частью тела был желудок — голод, вдруг скрутивший его, был таким, словно Трофимов не ел неделю. И как ни жалко было покидать уже принявшую форму его тела кровать, приходилось вставать.

Сергей Павлович опустил с кровати одну ногу, попробовал пол, потом другую. Кругом царила непроглядная мгла и вдруг, неожиданно словно вспыхнули зеленые и красноватые точки. Их стало много, они слились а полосы, полосы — в контуры, а контуры приобрели объем. Это была та же избушка, но теперь похожей на сказочный дворец! Человек, впервые сказавший «вижу в радужном свете», обладал хорошим воображением, либо даром, открывшимся у Трофимова. Тогда, ночью, когда «Жигули» уносили Кати, он тоже видел в темноте. Но это было не то, сейчас мир переливался и сиял. Нетрудно представить содержимое банки кильки в томате, оставленной на столе месяц назад! Но она светилась нежно-розовым ровным светом, обрамлявшим ее, как корона. Бледно-зеленая пустая бутылка из-под водки — еще одна деталь натюрморта на столе — жила какой-то своей жизнью: свечение плавно усиливалось в ослабевало, временами выстреливая вверх, почти до потолка, изумрудным, ослепительным лучом, десяток раздавленных на столе окурков, густофиолетовых на слабо-синем фоне столешницы. И даже щели в полу, даже трещины в стекле — все светило, сияло, переливалось.

Ошарашенный буйством красок, Трофимов прикрыл рукой глаза. Впрочем, ощущение неудобства скоро прошло. Наоборот, этот радостный мир усиливал то ощущение полноты бытия, что бушевало в нем при игре с тираннозавром., Мир не просто светился — он жил, огни переливались, перетекали один в другой. Стоя посреди комнаты и наблюдая за игрой огней, Трофимов сформулировал мысль, которая и поддерживала в нем радость: «Он живой в этом живом мире». Мир не только жил, он звал. Повинуясь его зову, Трофимов распахнул дверь и вышел на крыльцо.

Стояла ветреная ночь… Тучи полностью закрыли луну, и только, нечеткое белое пятно указывало на то место небосвода, где она была. Но чудесное свечение продолжалось, оно даже усилилось, Трофимову подумалось, что именно так должен воспринимать мир человек, оказавшийся внутри гигантского, вращающегося с огромной скоростью калейдоскопа. Усилием воли он замедлил вращение света. Мир вокруг продолжал двигаться, но уже со скоростью, доступной восприятию. Это был странный, чужой, хотя иле страшный мир. Например, — ступеньки крыльца. Трофимов глянул под ноги перед тем как спуститься и увидел, что вторая снизу светится не красновато-бурым, как прочие, а багрово-красным. Она была гнилой и проваленой. Но Трофимов еще и чувствовал ее состояние — состояние неравновесия. Не падения, нет — а готовности к падению. Как чувствовал — Трофимов не знал. Он не был готов к тому, что увидел, — и мозг даже не пытался разобраться в причинах, — только констатировал. И еще очень хотелось потрогать рукой все, что попадалось на глаза. Он дотронулся до перил — они были ярко-синие, холодные на ощупь, дерево ка;с дерево, но стоило Трофимову задержать на них руку, и он почувствовал, как между клеток дерева пробирается вода, как идет окисление и возникающее внутри тепло испаряет воду, а она снова накатывается, нет, наползает с внешнего, холодного слоя. Трофимов почувствовал и одновременно понял, — и это потрясло его больше. всего. Почувствовать — одно, а понять, что чувствуешь, — совсем другое.

Тут его мозг, во всяком случае, логическая его часть, взбунтовалась. Собственный Голос ядовито поинтересовался у Трофимова, не приклеился ли он к крылечку и собирается ли он что-нибудь поесть. Трофимов мысленно ответил Голосу Трофимова, что естественно, собирается, и, минуя вторую ступеньку, сошел во двор.

Мир несколько потускнел, а радости бытия поубавилось. За время, проведенное в больнице, Трофимов поднатаскался в болезнях психики и их симптомах. Он знал, что такое раздвоение сознания. Впрочем, все как-то не походило на классический вариант. Пока отливающие слабо-янтарным свечением ботинки

Трофимова прокладывали угасающую янтарную цепочку следов к калитке, голос логики не унимался. С дотошностью педанта он объяснял, что денег у Трофимова нет, его комната в общежитии занята, и, кроме того, у входа в нее, его, надо полагать, ждут, как, впрочем, и на вокзале. А между тем — голод не тетка. Трофимов уже вышел на дорогу, когда вспомнил про тушенку. Причем не только вспомнил, но и представил себе вскрытую банку, нежно-розовое мясо в окружении белого зернистого жира, покрытое сверху прозрачным ароматным желе. Он почувствовал его запах, смешанный с ароматом специй, и желудок отреагировал мгновенно. Где-то, примерно в районе солнечного сплетения, образовалась сосущая пустота. Трофимов повернулся к оставленному домику.

И тут он словно оказался в центре бешеного вращения, бесшумного и стремительного. Какие-то силы, какие-то энергии бушевали вокруг. Но не просто бушевали, а поглощались всем его телом, принося ощущение легкости, сытости и как бы заряженности. Все это заняло от силы минуту и когда успокоилось, от голода не осталось и следа. Трофимов сделал по инерции шаг к домику, потом резко повернулся и зашагал по дороге, чувствуя пружинную четкость, легкость и стремительность своего шага. Хотелось смеяться, прыгать и петь. И даже голос логики, буркнувший было «иллюзия», замолчал. Что он мог противопоставить тому, что Трофимов знал. Это было не интуитивное знание, это было знание вообще. Просто знание — инстинктивное, или изначальное, или присущее — на выбор.

Кипящие в Трофимове силы искали выхода. Ему хотелось что-нибудь сотворить. Под горячую руку попался унылый железный столб. Он светился противно-желтоватым, каким-то бугристым цветом. Трофимов подошел, обхватил его ладонями, вздрогнул от неприятно защекотавшего ладони процесса окисления железа и безо всякого усилия выдернул столб из земли. Следом за ним, как корень, потянулся кабель и лопнул, рассыпав а воздухе неживые оранжевые искры. Он извивался по дороге, как раздавленный червяк. Пока кабель умирал, истекая искрами, Трофимов деловито согнул столб буквой «Г» и легко воткнул его в землю посередине дороги. Столб вошел, как иголка в ткань. Утоптанная дорога около столба протестующе-багрово засветилась. Трофимову почему-то стало стыдно. Покраснев, он быстро ушел.

Сколько времени занял переход по «Шанхаю», Трофимов не знал, хотя чувства времени не потерял. Многоцветье окружающего завораживало, и с каждым шагом он все глубже не только воспринимал, но и понимал. Так, одним из первых пришло сознание разницы в глубинных процессах естественного и сделанного человеком. Сделанное тоже жило, но замедленно, потаенно, неуверенно. Или, наоборот, нервно, рывками, Валяющийся у забора толстый обломок ветки светился ровным голубым светом, а забор то вспыхивал ярко, то тускнел — некоторые доски почти не светились, а отливали слабо-синим, по другим лишь пробегала световая волна, то вниз, то вверх. Особенна заметна стала разница живого и искусственного, когда, раздвинув кусты, Трофимов вышел на тротуар. Закованная в броню асфальта полоса мертво чернела, уходя вдаль. Но и она жила, интенсивно отзываясь сгущениями черноты на прикосновение Трофимовских подошв. Сколько может быть чёрных цветов? Трофимов видел несколько. Во всяком случае, он мог указать на асфальте цепочку своих, чернеющих словно провалы, следов.

От дальнейших наблюдений его отвлекли двое, вышедшие ему навстречу. Они отливали багрово-красным. «Интересно, — подумалось Трофимову, пока логическая часть его мозга паниковала и призывала бежать, — они светятся, как та ступенька. Это потому, что прогнили или просто опасны?»

Намерения подходящих были предельно ясны — от них волной исходила угроза и примитивно-простые мысли. Правый, повыше ростом, тупо рассчитывал, куда Трофимов может побежать. Левый, легкий и вертлявый, разочарованно думал, что с этого, судя по одежде, много не возьмешь. Потом правый задумался, пускать ли в ход нож. Однозначного ответа у него не было, но Трофимов знал — пустит. Он знал также, что они скажут и как себя поведут, поэтому дожидаться не стал. Он просто подумал, или пожелал, или как-то развернулся на всю улицу, — Трофимов так и не понял, что же он сделал. Все взвихрилось, встопорщилось, потеряло четкость очертаний. Через секунду мир восстановился в формах и объемах, но уже без этих двоих. Трофимов растерянно оглянулся, поглядел по сторонам — пусто. Тогда он глянул наверх и увидел одного, того, что повыше. Прямо над Трофимовым стоял столб уличного освещения. Он плавно сужался к верху и изгибался в сторону дороги, так что сама лампа, светящаяся ярко-оранжевым светом, висела не над тротуаром, а над проезжей частью. Вот там-то, в метре от нее, на самом изгибе столба и сидел владелец ножа. Трофимову было ясно видно, что он сидел, отчаянно охватив тонкую опору руками и ногами, переполненный ужасом. Мысли его состояли из одного неудобопроизносимого глагола и вскриков «Ой, мама!» при каждом порыве ветра. Второй нашелся в таком же положении на соседнем столбе.

«А что дальше?» — подумал Трофимов, но все решилось за него. Пролетел особо сильный порыв ветра, второй пошевелился, на секунду отклонил центр тяжести от опоры и мгновенно перевернулся. Ошеломленный, он разжал руки и ноги. Ночь пронзил отчаянный вопль. Трофимов вовсе не хотел их убивать, а только попугать. Но тот десяток метров, который отделял его от второго столба, нельзя было преодолеть за время полета вертлявого. Можно было только захотеть, чтобы он не упал. Трофимов захотел, и вертлявый не упал, Что-то подхватило его у самой земли, тряхнуло, так что на всю улицу лязгнули его зубы. Вертлявый быстро сориентировался, вскочил на ноги и с отчаянным: «А-а-а-а!» — бросился бежать. От этого вопля со столба полетел и другой. Трофимов хладнокровно предоставил его ускорению свободного падения и поймал только у самой земли. Другой удирал молча, но не менее стремительно.

Когда топот и крики затихли, Трофимов сел на бровку тротуара и задумался. То, что его возможности превосходят все мыслимое, он знал и до этого. Но теперь они еще расширились, они стали появляться не неожиданно, не сами по себе, а по вызову. Возможно, они — не предел, возможно, ему доступно и что-то еще. Оказавшаяся в своей стихий логическая часть мозга работала вовсю. Отсюда вопрос — природа этих способностей? Ответ — непостижима.

Трофимов по мере сил следил за наукой. Он мог не знать и не знал частностей, деталей, но здесь затрагивались основы, причем не только наук, но всего человеческого мироздания. Хорошо: Но цель? Для какой цели он может использовать эти способности? Тысячи пассажиров Аэрофлота не знают, как устроен самолет, но ведь летают? Один другого перегоняя, замелькали в его голове планы. Все смешалось: нерукотворные, реки в пустыне и мусорные баки во дворах, дождь в период уборки урожая и бородавки на носу директора школы, очередной военный конфликт в районе Африканского рога, выбросы Норильского комбината в атмосферу, растущая в городах преступность и некрасивая, пустая «Доска Почета» напротив того места, где он сидел. Калейдоскоп… воробьи вперемешку со слонами…. И только тогда, когда на холодном асфальте ему представилась Катя, перенесенная прямо с постели, Трофимов опомнился.

Точнее, пришло Знание, еще не все, это он чувствовал, но самое необходимое. Оно не составляло цельной картины, не увязываясь в логическую систему, но давало опору и какое-то направление поиска. Знание было изначальным, Трофимов словно бы вспоминал. Например то, что Силы ему не даны, а вернулись. Откуда вернулись? Когда они были раньше? — не унимался голос логики: Или… Возможно ли противодействие («Чье противодействие?») и не будет ли оно сильнее действия? И, наконец, появилась мысль, что силы его поистине глобальны.

Эта, последняя мысль окончательно погубила голос логики. Трофимов был обычным человеком, во всяком случае мыслил, как обычный человек. Он никогда особенно не интересовался политикой, а в институте избегал студенческого научного общества. Глобальные же силы предполагали возможность глобального действия и требовали глобального мышления или хотя бы такого же понимания. А его у Трофимова не было. Парализованный этой мыслью, перепуганный возможной ответственностью, Трофимов застыл на бровке, как статуя «Сидящий рабочий», во всяком случае, так это выглядело со стороны. На самом же деле Трофимов не просто сидел, а постигал. И постепенно в него входило осознание, естественное, присущее ему изначально, осознание всеобщей всевременной связи всего со всем. Сидя на бровке тротуара в ночном городе, он видел, как страсти вокруг строительства Аммоном-Ра нового храма, плавно перетекают в забастовку английских горняков. Как гниение недостроенного сруба, владельца которого лихо срезал кривой саблей монгольский воин, оборачивается открытием месторождения нефти… Мир был не только един во времени и пространстве, он плавно перетекал из эпохи в эпоху и струи его сплетались в единый поток, направленный одновременно и вперед и назад. Для многого из того, что он видел, у Трофимова не было не только слов, но даже понятий. Но зато была крепнущая с каждой новой картиной уверенность — этим можно управлять. И предстоит это сделать ему, Трофимову, Трофимову?.. Усилием воли Трофимов легко остановил поток Знания и переспросил ночной город: «Трофимову?» Разве этот комплекс звуков определяет то, что сейчас сидит на бровке?

— Эй, гражданин! Гражданин, спите?

— Пьяный. Берем, что ли?

Трофимов с трудом возвратился из транса на грешный асфальт. Он не сразу понял, чего от него хотят, и только когда милиционер начал его поднимать, проснулся окончательно. К счастью, первое желание он усмирил. Столб просто не выдержал бы тяжелого милицейского «газика». Кроме того, милиционеры были в своем праве.

Как спокойно было в уединенной избушке Потапыча! Трофимов еще только подумал об этом, а городские огни замелькали, слились в сплошное сияние, и он почувствовал под собой продавленную сетку кровати. Здесь, в неярком свете потолка, стен, стола и консервной банки, думалось спокойней. И Трофимов надолго застыл, ощущая, что когда он снова выйдет на крыльцо, может начаться новая эра в истории Земли.

На улице водитель «газика» высунувшись из кабины, сказал стоявшему у бровки милиционеру:

— Ну, и что ты там нашел?

— Да блестело что-то, оказалось, осколок стекла.

Он сел на свое место, и машина, фыркнув вонючим дымом, уехала.


Примерно в это же время проснулся Выговцев. Проснулся с твердой уверенностью, что он уже не Выговцев, во всяком случае, почти не Выговцев. Впрочем, это не имело значения, он во все эпохи был он, как бы его не называли. И разбудило его осознание того, что он получил Силы, а если Силы пришли, то следовало спешить.


Содержание:
 0  Вокруг предела : Евгений Ленский  1  2. Из записей врача-интерна Анатолия Петровича Выговцева : Евгений Ленский
 2  3 : Евгений Ленский  3  4 : Евгений Ленский
 4  5. Из записей врача-интерна Анатолия Петровича Выговцева : Евгений Ленский  5  6 : Евгений Ленский
 6  7 : Евгений Ленский  7  8 : Евгений Ленский
 8  9. Из записок врача-интерна Анатолия Петровича Выговцева : Евгений Ленский  9  вы читаете: 10 : Евгений Ленский
 10  11 : Евгений Ленский  11  12 : Евгений Ленский
 12  13 : Евгений Ленский    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.