Фантастика : Социальная фантастика : Бастион : Дмитрий Леонтьев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31

вы читаете книгу
Дон — Жуан убивающе любит. Этих шелковых рук не разжать… Но бывает: рождение губит, а погибель способна рождать. Р. Казакова.

Бастион

Часть 1

Любимец Дьявола

Глава 1 

Дон — Жуан убивающе любит.

Этих шелковых рук не разжать…

Но бывает: рождение губит,

а погибель способна рождать.

Р. Казакова.

Когда она вошла, разговоры в зале смолкли. Мужчины, как по команде, выполнили «равнение на нее», а их спутницы, наоборот, с деланно — равнодушными гримасами отвернулись в противоположную сторону. Напрасно. Право слово, там было на что посмотреть, и было чему поучиться. Высокая, статная, на вид лет двадцати семи — двадцати восьми, с холодными, как весенние озера, голубыми глазами, и четкими контурами немного надменного рта... Если б ваятели древней Эллады увидели эти тонкие, правильные черты лица, то, в бессильной ярости от собственной бездарности разбили свои статуи еще до того, как это сделали за них варвары. Пышную гриву черных волос, она украсила диадемой в виде двух переплетенных змей, глаза которым заменяли огненно — красные рубины.

Очнувшийся от оцепенения официант бросился было к ней, намереваясь предложить столик, но она остановила его небрежным движением руки, и медленно обвела взглядом сидящих в зале. Трое или четверо наивных ловеласов, тут же вскочили со своих мест, заискивающе улыбаясь, и жестами приглашая присоединиться к ним. Она не удостоила их даже взглядом, продолжая осматривать зал, пока не заметила меня.

Я сидел за дальним столиком, у танцевальной площадки, в компании литровой бутылки виски, и скучал. Она подошла, и, не дожидаясь приглашения, уселась напротив.

— Привет, ангелочек, — сказала она низким, чуть хрипловатым голосом, который многие мужчины почему-то находят невероятно сексуальным, и кивнула на бутылку: — Опять катаешься на машине времени: выпил — и наступило завтра?..

— Привет, костлявая, — усмехнулся я. — Косу тебе охрана пронести не разрешила?

Она рассмеялась. Пожалуй, это была единственная женщина, которую я всегда был действительно рад видеть. Впрочем, «женщиной» ее можно было назвать, разве что, выпив, тот самый литр виски, что стоял передо мной. Во-первых, она была старше всех женщин на земле, вместе взятых, во — вторых, красивей... Да что там женщины?! И по ту, и по эту сторону мира, в красоте с ней могла сравниться лишь моя мать, что было неудивительно, ибо они были родными сестрами.

Удивительная женщина моя тетя: нежная и грациозная, как лань, в схватке она становилась свирепа и опасна, как дикая пантера. Пожалуй, она была лучшей воительницей на земле. Ни ангелы, ни демоны, не говоря уже о простых смертных, не имели против нее ни единого шанса. Даже мой отец не мог бы сравниться с ней в воинском искусстве. А это, мягко говоря, высокий показатель...

— Коса не подошла бы к моему платью, — пояснила она, вытаскивая из моей пачки сигарету, и делая изрядный глоток из моего же стакана. — Но что толку объяснять тебе такие тонкости? Ты уже давно утратил к женщинам вкус, ангелочек.

— Я же просил не называть меня так!

— Но ведь я помню тебя еще кучерявым карапузом, с голой попкой и белоснежными крылышками. Шустрый такой был проказник... Амурчик...

— Может ты и не заметила, но с той поры утекло много воды. Впрочем, — поддел ее я. — в твоем-то возрасте пара-тройка тысячелетий значения не имеют.

— Да и ты малость подрос. Щетина, кожа — джинса, взгляд перенасыщенной порочности... Это называется «имидж», или ты себя так чувствуешь?

— Прожив столько времени среди людей, сложно остаться ангелом любви. Они здесь не выживают. Здесь есть место только для Порока. Это ты все та же...

— С чего бы мне меняться? — пожала она плечами и залпом осушила целый стакан виски. Пить она тоже умела — этого у нее не отнять. Напивалась, правда, крайне редко, но уж если это случалось... Я осторожно отобрал у нее стакан и бутылку.

— Но зато я делаю свою работу по прежнему качественно, — продолжила она. — А вот ты... В этом мире нужен ангел Любви, а не Порока. Слишком мало первого, и слишком много второго…

— Не начинай сначала, — попросил я. — Я не люблю людей и не собираюсь жертвовать ради них даже частичкой времени. Не говоря уже о всей своей жизни. Меня часто называют демоном, но по мне так, люди хуже демонов. А с чего это ты вдруг стала заботиться о людских нравах?

— Да плевала я на их нравы, — откровенно призналась она, закидывая ногу на ногу. Мужчины за соседними столиками громко засопели и дружно заказали у официанта по двести грамм водки.

— Просто ты нарушаешь законы мироздания, — продолжала она, словно не замечая устремленных на нее со всех сторон взглядов. — И я за тебя боюсь. Когда наступает Срок, я увожу людей в те места, которые они заслужили своей жизнью, то же касается и Бессмертных, когда они перестают быть Вечными, и нарушают законы мироздания. Разумеется, я, по блату, подберу для тебя что-нибудь... Этакое…  миленькое. Но стоит ли торопиться?

— Не пугай, курносая, — сказал я. — Меня уже сложно напугать. Признаться, мне вообще осточертел этот мир, и если б не...

Я осекся на полуслове, но она поняла, и так посмотрела на медальон на моей груди, что я невольно прикрыл его ладонью. Тут же опомнился, и покачал головой:

— Видишь, до чего дошел?.. Нервы…Скучно мне, тетушка. Я перерос порученное мне. Нет больше ни желаний, ни веры. Женщины — слишком примитивные существа, что б вообще тратить на них время. Все — было, все — надоело, все — суета сует... Даже сам процесс флирта, соблазнения, влюбленности, настолько предсказуем, что вызывает не азарт, а тошноту. И знаешь, что парадоксально? Как ангел Любви, я достигал куда меньших результатов, чем как ангел Порока. Что из этого вытекает? Ангел Порока сильнее ангела Любви.

— У тебя совсем голову снесло, — вздохнула она. — Любовь, это то, что сильнее всего на свете, а ты — лишь одна из ее теней. Теней!..

— А ты говоришь банальности, — утомленно парировал я. — «Добро — это добро, зло — это зло, черное — это черное, а белое — это белое»... Бла-бла–бла… Оглянись! Мир изменился! Нет уже ни добра, ни зла… Одна серость! Сплошные «инь и янь в одном флаконе». И в добре уже есть зло, и во зле — добро... Мерзость какая!..

— Хочешь вылечу от скуки? — прищурилась она. — Новое пари, а?

Это была наша старая забава. Время от времени мы придумывали друг для друга, казавшиеся невыполнимыми задания, заключали пари и тем развлекались. Если б вы только знали, какие империи создавались и разрушались из-за таких «мелочей» как любовь и человеческий фактор. То, что казалось незыблемым, рушилось из-за одного — единственного расставания, и создавалось — из ничего! — из-за одной — единственной встречи. А строителями были мы. Скучно, очень скучно жить среди примитивных и однообразных людей годами, веками, тысячелетиями... Монотонно выполнять свою работу из года в год, и тускнеть самому, поневоле уподобляясь окружающей тебя серости...

Свою тетушку я обожал. Мудрая, как мир, непобедимая, как время, порой грозная, и даже коварная, она обладала задором пятнадцатилетней девчонки. Немало мы с ней покутили и подурачились за эти века. Но, и к моей чести надо сказать, что я тоже не давал ей закиснуть от скуки. Бывало, — и ох как бывало! — что и непобедимая Смерть вынуждена была отступить, с хохотом признавая свое поражение!..

— Пари? Хм-м... Предмет спора?

— Ты же просто кичишься своей опытностью и профессионализмом. Тебя прямо распирает от самодостаточности… Вот, давай и поиграем  «в любовь»... Так, говоришь, никто против тебя не устоит?

— Никто, — твердо заверил я. — А в чем подвох? Какие-то особые условия на этот раз?

— Никаких! Соблазняй, влюбляй, пытайся удержать... А я посмотрю.

— Издеваешься? — обиделся я. — Это не серьезно. У нас были с тобой такие пари, такие интриги, и после всего этого ты...

— Да, но есть нюанс, — подняла она указательный палец.

— Какой?

— Пошли годы. Ты изменился. И уже давно не ангел Любви. Ты — Порок. На это я и делаю ставку. Не ври себе: не все понятия перепутаны. И добро, по прежнему остается добром, и любовь — любовью. Кто этого не понимает — проигрывает. Люди часто пытаются подменить понятия, но суть вещей от этого не меняется.

— Меня это не привлекает. А думал, будет интересно, а ты опять о банальностях...

— Интересно будет, — заверила она. — Сам себе удивишься. Спортсмены тоже долго не верят, что их время вышло, но годы берут свое. Ты ослаб. Я вижу это.

— Что-то ты темнишь, — задумался я. — Что-то здесь не так...

— Ну ты же так в себе уверен...

— Уверен. Потому и не интересно.

— Даже несмотря, что на кону?..

— И что ты предлагаешь?

Она вмиг стала серьезной.  Глаза прищурились, даже зрачки превратились в две тонкие, вертикальные полоски... Но этим меня не испугаешь. Видел я лица и пострашнее: благообразные, ухоженные, сытые и самодовольные лица людей. Вот это действительно страшно. А смертью меня не напугать — мы с ней слишком давно знакомы...

— Ну что ж, если ты так уверен в себе, ангелочек... Тебя не устрашит  никакой заклад. Я предлагаю сыграть на большие ставки!

— Тогда и я потребую от тебя серьезный вексель.

— Надо думать, — жестко сказала она. — Ведь мы ставим с тобой на одно и то же... На нее!

Ее палец был направлен в медальон на моей груди.

— С ума спятила?! — рассвирепел я. — Совсем рехнулась?!

— Что с тобой, ангелочек? — с притворным удивлением распахнула она огромные глаза. — Ты же никогда не боялся играть на судьбы других людей? Сотни миллионов судеб тебя не заботят, а в эту девчонку ты вцепился намертво... Отпусти ее. Ты не можешь удерживать ее вечно. Ее срок давно вышел...

— Это не твое дело — считать не принадлежащие тебе сроки! Она — часть меня, и не покинет этот мир, пока его не покину я! Я ее не отдам!

— Только мучаешь девчонку, — поморщилась она. — Но мне интересно, чего ты так испугался? Вроде так был в себе уверен... Какая разница, что на кону, если ты видишь, что у тебя на руках — тузовое каре?

— Потому что я не удивлюсь, если узнаю, что оно имеется и у тебя! Мы оба привыкли играть краплеными колодами... Но, предположим, что я выиграю... тогда я могу потребовать, что бы ты освободила ее и вернула мне навсегда?

— Разумеется.

Я задумался.

— Даже не знаю... Ставки действительно высоки. Я должен все обдумать.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась она. — Думай.

Я посмотрел на нее с подозрением:

— И кто же будет моей целью? Ты уже выбрала кандидатуру?

— Нет, можешь сам выбирать, —  она оглянулась, рассматривая сидящих в зале, и развлекающихся на танцполе. — Мне все равно. Не в них дело... Тебе из них кто-нибудь нравиться?

— Мы еще не заключили пари, — быстро сказал я.

— Я помню.

Недоверчиво хмыкнув, я перевел взгляд на танцующих. Семь женщин, и ни в одной я не заметил ничего особенного. Четверых, постарше и менее красивых, я отмел из чисто эстетических соображений. Из трех оставшихся мое внимание привлекла пластика одной, в недорогом, простеньком платьице. Девчонка как девчонка. Лет двадцати «с хвостиком». Среднего роста, стройная, явно не из пресловутой, и осточертевшей среды «золотой молодежи». Не красавица и не уродинка... Так... Самая обычная. Да еще и явно перестаравшаяся с коктейлями, судя по ее упоению танцем. Легкая жертва. Я хоть сейчас мог поклясться, что уже через час она будет в моей постели, но... Ставки, ставки...

— Предположим... Только теоретически! Что вон та, — указал я тетушке на свою избранницу. — Или ты хочешь выбрать сама?

— Я уже сказала, что мне все равно, — усмехнулась она. — Тебе их соблазнять, а не мне. Пусть будет та... Так что ты решаешь?

— И все же я должен подумать, — твердо сказал я. — Что-то здесь не так... У меня отличная интуиция. Я всегда чувствую подвох…

— Ну, на тебя не угодишь, — покачала она головой. — Хорошо, думай хоть до следующего века.

— Столько не потребуется... К полуночи дам ответ.

— Договорились, я приду в полночь... А теперь — может, покуролесим, а? Как в старые, добрые времена?

— Нет, я должен побыть один. Взвесить все... Покуролесим, когда я выиграю пари.

— Как знаешь...  А я, пожалуй, развлекусь... Эй, ростовщик! — окликнула она толстощекого бизнесмена, безуспешно пытающегося закадрить такую же толстощекую «бизнесвумен» за соседним столиком. — Ростовщик!..

— Тетушка, — шепотом предупредил я. — Сейчас они называются предпринимателями.

— Да? И что же они предпринимают?

— Попытку заработать деньги.

— А я что говорю? — удивилась она. — Эй, ростовщик! Предприниматель! Хочешь заняться пьянством и развратом?

— А то! — он горделиво бросил взгляд на своих менее удачливых соседей, поглядывающих на него с явной завистью.

— А тебе мама говорила, что разврат — это плохо?

— За что ты его? — поинтересовался я, пока «предприниматель» хлопал глазами, пытаясь найти хоть какой-нибудь ответ.

— Его срок пришел, — просто сказала она. — Слишком много он наделал в своей жизни. Время платить...

— Тебе денег, что ли надо? — наконец нашелся коммерсант. — У меня есть... Перебирайся за мой столик, не пожалеешь....

— Главное, что б ты не пожалел, — подмигнула она. — Я ведь очень дорогая девочка. Ты даже не представляешь — насколько...

— Деньги есть, — запыхтел обиженный толстяк. — Денег много...

— Ну, тогда пойдем, удачливый ты мой, предприимчивый... А ты думай, — сказала она мне на прощанье. — Второй раз предлагать не буду. В полночь я приду за ответом...


Я сидел в кресле, перед камином, и смотрел на огонь. Я люблю огонь. Есть в нем что-то таинственное, завораживающее, нежное, и вместе с тем яростное. Есть ласка и опасность, величие и беспрерывное движение. И есть в нем память. Память древняя, притягательная, манящая, как загадка вечности и пугающая. Основная ошибка людей состоит в том, что, несмотря на свой краткий век, они позволяют забывать себе слишком многое. И плохое, и хорошее, и необходимое, и дорогое... Я же не могу забыть ничего....

Огонь... Я помню, как мы сидели с ней у огня там, на берегу озера, над обрывом, под шатром из звезд, и ее золотые волосы, рассыпанные по обнаженной спине, играли бликами пламени, а губы манили и обжигали... Да, в отличие от людей, я не забываю ничего... И ничего не прощаю. Я, ангел, от боли ставший демоном, наделенный опытом веков, властный над силами природы и помыслами людей, любимец Дьявола... Впрочем, тогда, в незапамятные времена, кажущиеся теперь сказкой, я еще был любимцем Афродиты. Несущий любовь другим, я посмел возжелать ее для себя, влюбившись в простую смертную. Я знал, что переживу ее. И знал, что не смогу пережить этого. Я мечтал связать наши судьбы воедино, и мне было безразлично, пришлось бы для этого поднять ее над смертными, или стать смертным самому. Я воспротивился закону мироздания, пошел против самого Создателя... Я обезумел, когда ее отняли у меня. Почти отняли. Я все же сумел удержать ее на краешке этого мира, не отпустив в дали, закрытые даже для меня. И это было второе преступление. Третье я постиг чуть позже, возненавидев людей так, что с удовольствием взялся бы за работу по уничтожению всего рода человеческого... Но даже для этого я слишком устал…

Я люблю ее и мучаю нас обоих. Но я не могу иначе. Я знаю, что она еще жива, что она рядом, в этом мире, а  стало быть, есть и надежда... На что? Может быть, на это пари... Может, это тот самый шанс, который я ждал долгие десятилетия. Страшный спор, ставкой в котором наши души, но, пожалуй, это действительно последний шанс. Смерть, как проводница в Иные Миры и впрямь, в редчайших случаях может отпустить вверенную ей жертву. Но если я проиграю... Но я не могу проиграть! Мне нельзя проигрывать! Нельзя...

Я снял с шеи медальон и раскрыл его. Прядь искрящихся солнечным светом волос и маленький листочек дуба — вот и все, что осталось мне на память от нее. Пламя в камине взвилось, рисуя огненными нитями очертания дуба Княжьего Лога — узловатого, корявого, могучего, страшноватого, и... самого дорогого для меня на этом свете. Из переплетенных ветвей на мгновенье проступили черты прекрасного и чуть печального лица. По коричневой коре заструились золотистые волосы....

Видение заколыхалось, словно водная гладь от брошенного камня, и прямо из огня, в комнату шагнула приветливо улыбающаяся Смерть.

— Ты становишься меланхоликом, ангелочек, — заявила она. — Пьешь, грустишь у огня, снова пьешь... Что решил?

Я закрыл медальон и вновь надел на шею, пряча под рубашкой от насмешливых тетушкиных взглядов.

— Я согласен, — сказал я. — Мою ставку ты знаешь. Если выигрываю я — ты возвращаешь мне ее такой, какой она была триста лет назад.

— А если выиграю все-таки я, то делаю то, что должна была сделать уже давным — давно: забираю девчонку туда, где ее ждут уже триста лет, — согласилась она. — Ах, ангелочек, ангелочек!.. Полюбить смертную... Налей-ка мне вина, поухаживай за дамой.

Она перетащила свободное кресло поближе к камину, устроилась напротив меня, и продолжила:

— Итак, ты убежден, что по-прежнему способен покорить любую девушку настолько, что она останется с тобой «в бедности и богатстве, в болезни, и в здравии»?

— Я этим занимаюсь не одну сотню лет.

— Занимался, — поправила она. — Последнее время ты совращаешь, обольщаешь и развращаешь, а это, знаешь ли, не такое уж хитрое дело. Покорить ее ты сможешь, ангелочек, в этом я даже не сомневаюсь. Вот сможешь ли ее удержать, не смотря ни на что?

— Смогу… Только мне потребуется от тебя одна вещь. Мне нужны ключи от Дороги Сновидений.

— Это-то тебе зачем? — удивилась она.

— Играем не по-детски, — пояснил я. — Всякие там казино — бары — рестораны — бутики, Карибы и Гавайи — я и так обеспечу. От меня самого, еще ни одна девушка не отказывалась. Знания, опыт — все есть в избытке, но... я хочу показать ей все грани любви. Во снах, я проведу ее по Дорогам, на которых она познает счастье и горе, научится отличать добро от зла, и ложь от правды... Она проживет тысячи жизней, побывав всеми женщинами, познавшими любовь. Она увидит, как любовь меняет страны и континенты. Увидит, как она меняет самих людей. Она будет императрицей и рабыней, жертвой и палачом, наисчастливейшей и несчастнейшей... Человек довольствуется лишь своим опытом, потому и не ценит того, что имеет, а я покажу ей столько отражений чувств, что ее опыт сравняется с моим, и тогда моя любовь станет для нее в этом ожерелье опыта — самым драгоценным камнем. Все познается в сравнении...

— Тогда какой смысл мне отдавать ключи? Что б усложнить ситуацию самой себе?

— Ты тоже можешь потребовать от меня... что-нибудь...

— «Что-нибудь»… Ладно, я подумаю. Если возникнет необходимость — потребую. Держи, — она сняла с пальца перстень с кусочком черного янтаря и протянула мне. — Как пользоваться Дорогой, еще не забыл?

— Один я могу отправиться по ней хоть сейчас, но мне придется путешествовать по ней со спящей, а это тяжелая ноша, — сказал я, надевая перстень.

— Главное — не забудь, какому миру соответствует какой знак, а то заплутаешь среди звезд, и наше пари растянется на... триллион лет.

— Помню, помню… Мир Вечной Юности — Единорог, Мир Творчества — Пегас, мир Науки — Сфинкс, — нетерпеливо отмахнулся я. — И так далее. Кубы, шары, птицы, змеи, камни, звуки... Сроки для пари будут?

— Да сколько пожелаешь, — пожала она плечами.

— Какая-то ты слишком добрая, — недоверчиво посмотрел я на нее. — Затягивать я  не хочу. Год — другой... Трех лет мне хватит вполне. Я соскучился по ней. Она мне нужна... Или мне не нужен этот мир. Он устроен слишком гнусно.

— Смотря что называть гнусностью, дружок, — возразила она. — Кто делает этот мир таким? Цель оправдывает далеко не все средства, ангелочек... Девочку-то сможешь найти, или помочь?

Я усмехнулся, встал с кресла и подошел к двери, ведущей в спальню. Заинтригованная тетушка следила за мной. Открыв дверь, я кивнул на спящую девушку:

— Ее зовут Ольга... И это было совсем нетрудно, тетушка...

— Ну, в этом — то я совсем не сомневалась, — пожала она плечами. — В этом и я не последняя специалистка. Посмотрим, сможешь ли ты ее удержать...

— Будешь мешать, — понимающе посмотрел на нее я.

— Обязательно! — заверила она горячо.

— А в этом я не сомневался... Ну что ж, по рукам?

— По рукам! — согласилась она, протягивая ладонь.

Словно ветер прошелся по комнате, и мою руку обожгло холодом. Огонь в камине окрасился в ярко — багровый цвет, взметнулся, разбрызгивая во все стороны похожие на кровь искры, и погас. А когда, мгновеньем спустя, я зажег его вновь, тетушки в комнате уже не было. Игра началась...

Выйдя в коридор, я подошел к огромному, в человеческий рост, зеркалу и придирчиво осмотрел себя. Меняя внешность в последний раз, я взял ее с одного из рекламных плакатов «Лайки Страйк». Мужественное, загорелое лицо, густые русые волосы, насмешливые карие глаза, спортивная фигура, легкая, «ухоженная» щетина... Удовлетворенно кивнув, я коснулся янтарным перстнем зеркала и произвел некоторые изменения в своем отражении. Напротив меня теперь стоял широкоплечий, голубоглазый блондин с ямочкой на волевом подбородке. Протянув руку, я помог отражению шагнуть в комнату.

— Привет, — сказал я. — Как ты?

— Застоялся, — ответил он. — Можешь ничего не объяснять — я все слышал. А зачем...

— Для контраста, — пояснил я. — Не люблю класть все яйца в одну корзину. Разная внешность, разный подход, разный уровень жизни... Но играть будет на одну руку. Впрочем, это и так и так — одна рука.

— И я опять в роли жертвы? — невесело улыбнулся он.

— Извини, — развел я руками. — Я мог бы окружить ее дюжиной своих отражений, но не вижу смысла тратить время. Справимся вдвоем. Все, как обычно. Я буду бизнесменом, жестоким и удачливым, ты — ученым, ответственным, серьезным, талантливым, и бедным... Имя Владимир тебя устроит?

— Мне все равно.

— Ну а я буду... Да хоть Николай. Остальное доработаем по ходу игры, в зависимости от обстоятельств. Иди, подготовь все, цену этого пари ты знаешь... Не подведи меня!

Он шагнул в зеркало и исчез, а я вернулся в спальню. Присел на край кровати, поправил на спящей девушке одеяло, и вздохнул:

— Прости, девочка. Надеюсь, эта боль не будет для тебя слишком велика. Так уж вышло... Зато я покажу тебе то, чего еще не видел ни один смертный. Нас ждет дальняя Дорога, и сейчас мы сделаем первый шаг, Ольга... С чего бы начать? Хм-м... Ольга… Пожалуй, с этого и начнем...

Я вздохнул, и решительно приложил перстень ко лбу спящей...

Сон первый

Солнце пекло нестерпимо. Кони устало ступали по свежескошенной траве.

— Покос. Близко жилье, а от дружины мы слишком оторвались, — оглянулся Олег.

— Так кругом наши данники, — удивился Игорь. — Чего боятся?

— Бояться, — усмехнулся Олег в густые, вислые усы. — Бояться вообще ничего не надо. От бед не бегай, но и нарочно их не дразни. Слабые всегда ненавидят сильного — запомни это. Ты слишком горяч и беспечен, князь. Я научил тебя всему, что знал, но характер свой передать не могу. Сам оттачивай. Видать, не важный из меня воспитатель...

— Из тебя?! Да ты самый великий и мудрый воин на свете! Такого правителя, как ты...

— Я не правитель, Игорь. Правитель ты. Я только удерживаю для тебя власть, как и обещал твоему отцу. Наберешься сил, будешь держать сам. Я становлюсь стар. После смерти Рюрика минуло двадцать пять лет. Сколько мне еще осталось? Знают лишь боги...

— Ну что ты говоришь? Ты крепок, как дуб. А боги...

— Боги помогают сильным, — оборвал его Олег. — Тем, кто может приносить им богатые жертвы. Я давно служу им, и знаю их хорошо. Я давно уже не испытываю к ним ни страха, ни любви. Мне кажется, что они так же устали от жизни и работы, как и я. А может и вовсе умерли...

— Ты не боишься их гнева?

Олег неопределенно пожал плечами. Оглянулся, всматриваясь в пустынную даль.

— Надо подождать отряд, — решил он. — Мы слишком далеко ушли. Спешимся, ждать придется долго.

— Так давай доедем до жилья, остановимся, назовемся, потребуем...

— Когда — нибудь, ты найдешь то, к чему так стремишься, — вздохнул Олег. — И очень этому не обрадуешься. Тебя мало били, князь. Ты не имеешь осторожности.

— Можно подумать, тебя часто били, — обиделся Игорь.

— Постоянно, — расплылся в улыбке воевода. — И чем только не били, разве что сундуками... хотя, помню, в том селении... Эх, были времена! Зато уже лет тридцать, как я всех бью... Чересчур уж я тебя защищал. Надо было пару раз отдать на посрамление. Беды — лучший учитель. Умру я — кто тебя защитит?

— Боги!

— Ну да, ну да, — вновь вздохнул Олег. — Они — то защитят...

— Олег, ты же — волхв, как ты можешь так говорить о богах?!

— Я их много видел. Добрых и злых, каменных и деревянных, старых и молодых, а я ведь объехал только крошечную часть земли. Боюсь, что богов на свете больше, чем воинов в твоей дружине. Но я не встречал тех, которые любили бы людей. Мы для них... Как цветы для пчел... В лучшем случае.

— А наши — сильнее других?

Олег снял с коня седельные сумки, отстегнул пояс с мечом и, неожиданным, почти неуловимым движением, отбросив ножны в сторону, приставил острие к шее Игоря.

— Воевода! Ты что?!

— Не понял? — Олег подобрал ножны, вложил меч и повесил на ветвь дуба. — Ты веришь в богов, а я в них разочарован, но мог снести твою голову одним ударом... Все равно не понял?

— Нет...

— Они молчат. Может, умерли, может, спят, а может, это и вовсе не боги, а какие-то обманщики... Раньше я верил истово. Верил, потому что боялся... Достань из сумок еду и фляги... Боялся, когда плыл по бушующему морю, боялся, когда бросался в гущу кровавой схватки, боялся, когда болел... Потому и стал волхвом. А потом перестал бояться. И стал надеяться только на себя.

— А то, что ты рассказывал мне о создании мира и сумерках богов, их последней битве?..

Олег пожал плечами:

— Что — то, из этого, наверное, правда... А может, и нет...

Он с видимым удовольствием стянул дорогую восточную кольчугу, снял грубую рубаху, сел у дуба, прислонившись к нему спиной и начал стягивать сапоги. Гладко выбритый, за исключением седого клока поредевших волос, его череп блестел от пота.

— Я объехал много стран, — сказал он. — И везде есть такие же истории... Тебе пора жениться, князь, — неожиданно сломал он разговор. — Тебе скоро тридцать. Ты знаешь законы. Не дашь наследника — потеряешь власть... Твои забавы с наложницами законного наследника не принесут. Ты должен заботиться о продолжении рода. О благополучии твоих воинов. Они много сделали для тебя. Пора перестать быть ребенком и вспомнить о долге перед родом.

— Я знаю, но... они все какие-то... то рябая,  то корявая...

— Вот для этого и есть наложницы, — с сотый раз, терпеливо втолковывал Олег. — А жениться надо на дочери могущественного соседа. Породниться, получить поддержку в трудную минуту. Расширить владения. Не тебе это надо — роду.

— Я знаю, воевода, знаю... Только не могу. Веришь: как взгляну на этих жаб, как представлю, что проведу с ними всю жизнь... Не неволь ты меня.

— И рад бы, да не могу. Я становлюсь стар. Я обещал твоему отцу...

— Расскажи о нем.

— Не увиливай.

— Женюсь, Олег, обязательно женюсь! А сейчас расскажи мне об отце.

— Даже не знаю... Все что можно было рассказать, я уже рассказал не раз... Он был сильный воин и отважный конунг. Когда-то давно, наши прадеды пришли с земель варяжского моря, и осели на холодной и суровой земле у моря Белого. Породнились со славянами, населявшими эти земли. Уже тогда эта страна называлась Гардарики — страной городов. Большая, сильная, богатая страна. Через нее пролегали многие торговые пути, потому многие хотели получить эти земли, но славяне никогда не уступали никому ни пяди. Легенды гласят, что наши далекие предки были когда — то в родстве, потому они так легко приняли нас вновь. Наш конунг породнился с их конунгом, и мы стали родственниками рода Гостомыслов, правящих Русью уже семь поколений. Но у них никогда не было мира между собой. Слишком сильные, слишком смелые, слишком энергичные, они объединялись промеж собой только перед лицом великой опасности. А в мирное время... Это «слишком» их всегда разъединяло. Не знаю даже, что способно смирить их, кроме сильной руки.  Пожалуй, что смирить они могут себя только сами, но что для этого нужно — ума не приложу. Ты не видел, что здесь творилось тридцать лет назад... Кровопролития, междоусобица, брат вставал на брата... А род Гостомысла к тому времени пресекся: все его сыновья погибли в боях. Остались лишь дочери. Вот тогда он и вспомнил о родстве с твоим отцом. Отдавать дочь за мужчин соседних родов значило потерять власть навсегда. А власть... Власть это самое сладкое вино на свете, и самое хмельное... Твой отец женился на одной из дочерей Гостомысла. Другие роды славян пытались оспорить это решение, но твой отец и Гостомысл прекратили мятежи решительно и быстро. Но твой отец был уже немолод и сильно изранен в боях. Он не успел насладиться своей властью полной грудью, но взял с меня слово, что я сохраню и его власть, и его род. Почти тридцать лет я честно держу слово, а теперь начинаю боятся, что умру, не сдержав его. Что я скажу твоему отцу, когда встречу его на полях Валгаллы? Что воспитал воина, не желающего думать? Вождя, не заботящегося о благе своего народа?

— Олег, я не подведу тебя! — улыбнулся во весь рот Игорь. — Женюсь я! Обязательно! Просто... Попозже... Расскажи лучше, как ты хазар воевал!

— Как — как... Мечом! И головой.  За время распрей славяне едва не упустили половину своей земли. Не желая делить ее друг с другом, они едва не отдали ее врагу. Многие племена славян были уже обложены немалой данью, а больше половины сбора с кораблей, проходящих по торговым путям, шла в чужие мешки... Я вновь отнял эти земли. Для тебя. По смерти твоего отца два конунга увели часть дружины, мечтая жить в собственной империи, но я лишил их этой мечты...

— Я был маленьким, но я помню, как ты держал меня на руках и кричал им: «Вы — не конунги! Вот — конунг!».  А воины рубили их на части...

— Да, я убил их, — согласился Олег. — Тем более, что они приняли византийскую веру. Да и город, который они облюбовали для себя, был расположен уж очень удобно. Присмотрись к нему, конунг, за этим Киевом большое будущее...

— Ты это зришь как волхв? — в суеверном восторге приподнялся на локте Игорь. — Тебе  это открыли боги?

— Я уже устал вздыхать, — скорчил гримасу Олег. —  Какие боги?! Ты посмотри, как он удачно расположен!.. Оттуда Аскольд и Дир даже пытались взять самый богатый город мира — Константинополь.

— А у тебя это получилось! Я столько слышал об этом! Но как ты догадался поставить корабли на колеса?!

— Какая лучшая дорога в мире?

— Римская... Нет, греческая!

— Река — лучшая дорога в мире. Летом мы плывем по ней на кораблях, зимой ставим корабли на полозья, и... ни ухабов тебе, ни буреломов. А славяне путешествуют по рекам на телегах. Летом ставят их на колеса, зимой на полозья, вот я и вспомнил об этом... Я устал, Игорь. Давай поговорим обо всем этом после... У меня к тебе просьба... Уважишь старика?

— Ты опять о женитьбе?

— К женитьбе мы еще вернемся... Нет, я пока хочу немного вздремнуть, а ты переберись на другую сторону этой речки. Я знаю эти места, доводилось бывать здесь... Она называется Псков. Вон там, справа, за излучиной, есть дикие яблоки, с крохотными такими плодами, чуть больше моего ногтя. Нарви мне их. Они нужны мне для снадобий.

— И все? — удивился Игорь.

— А еще — женись, — зевнул воевода, заваливаясь в траву. — Иди, княже, иди, не докучай старику...

— Сказал бы просто: дай поспать, — ворчал Игорь, облачаясь в кольчугу. — Яблочки ему... а не было бы яблок, за чем бы послал? За желудями?

...Он не заметил острого и совсем не сонного взгляда, которым провожал его старый воин...

Река оказалась куда шире, чем юный князь предполагал. Вода спокойная, даже какая-то ленивая, словно разомлевшая на солнышке, но опытный глаз воина угадывал и скрытые стремнины, и отсутствие малейшего намека на брод.

Вспомнив о виденном недавно покосе, князь решил пройтись вдоль берега до селения, где попросту приказать старейшине отправить кого — нибудь на тот берег за этими трижды проклятыми яблоками. Но не успел сделать и ста шагов, как наткнулся на укрытую в небольшой заводи лодку. В лодке, закинув руки за голову и укрыв лицо от палящих лучей солнца просторной войлочной шляпой, спал человек. Длинная рубаха из грубого, небеленого сукна и такого же грубого покроя штаны, выдавали в нем человека рода незнатного.

— Эй, парень! — окликнул князь.

Человек в лодке встрепенулся, бросил из под полей шляпы настороженный взгляд, и едва заметно подобрался, словно готовясь в любой момент прыгнуть в воду.

— Не бойся, — поспешил остановить его Игорь. — Я с миром. Мне надо на тот берег. Я — Игорь, сын Рюрика...

— Хоть сам Сварог, — спросонья голос у перевозчика был хриплый, невнятный. — Чем заплатишь?

— Ты не слышал?! Я — Игорь, твой князь!

Человек молчал. Игорь с трудом подавил в себе поднимающийся гнев, заглянул в сумку, вытащил завернутые в тряпицу рыболовные крючки, тонкой византийской работы и брезгливо швырнул перевозчику:

— Этого хватит?

Человек поймал добычу, внимательно рассмотрел, и так же молча взялся за весла. Развернул лодку, предоставляя Игорю узкое сидение на корме, оттолкнулся веслом... Дорогую князь молчал, внимательно рассматривая спину и запястья своего странного помощника, и лишь когда лодка дошла до середины реки, резко наклонился вперед, срывая с перевозчика шапку. Каскад золотисто — русых волос хлынул на спину сидевшей на веслах девушки.

Весла замерли в воздухе, однако, ожидаемого визга князь не услышал.

— Зачем балуешь? — уже нормальным, звонким голосом спросила она.

— А зачем таишься? Ну — ка, повернись!

— Ты просил тебя перевезти...

— Повернись! Может, ты прокаженная, а я тут с тобой...

С едва заметным вздохом девушка повернулась.

— А — а, вот оно в чем дело, — расплылся он в улыбке. — Тогда понятно...

Сказать, что девушка была просто хороша, не поворачивался язык. Тонкие черты умного, чуть печального лица были безукоризненны. Черные, красиво изогнутые брови, в контрасте со светлыми волосами, приковывали внимание к серым, не по девичьи строгим глазам.

— Кто ж такую красоту, вдали от людей оставляет без присмотра? — легко и ловко поднялся в утлой лодчонке князь. — Шапками да рубищем такое не скроешь. А если лихой человек попадется?

— Река станет моим спасением от бесчестья.

— Тю!.. Плавать многие умеют.

— Плавать — да, — серьезно глядя на князя ответила она.

Игорь понял и даже немного смутился, но тут же кровь варягов взбурлила, негодуя за это смущение.

— А если это не лихой человек, а твой князь?! — гордо вскинул он голову.

Девушка промолчала.

— А-а... Понятно. Как с лодкой: без оплаты — нет проезда? И сколько ты хочешь серебра? Или тканей? Не стесняйся, говори. Считай, что сегодня тебе выпала редкая удача. Я — князь, и плачу по княжески!

— Ты князь, — повторила она. — И должен быть примером для своих людей. Пойдут лишь за тем, кого уважают. Ни к лицу тебе обижать сироту ни силой, ни подкупом. Что скажут о тебе? А не скажут, так подумают. Ты — пример для людей. Ты страсти свои одолевать должен, а не они тебя...

Игорь хмыкнул, покачал головой и сел на свое прежнее место. Девушка вновь взялась за весла. Шагнув на берег, князь прищурился:

— Уплывешь, бросив меня здесь?

— Ты заплатил за перевоз, а я слово свое держу и работу наполовину не делаю.

— И не побоишься?

— Ты — князь. Пусть сильные тебя боятся. Для слабых ты — надежда.

Он хотел что-то сказать, но лишь кивнул и пошел вдоль берега, выискивая злосчастные олеговы яблони.

Обратной дорогой они молчали, и лишь спрыгнув на берег, Игорь решился спросить:

— Как зовут тебя?

— В селении называют Прекрасной, дедушка же говорит, что родители дали имя Ольга.

— Хельга, по-нашему... Хорошее имя. Славное. А селение твое как зовется?

— Выбуты. Но оно не родное мне. Пришлые мы.

— Рабы?

— Нет. Дед говорит, что род наш с династией Изборских родниться и даже с самим Гостомыслом мы родственники. Правда, очень дальние…

— Неужели для тебя в селении другой работы не нашлось? Сидеть на веслах — удел мужчин.

— Дедушка заболел, — вздохнула она. — Родители мои... их больше нет. Мы с дедушкой одни остались. Он здесь перевозчиком работает, а сейчас занемог. Старый совсем.

— А кроме деда... никого больше нет?

Она впервые улыбнулась, уловив ход его мыслей.

— Нет...

— Ладно, — князь пристально посмотрел ей в глаза. — Я буду хорошим князем, Ольга.

— Верю, — честно ответила она.

— Ну, а раз так... Жди сватов к осени, — и, не дожидаясь ответа, пошел прочь.

Степенно, с развернутыми плечами и поднятой головой дошел он до опушки, но как только река скрылась за деревьями, по-мальчишески подпрыгнул, рубя воздух ребром ладони, словно мечом в сече. Но тут же надел на лицо маску сосредоточенности, и  степенно вышел к Олегу, вокруг которого уже толпились подоспевшие воины.

— Принес? — спросил волхв.

Игорь молча протянул ему набитую яблоками сумку.

— Что такой серьезный? Медведя встретил?

— Никого не встретил. Над твоими словами думаю. Тридцать лет... Действительно пора жениться, детей заводить, а то с наложницами и впрямь, до глубокой старости заиграться можно...

— И я говорю, — кивнул Олег. — Взять хотя бы Варгову дочь...

— Жену я сам себе выберу, — твердо сказал Игорь. — Мне с ней жить, от нее детей иметь. Да и она примером должна быть. Что б не стыдно было князю... Было б мне лет пятнадцать — ты бы за меня решал, а так... В общем, сам думать буду.

— Ну... воля твоя, — не стал перечить Олег. — Ты вот что... Вперед ступай, с дружиною, а я вас позже догоню. Мне тут с богами посоветоваться нужно...

Игорь удивленно оглянулся на него, но, заметив почтительное выражение на лицах воинов, понимающе кивнул:

— Для нас удачи попроси...

Закрыв от солнца ладонью глаза, Олег долго провожал взглядом удаляющийся отряд. И лишь когда он скрылся из виду, неожиданно громко и пронзительно свистнул.

— Не шуми, — раздался совсем рядом спокойный голос, и на поляну вышел высокий, седой, как лунь, старик. — Я давно здесь.

Олег низко и почтительно поклонился ему. Старик ответил на приветствие, едва склонив голову. В его лице читалось явное недовольство, и скрывать его он не собирался.

— Они встретились? — спросил Олег.

— Ты же видел княжича, чего тогда спрашиваешь? У него на лице все написано.

— И?..

— Она — умная девочка, знает, что любовь — как сокол: бросается на тех, кто от нее улетает.

— Ты ей сказал?

— Зачем? Я давно живу на свете и знаю, какой молодец без уговоров девице глянется, а к какому и волами не подтащишь.

— Значит, знаем только ты и я, — удовлетворенно кивнул Олег. — С нами эта тайна и умрет.

— Дурак! — гневно сдвинул брови старик. — Всю жизнь дураком прожил, дураком и помрешь! За что же боги наш род так наказали: никогда дети отцам радости не приносят! Плохо я тебя учил... А ты свою дочь и вовсе только исподтишка видишь. Она же, и вовсе думает, что тебя и на свете этом давно нет. Зачем не откроешься? Чего ждешь?

— Мое дело — сделать так, что бы она счастлива была...

— Ой ли?! — глаза старика полыхнули грозовым огнем. — Мне не лги. Властолюбив ты, Олег. А ведь ты — волхв, твое дело — богам служить.

— Я в них разочаровался. И я не властолюбив. Власть моя — тяжелая ноша. Но я вложил столько сил, что не могу позволить рухнуть построенному мной. А Игорь... Он хороший мальчик, и хороший воин, но он не князь. Упрям, горяч, вспыльчив, поддается уговорам... Единственная надежда на его жену. А я уверен, что ты воспитал внучку достойно.

— Да уж надеюсь, не как тебя, — не удержался от укола старик. — Ольгой я горжусь. Если боги помогут...

— Боги умерли, отец, — сказал Олег.

— Они тебя еще накажут, — твердо сказал старик. — За твое неверие, за твой обман, за всю твою жизнь....

— Моя жизнь — ничто. Я сделал все, что мог. Сдержал слово, данное Рюрику. Защитил эти земли и обрел новые. Вырастил его сына. Дочь моя будет править этой страной...

— Но скажи: счастлив ли ты?

— Я иной судьбы не хочу.

— А княжич сейчас счастлив. И Хельга... Ольга… А ты никогда не любил. Я не смог воспитать в тебе способность к этому чувству. А может боги, в отместку, лишили тебя этого счастья. Не бывает мудрости без любви. Не понимаю, за что зовут тебя вещим.

Олег пожал плечами и высыпал из сумки яблоки. Носком сапога разбросал их по траве.

— Еще увижу... Когда буду обучать, как править этой страной.

— Ей бы любви немного, — оборвал его старик. — Просто немного любви. Ты никогда не поймешь, что ты потерял...

Не прощаясь, старик повернулся и исчез между деревьями. Олег отвязал коня, легко, словно годы не были помехой, вскочил на него и, оборачиваясь к лесу, крикнул:

— Любовь — городами не правит! И боги не правят! А я правлю! И внуки мои править будут! Сильным — любовь не нужна!

Ударил пятками коня и бросился догонять дружину, а эхо еще долго играло по чащобе отражением его голоса: «... нужна... нужна... нужна...»


Время безжалостно стерло следы тех далеких лет. Многое останется для нас загадкой навсегда. Любила ли Ольга Игоря? Или так жестоко и страшно отомстила древлянам лишь по старинному обычаю? Нигде в летописях мы не найдем упоминания о тех чувствах, что испытывали они друг к другу, о тех словах, что шептали друг другу в ночи, об их надеждах и радостях. Но есть то, что благодарная молва донесла до нас в неизменности. После смерти Игоря, Ольга поручила его сына воспитанию воеводы Асмуду и занялась деятельным благоустройством земель русских. Женщина, она сделала то, что было недоступно пониманию даже хитроумного Олега. Объехав владения, она впервые за всю историю установила границы своего княжества. Радикально изменила налоговую систему (просуществовавшую до 1917 года!). Мудро и властно правила она страной... А вот с сыном ей не повезло. Святослав словно избегал своей образованной и мудрой матери, стремясь к правлению дедовскими способами, и годами пропадал с дружиною в походах, мало интересуясь делами управления страной. Мужественный, честный воин, он нашел свою смерть с мечем в руке, далеко от родного дома... Ольга дважды была в Константинополе, училась системе политики, финансов, постигала языки и нравы других народов. Она первая создала централизованную власть в разрозненных княжествах. Наладила отношения с могущественной Византией. Из внуков своих, она особенно выделяла внебрачного сына Святослава — Владимира, за смышленость, и любовь к знаниям. В 995 году, в Константинополе, патриарх крестил ее в православную веру, а император Константин Багрянородный стал ее крестным отцом. Она объехала всю Русь, возводя храмы и ставя кресты. Поставила крест и на своей родине, где когда-то повстречалась со своим мужем, и где было ей чудесное видение, данное с небес. Впоследствии, на этом самом месте, вырос славный, мужественный и невероятно красивый город Псков. Она умерла в 969 году, так и не выйдя вторично замуж, завещав похоронить себя по православному обряду и запретив справлять над собою тризны. А меньше, чем через двадцать лет, воспитанный ею внук Владимир принял крещение, и сам, в свою очередь, крестил Русь и весь народ русский. Разобщенная доселе страна впервые накрепко объединилась не только мечом, но и верой. Ольга, названная Церковью — Равноапостольной, первой показала славянам дорогу к Богу, имя которому Любовь...

Глава 2

Путь далек, а снег глубок и вязок,

Сны прижались к ставням и дверям,

Потому что без полночных сказок

Нет житья ни людям, ни зверям…

В. Луговской.

Я почувствовал, когда она проснулась, но решил дать ей несколько минут, что бы придти в себя и осмотреться. Она мягко, по кошачьи, спрыгнула не пол, собрала разбросанную по полу одежду, быстро оделась, и уже намеревалась бежать, когда я, наконец, открыл глаза.

— Привет, — как можно мягче сказал я.

Она настороженно замерла, косясь на меня с легкой опаской:

— Привет.

— Кажется, вчера мы с тобой несколько перестарались с коктейлями и коньяком, —  я неторопливо облачился в халат, давая ей время оценить мускулатуру. — Голова не болит?

— Нет, но я....

— Только не говори, что неожиданно вспомнила о целой куче совершенно неотложных дел, — попросил я. — Вчера мы с тобой выяснили, что дел у тебя нет, и сегодня мы идем в конюшню.

— Куда?!

— В конюшню, — подтвердил я. — Ты вчера пол-вечера рассказывала, как мечтаешь заняться конным спортом, и я пообещал в этом помочь. А я свое слово держу. Только прошу: дай мне несколько минут, что бы привести себя в порядок и попить кофе. Не убегай, пока я буду в душе, хорошо?

Когда я вернулся из ванной комнаты, она успела не только освоиться на кухне, но и сварить вполне приличный кофе.

— Извини... Мы вчера....

— Вчера мы провели хороший вечер, — на корню прервал я ее запоздалое раскаяние. — А то, что сегодня нам немного неловко, означает, что праздник удался, только и всего.

Она согласно улыбнулась.

— На тот случай, если ты, Оля, забыла, как меня зовут, то мое имя — Николай. Коля.

— Я... Я помню, — соврала она. — Коля и Оля — мы еще вчера смеялись...

— И, если ты тоже забыла, то я — директор небольшой, но весьма перспективной компании. Это я не хвастаюсь, а поясняю, что могу позволить себе экипировать тебя перед выездом на манеж.

— Зачем?

— Ты собираешься учиться верховой езде в вечернем платье, и на каблуках?

— Слушай... Ты не слишком торопишься?

— А ты, утром — одна, а вечером — другая?

— Нет, просто я... и вправду вчера... немного перестаралась с коктейлями…

— И в этом есть свои плюсы: мы можем познакомиться дважды. Вчера мы понравились друг другу на празднике, посмотрим, сумеем ли сделать это на ясную голову.

Она улыбнулась чуть откровенней. Первый лед был разбит. Физических и эмоциональных барьеров между нами уже не было, оставался такой «пустяк», как влюбить ее в себя до безумия. Для этого требовалось не только понять, что она за человек, но и что хочет, к чему стремиться, о чем мечтает. Задача не из легких. Мне вспомнилась старая шутка по этому поводу... К светиле психиатрии приходит человек и говорит: «Доктор, вы удивитесь, но я — самый великий человек в мире. Я могу раскрыть все тайны Вселенной за пару дней!» «Это замечательно! — говорит доктор, не переставая что-то писать. — Россия сэкономит миллиарды, мир шагнет далеко вперед, а ваши дети будут вами гордиться!». «Но из-за этого у меня возникли проблемы, — продолжает человек, — Мой хомяк не разговаривает со мной уже три дня. Мы поспорили с ним по поводу трактовки образа Алеши Карамазова в романе Достоевского, и он на меня обиделся» «Интеллектуальный зверек, — соглашается профессор. — Только чересчур категоричный. Попытайтесь давать ему больше религиозной литературы — она учит терпимости». «А еще меня постоянно преследуют маленькие, зеленые человечки! Они охотятся на меня, доктор!» «Обязательно носите в кармане колпачок от авторучки — это поможет. Не рискуйте, голубчик — зеленые человечки это опасно.»  «А еще я уверен, что знаю и понимаю женщин!» Профессор, вздрагивая, роняет на стол очки, и  с тревогой глядя на гостя: «Оп-паньки!» ...

«Что хочет женщина»... М-да… Секрет в том, что она хочет все, и ничего — одновременно. Или же не знает, чего хочет, но не успокоится, пока не добьется этого. Но у меня был такой опыт, что я мог справиться даже с этой задачей....

Болтая и дурачась, мы дошли до оставленной у подъезда машины (джип «Рендж Ровер» — а как же иначе?). Я отвез ее в немыслимо дорогой магазин спортивной одежды, купил  абонемент в конный клуб, расположенный в старинной, красивом парке (все, что связано со мной, должно быть красивым и запоминающимся), полутора часовая тренировка, затем ресторан, и, не давая опомниться — снова домой. Все знакомо, примитивно и отработано до автоматизма. Настораживала лишь та покорность, с которой она следовала за мной. Я не относил себя к числу глупцов, почивающих на лаврах легкой добычи. Эта обманчивая покорность настораживала больше, чем если б она вздумала изображать из себя недотрогу, тянуть из меня деньги, или проявлять инициативу, форсируя события.

В ее манере поведения чувствовалось что-то кошачье, загадочно — отрешенное. Так кошки, которых приносят в чужой дом, с любопытством осматривают его, устраиваются как можно удобнее, позволяя себя кормить, гладить и баловать, иногда даже ловят мышей, оберегая жилище, но какой глупец возьмется говорить об их привязанности к хозяину? Мне доводилось встречать подобный тип женщин. С ними чуточку труднее, но зато заранее известны правила поведения, по которым они играют. Как говорил кто-то из очень древних и слишком умных: «Любовь — это стремление к тому, что от нас убегает». Предположим, «любовь» — это совсем иное, но с данным типом женщин эта формула иногда действовала — кошки любят играть…

К концу этого дня я уже знал о ней больше, чем она о самой себе. Девица она была шустрая и прыгала по мужчинам, как обезьяна по веткам, но были в ней и несомненные достоинства. В конце концов, идеальная женщина это всего лишь незаконченное совершенство, которое каждый мужчина может допридумать себе сам. Я так считаю. И я уже видел, какой собираюсь ее создать. А пока... Кошки привязаны к дому? Значит я стану неотъемлемой частью этого дома. Она должна будет создать этот дом, полюбить его, чувствовать себя неуютно вне его стен, бояться его потерять…


...Утомленные, мы лежали на широкой постели, и ее голова покоилась на моей груди.

— У тебя было много женщин…

— Почему ты так решила?

— Потому что у меня было много мужчин... Тебя это не пугает?

Я безразлично пожал плечами и промолчал.

— И чем у тебя с ними все заканчивалось? — спросила она.

— Приятными воспоминаниями. Если мы случайно встречаемся, то улыбаемся друг другу. Я умею дружить с женщинами.

— Дружить? Значит, любви не было ни разу? Когда расстаются любя — всегда больно, словно тебя предали...

— Я не люблю загружать голову столь глобальными вопросами, — признался я. — Для этого есть Достоевский. Я просто живу. В мире есть плохое и хорошее. Я больше люблю хорошее. Могу предположить, что тебя когда-то предали, и с тех пор, ты так и носишь в себе эту обиду. Зачем? Выкинь и забудь. Иначе испортишь себе еще несколько лет.

— Не любишь серьезные отношения?

— Это всегда чувство ответственности, чувство собственности... а потом — скука.

— Но как же любовь?

— Это редкость. Зачем брать ее в расчет, когда живешь в повседневности?

— Ну а... старость?

— Что — «старость»?

— Оставаться в старости одному, без помощи, без поддержки, без семьи...

— Ты такой видишь цель создания семьи? Это — эгоизм, душа моя. Жениться для того, что бы кто-то ухаживал за тобой в старости? Лучше денег на это скопить.

— Ну, а продолжение рода? Дети…

— Животные инстинкты, — отмахнулся я. — Детей у меня... В общем, они есть. Но воспитывать лучше учеников — в этот процесс никакая «вторая половина» не влезает, а потому и результаты лучше. К тому же, «продолжить себя в потомстве» стремиться тот, кто боится смерти. А я смерти не боюсь. Я вообще не люблю условности. Мне больше нравиться дело. И — Игра. Во всем. В бизнесе, в жизни, в отношениях... Если б тебе предложить на выбор: жизнь, наполненную интереснейшим делом, или жизнь, наполненную любовью, но протекающую по кругу: «дом — работа — магазин — дом» — что бы ты выбрала?

— Не знаю... Ты как-то странно ставишь вопросы...

— Потому что ответ очевиден. Ты — женщина того редкого типа, которые тоже выбирают игру. Семейная жизнь, любовь... Вам всего этого мало. Правда, под старость, наигравшись, вы пытаетесь... Что ты делаешь?

Она нырнула под одеяло, и ее волосы защекотали мою грудь, живот... Я усмехнулся и забросил руки за голову, наслаждаясь наградой за лекцию об эгоизме. «Перевоспитывать» меня начнут позже, и это будет уже не так приятно. К тому же, я уже знал, по какой Дороге Сновидений я поведу ее в эту ночь. Дотянувшись до лежащей на прикроватном столике печки сигарет, щелкнул зажигалкой.

— Когда-то очень, очень давно, — сказал я, затягиваясь крепким, горьким дымом, — из бедной, маленькой и далекой страны, приехала в Россию такая же девочка, как ты. Тогда она была еще наивной, резвой, восторженной, и мечтающей о любви. Тогда она еще свято верила, что любовь в жизни дороже дела, знаний и дома.  Она ехала в сказку, в детскую мечту — в искрящуюся снегом страну, где ждали ее приключения, принцы, Любовь...  Да, та самая, из сказок и девичьих грез… Тогда она была еще очень похожа на тебя...

Сон второй

Заслышав грузные, стремительные шаги князя, Екатерина отвернулась от окна, освещенного яркими всполохами фейерверков, и кивнула лакею:

— Прими, Петрович, у светлейшего, трость и шляпу.

Разнеженный на дворцовых харчах слуга, даже ахнул, едва не выронив небрежно брошенную ему треуголку.

— Это ж сколько, ты, друг любезный, на нее брильянтов понацепил? — удивленно вскинула тонкие брови императрица

— Один раз живем, — беспечно отмахнулся Потемкин. — А ты, матушка, почто в темноте сидишь?

— Тебя жду, — отшутилась Екатерина. — Как раньше... Помнишь еще?

Слуга принес канделябр, зажег свечи и удалился, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Светлейший хмыкнул, единственным глазом рассматривая сидевшую в огромном кресле императрицу. Екатерина здорово сдала за эти годы. Потемкин знал, как сильно болели у нее распухшие ноги — на его фабрике изготовляли, специально для императрицы, чулки воистину невероятных размеров. От сидячего образа жизни, стройная когда-то «принцесса Фике» превратилась в бесформенную, заплывшую жиром старуху. Лишь глаза — умные, добрые, пронзительные, напоминали о ней — той, далекой, былой...

— Что смотришь, светлейший? Совсем в слюнявую жабу превратилась? А ведь была... была... Потому и свет не хотела зажигать.

— Я, тебя, матушка, вроде как всего полчаса назад при яснейшей иллюминации видел, аль запамятовала? — усмехнулся князь. — Да и за те четыре месяца, что я в Петербурге, нагляделся...

— То — другое, — вздохнула императрица. — Ты — мужчина, тебе не понять... По тебе-то, бабы, поди, до сих пор сохнут?

— Ну их к бесу, надоели! — Потемкин бросил взгляд в окно: — Как тебе праздник, матушка?

— Хорош. Сколько же ты за него выложил?

— Чуть менее пяти мильёнов, — довольно прищурил единственный глаз Потемкин.

Екатерина ахнула:

— Сколько?! Ах, князь, князь... А я-то, бедная, не знаю, где денег на государственные нужды раздобыть.

— Ну, о бедности твоей я наслышан, — со странными нотками в голосе сказал Потемкин. — И о подарках скромных...

Екатерина виновато улыбнулась. Князь подошел ближе, почти в упор, разглядывая ее. Четвертый месяц гостил он в Петербурге, но так и не мог понять: играет с ним императрица, или и впрямь время настолько коснулось когда-то остроумнейшей и блистательнейшей женщины мира. Хитрая, упрямая, целеустремленная, неизменно добивающаяся своего, и вдруг... Вот это... Потемкин ехал в Петербург исполненный решимости свернуть шею необычайно наглому и подловатому щенку, слишком много власти взявшему возле стареющей императрицы, но такого не ожидал даже он...

— Что ты все вглядываешься в меня? — спросила Екатерина. — Не узнаешь?

— Не узнаю, — глухо признался он. — Что с тобой, Катя?

— Как что? Неужто, сам не видишь? Стара я стала. Ты — и то седой, а я ведь куда постарше твоего буду. На кого оставить все? Сын — дурак, и даже не скрывает этого. Внук мал еще... Растащат все... Меня ведь уже сейчас все вокруг обмануть норовят. Думают — не замечаю... Да ты садись, светлейший, в ногах правды нет.

Потемкин, словно завороженный, опустился в кресло напротив.

— Боюсь не успеть, — честно сказала Екатерина. — Многое сделано, но еще больше сделать предстоит. На полдороге оставить — все начинания загубить. Одна надежда — на Сашеньку... Да еще на тебя. Ты муж мой перед Богом, ты не предашь.

— Только это одному Богу и ведомо, — горько усмехнулся он.

— Почему же? Документы я сохранила, их Безбородко надежно стережет. Свидетели еще живы. Перекусихина, Чертков, да и племянник твой... При необходимости,  доказательств хватит. Только лучше бы без этого обойтись. Мы с тобой это уже обсуждали... Хочу в завещании тебя опекуном и наставником Сашиным сделать. Сдюжишь?

— Ты себя раньше времени не хорони, ты еще меня переживешь, — мягко сказал он, но на душе немного полегчало: не разрушить Зубову его начинаний. — Эх ты, «тридцать три несчастья»...

Екатерина улыбнулась, не разжимая губ (стеснялась пустоты на месте передних зубов). «Тридцать три несчастья»...  Да, когда-то именно так звал ее Орлов. Молодая, суматошная, любительница всего нового и необычного, она словно притягивала к себе всевозможные беды. То и дело несли юную принцессу кони, с завидной периодичностью горели и даже обрушивались дома, в которых она останавливалась на ночлег, рассыпались мосты, по которым она проезжала, а уж кареты ее и вовсе бились, как бокалы на хмельном пиру. Но... Бог миловал, и вспоминать о той поре теперь было даже как-то... забавно.

— Да, наделали мы в свое время дел, — кивнула она. — Есть что вспомнить. Другим и трех жизней не хватит.

— А могли бы жить, как люди...

— Не могли, — ласково возразила она. — Судьба такая, Гришенька.

— Да уж, судьба... Все не как у людей. Дети, как стыд, по углам запрятаны. Всю жизнь рядом, но не вместе...

— Вот так и знала, что ты лаяться приехал, — вздохнула она. — Сколько уж раз умоляла тебя, батенька, взыскай ты, Христа ради, способ, что б мы никогда не ссорились... Ни к чему все это... А ты знаешь, что твой дворец в Европе одним из лучших признали? Шедевр, говорят...

— Ты мне, матушка, зубы не заговаривай! Я тебе не Дидро.

— А что же ты услышать хочешь?

— Что мерзавец этот, коего ты с головы до пят золотом осыпала, хоть в дела мои лапами своими грязными лезть не будет! Воли он со своими братцами взял больно много! Тебе Орловых мало было?

— Светлейший! — выпрямилась в кресле императрица. — Я ведь и рассердиться могу! То, что тебе Безбородко в камзол плачется — не секрет. Он и от Мамонова слезами заливался, что ж мне теперь, у вас разрешения на свои симпатии спрашивать?

— А и надо бы! — рявкнул Потемкин, вскакивая с кресла. — Так как симпатии твои, почему-то завсегда с делами государственными переплетаются!

— Платоша — умный мальчик, — упрямо сказала Екатерина. — Это мой самый способный ученик. Ему бы знаний побольше… но это со временем придет.

Потемкин хотел ответить, но лишь вздохнул, и устало махнул рукой. К чести своей, Екатерина никогда не отзывалась дурно о своих фаворитах, награждая их какими-то несуществующими талантами и добродетелями. Но Зубов был опасен. Опасен, как и любой деятельный и завистливый дурак. Однако, объяснить это сейчас императрице было попросту невозможно.

— Ну, что ты, право слово, князь, — примирительным тоном сказала Екатерина. — Ни к чему все это... Я тебе говорила и сейчас повторю, что в моей жизни ты — единственный. Первый раз я не по своей воле замуж вышла. Чего хлебнуть довелось — про то тебе ведомо... Гришка... Тот не столько страсти другом был, сколько — скуке и страху. Да что я рассказываю? Сам все знаешь...

Да, Потемкин знал это, как никто другой...

Ей не везло... Как же ей не везло! С мужем, с любовником, с сыном, с восстаниями, войнами, эпидемиями, но... Были эти великие «но»! «Гром — камень», Фальконе, Эрмитаж, Крым, победы воинские, дипломатические, пьесы, флот, мировая слава России, верные друзья и сподвижники... Сыпавшиеся на нее с детства беды сделали ее характер добродушным, но упрямым. Свадьбу с Петром она поначалу восприняла, как благо и даже пыталась наладить семейный быт. Но каким же надо быть непроходимым глупцом и самодуром, что б довести до края даже привыкшую ко всевозможным бедам Екатерину?! Да что там говорить, если даже Панин — воспитатель Петра был составителем плана заговора, ибо он-то знал своего воспитанника, как никто другой. Семнадцать лет позора и унижений... Лучшие семнадцать лет жизни... От скуки она много читала, изучала русский язык, русские обычаи. И то, что сошлась с любимцем столичных забияк — офицеров — Гришкой Орловым, тоже следствие не любви, а одиночества. Но тут-то ее скука и закончилась. Раз и навсегда. Умерла Елизавета, правившая Россией двадцать лет мудро и милосердно. От одной только мысли, что недалекий самодур Петр взойдет на престол, началось в столице брожение. Но Екатерине в ту пору вряд ли было до высокой политики. Беременная от связи с Орловым, она неминуемо должна была закончить свою жизнь в монастыре, о чем не раз и не два, сообщал ей супруг в самых оскорбительных выражениях. Тайно родив сына, известного впоследствии как граф Бобринский, она поначалу лишь покорно согласилась участвовать в перевороте. Это были последние годы, когда она «всего лишь соглашалась». «Спасибо» Орловым — они раз и навсегда отучили ее всецело полагаться на кого-то, кроме себя самой. О том перевороте вспоминать не хочется. Лучше всего о нем сказал боготворимый Петром Третьим король Фридрих: «Петр позволил себя свергнуть, как ребенок, которого отпускают спать». Екатерину еще при жизни обвинили в убийстве мужа... Вряд ли. Ей выгоднее было держать живого Петра под арестом, чем после его смерти выходить за решительного и опасного Григория Орлова. Скорее, Алехан Орлов «позаботился» о свободном для брата троне. Но, в любом случае, как говорил по этому поводу Вольтер: «Это ее семейные дела и я в них не лезу». Григорий Орлов, как впрочем, и его братья, отличался исконно русским недостатком характера: в беде был велик, а в праздные дни — низок. Изменяя Екатерине направо и налево, не забывал при этом регулярно поколачивать свою венценосную любовницу — «дабы себя не забывала». Но время страшной эпидемии в Москве, проявил себя мужественно и рассудительно, за что ему — спасибо. После разрыва с Екатериной женился, и, кажется, даже, по любви. Повредившись умом, после смерти жены, был взят «на попечительство» Екатериной, которая стоически терпела его рядом с собой до самой смерти. Что еще можно сказать о Петре Третьем и Григории Орлове? Были... Были частью биографии императрицы. Другое дело Алексей Орлов, прозванный «Алеханом». О нем еще напишут горы книг и отснимут реки кинопленки. Личность! Все сплелось в нем: геройство и злодейство, гений и подлость. Один из сильнейших богатырей Европы, он до глубокой старости, на спор, бился с молодыми атлетами на кулаках, на пари останавливал за колесо мчащуюся карету, запряженную шестеркой лошадей, а уж про гнутые подковы или гвозди, пальцем вдавленные в дубовую стену и говорить нечего. Кавалерист, он возглавил наспех сколоченный из сырого леса флот, и на голову разгромил при Чесме сильнейший флот мира — турецкий. Отойдя от дел и поселившись в имении, показал себя выдающимся, инстинктивным генетиком, выводя столь необходимых для России «орловских рысаков» (бить животных запрещал, убежденный что воспитывать их надо только лаской, а на живодерню никогда не отправлял, давая дожить век в уходе), выводил уникальные породы гусей, собак, пчел, почтовых голубей... Умевший одинаково неистово и работать, и отдыхать, именно он завез на Русь первые цыганские хоры, введя их в моду раз и навсегда. Взошедший на престол после смерти Екатерины злопамятный истерик Павел, быстро припомнил заговорщикам убийство своего отца, заставив их всех участвовать в перезахоронении останков Петра. Шестидесятилетний Орлов не только возглавил траурную процессию, пешком одолевшую на лютом морозе многокилометровый путь, но и, исполняя приказ императора,  не моргнув глазом, так «чмокнул» в лоб петровский череп, что гольштатские кости в гробу трусливо застучали... Не знавший ни страха, ни сомнения, он лишь раз впустил в свое сердце человеческие слабости любви, предательства… и раскаяния. Но даже эти «слабости» были у него настолько велики, что не один Шекспир будущего сломает перья, пытаясь отобразить хотя бы их оттенки. Дело было так. Одновременно с восстанием Пугачева, появилась в Европе очаровательная самозванка, одинаково мастерски разящая стрелами из глаз, и пулями из дамских пистолетов. Ни слова не говорящая по-русски, она объявила себя сестрой «императора Пугачева», и объезжала королей Европы с требованием о возврате ей «незаконно отнятого престола России». Чертовка была настолько хороша и обаятельна, что многие задумались о включении ее персоны в состав фигур на шахматной доске политики... Зная, что Орловы обижены потерей их влияния при дворе, интриганка послала Алехану требование в оказании ей помощи. Герой Чесмы, фигура европейского масштаба, флотоводец, имеющий под рукой нешуточную военную мощь и опыт дворцовых переворотов, Орлов по достоинству оценил нахальство незнакомки, о чем сообщил в Петербург. Екатерина, не замеченная ни потомками, ни современниками, в склонности к панике и преувеличениям, немедленно дала решительный приказ: самозванку задержать любой ценой, и доставить в Петербург для проведения дознания. Опытный интриган де Рибас провел предварительные переговоры, и встреча двух величайших авантюристов  18 века состоялась! Обладая геркулесовой силой и статью, Орлов носил на добродушном лице шрам поистине ужасающий. В пьяной драке его лицо было разрублено шпагой напополам (хирургу с трудом удалось приладить на место нос). Женщины восхищались его подвигами, но мертвели при виде его лица. И вдруг... Нет, конечно, он понимал, что ради такого «куша» как русский престол, она и Пугачева в «братья» запишет, и изуродованное лицо чесменского героя поцелуями покроет, но... вдруг?.. Вдруг?!. Нет.  Не сложилось. Он все же выполнил приказ, оградив Россию от возможных бед: заманил на палубу русского фрегата, сдал на руки охране, и, запершись в каюте, пил яростно и люто до самого Петербурга. И только немногие знали, как ползал он в ногах у императрицы, вымаливая жизнь для той, чего настоящего и имени-то никогда не узнал. Кто-то утверждает, что мольбы его пропали втуне, и незнакомка умерла в бастионах Петропавловской крепости, так и не открыв своего настоящего имени, а потому похороненная под несуразной фамилией «княжна Тараканова». А кто-то (совсем не безосновательно!), доказывал, что жизнь для нее он вымолил, и авантюристка закончила дни своей долгой жизни в Ивановском монастыре под именем Досифеи. Как знать? С уверенностью можно сказать лишь то, что Орлов больше никогда не видел ни «Тараканову» ни «Досифею». Тогда он и сменил мундир полководца на неброский сюртук заводчика лошадей... Силен был человечище! И в добре, и во зле силен...

И все же был человек в империи, который размахом мысли и силы заслонял даже яркую звезду Алехана. Недаром граф Сегюр, посол Франции в России, хорошо знавший таких титанов, как Наполеон и Вашингтон, не сомневаясь, ставил Потемкина выше их. Сын отставного полковника, смоленский дворянин, недоучившийся ни в семинарии, ни в университете, одинаково безразлично прошедший сквозь перевороты, военные баталии и дворцовые интриги, он словно воплотил в себя весь восемнадцатый век, а весь век восемнадцатый был до краев наполнен Потемкиным. Куда ни хватишься — всюду он. И всюду он — побеждающий. Гениальный администратор, он обладал редким даром безошибочно находить людей для выполнения самых невероятных дел. Слово «невозможно» отсутствовало в словаре его могучего интеллекта...  он пытался обратить на себя внимание императрицы еще в молодости, но судьбу торопить бесполезно. Она призвала его к себе, когда характер Потемкина вполне сформировался для дел государственных, но уже был мертв для дел семейных. Обиженный многолетним пренебрежением, он долгое время отталкивал от себя императрицу, не трудясь даже маскировать свою брезгливость «опытной женщиной». Отчаянная, она писала ему «Чистосердечную исповедь», доказывая, что до него, у сорокапятилетней женщины было всего пять мужчин, да и «тех она не выбирала, а его выбрала сама». Кто знает, что было меж ними? Известно лишь, что было ДО и что было ПОСЛЕ. Но до конца дней она оставалась для него единственной, и он был для нее единственным. Ни первым, ни последним — единственным. Его называли «самым прочным фаворитом самой непостоянной из женщин». В памяти потомков он сохранился величавым и надменным, но ведь это про него она писала друзьям: «самый смешной, забавный и оригинальный человек, забавный, как дьявол». Он был великолепно образованным самоучкой. Владел французским, немецким, латынью, древнегреческим. Фанатично интересовался историей православия, и отличием его от иных религий. Впрочем, легче перечислить, чего он НЕ знал, и чем НЕ интересовался. Стекольные заводы, чулочные фабрики, градостроительство, верфи, военное дело — все входило в круг его интересов... В него было сложно не влюбиться… Они тайно венчались в церкви святого Сампсония Странноприимца на Выборгской стороне Санкт Петербурга 8 июля 1774 года...

В 1775 году она родила ему дочь — Елизавету Темкину. Но подстроиться друг под друга эти две пирамиды своего века так и не смогли. Они и поодиночке-то не умещались в семейной жизни, а уж парой... Потемкин так и не смог простить ей ее сумасшедшего прошлого, а у нее не было сил оправдываться. Инициатором ссор всегда выступал он — насмешливый, вспыльчивый, ревнивый. А она всегда делала шаг навстречу примирению. Она была упряма и постоянна в своих целях, он — живой, противоречивый, язвительный. У них не было ни одного шанса... И все же эти полтора года совместной жизни им было не забыть никогда. До конца своих дней Екатерина называла его «батюшка» и «хозяин». А вот все дальнейшие отношения между ними она точно выразила в письме, написанном много лет спустя: «Между нами, друг мой, дело в коротких словах: ты мне служишь, а я тебе признательна». Австрийский император говорил о Потемкине и Екатерине: «Он ей не просто нужен, он ей как воздух. Без него империи не существует». Даже Папа Римский обращался к нему, прося заступничества. Как реформатору русской армии, за всю российскую историю равных ему в заботе о солдате не было. Проницательный идеолог, он поднял в армии православие, как знамя, и именно в этом был секрет «высокой доблести полков в век золотой Екатерины». Будучи любителем литературы религиозной, он был противником литературы мистической и оккультной, а потому относился к масонам с брезгливым презрением... Они отомстили ему сполна, но уже после смерти — и во времена царствования Павла, и во времена царствования Троцкого. Рассказать о его эпопее покорения и обустройства Крыма, о создании черноморской эскадры, о возведении прекраснейших городов в двух словах — все равно что в двух словах сказать о всей истории восемнадцатого века. Его могила неоднократно осквернялась, ему нет ни одного памятника, и даже в многочисленных художественных фильмах о том славном времени, о нем стараются не вспоминать. И эта ненависть врагов России сама по себе является памятником тому, «без которого империи не существует». Памятником ему стала сама Россия...

Каков был век! Орлов, Екатерина, Потемкин... А ведь были еще Безбородко и Румянцев, Ломоносов и Державин, Суворов и Кутузов, Ушаков, и Чичагин... И каждый — личность. И каждый — эпоха! Кем же надо быть, что бы управлять этими уникальными, самобытными людьми? Кто она, эта самая блистательная властительница России?.. Она была — умница...

Чудовищно невезучая, прожившая с нелюбимым мужем 18 лет, она так никогда и не получила простого женского счастья. По подсчетам историков, у императрицы было 13 фаворитов. И каждый, за исключением рано умершего Ланского, ей изменял! Неудивительно, что она на всю жизнь сохранила благодарность к Потемкину, до конца дней относившемуся к ней, как к настоящему другу.

Да, она была редкая умница, потому и начала воздвижение России с неслыханного доселе «пиара». Подобрав «ключики» к ведущим философам Европы, она заставила их если не полюбить, то, по крайней мере, поверить в Россию. Дидро, принявший должность «библиотекаря Екатерины» и лично подбиравший для ее Эрмитажа картины, писал: «Науки, искусство и мудрость уходят на Север». «Отец энциклопедии», приехав в Россию, планировал провести с ней пару встреч, а провел шестьдесят (!). От него, и без того начитанная императрица получила уникальный курс лекций «обо всем». Она писала пьесы и «наказы», статьи и сказки, удивляясь, «как можно прожить день, не измарав листа бумаги». Ее книги жгли на кострах наравне с книгами величайших просветителей, и это ей даже нравилось. Она боролась с оспой, на собственном примере показывая действенность прививок. И «прививала» России чужеземную диковинку — картошку, как средство против хлебных неурожаев. Сама написала для внуков букварь и историю России. И даже изобрела для малышей первый в мире детский комбинезон, тут же принятый «на вооружение» в царских домах Европы. Да простят мне историки, но лично я считаю Петра Первого энергичным, но не умным человеком. Он «прорубил окно в Европу» как раз на уровне канализации, что немедленно превратило его в «фановую трубу». Он тащил в Россию без разбору все, словно худая сорока. Екатерина же всегда тщательно отбирала только то, что пойдет России на пользу. Петр Первый с огромным трудом и гигантскими жертвами решил «западный вопрос», выйдя к Балтике. Екатерине, за время царствования которой население России увеличилось вдвое, пришлось решать два важнейших в истории страны вопроса: польский и татарский. Последствия двух «иг» — татарского и польского, сотрясали Русь вплоть до конца восемнадцатого века. Много написано о разорении Руси татарами, но почему-то замалчивается о куда более катастрофических последствиях разорения России поляками. Екатерина решила этот вопрос окончательно, раз и навсегда. Так же, раз и навсегда, поляки забыли о подлостях собственных и начали жаловаться на «подлости русские». Екатерина вернула земли Киевской Руси, захваченные поляками, и окончательно подвела итог под «вопросом польским». Но... получила взамен неразрешимый «вопрос еврейский». Евреи к тому времени прочно заселили захваченные поляками территории и после раздела Польши, Россия оказалась страной с самым большим еврейским населением. На юге России, в это же время, татары по прежнему десятками тысяч угоняли в полон жителей приграничных станиц и деревень. Южные рубежи были не просто окровавлены, они были изглоданы до костей! Один Господь знает, сколько утекло в Черное море русской крови, и осталось ли в этой крови хоть капля моря Черного... Вольтер упорно рекомендовал Екатерине довести войска до Константинополя, освободив древнюю столицу православия от турецкого ига. Не хватило ей времени... Но и сделанного было немало! Екатерина не была вычислительной машиной, оптимально выбирающей безукоризненный вариант. Иногда она бывала даже чересчур мягкосердечна. Видный масон Новиков, при ней получил едва ли не монополию, над книжным рынком России, и это смертельным ядом сказалось на последующих поколениях. Борьба Екатерины с Новиковым была не борьбой с просвещением, а борьбой за просвещение. Историкам известно, что Новиков не только втайне торговал запрещенной литературой, но и, по приказанию масонской ложи передавал часть выручки на войну с Россией и сбор шпионских сведений. Новиков был заключен в Шлиссельбургскую крепость. Масон Куракин — отдален от двора, масоны Трубецкой и Тургенев — высланы из столицы. Но было уже слишком поздно. Даже гениальный секретарь Екатерины, основавший в России почту, развивший строительство дорог, человек, фактически определявший всю внешнюю политику России — Безбородко, уже вляпался в масонство, как в коровью лепешку. Рядом с ним оказался и будущий император России — Павел Первый. Как это еще скажется на судьбе России в самом недалеком будущем... Екатерина запретила на территории России ломбарды, лотереи и азартные игры, но она же изъяла главное достояние империи — «Историю государства Российского» написанную великим Ломоносовым. И упреком ей служат мудрейшие слова Карамзина: «Излишне мы смиренны в мыслях о народном достоинстве своем, кто сам себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут». Наверное, впервые Екатерина осознала это, столкнувшись с первым диссидентом в истории — приснопамятным господином Радищевым. Леший с ним, с художественным достоинством этого пасквиля. Хуже Пушкина его все равно не обругаешь: «Очень посредственное произведение, не говоря уже о варварском слоге». Для Екатерины оскорбительно было другое. Посвятив всю себя на возвеличивание России она читала книгу, где ВСЕ в России было плохо, ВСЕ не так. И вполне справедливо считала она Радищева «бунтовщиком хуже Пугачева, ибо он хотел насадить республику через кровь». «Худая та политика, — писала она о Радищеве, — которая переменяет то законом, что надлежит переменять обычаем».

Вот такой: умной, решительной, заботящейся о России, как о доме своем, помнил ее Потемкин, и вдруг... Справедливо не верил он глазам своим. Женщина, на пожелание Фальконе видеть памятник Петру Первому на краю пропасти, уверенно отвечавшая: «Если надо будет, то в Петербурге не только пропасти, но и скалы появятся!» — и сдержавшая слово — сейчас сидела перед ним, как потухший фонарь. Очередной фаворит, и последняя, как ей казалось надежда на счастье — Дмитриев — Мамонов, уже не первый месяц изменял ей с шестнадцатилетней фрейлиной княжной Щербатовой. Щедро осыпав их деньгами и свадебными подарками, императрица проревела несколько дней и, с горяча, бросилась искать утешения в объятиях первого попавшегося проходимца. Характер ее надломился. Она стала более чувствительной к лести и менее чувствительной к обманам. Блистательных царедворцев сменили надушенные коты и собачки. Слабеющие к старости глаза Екатерины так и не заметили, что на ее груди пригрелся самый ядовитый гаденыш ее царствования: Платон Зубов, «Платоша», «любимый ученик»... Стареющий грубиян Орлов брезгливо морщил нос, вспоминая «французика»: «Плечики узенькие, косичка напомаженная, ножки худенькие... Мечта каторги!» «Я — золотарь, — вздыхал трудяга Безбородко, — я очищаю то, что Зубов изгадит».

... Потемкин смотрел на сидящую перед ним старуху и вспоминал ту — почти былинную... Молодую, гибкую, задорную, привезенную в огромную, заснеженную страну легендарным вралем — бароном Мюнхгаузеном. Обладавшую таким магнетизмом очарования, что даже птицы в саду не боялись садиться ей на плечи, а бездомные собаки подбегали и ложились у ее ног. Мягкой и добродушной властительницы, перед властью которой склонялись великие, почти античные, герои. Неудачницу, которой восторгались лучшие философы и полководцы мира. Женщину, служению которой было для рыцарей не постыдно, а почетно... Было... Все было...

— Не смотри ты на меня так, князь, — попросила она. — Ты и так все понял... А раз понял, то и ступай с миром. Не мучай меня. Поздно ты приехал... Езжай обратно. Не хочу, что б ты видел меня такой... Жди. Твое время придет...

Он молча поднялся и вышел, не взглянув на протягиваемую слугой шляпу и трость. Очевидцы рассказывают, что на этом, последнем в их жизни балу, прощаясь, Потемкин встал перед Екатериной на колени, целуя ей руку, чего не делал уже много, много лет. Оба плакали, зная, что расстаются навсегда... Он умер через несколько месяцев. Современники были уверены, что медленнодействующим ядом отравил его Зубов, так как придворный банкир Сутерланд, у которого в последний раз перед отъездом обедал Потемкин, скончался в тот же день,  в тот же час, и с теми же самыми симптомами, что и светлейший князь...

А дальше все было так, как и должно было быть. Для Екатерины, Безбородко, Суворова, Ушакова и многих, многих других, эта смерть была ужасающей. Для Зубова, сына и внуков Екатерины — ободряющей.  Императрица пережила своего мужа на пять лет. На ее похоронах английский посол сказал: «Хоронят Россию». Павел Первый моментально сместил почти всех ее ставленников, кроме «собрата» по масонской ложе Безбородко. Он же «освободил» последнего фаворита императрицы от 36 (!) важнейших государственных должностей и постов. Деятельный самодур, правил он не долго. Ударом табакерки в висок Платон Зубов  свалил с ног сына своей августейшей любовницы, а возглавляемые графом Паленом дворяне жестоко и быстро завершили краткий век его царствования. «Золотой век» царствования Екатерины закончился...

Глава 3

Все лишь на миг, что людьми создается,

блекнет восторг новизны,

но неизменной, как грусть остается,

связь через сны.

Пусть я при встрече с тобою бледнею, —

как эти встречи грустны!

Тайна одна. Мы бессильны пред нею:

связь через сны.

Р. Казакова.

... Да, танцевать она любила. Любила и умела. В ее пластике было что-то дикое, первородное, кошачье. Теперь мы часто бывали с ней в том клубе, что познакомил нас. Сейчас, по ее просьбе, ди-джей поставил композицию из постановки модной нынче группы «Тодес», под названием «Алабама», и не только я, но и все сидящие в зале не сводили со сцены глаз. В зеркалах, полукольцом окружавших танцпол, ее движения повторяли не меньше дюжины отражений, и казалось, что на площадке выступает хорошо сработавшаяся группа танцовщиц в одинаковых, ярко-синих платьях. Примерно в середине композиции на сцену взлетела еще одна гибкая фигура, с распущенными, иссиня-черными волосами, и я едва не застонал, узнав тетушку. На интриганке было платье того же покроя, что и на Ольге (и когда только успела купить?), только ярко-красного цвета. Отражения умножились, расцветились и взбунтовались. Их было уже не отличить от оригинала, а танцующие фигуры разнились лишь цветом волос и одежд. Когда музыка стихла, зал взорвался аплодисментами и криками: «Бис!», но, быстро переговорив о чем-то, девушки направились к моему столику. Усилием воли я растянул губы в приветливой улыбке.

— Знакомься, это — Александра, — представила нас Ольга.

— Мы немножечко знакомы, — признался я.

— Да? — ее взгляд стал настороженным. — А?..

— Это моя тетушка.

— Кто?!.

— Тетушка, — подтвердил я. — Сестра моей мамы. Тебя удивляет, что у меня есть родственники?

— Нет... Просто... Тебе очень повезло с такой тетушкой.

— Спорный вопрос, — буркнул я.

— Спасибо, Оленька, — тетя непринужденно чмокнула ее в щеку, благодаря. — Доброе слово и кошке приятно. Мой племянник — старый ворчун, комплиментов от него не дождешься.

— Почему?

— Он считает меня слишком легкомысленной. А я просто люблю свободу, жизнь...

— И чем же ты занимаешься, если не секрет?

— Я?..— задумалась Смерть. — Ну, скажем так: я — гид. Организовываю экзотические туры в экзотические места. Даю людям то, к чему они стремились всю жизнь. Индивидуальный подход к каждому клиенту.

— Хотела бы и я когда-нибудь воспользоваться твоими услугами.

— Нет проблем, — легко согласилась тетушка. — Обещаю тебе удивительное турне... В свое время.

— Ловлю на слове.

— Я еще никогда никого не обманывала, — заверила Смерть. — Кстати, после столь энергичного танца я слегка проголодалась. Не поехать ли нам куда-нибудь? Я приглашаю.

Я пожал плечами: в конце — концов было интересно посмотреть, какую она изберет тактику, что бы помешать мне. Какая разница — сейчас или позже?

— Поехали, — согласился я.


Ресторан, открытый москвичами в Петербурге был вычурен, дорог и безвкусен, как все столичное. Я смотрел на расставленные по углам муляжи трехлитровых банок с консервами, старенькие радиоприемники и газеты (ресторан имитировал коммуналку хрущевских времен), на швейцара в майке и растянутых на коленях трико, и вспоминал старую шутку: «Прав был Кутузов — что бы спасти Россию, надо сжечь Москву». В моей, весьма насыщенной жизни бывали разные времена, и я начисто лишен пренебрежительного высокомерия — если надо, могу и бутербродами в привокзальном ресторане искренне порадоваться, но когда есть возможность выбора, вряд ли по собственной воле пойду обедать на коммунальную кухню или пить пиво на заднем дворе общественной бани. Я люблю простую, хорошую и качественную кухню, люблю старинные, впитавшие дух столетий кабачки Петербурга, Пскова, Новгорода, Казани... Люблю хорошую водку, ибо это очень дорогой напиток, и требует не менее дорогой, и правильной закуски. Люблю общество веселых друзей и красивых женщин... Разве все это можно представить в американо-московских ресторанах? Впрочем, это дело вкуса. Ольге, судя по всему, здесь нравилось. Она, краем глаза, увидела цены в меню, оценила одежду и манерность немногочисленных посетителей, и, если так можно выразиться — прониклась... «Бедная девочка, — подумал Штирлиц, — она никогда не видела столько еды», — вспомнилось мне. Ничего, привыкнет. К хорошему привыкаешь быстро, отвыкать медленно приходится...

— И в чем же экзотика твоего агентства? — спросила Ольга тетушку. — Сафари — Альпы — болота Бразилии?

— Агентств, — поправила та. — У меня их много. Нет, экстрим — это вчерашний день. Я специализируюсь на путешествиях, связанных с религией.

— А-а, — разочарованно протянула Ольга.

— Не «а-а», а «ого — го!», — заверила Смерть. — Это не просто паломничество в Мекку или Иерусалим... Да ты вообще имеешь представление, что такое «религия», душа моя?

Ольга пренебрежительно сморщила носик:

— Ну, так... Слышала...

— Вряд ли, — убежденно сказала Смерть. — Даже само слово «религия» переводится как «обратная дорога к Богу». Но это, скорее, не путешествие, а... возвращение домой.

— Не очень понимаю, — призналась Ольга.

— Человечество догадывается, что этот мир создан слишком мудро и правильно, что б быть случайной игрой природы. Догадывается, что со смертью бытие не заканчивается, и хочет приобщиться к Силе, которая отдаст в его распоряжение миллиарды планет, невероятные путешествия, волшебные миры, увлекательные приключения... Раньше думали, что есть только два мира: этот и «лучший», а теперь, зная точно, что миров — бесконечное множество, и понимая, что разум может быть куда более совершенным, чем наш, человек начинает уже не только верить, но и ЗНАТЬ, что существует Сила, куда более мощная, чем мозг сантехника Иванова. Вот и ищет дорогу к ней. Я назвала сеть своих агентств «Дорога Сновидений». Ведь сон — это маленькая смерть, с кратким путешествием во времени и пространстве, но мы не боимся спать, потому что верим, и даже знаем, что проснемся.

— Но бывают и кошмары...

— Это зависит от того, как ты прожил этот день. Не обижайся, не напивайся, не бойся, не обжирайся, не делай подлостей — и сон будет изумительным. А уж когда ты влюблен... Тогда сны совершенно особые.

— Честно говоря, лично я не уверена, что Бог вообще существует.

— А ты хочешь это знать наверняка? — прищурилась тетушка.

— Что?

— Есть ли Бог?

— Ну...

— Нет, ты действительно ХОЧЕШЬ это знать? Понять для себя: есть Он, или нет?! Ведь это меняет все — разве нет?

— Конечно хотелось бы, — зараженная тетушкиным энтузиазмом, задумалась Ольга. — Кто бы не хотел знать наверняка…

— Некоторые не хотели бы... Кто-то сказал, что этот вопрос — если он действительно искренен — дороже любого поверхностного знания, — улыбнулась ей Смерть. — Величайшие умы мира начинали свои самые великие дела именно с этого вопроса.

Я со снисходительной улыбкой взирал на нее, уже догадываясь, какую тактику она избрала для борьбы со мной.

«Слабо, дорогая моя, слабо, — думал я. — Не в коня корм... Впрочем, мне же легче».

— Но религия это не женское дело, — подумав, сказала Ольга.

— Да?! — удивилась тетушка. — Это еще почему? Может, я тебя удивлю, но, если смотреть практически, то это как раз всегда было больше женским делом. Уверяю тебя, душа моя, что религия вполне могла обойтись без любого из второстепенных персонажей, даже без такой колоритной фигуры, как дьявол, но без женщин ее попросту не было бы вообще. Про Еву ты слышала?

— Разумеется... Не родился еще мужчина, который не пошутил бы про то, что она сделана из ребра — единственной кости, в которой нет костного мозга.

— Бросай таких мужчин, — брезгливо скривилась Смерть. — Это не мужчины, это обезьяны, только что вышедшие от стилиста... Что такое — «ребро»?

— Как «что»? Ясно — кость...

— Да брось ты этот мужской примитивизм! Ты же женщина, ты должна уметь фантазировать и мечтать. Когда-нибудь слышала фразы: «ребро ладони», «ребро стола»? Ребро, в дословном переводе — «грань». Когда Бог понял, что плохо человеку быть одному, то усыпил мужчину и создал женщину из грани его сна и реальности. Ева — это мечта уснувшего Адама. Его грезы, которые он искал на Дороге Сновидений, то, чего ему не хватало даже в Раю...

— Сама придумала? — с уважением спросила Ольга.

— Спроси любого священника, — пожала плечами Смерть. — А вот потом... Потом произошла беда. Дьявол действительно не любит людей. Ему, бессмертному, могущественному, лучшему из созданий Бога предлагают поклониться какому-то недолговечному куску оживленной глины?! Он просто не поверил Богу. Гордыня — великий искус... И он решил доказать свою правоту. Она лишилась рая не за то, что съела яблоко, а за гордыню и глупость. «Грех» — переводится как «ошибка». «Смертельный грех» — «смертельная ошибка». Та ошибка, которую уже нельзя исправить. Ошибка, за которую платят се. Змей соблазнил Еву возможностью «стать как боги». А ей бы сначала стать человеком... Но замысел Бога не постижим даже ангелам. Через Еву произошло падение, через женщину пришло и спасение. Через много, много веков, родилась девушка по имени Мария... И старая «дискета с вирусом», от которой «записывались» миллиарды «бракованных дискет», в течении тысяч веков, была «заменена» новой, настоящей. Первородный грех был снят, человек снова получил возможность найти дорогу к Богу... Только на этот раз «подкачали» мужчины.

— При чем здесь мужчины?! — не выдержал я этого оголтелого феминизма.

— Подкачали, подкачали, — ткнула в меня пальцем тетушка. — Оставим в покое ненависть, жадность, жажду власти и гордыню, приведшую к Распятию... Вы же разбежались по углам, дрожа от страха, разве нет? А чего боятся?! Смерти?! И снова пришли женщины. И не боялись. И были рядом. И первые увидели... Впрочем, это совсем другая история... А про то, что Россия всегда спасалась лишь «белыми платочками» ты слышала? Большевики убивали священников, прихожан, старост, и мужчины снова попрятались, боясь даже близко подходить к церквам. А женщины ходили в них, и просили Бога за своих... даже не знаю, как их назвать... хомо сапиенсов...

«Давай, давай, — подбодрил я ее мысленно. — Лекции, притчи, проповеди... Нет ничего тоскливей ненужных лекций в неподходящее время. Нет, тетушка, ты хороший специалист в своей области, но людей ты знаешь хуже меня. Ей не нужен Бог и не нужна твоя Дорога Сновидений. Ей нужны Канары... Она хочет развлечений, а Спасителя зовет лишь утопающий... "

— "Белые платочки", — с сарказмом кивнул я. — Видел я этих бабок в храмах. Не кусают только потому, что зубов нет, но засасывают — насмерть.

— Я их сама боюсь, — призналась Смерть. — Но кто не знает, что возле храмов больше всего отирается бесноватых, одержимых и чародеев? Эти бабки, сами себя назначившие "старшими по алтарю", в истерике готовы разорвать любую, посмевшую войти без платка или в джинсах. "Женская одежда"... В те времена мужчины ходили в хитонах. Без штанов! А эти гарпии отвращают от церкви больше прихожан, чем атеисты. Кто сказал, что эти старухи — пример христиан?! Да русские князья стакана воды не пили, не перекрестившись, а нынешние мужички кому подражают?! Православие — религия воинов и мудрецов.

— А если у меня и так все есть? И все добыл сам, своими руками? — спросил я.

— Значит ты — пешка в какой-то игре, — пожала плечами тетушка. — Играешь не ты, играют тебя. Впрочем, иногда Бог позволяет человеку отойти от Него, что бы человек почувствовал, как ему нужен Бог.

— Какая вера?! Какая религия?! В двадцать первом веке живем, — напомнил я. — Все давно изменилось...

— Конечно, все умные, одна я... по Дороге Сновидений погулять вышла... Раньше все было иначе, — сказала Смерть, и глаза ее словно вспыхнули изнутри зеленым светом. — Что бы добиться внимания женщин, надо было постараться... Очень постараться. Мужчины крепче были. А что давало им такой стержень? Догадайся с трех раз? И женщины отличали добро от зла, потому что мерили все самым верным мерилом на свете. Мужчина, не заступившийся за честь женщины, не мог больше бывать в обществе. В плен врагу не сдавались. Да даже если долг вовремя отдать не могли — стрелялись! А теперь что? Руками разводят: "Если ты знал, что я такая скотина — зачем давал?" Мужчины... Какими вы были раньше... пропала правильная "точка отсчета". Одни "общечеловеческие ценности" остались, простит за неприличное выражение…

— Не ворчи, как старики. Люди всегда были разными, — напомнил я. — И тогда, и сейчас.

— Да, только с годами этих "разных" становилось все больше, а "настоящих" все меньше. А ведь Россия была тогда надеждой всего мира, его последним оплотом...

— Это было наказание, — снова напомнил я. — "Что имеем — не храним, потеряем — плачем"… Раз не сберегли, значит, было не так уж нужно..

— Наказание, — согласно кивнула она. — Но Бог даже наказывает с любовью, в вразумление,  дьявол карает строго по закону, и только человек наказывает себе подобных и вне любви, и вне закона… Вместо "эволюции" мы получили "революцию".  Вместо "дороги к Богу" — "дорогу в светлое будущее". Все перепуталось, все перемешалось, нет правильной точки отсчета.  Многие вообще уверены, что высшая справедливость Бога — торжество дьявола.

— А разве нет?

— Не со злом бороться нужно, а добро умножать. Тогда для зла просто не останется места. "Человеку разумному" давно пора эволюционировать в "человека духовного". Взять мерилом всего правильную точку отсчета...

— И это, разумеется, христианство? — "понимающе" кивнул я.

— Смотри на результаты. Говорить все гаразды, но любое дело определяется по результату. Ни одна религия мира не дала столько прекрасных книг, картин, скульптур, музыки, как христианство. "Дерево узнаете по плодам". И еще одно обязательное условие... Только его нельзя украсть, заслужить, завоевать или вымолить... И это "условие"…Любовь.

— Почему я не удивлен? — пожал я плечами. — Наверное, потому, что банальными истинами началось, банальными должно и закончиться. Её-то почему нельзя купить или украсть?

— Потому, что сердце женщины — это бастион. Бастионы по своей сути устроены так, что захватить их практически невозможно. Они могут сдаться только сами. Достойному противнику.

— Любовь, тетушка, это — сказка. Кто-то верит, кто-то — нет, но еще никто не отказывался послушать. Вот только, как правило, ничего хорошего из этого не выходит. Это ложная дорога, уводящая из реальности в… кого куда заведет.

— А кто ее достоин? Кто достоин настоящей, верной, истинной любви?

— Ну, если следовать твоей логике, то — какой-то сверхчеловек...

— Влюбленный. Он и так становиться сверхчеловеком. Даже ангелам это не под силу — у них нет пола. А женщина... Она создана не столько "из Адама", сколько "для Адама". Это то, что ему не хватало даже в раю. Первая "Галатея" первого "Пигмилиона". То, о чем он мечтал даже во сне.

— Сверхчеловек? — прищурился я. — Да самые большие подлости на земле совершаются как раз не во имя зла, а во имя любви, семьи, идеи, справедливости. А уж что твориться, что б осчастливить все человечество разом, делать всех "сверхлюдьми"... "как боги"… Вспомни ту же революцию.

— Влюбленный так не поступит. Он видит все в ином свете. Иначе.

— Поступит, — убежденно сказал я, невольно касаясь кончиками пальцев медальона на груди. — Поступит...

— Значит, он уничтожит свою любовь, потому что уничтожит себя этой подлостью. Он уже не будет достоин этой любви, измениться сам и изменит свою любовь. Она превратиться во что-то другое. В порок, в ненависть, в опустошенность... А бастион все равно не возьмет. Разве что обманет. Но не стоит обманывать женщин, дружок. Мы были и княгинями Ольгами, и императрицами Екатеринами... Нас веками пытались обмануть, обидеть, а потом сами плакали взахлеб... женщина — зеркало. Она только отражает благородство или подлость мужчины. Задача мужчины — быть Пигмелионом, лепить свою мечту. А если в этот момент "созидания" женщины твой разум и твои чувства мучают какие-то кошмары — что получиться? В мужчине — только от Бога, в женщине — и от Бога, и от человека. Учти это.

— Бастион — выступающая настройка, укрепление пятиугольной формы, произошедшее от древних крепостей, именуемых по-гречески "бастей", — зло сказал я., — что означает "закрытые носилки".

— Ты это к чему?

— Сердце никакого отношение к бастионам не имеет. Это мышечный насос, перекачивающий кровь, — мне начал надоедать этот разговор. — Не надо мне тут романтического тумана напускать.  А что до религии, так на Востоке" есть поговорка: "Спящего не буди, проснувшегося — накорми". Не надо тащить к Богу того, кто еще не проснулся.

— А ведь когда "проснуться" поймут, — предупредила она. — Поймут: кто — друг, кто — враг... И если любовь к женщине не чиста, если за ней стоит корысть или похоть, женщина превращается из кошки — в разъяренную львицу. Была такая древняя богиня в Египте — кошка Бастет, покровительница танцев и домашнего очага. Но если ее разозлить, она превращалась в свою вторую ипостась — львицу Сахмэт. И многие жалели об это превращении!..

— Кошки — это стильно, — саркастично улыбнулся я. — Но ты сама говорила, что кошки не умеют любить.

— Да, — как-то разом погрустнела она. — Любить умеет лишь человек. И Бог…

Я горделиво посмотрел на Ольгу — оценила ли она мою маленькую победу над тетушкой. Но та сидела, отрешенно глядя куда-то в сторону — ей было скучно. Ей не было дела до наших споров. Она холла танцевать и развлекаться.

— Иди в машину, малыш, — сказал я. — Сейчас я расплачусь, и мы поедем куда-нибудь, продолжать веселье…

Она с готовностью выпорхнула из-за стола, а я насмешливо посмотрел на тетушку:

— Обломалась? Это — "поколение Пепси", а не первые христиане. Ты избрала не тот путь. Поздно. Опоздала, как минимум, на тысячу лет. Поговорку про бисер — помнишь?

— Любовь это всегда жертвенность, — покачала она головой. — И в любви не бывает победителей. Здесь либо все выигрывают, либо все проигрывают. Ты это просто забыл... А потому проиграешь.

— А мне не нужна жертвенность. Мне нужна победа. Я не люблю, именно поэтому и не поиграю.

— В этом и ловушка. Я профессионал — играю на открытых картах. Скоро сам поймешь... Ведь все так просто…

— Не надо на меня давить. Я не поддаюсь внушению. Я не из тех, кто верит, я из тех, то убеждается. Что до жертвенности... Это красиво, но... Кончается ничем. Проигрышем.  Впрочем, спасибо за подсказку. Сегодня я покажу ей, что такое жертвенность, и что она приносит человеку. А уж она сама решит — нужна ли ей такая ноша. Прошлое — великая сила, тетушка. В нем можно найти любые примеры. И очень важно подать их правильно. Манипулируя историей можно запутать любую дорогу. Даже "обратную дорогу к Богу". Теперь ты поняла, зачем я просил у тебя ключи от Дороги Сновидений? Я сам покажу ей, что хорошо, а что плохо. Я сам создам ее. "По своему образу и подобию". Как тот Пигмилион.

— Только на это и надеюсь, — поклонилась она в ответ.

На том мы и расстались…

СОН 37

... В вагоне было накурено и невероятно грязно. В клубах табачного дыма туда-сюда сновали бабки с узелками, бородатые мужики, какие-то подозрительного вида личности, с бегающими глазками на угодливых, и вместе с тем, исполненных затаенной ненависти, лицах.

Коренастый, средних лет мужчина, в военной форме без знаков отличия, брезгливо морщась, с трудом протискивался сквозь эту сумятицу. Приметив свободное место, бросил на него дорожный портфель, по военному щелкнул каблуками:

— Честь имею, господа! Позвольте составить вам компанию.

Два городского вида юнца, сидевшие в том же купе, при этих словах затравленно переглянулись, и, не прощаясь, поспешили прочь.

— Вот и свободней стало, — с видимым удовольствием констатировал вошедший.

— Так это вы их специально напугали? — догадался сидевший у окна священник, лет пятидесяти, — А я, было, удивился: на территорию красных въезжаем, а вы этак фанфароните... Не боитесь?

— Красных? Нет, — человек, наконец, уселся, закинул ногу на ногу и достал портсигар: — Позволите, батюшка?

— Что ж делать, — развел руками священник. — Весь вагон в дыму, от ваших папирос хуже уже не будет...

— Тогда давайте знакомиться, — предложил вошедший. — Как могу предположить — все до Петрограда?.. Тверской. Дмитрий Сергеевич. Ротмистр.

— Очень приятно, — поклонился священник. — Отец Сергей. Иерей... Анисимов моя фамилия.

Тверской повернулся к сидевшим напротив и во взгляде его тут же появилась неприкрытая усмешка. Надо признать, что сидевшая там парочка заслуживала особого описания. Старший, лет сорока пяти, черноволосый и приземистый, был одет в короткое полу-пальто, из под которого торчали донельзя грязные, заплатанные брюки. Огромная, совершенно непропорциональная телу голова была совершенно круглой, если б не столь же поразительных размеров, хищно изогнутый, мясистый нос. Толстые, сладострастные губы кривились в попытке подобострастной улыбки, но маленькие, иссиня-черные глазки были злы и пронзительны. Рядом с этим несуразным господином возвышался двухметровый, белобрысый амбал лет двадцати с небольшим, облаченный в добротный, серый костюм. Его лицо можно было бы назвать даже симпатичным, если бы не откровенно придурковатое выражение, ломающее все благоприятное впечатление. На вновь прибывшего, эта "груда мышц" смотрела не менее "доброжелательно", чем его спутник. Молчание затягивалось.

— Позвольте, догадаюсь, — не унимался неугомонный ротмистр. — Вы — ремесленники.

— Да, — коротко кивнул старший.

— Жидовствующие, — так же, благодушно — утвердительно сказал Тверской.

— А вам-то что?! — не выдержал белобрысый.

— Моня! — одернул его старший и, повернувшись к Тверскому, все так же терпеливо подтвердил: — Верующие.

— И как же вас величать? — прищурился Тверской, прикуривая короткую, "пажескую" папироску.

— Кленов, — представился старший. — Лазарь Моисеевич. Часовых дел мастер.

— А это ваш сын?

— Вы очень проницательны, господин ротмистр... Наверное, в жандармском управлении служили?

Ротмистр в полном восторге ударил себя ладонью по колену:

— Вот за что люблю евреев: выдержка — как у французского коньяка!

— Любите? — приподнял бровь Кленов. — А мне почему-то показалось, что вы — ярый антисемит.

— Что вы! — защищаясь, выставил ладони ротмистр. — Какой из меня антисемит. Во-первых, я очень хорошо отношусь к арабам. А во-вторых, вы даже не представляете, насколько я убежденный сионист!

— Да что вы говорите?

— Честью клянусь! Левую руку бы отдал, лишь бы вы обрели свою историческую родину.

— И все туда уехали, — понимающе закивал головой Кленов. — Ваши бы слова... Но за пожелание — спасибо.

— Ну, а вы? — обратился ротмистр к лежавшему на верхней полке человеку.

— Лейтенант Игнатьев, — представился бледный, явно мучаемый какой-то болезнью, молодой человек. — Вячеслав Иванович. К вашим услугам.

— Флот? — догадался Тверской, и получив утвердительный кивок, жизнерадостно продолжил: — Вот и познакомились. А то сидите, молчите, грустите... За приятным разговором и дорога короче.

— А вы, простите за любопытство, по каким надобностям в столицу собрались? — осведомился Кленов. — Там ведь красные — не забыли?

— К ним и еду. Хочу предложить им свои услуги.

— Вы?! Большевикам?! Да вас же, простите, на первом столбе...

— Примут! — убежденно заявил Тверской. — С распростертыми объятиями и слезами радости на лицах! Я, видите ли, долгое время возглавлял секретное подразделение по защите царского дома...

— Охранка, — презрительно скривился белобрысый Моня.

— Да, — не обиделся ротмистр. — И уверяю вас: это был лучший аналитический отдел во всей России. Какая уникальная информация копилась у нас! Анализировать не надо — все, как на ладони. Впрочем, что удивляться: какие люди у нас работали! Из тридцати человек — двадцать девять потомственные дворяне, офицеры, ученые...

— Что же с ними стало? — спросил Кленов.

— Убили, — ответил ротмистр. — Всех. В одну ночь. Пока пьяная матросня Зимний штурмовала, доверенные люди Свердлова и Троцкого их вырезали... Очень уж они этим господам опасны были...

— Как же вы уцелели?

— А я в этот момент в Зимнем был. Надо было поговорить кое с кем... Не успел. Большевички опередили. Не меня — словоблудов думских. Но это и немудрено: масоны только языками молоть горазды, а настоящими делами совсем другие люди занимаются.. Наш отдел еще покойному Столыпину всю информацию об этих господах передал. И о тех, кто за ними стоит...

— Вы верите в масонов? — удивился священник.

— Батюшка, — вздохнул ротмистр. — Я верю в Бога, а с масонами я очень близко знаком. Я же говорю: мы умели работать, а потому и доказательства у меня такие, что...

— Как же вы в Зимнем выжили? — спросил священник. — Я слышал, там... страшно было...

— Поначалу — нет, — покачал головой ротмистр. — Временное правительство лениво бодалось за власть с Советом Народных Депутатов, а потом... Потом на сцену вышли те, кто всю эту смуту так бережно выращивал и пестовал. Утром 25 октября захватили телеграфы и банки, а вечером подбили пьяную толпу арестовать и Временное правительство. Я был там, имел честь наблюдать, как толпа пьяных гопников пыталась пробраться в Зимний. Дали мы залп поверх голов — разбежались. Еще раз попытались — с тем же результатом, потом — еще раз... Я уж было думал, что продержимся до подхода фронтовиков — в Царском Селе стояла часть генерала Краснова... Но нашлась одна сволочь — Мишка Свечников. Он в Финляндии русскими частями командовал. Финляндия... Временное правительство не хотело выпускать ее из состава России, а большевики пообещали. Вот соседушки и расстарались: сначала предоставили большевикам условия для подготовительной работы, а потом выделили и полк особого назначения — пятьсот отлично подготовленных офицеров с боевым опытом и особой подготовкой. А кто против них? Юнкера, женский батальон да горстка казаков... Вот и прошли, как нож сквозь масло. Штурмовали профессионально, со стороны Невы. Захватили выходы, впустили всю эту... братию, и моментально испарились. А город наутро жил, как ни в чем не бывало. Только немного в газетах пожурили, мол, некорректно большевики с оппонентами обошлись. Правда, без казусов не обошлось. Главного "балтунолога" — Ульянова-Ленина никто в известность о перевороте не удосужился поставить. Когда ему Джугашвили сказал о захвате Зимнего, Ленин пробрался в Смольный, и пока Троцкий со Свердловым потели, захватывая телефоны — телеграфы — банки, стал быстренько своих сторонников на ключевые посты распихивать. Шустрый малый...

— Джугашвили? — послышался с верхней полки слабый голос. Лейтенант, покашливая, приподнялся на локте: — Случайно, не Иосиф?

— Иосиф, — подтвердил ротмистр. — Знаете?

— Немного. Моя родственница, в обмен на одну услугу, просила меня доставить в Туруханский край для него передачу... Они были знакомы... Не по революционным делам...

— А разве вы не дворянин?

— Я понимаю, о чем вы... Она — дворянка, и очень богатая женщина, а он сын сапожника, бунтовщик, но... Поверьте, хоть это и странно звучит по отношению к большевикам, но Джугашвили — очень приличный человек. Я общался с ним всего две недели, но он мне понравился. А вот его сосед, по дому, Урицкий...

— О! — на скулах ротмистра вспухли желваки. — А вот это — персонаж! Ах, голубчик, если б вы смогли его тогда... Впрочем, кто же знал... Ведь не болтун Ленин, и даже не сибарит Троцкий заварили всю эту кровавую кашу, а этот недоучившийся часовщик. Это его идея "точечных ударов" по захвате малыми силами всех государственных структур, так удачно сработавшая в октябре семнадцатого. Это он придумал накопление первичного капитала большевиков за счет "экспроприаций", и так удачно использовал эту идею на Урале. Именно он провозгласил идею террора. Это он, даже без санкции своих же Советов приказал расстрелять царскую семью...

— А я долго не мог поверить в убийство Романовых, — сказал лейтенант. — Зачем так-то?.. Николай Второй не пользовался авторитетом, но он — помазанник Божий...

— Отрекся ваш помазанник. Всегда отрекался и сейчас отрекся, — презрительно махнул рукой ротмистр.

— Что значит — всегда?

— Давку во время коронации на Ходынке помните? Говорили ему: отмени бал, назначь траур, нет, решил, что все обойдется... Знал о провокации в 1905? Знал! Что сделал? Просто уехал, оставив решение проблемы на министров, и, в результате, получил "кровавое воскресение" и кличку "Николай кровавый".  Начались смуты, бунты, вместо того, что бы принимать решительные меры — послушал своих лизоблюдов, и снова отошел в сторонку. Дайте, мол, дожить спокойно с семьей где-нибудь в тихом месте. С большевиками так нельзя... Они жалости не знают. У них вера другая, воспитание другое, мечты другие, — он с нескрываемой ненавистью покосился на невозмутимого Кленова.

— Мне кажется, вы ошибаетесь в отношении государя, — мягко сказал священник. — Он делал все, что было в его силах. А то, что сил у него мало было, так это попустительство Божье за грехи всех нас... Вспомните, как необычайно развивалась при нем Россия. Экономика, техника, возрождение религиозного самосознания...

— Вот и накликали! — упрямо склонил голову Тверской. —  Мы мешали, и мешаем, экономическим и геополитическим интересам других стран — что вполне естественно. Об этом надо помнить каждый час, а мы все лезем к ним целоваться, как пьяный купец к спаивающему его жулику! Говорил же батюшка нашего "Ники": "У России лишь два друга — армия и флот!"  Англия зариться на Индию, Китай, Афганистан, а мы-то рядом, мы-то ближе, мы-то имеем куда более выгодные позиции, и важные для нас интересы в этих регионах. Для США, с их масонским правительством и иудейской банковской системой мы и вовсе — то лакомый кусок, то — кость в горле. Вот они и поддержали "пятую колонну" наших доморощенных робеспьеров. Ну и немцы — куда же без них: победа любой ценой!..

— А шире смотреть не пробовали? — спросил священник.

— Не понял вас?

— Ну... Просто посмотреть на все это шире? Подумать о всех, возможных причинах катастрофы, объединить их, и из этой мозаики составить цельную картину, а не один единственный фрагмент?

— И кто же, по вашему, виноват?

— Вечный вопрос… Но, извольте: мы сами и виноваты...

— Ну, конечно! — развел руками ротмистр. — Старая песня русской интеллигенции...

— Нет-нет, вы не поняли, — заторопился священник. — Не мы с вами, а мы. Священнослужители.

— А вы-то здесь при чем? — даже опешил ротмистр.

— Мы и только мы обязаны наставлять и просвещать людей. Но беда в том, что мы тоже простые люди, и у нас иногда просто не хватает сил. Мы никак не можем объяснить, что нельзя бороться со злом. Тот, кто борется со злом — сам становиться злом. А надо умножать добро, и для зла просто не останется места. Становиться лучше самим. Верить, надеяться, любить. На здоровом теле паразитировать невозможно.

— Да?! А вас, батюшка, гадюка, из кустов, никогда не жалила?

— Я в Бога верю, — напомнил священник. — Все в воле Божьей. Мы не всегда видим картину целиком, потому что не помним прошлого, и не знаем будущего. Все, что происходит — с ведома Бога. Может эта кошмарная революция — лучший выход из возможных вариаций будущего?

— Что же может быть хуже?! — опешил Тверской.

— Перестать быть людьми, — пожал плечами священник. — Зажраться, стать сильными и агрессивными, просто оскотиниться, наконец. Такие государства долго не живут.  Да и в наших бедах виноваты лишь мы сами, вот Бог и попустил, не стал заступаться, дозволил глотнуть того, к чему стремились...

— И чем же мы так его прогневали?

— Вседозволенностью. Мы даже единоверцев своих в рабство обратили, назвав это "крепостничеством". Сами разделили себя на какие-то сословия, противоестественные самой природе человека. Было все просто: священники — наставляют и молятся, крестьяне — добывают еду и изобретают технические новшества, дворяне — защищают. А теперь всплыли откуда-то целые касты купцов в политике, и политиков в купечестве... Миром начинают править деньги. А такой мир долго не простоит. Образованные люди отворачивались от Церкви, уходили в масонство, крестьяне и рабочие — в раскольники, бунтари и атеисты. Церковь больше не пользовалась авторитетом, отдав чад своих в рабство друг другу. Вот Бог и покарал нас, вразумляя…

— Сермяжная доля правды в этом есть, — не стал спорить Тверской. — Но ведь это не пугачевский бунт, и не восстание Стеньки Разина. Тут иная опасность, иное иго...

Он иронично покосился в сторону Кленова, и тот так же иронично закивал ему в ответ:

— Хотите догадаюсь, кого опять во всех грехах винить станете?

— Вам не надо догадываться, вы и так знаете наверняка, — парировал Кленов. — Все вам не терпится свое царство на земле установить. Так ведь не получиться. Везде получиться, кроме России.

— Это еще почему?

— А леший его знает. Заколдованная стана какая-то. Было первое иго — кто от татар освободил? Дмитрий Донской. Было второе — кто полякам усы надрал? Дмитрий Пожарский... Бог даст, дождемся и третьего Дмитрия...

— Вы все-таки антисемит, — убежденно сказал Кленов.

— Я — аналитик. У меня работа такая. Кто до семнадцатого года вообще о большевиках слышал? Да практически никто. Вот эсеры — те да! Задали нам жару. Анархисты, эсдеки всякие... А большевики? Да их даже всерьез не воспринимали — кучка болтунов — эмигрантов…

— А евреи здесь при чем?

— Давайте вспомним, — спокойно отозвался Тверской. — Свердлова Яшу даже трогать не будем — с ним все ясно. Ленин, он же — Ульянов. Надеюсь, вы не будете утверждать, что вам не известна девичья фамилия его матери: Мария Израилевна Бланк? Этот подлец, не стесняясь, говорил Горькому: "Сейчас любой умный русский либо еврей, либо с примесью еврейской крови". А ведь дед господина Ульянова был вполне приличный человек. Врач. Тараса Шевченко, можно сказать, с того света вытащил. Подавал на имя государя докладную, как иудеев можно привести к православной вере. А во что выродился внучек? Черт с ним, пойдем дальше. Красную армию кто возглавляет? Троцкий Лейба Давидович. В Питере и Москве кто руководит? Зиновьев, он же Овсей — Герш Аронович Родомысльский и Каменев, он же Лев Борисович Розенфельд. Главные исполнители расстрела царской семьи, друзья Свердлова — Яша Юровский и Шая Голощекин. Главный антирелигиозный орган "Союз воинствующих безбожников" возглавляет Губельман — Ярославский. Моисей Соломоновича Урицкого и Лазаря Моисеевича Кагановича, мы просто пропускаем, без комментариев. Зато вспоминаем главного защитника большевицких интересов за рубежом — Парвуса, он же — Гельфанд Израиль Лазаревич. И наркома финансов — Николая Крестинского, иудея, принявшего православие и так же легко сменившего его на атеизм. Радек — он же Собельсон Карл Бергардович. Генрих Ягода — друг и соратник Свердлова, обокравший отца Яши Свердлова аж дважды! Литвинов, он же — Меер Генох Мовшевич Валлах, Блюмкин Яша, он же — Симха — Янкель Гершев. Создатель так называемого "комсомола" — Шацкин Лазарь Абрамович. Якир Иона Эммануилович, издавший знаменитый приказ о "процентном уничтожении мужского населения казаков". Клара Цеткин, Бела Кун, Григорий Сокольников — он же Герш Янкелевич Бриллиант... А еще ведь есть создатель меньшевизма Мартов, он же — Юлий Осипович Цедербаум и Володарский, он же — Моисей Маркович Гольдштейн. Есть Сольц Арон Александрович, более известный как "совесть партии". Есть убийца Столыпина Мордехай Багров... Да я вам часами могу всю верхушку и "совесть" Советов перечислять. Это что — совпадение? Еще Председатель Министров Витте, в 1903 году указывал, что евреи составляют около половины численности революционных партий, хотя их всего шесть миллионов в 136 миллионной России. Вся Россия об этом говорит, и только вы отрицаете очевидное. Батюшка, вы скажите: я прав?

— Никоим образом, сын мой.

— Это еще почему?! — опешил ротмистр.

Даже Кленов с явным удивлением воззрился на священнослужителя.

— Вот вы упомянули Столыпина, — сказал иерей. — А ведь именно он настойчиво предлагал уровнять евреев в правах с русскими, но натолкнулся на фанатичный мистицизм Николая Второго. А вы представьте на секунду: каково чувствовать себя человеком "второго сорта"? Да, революцию устроили именно они, но ведь они не устраивали ее в Англии или Голландии. Вот как раз вы, с вашим характером, на их месте, своих обидчиков еще не так бы рвали...

— И туда полезут, — убежденно сказал Тверской. — И по всему миру власть установить попытаются. Странно, что вы, священнослужитель, не понимаете, что эта революция не политическая, а религиозная! Еще Достоевский об этом предупреждал. Сотни, тысячи священников уже расстреляны, сожжены в паровозных топках, задушены, утоплены, а сколько их еще будет! Церкви взрываются, превращаются в склады с гнилой капустой, в коммуны...

— На все воля Божья…

— Странный вы батюшка, человек, — посетовал ротмистр. — Они же вас, в первую очередь, и... Впрочем, дело ваше. Кстати, вы уже слышали, что Троцкий лично распорядился об установке в России, аж целых трех, памятников Иуде? Как "символу свободы, революции и отвержению христианства". Рассматривался вопрос о становлении памятника Люциферу, но сочли его "не разделяющим идеи и потребности рабочего класса". Вот, наверное, тот обрадовался.

— И как же вы с такими убеждениями к большевикам собираетесь? — поинтересовался Кленов. — Не боитесь?

— А чего мне боятся? Возьмут! Возьмут, и еще двумя руками к груди прижмут! Если б вы знали, любезный, сколько у меня в этом портфеле материалов на каждого из них! Или вы думаете, что это сплоченные единой светлой идеей коллектив? Увы, но это обычная банда, а точнее — банка с паук


Содержание:
 0  вы читаете: Бастион : Дмитрий Леонтьев  1  Часть 1 Любимец Дьявола : Дмитрий Леонтьев
 2  Глава 2 : Дмитрий Леонтьев  3  Глава 3 : Дмитрий Леонтьев
 4  Глава 4 : Дмитрий Леонтьев  5  Глава 5 : Дмитрий Леонтьев
 6  Глава 1  : Дмитрий Леонтьев  7  Глава 2 : Дмитрий Леонтьев
 8  Глава 3 : Дмитрий Леонтьев  9  Глава 4 : Дмитрий Леонтьев
 10  Глава 5 : Дмитрий Леонтьев  11  Часть 2 "Зазеркалье" : Дмитрий Леонтьев
 12  Глава 7 : Дмитрий Леонтьев  13  Глава 6 : Дмитрий Леонтьев
 14  Глава 7 : Дмитрий Леонтьев  15  Часть 3 "Баста" : Дмитрий Леонтьев
 16  Глава 9 : Дмитрий Леонтьев  17  Глава 8 : Дмитрий Леонтьев
 18  Глава 9 : Дмитрий Леонтьев  19  Эпилог : Дмитрий Леонтьев
 20  Рассказы : Дмитрий Леонтьев  21  Береги себя : Дмитрий Леонтьев
 22  Маскарад : Дмитрий Леонтьев  23  Соседи : Дмитрий Леонтьев
 24  Мальчики : Дмитрий Леонтьев  25  "Самый страшный человек" : Дмитрий Леонтьев
 26  Береги себя : Дмитрий Леонтьев  27  Маскарад : Дмитрий Леонтьев
 28  Соседи : Дмитрий Леонтьев  29  Мальчики : Дмитрий Леонтьев
 30  Окончание дилогии читайте в романе "Бастион — 2. Ева" : Дмитрий Леонтьев  31  Приложение : Дмитрий Леонтьев
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap