Фантастика : Социальная фантастика : Идущие за кровью : Дмитрий Леонтьев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




Новая книга петербургского писателя Дмитрия Леонтьева является сборником остросюжетных романов-триллеров. Непредсказуемость сюжетных поворотов, увлекательное изложение — отличительная черта этих произведений.

— А вдоль дороги мёртвые с косами стоят… И тишина… — Брехня… «Неуловимые мстители»

Часть первая

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ

— А вдоль дороги мёртвые с косами стоят… И тишина…

— Брехня…

«Неуловимые мстители»

После того как они вошли в камеру хранения, я выждал ещё минут пять, поднялся со скамьи, отбросил недокуренную сигарету и, засунув руки в карман плаща, направился следом. Тот, что был повыше, уже получал из рук приёмщика увесистую спортивную сумку.

— Силычев, — окликнул я его. — Во-первых, ты бескультурный человек, потому что после двух недель столь плотного общения ты даже не зашел попрощаться. Во-вторых, ты человек незаконопослушный, так как ты давал подписку о невыезде, а теперь собираешься «отбыть по-английски». А в-третьих…

Первым из них пришёл в себя Силычев. Толкнув на меня своего замешкавшегося подельника, он бросился к выходу, выставив перед собой, словно таран, спортивную сумку.

Укоризненно покачав головой, я проводил его взглядом, пристегнул скисшего в моих руках парня наручниками к батарее отопления и вышел на улицу. Силычев уже взбегал по ступенькам на платформу. Прикурив новую сигарету, я не торопясь направился следом. Бегать я не люблю. При моей комплекции это выглядит не совсем естественно. Как гласит старая поговорка: «Бегущий генерал в мирное время вызывает смех, в военное — панику». Я не генерал, но когда я бегу за кем-то, паника всё же возникает. Женщины начинают истошно вопить, мужчины поспешно отворачиваются, а находящиеся поблизости милиционеры пытаются меня задержать. И прежде чем я успеваю объяснить, что я — офицер уголовного розыска и моё удостоверение — не поддельное, преступник успевает сбежать. У меня уже имеется подобный печальный опыт. Моя комплекция вообще доставляет мне массу неудобств, начиная от проблем с одеждой, продолжая повышенным служебным интересом со стороны «собратьев по оружию» и заканчивая нахальным изучением зевак. Дело в том, что во мне сто пять килограммов веса, а рост на пять сантиметров превышает двухметровую отметку. К довершению всего у меня очень крепкий и здоровый сон, поэтому я частенько опаздываю на работу и, как следствие, не успеваю побриться. Вот такая у меня внешность. Не помогают мне даже стереотипные аксессуары работников угро — плащ и костюмы. Как сказал мне один коллега: когда я надеваю плащ, у окружающих возникает подозрение, что под ним я прячу гранатомет. Шутка, конечно, но, как и каждая шутка, она несет в себе долю истины… Наблюдая поверх голов за стремительно удирающим Силычевым, я не торопясь шел следом, прекрасно понимая, что убегать с вокзала он не станет. Психология «перепуганного зайца, уносящего за плечами мешок с морковкой», влечет его прочь из ставшего опасным для него города.

— Скорый поезд номер сто пятнадцать, следующий по маршруту Санкт-Петербург — Адлер, отправляется через пятнадцать минут с четвертой платформы, левая сторона, — объявила через громкоговоритель девушка-диспетчер.

Я благодарно кивнул и направился к четвертой платформе. Чтобы не доставлять себе лишних хлопот, я вошел в последний вагон поезда и пошел дальше по узкому коридору, заполненному суетящимися людьми. В тамбуре второго вагона я остановился и посмотрел на Силычева, висящего на подножке и пристально всматривающегося в суету на перроне.

— Пять минут до отправки, — сообщила проводница. — Провожающих прошу покинуть вагон.

Силычев облегченно вздохнул и повернулся, намереваясь войти в купе…

— С-сволочь! — простонал он, затравленно глядя на меня. — Подлюка рваная…

— Не врите, Пётр Кириллович, — сказал я, защелкивая на его запястьях вторые наручники. — Ваша фамилия — Силычев, а все вышеперечисленное относится, скорее, к вашей сущности…

— Вы отъезжающие или провожающие? — строго спросила меня вновь появившаяся проводница.

— Провожающие, — сказал я уверенно. — Особенно я.

— В таком случае покиньте вагон. Поезд отправляется.

Я вывел Силычева на перрон, снял с его плеча сумку и предложил:

— Ну что, пойдём?

Он посмотрел на проплывающие мимо вагоны и неожиданно сел прямо на бетон платформы.

— Да пошел ты сам! — сказал он зло. — Никуда не пойду! На себе тащи, легавый! Пусть народ смеется!

— Глупый ты, Пётр Кириллович, — сказал я с жалостью. — Опытный, тертый, рецидивист, а глу-у-пый!.. Эй, носильщик! — подозвал я глазеющего на нас мужика в униформе. — Кати тележку сюда. У меня багаж.

— Где багаж? — поинтересовался он, подкатывая тележку.

— А вот, — указал я на сидящего на бетоне Силычева. — Мешок с… с удобрениями.

— Что это здесь происходит? — хмуро спросил грузчик. — Я ведь таких шуток не понимаю. Сейчас быстро милицию вызову.

Я показал ему удостоверение и повторил:

— Мне этот «багаж» до камеры хранения довезти нужно. По тарифу заплачу. Больше — извини. Не богат.

— А что он такого натворил? — продолжал сомневаться грузчик, озирая то мою небритую физиономию, то лоснящееся, благообразное лицо Силычева.

— Грузчика с Балтийского вокзала ограбил, — сказал я. — Самого связал, а вещей на двадцать миллионов уволок.

— Врет, гнида! — заорал Силычев. — Он же издевается, ты что, не видишь?! Какой грузчик?! Какие двадцать миллионов?! Где ты видел, чтоб у грузчика двадцать миллионов имелись?! Это же рабочий класс!.. Этот, как его… гегемон!

Грузчик задумчиво почесал затылок и кивнул мне: — Взяли… Подняли… Положили… Вот так… Теперь поехали. А ты, начальник, поддерживай свой «багаж», чтоб не выпал ненароком. Двадцать миллионов… Паршивец какой! Работяге, небось, за такие деньги не меньше месяца вкалывать пришлось бы… У-у, ворюга!.. Ещё «гегемоном» обзывается!..

Возле камеры хранения мы сняли с тележки «багаж», и я полез в карман за кошельком.

— Вот это ты брось! — сдвинул брови грузчик. — Это, так сказать, бесплатно, от души… Может, ещё чего нужно?

— Я был бы признателен, приятель, если б ты кого-нибудь из местных постовых сюда направил, — попросил я. — А то мне одному несподручно и их охранять, и в отдел звонить. Машину вызвать надо, чтоб этот «груз» в отдел переправить… А машины, как всегда, не окажется… Слушай, Силычев, а может, ты какого-нибудь таксиста грабил, а? Ну, припомни, может, было что-нибудь подобное?

Силычев сплюнул под ноги и, подняв сомкнутые наручниками руки, покрутил пальцем у виска.

— Правду о тебе говорят, Русаков, — сказал он мне. — Сволочь ты. Ни «своим», ни «чужим» от тебя житья нет. То, что «наши» от тебя плачут, это ладно, это понятно… Но ведь ты и для своих такой же. Слышал я кое-что про тебя. И до нас слухи доходят… Не «свой» ты у них, Русаков. Не мент ты вовсе, а… а… а побочный эффект!

Я довольно улыбнулся и, достав новую сигарету, приготовился ждать.

* * *

— Где я тебе ещё одну камеру возьму?! — орал взбешенный дежурный. — Я тем распоряжаюсь, что есть, а чего нет, то с меня и не спрашивай! Есть одна камера, вот и пользуйся одной камерой! Всем неудобно, все мучаются, тебе вынь да положь!.. Откуда я тебе ещё одну камеру возьму?!

— Кузьмич, — сказал я, — я тебе ещё раз говорю: нельзя их в одну камеру сажать — сговорятся. Я по этому делу две недели работал, да ещё два дня на вокзале провел, дожидаясь, пока они вещи с последней кражи «засветят». И совсем не хочу, чтоб все это в пару часов «коту под хвост» пошло. Одного я в камеру пристроил, а вот Силычева отдельно определить требуется. Мне всего часа три-четыре нужно, Кузьмич. Жена у меня замуж выходит. Свадьба сегодня. Надо зайти, поздравить.

— Свадьба, жена, поздравления… Но камер-то от этого больше не станет! Нет у меня мест! Не-ту! Это не гостиница, а я не портье!.. Нет, и все!

Мне надоело с ним препираться, и я пристегнул угрюмо молчащего Силычева теми же наручниками к батарее, возле самого стола дежурного по отделу.

— Ты… Ты что делаешь?! — опешил седоусый майор. — Ты что делаешь, паршивец?! Убери его отсюда немедленно! Я кому говорю?! Ну-ка, живо!..

— Кузьмич, — сказал я, убирая ключи от наручников в нагрудный карман. — Я быстренько. Ты за ним присмотри пока. Хлопот никаких. Все время перед глазами.

— Я тебе что говорю?! Немедленно отстегни его от батареи! Я… Я жаловаться буду! Я… Я Калинкину сейчас позвоню! А ну, убери его от меня сейчас же!

— Я скоро, Кузьмич. Я только туда, и обратно, — заверил я. — Надо поздравить. Сам понимаешь: жена всё-таки…

— Ах, ты!.. Ну, я тебя!.. Отцепи его, кому говорю!..

Я вышел в коридор и направился к выходу. У самых дверей посторонился, пропуская входящего в отдел начальника угро.

— Опять впустую прокатался? — спросил меня Калинкин, останавливаясь. — Говорил я тебе: брось ты это дело — «глухое» оно. Но ты же у нас упрямый, как китайский болванчик…

— А я ведь их задержал, Геннадий Борисович, — сказал я. — И вещи изъял. И с того грабежа, и ещё с двух. Два «наши», а один на территории соседнего отдела с месяц назад был. Петракова я уже допросил, его признание у меня в кабинете лежит. А Силычева допрошу немного позже. Мне сейчас отъехать на несколько часов нужно.

— Вот как, значит… Опять повезло… Везучий ты, Русаков. И сыщик хороший, и везет тебе… Вот отношение бы к людям тебе переменить, так вообще цены бы не было. Я ведь сейчас только из РУВД, опять за тебя от начальства «втык» получил…

— За машину?

— За неё. Надо же было додуматься: выкинул из-за руля депутата… Да ещё крыло помял… Опять же вопли о «милицейском беспределе» пошли…

— Преступник уходил, вы же знаете, Геннадий Борисович, — развел я руками. — Без машины не догнал бы. А то, что он депутат, я и не знал… Да и без разницы это тогда было. «Крыло» у машины я сам потом выправил… Но ведь бандита-то задержал?!

— Только это начальника РУВД и успокоило. Он все ещё понять не может, чего от тебя больше: вреда или пользы. На каждое раскрытие или задержание — какое-нибудь на рушение… Кстати, чего это Кузьмич из дежурки орёт благим матом?

— Камер мало, — двусмысленно пояснил я. — Возмущается…

— Это правда, — вздохнул Калинкин. — С условиями у нас в отделе и впрямь «не того»… Одно слово: бывшая прачечная… Ладно уж, иди. К вечеру жду отчета о завершении дела.

Я выбежал на улицу и поспешил к автобусной остановке. Хотя, сказать по правде, торопиться мне было уже некуда: свадьба началась четыре часа назад…

* * *

— Паршивец ты, Сергей, — сказала мне Лена, встречая в коридоре. — Даже в такой день… Никуда не успел: ни в ЗАГС, ни в ресторан, ни на прогулку по городу… Только к концу свадьбы и прибежал… Впрочем, я уже ничему не удивляюсь. После трёх лет совместной жизни с тобой я готова ко всему… Неужели так сложно было взять выходной? Или не дали бы по такому случаю?

— Дали бы, — виновато пожал я плечами. — Но понимаешь, именно сегодня мне надо было быть на вокзале. Преступники собирались смыться из города, а я…

— Да и леший с ними!.. Все же четыре года вместе провели. Вроде даже неплохо провели… Но я все больше и больше убеждаюсь в правильности нашего решения. С тобой ни одна девушка больше трёх лет не протянет…

— Я знаю, — согласился я. — И «кто я такой» знаю. И сам знаю, и напоминают постоянно. Только за сегодняшний день уже трижды напомнили… Как твой коммерсант?

— Бизнесмен, — поправила она. — Это две большие разницы.

— Не вижу, — признался я. — По мне — что коммерция, что бизнес, все едино.

— Вот потому ты до старости с пистолетом носиться и будешь, — грустно сказала она. — Сколько предложений хороших было, сколько перспектив… А ты? Без квартиры, без машины, без денег, без перспектив…

— Мы меня хороним или тебя замуж выдаем? Пошли к гостям, знакомить будешь…

Ее жених мне нравился. Парень был, что называется, «с головой, с характером и с руками». За те шесть лет, что он посвятил бизнесу, он всё же сумел сколотить себе немалое состояние и немалые связи. Этот парень сумел зажать свою судьбу в кулак, и все, что было им заработано, было действительно заработано им. И самое важное: он её любил. У него были глаза любящего человека. Так что, как это ни странно звучит, но за свою бывшую жену я был спокоен.

Не успел я войти в комнату, как зазвонил телефон.

— Извини, — сказала Лена, — одну секундочку… Алло… Да, это я… Кого?! Хорошо… Сергей, — удивленно повернулась она ко мне, — это тебя. Какой-то Каталкин…

— Калинкин, — догадался я. — Слушаю, Геннадий Борисович.

— Срочно возвращайся, — угрюмо распорядился начальник. — У нас ЧП.

— Но…

— Никаких «но»… Убийство на твоей территории. Обнаружен труп какой-то очень крупной «шишки» из «аппарата». Пенсионер, но со всякими там приставками типа «почетный», «заслуженный» и «отмеченный». Судя по количеству наехавших сюда чинов из бывшего КГБ, он имел к ним прямое отношение. Так что поторопись. Жду тебя через пять минут.

— Геннадий Борисович, — взмолился я, — свадьба у жены. С этим «отмеченно-заслуженным» уже ничего больше не случится. Я во всем этом процессе как пятая нога у собаки. Мне ведь ни составлять, ни описывать, ни изымать ничего не придется…

— И не забудь ключи от наручников, — пропустил мой монолог мимо ушей Калинкин. — Кузьмич мне уже плешь проел. Ещё минут двадцать его нытья, и я сам эти наручники перегрызу. Всё. Жду.

Я осторожно положил смолкшую трубку на рычаг и виновато посмотрел на Лену:

— Я… Это…

— Ну, и что дальше? — вызывающе спросила она. — Что ты собираешься сказать мне теперь?

— Труп.

— И без тебя обойтись не могут?..

— Могут… Но не хотят. Дело серьёзное, и если убийц не поймают, то начальству потребуется ещё одна жертва — я.

— Хоть теперь ты понял, почему мы с тобой разошлись?.. Дал тебе Бог силу, а умом и характером обделил… Иди уж, родственничек…

— Леночка, я тебя поздравляю, — заторопился я. — Желаю тебе всего самого-самого…

— Иди, — подтолкнула она меня к выходу, — а то опять разругаемся… У меня ведь нервы не железные… И в такой день!..

Я не стал больше испытывать её долготерпение и, поцеловав ещё раз, выбежал из квартиры.

* * *

— Я как Фигаро, — пожаловался я Калинкину, усаживаясь на заднее сиденье его машины. — Не успел прийти в одно место, как нужно уже выбегать в другое. Причем с таким расчетом, чтоб вовремя поспеть в третье… Прийти на свадьбу к жене и, не дойдя до стола, повернуть обратно… Да, это надобно уметь…

— Это ещё что, — утешил меня Калинкин. — Во время свадьбы моих родителей я сидел в засаде, в подвале строящегося дома, и…

— Во время чьей свадьбы?! — переспросил я.

— Родителей, — улыбаясь в усы, подтвердил Калинкин. — Они сперва развелись, а потом снова… свелись. Пять лет потребовалось, чтобы понять, что не могут друг без друга… Славку Лугового помнишь? У него примета есть: как у его жены очередной день рождения, так на его территории либо теракт, либо убийство, либо разбой. Верь — не верь, а лично я за последние десять лет ни разу нормально Новый год не отпраздновал. Не зря говорят: как Новый год встретишь, так весь год и проведешь… Ого!.. Вот это «автопарк», — кивнул он на припаркованные возле парадной машины с госномерами. — Раз, два, три… пять, шесть, семь машин. Из них две «Волги»… Интересно, нас вообще туда допустят?

— Хорошо бы, не допустили, — мечтательно протянул я. — Ненавижу, когда каждое моё действие контролируют сразу десять полковников… Геннадий Борисович, почему, когда человек дослуживается выше звания майора, он начинает медленно, но неуклонно деградировать? Причем этот процесс ускоряется с получением каждого очередного звания…

— Я, между прочим, майор, — напомнил Калинкин обиженно.

— Я же сказал: «выше», — оправдался я и вылез из машины.

Мужественно пересидев возбудившееся к руководящей деятельности начальство, часа через три мы наконец смогли приступить к настоящей работе.

— Итак, — подвел итоги Калинкин, — насколько я понял, убитый был крупным чиновником, тесно связанным с Госбезопасностью… Впрочем, это не сенсация, большинство крупных чиновников, действующих в «теплых местах», были тесно связаны с КГБ… Ватюшенко Семен Викторович, 1919 года рождения, уроженец города Москвы, почётный пенсионер, член партии… А вот в чем он «почетный»?

— Они называли его «советником», — напомнил я. — Насколько я понял, в послевоенные годы он занимал должность в комендатуре Берлина. Потом остался там в числе «ограниченного контингента» и продолжал работу вплоть до объединения Германии. После воссоединения ГДР и ФРГ вернулся в Россию и через несколько месяцев вышел на пенсию.

— Это-то я понял, — кивнул Калинкин. — А вот чем он занимался?

— Архивами, — послышался голос за моей спиной. Я обернулся и посмотрел на худощавого, щупленького парня лет… Его возраст я определить не смог. Передо мной стоял представитель того редкого типа людей, которых обычно называют «вечными студентами без возраста». Взлохмаченные волосы, простодушно-отрешенное лицо, круглые очки, постоянно сползающие с унылого носа, и ко всему прочему телосложение «студента четвертого курса, только что сдавшего экзамены».

— Я полагал, вы уже ушли, — удивился Калинкин. — Не заметил вас…

— Я вообще малоприметный и невзрачный, — согласился «студент». — А уходить мне ещё рано. Настоящая работа только начинается, не так ли, Геннадий Борисович?

— Откуда ты знаешь, что он занимался архивами? — спросил я. — Это точная информация?

— Не «ты», а «вы», — поправил меня Калинкин.

Я ещё раз посмотрел на унылую физиономию «студента» и пожал плечами:

— Какая разница? «Ты», «вы»… Главное, чтоб информация была не «с потолка». Если его смерть каким-то образом связана с его старой работой, нам предстоит выкручиваться и придумывать версию, объясняющую, почему мы не можем раскрыть это дело. Потому как в данном случае раскрыть его нам просто не позволят… Придется каким-то об разом перепихивать это дело «старшим братьям». Сами со творили, сами пусть и разбираются.

— Сергей… — предостерегающе начал Калинкин.

— Что? — отозвался я. — Это не эмоции, это практика. Не помню ни одного дела, связанного с КГБ или партийными шишками, которое нам позволили бы раскрыть. Значит, его следует полностью передать в их компетенцию, по тому как «мальчиками для битья» оказываемся, в конечном итоге, именно мы. Формально, но неприятно. Это — практика. Вот пусть среди своих они «крайних» и ищут.

— Сергей, — вздохнул Калинкин, — давай-ка я тебе представлю особого уполномоченного ФСБ капитана Петрова.

— Разумеется, «Ивана Иваныча»? — язвительно предположил я, протягивая для приветствия руку. — А я — Русаков, капитан уголовного розыска Русаков Сергей Владимирович.

— Наверное, вы будете смеяться, — грустно сказал «студент»-уполномоченный, — но меня зовут… Пётр Петрович…

— Как угодно, — легко согласился я. Петров вяло пожал мою руку и заметил:

— Только версию о причастности спецслужб в этом деле можно отбросить сразу.

— Это ты так решил, потому что убийство произошло на почве грабежа?

— Не «ты», а «вы», — умоляюще поправил меня Калинкин.

— Ничего, ничего, — успокоил его Петров. — Если Сергею так удобнее, я не возражаю. Тем более что вместе нам предстоит работать довольно-таки долго, и потому…

— Я работаю один, — вызывающе улыбнулся я. — И только один. Предложение о совместной работе я автоматически расцениваю как предложение путаться под ногами. Так что, Пётр Петрович, лучше я буду называть вас на «вы»… Хотя, должен признаться, на «важняка» ФСБ ты… вы не очень похожи.

— Внешность? — понимающе кивнул он. — Так ведь и вы, Сергей Владимирович, на Жеглова или Кондратьева тоже не тянете.

— Не обижайтесь на него, Пётр Петрович, — извинился за меня Калинкин. — Русаков лучший работник в отделе, огромное количество раскрытий, но… Очень тяжелый характер. Невероятно тяжелый. Если б он не был таким грубияном и упрямцем, ему цены бы не было…

— Я понимаю, на что намекает Сергей Владимирович, — сказал Петров. — Раз одна из версий предусматривает присутствие в этом деле спецслужб, то можно предположить, что я непосредственно заинтересован в контроле за этим делом с… Скажем так: с противоположной стороны. По моему виду нельзя сказать, что я имею отношение к расследованию дел, следовательно, я из того аппарата, который связан с бывшей работой Ватюшенко. И моё желание сотрудничать он расценивает как попытку повлиять на ход следствия. О чем и дал мне понять… Я вас правильно понял, Сергей Владимирович?

— В целом — да, — кивнул я.

— Но — увы! — хочется вам этого или нет, а участвовать в этом деле я буду. И кроме того, волей или неволей, но вам придется отчитываться передо мной за каждую находку или версию. У меня достаточные на то полномочия… Но ведь я могу быть и полезен. Я действительно заинтересован в раскрытии этого дела, а мои полномочия, данные мне самим президентом, открывают любые двери. Поэтому предполагаемых препятствий может и не возникнуть.

— Тогда я скажу вам так… Пётр Петрович. Если вы и впрямь обладаете столь огромными правами, какие описываете мне, вам следует поискать сотрудничества в каком-нибудь другом месте. Вы должны знать, что наша деятельность предусматривает некоторое разделение обязанностей. Этим делом в первую очередь будут заниматься «убойный отдел» и прокуратура. А я, маленький и неприметный оперативник, на территории которого произошло это преступление, могу служить только «макиварой» для «высокого начальства», интересующегося, почему дело до сих пор не раскрыто. В этой цепочке спецов-профессионалов я — последний. У них — техника, возможности, полномочия, опыт и профессионализм в «узкой специализации», а я так… погулять вышел. Вы же знаете… Пётр Петрович.

— Знаю, — согласился Петров, в сотый раз поправляя никак не желающие удерживаться на кончике носа очки. — Но я знаю ещё и другое. То, что лучшие специалисты находятся именно «на земле», а не… Опыт, Сергей Владимирович, опыт — вот что важно… А нигде так не набираешься опыта, как «на земле». Особенно в наше время. Как вы правильно заметили, все улики указывают на ограбление. Преступники проникли в квартиру — к сожалению, мы пока не можем знать, каким образом или под каким предлогом, — связали хозяина и попытались его оглушить. Но, увы, не рассчитали и в результате получили труп. Семидесятилетнему старику не много надо было. В свете данных обстоятельств наиболее убедительной кажется версия грабежа…

— Если бы он был директором универсама или музея, может быть, я и согласился с правом на первенство именно этой версии… Но то, что он был тесно связан со спецслужбами, ставит для меня рядом с этой версией в равноправное значение присказку о «соседе, который слишком много знал», — заметил я. — И это моё дело: что думать и где искать.

— Почему вы думаете, что КГБ или ФСБ — это всегда плохо?

— Лично я так не считаю. Но сама специфика их работы заключается в тайнах, опасностях и неординарности. А предположить, что именно этот человек занимался исключительно безобидной работой и не нес в себе никакой особой информации — значило бы сделать большую натяжку.

— В связи с этим, Сергей Владимирович, смею вас за верить, что если спецслужбы и вынуждены устранять кого-то, то это чаще всего происходит без ажиотажа и привлечения внимания широких масс. Инфаркт, очевидный и бесспорный «несчастный случай», болезнь, автокатастрофа, на худой конец — исчезновение. Но убийство?.. Чаще всего это сопряжено с чем-то иным. В данном случае это кража.

— А мне кажется, что «убийство во время ограбления» и есть «бесспорный и очевидный несчастный случай»… И вообще, Пётр Петрович, давайте не будем «переливать из пустого в порожнее», а займемся каждый своим делом. Я вам искренне советую обратить ваше «высокодолжностное» внимание на работу «убойного отдела» и прокуратуры. Это принесет куда больше пользы… Что вам ещё от меня угодно?

— Собственно говоря… ничего, — развел руками Петров.

— Ну и все, — поставил я точку под затянувшимся раз говором. — Прилип, как банный лист… Соратничек…

— Русаков! — возмутился Калинкин. — Ты что себе позволяешь?!

— Надоело, — буркнул я. — Пусть каждый занимается своим делом, а то все эти «руководящие и конвульсирующие» из разнообразных «смежных ведомств» олицетворяют собой поговорку: «Трое пашут, а семеро руками машут»…

Петров пожал плечами и скрылся в соседней комнате.

— Ты что, с цепи сорвался?! — набросился на меня Калинкин. — Что ты в парня вцепился?! Он тебе слова дурного не сказал…

— Терпеть не могу «канцелярских крыс», — буркнул я. — А этот явно из их братии. Хиппи-переросток, а не офицер… Где они его откопали?..

— Где откопали — не знаю, но наше начальство перед ним на цыпочках ходило, благо что сопли не подтирало. Вид-то у него и впрямь… Но, видать, уж очень важная персона. Оставь его в покое, пока беды не накликал, сам знаешь: сейчас и в милиции полно всяких «сынков», у которых папаши так высоко сидят, что из их кабинета Сибирь как на ладони видна… Не мешает — и хорошо.

— Не мешает, — продолжал ворчать я. — Едва ли в партнеры не набивается, «соратничек»… В кабинете брюки протёр, теперь на подвиги потянуло. Вот и добирает недостающей солидности… Ещё поучать пытается, хакер волосатый…

— Это ещё кто такой? — удивился Калинкин.

— А леший его знает, — пожал я плечами. — Слышал где-то… Что будем с делом решать, Геннадий Борисович?

— Ты и впрямь считаешь, что здесь замешаны спецслужбы?

— Нет, не думаю. Сам характер выполнения преступления заставляет отбросить эту версию. Это я говорил для того… волосатого. Хотел показать, что при желании предположить можно что угодно, даже то, что прилетели инопланетяне и порешили старичка, чтоб завладеть тайной анальгина. Пока нет фактов, все версии — словоблудие. Но надеюсь, этот парень понял, что я не верю спецслужбам и хочу, чтобы они тоже держались от меня подальше. Делом нужно заниматься, а не «тень на плетень наводить». Что он здесь вынюхивает? Что знает? О чем хочет узнать?.. То, что это было настоящее ограбление — я уверен. Что старика случайно пришибли — тоже могу предположить. А вот чтобы понять, кто убил, сперва нужно узнать — что взяли. И исходя из этого уже предполагать: обычные грабители, или всё же со старой работы связи тянутся. Вы же сами видите, какая квартира: сплошной антиквариат. Хрусталь, современнейшая техника, ковры, иконы, старинные книги… Как он вообще столько времени протянул? Тут же половина — явно краденое. Смотрите: на иконах какие-то штампы, номера… Коллекционное или музейное. Да-а, богат был старик… Очень богат… Должны же остаться связи, через которые он обменивался, продавал, покупал все это? Нужно поговорить со специалистами. Родственники у него есть? Наследники?

— Кажется, нет. Соседи говорят — очень замкнутый старик был. По документам прямых наследников у него нет, а дальние… Их устанавливать придется. Самое начало работы, все ещё на догадках да предположениях держится. У нас ещё даже списка похищенного нет. Эксперты по пустым шкатулкам да по следам на стенах определяли: «Взяли что-то квадратное, висевшее на стене, что-то прямоугольное, стоявшее на полке». Что ты у меня выведываешь? Я вместе с тобой сюда приехал… К тому же это твоя работа. Вот иди, и думай сам.

— Геннадий Борисович, — позвали его от входа. — Там Дементьев свидетельницу нашёл. Вроде, видела троих парней, выбегающих из подъезда с сумками… И по времени, вроде, сходится…

— Я пойду, — сказал мне Калинкин. — А ты осмотрись здесь повнимательнее, может, и найдешь что… Я скоро буду.

Он ушел, а я продолжил осмотр квартиры. Она и впрямь напоминала музей. Чтобы вывезти отсюда все ценное, по требовался бы не один и даже не два грузовика. Моё внимание привлекла огромная, почти полуметровая чёрная маска из дерева, висевшая на стене, изображающая настолько жуткую физиономию, что, приснись она ночью, вполне можно было проснуться заикой. Вместо глаз в пространство тупо пялились два огромных светло-желтых камня, тускло переливающихся в свете ламп. Из раздвинутой в оскале пасти белели зубы, по виду напоминающие человеческие, только несколько крупнее и реже. По всей видимости, пасть была вырезана довольно глубоко. Очень хорошее место для тайника. Я встал на стул и потянулся к маске.

— Не трогай!

От окрика я вздрогнул и повернулся. В тот же миг маска сорвалась со стены и, гулко ударившись о пол, раскололась надвое. Я мог бы поклясться, что не успел даже при коснуться к ней, но теперь это было уже делом десятым.

— Ну? — грозно спросил я застывшего на пороге Петрова. — И что теперь?

Не отрываясь, словно завороженный, он смотрел на лежащие возле моих ног осколки маски.

— Ты что орешь?! — спросил я. — Что ещё тебе надо?

— Она не могла расколоться, — едва слышно прошептал Петров. — Это железное дерево…

— Значит, подделка, — сказал я. — Тем более раз раскололась, значит, всё же «могла»… Ты долго будешь у меня над душой стоять? Что ты вопил, как укушенный?

— Что?.. Ах, это… Понимаешь, это маска Аримана, бога тьмы и зла. Но кроме всего прочего она несла в себе страшное заклятие… И каждый, кто прикасался к ней, мог пасть жертвой этого старинного заклятия. В определенных кругах это очень известная маска…

Я посмотрел на Петрова с невольной жалостью. Бедняге следовало больше находиться на свежем воздухе. Нездоровый образ жизни в душных кабинетах, обязанности, многократно превышающие способности, — все это могло плохо отразиться на душевном равновесии. Но говорить об этом я не стал. Поднял остатки маски, осмотрел их и положил на сервант.

— Почему же она раскололась? — бормотал Петров. — Она не может быть уничтожена… Не так просто… Пока она была цела, заклятье не могло быть снято…

— И много здесь ещё «заклятий»? — невинно поинтересовался я. — Я просто хочу знать, что можно осматривать, не ожидая перепуганного вопля над ухом.

— Здесь многое несет в себе отпечатки зла, — сказал Петров. — Видишь ли, Ватюшенко занимался не только архивами, но и похищенными нацистами сокровищами как России, так и других стран, в которых побывали немцы… Он входил в комиссию по розыску и возвращению похищенного.

— Ты хочешь сказать, что часть того, что я тут вижу?..

— Было вывезено немцами из разных стран, — подтвердил Петров. — К сожалению, в комиссию входили не только честные и заботящиеся о национальном достоянии, но и… разные люди. Многое из найденного в тайниках так и не дошло до музеев и гохранов. А что касается мистических свойств этих предметов… Гитлер, да и вся верхушка рейха, устроили самую настоящую охоту за реликвиями разных религий и народностей. Были организованы целые экспедиции в те места, где, по информации немецких спецслужб, могли храниться магические талисманы и символы. Они верили в силу этих святынь, но, к счастью, их знания были поверхностны. Они не подозревали, что магические свойства этих талисманов активны только для тех, кто знаком с законами данной религии и следует её правилам. Крест не может служить орудием сатаниста, а перстень Соломона не принес мудрости буддисту…

— Эй, эй, подожди минутку. Я не очень хорошо понимаю все это, да и если сказать честно, не слишком интересуюсь… Ты мне вот что скажи: ты уверен, что Ватюшенко хранил у себя похищенные ценности?

— Ты же сам видишь, — обвел он рукой комнату.

— Есть возможность узнать, что именно он хранил? Список, перечень какой-нибудь?.. Хотя бы предположения?

— Этого я не знаю. Я заинтересовался им случайно, в связи с другим делом… Даже не им самим, а именно делом. Возле этого дома скрылся от нашего наблюдения один человек… Очень интересующий меня человек… И я попросил, чтобы все события, которые могут произойти в этом микрорайоне, докладывали лично мне.

— Ишь ты как, — усмехнулся я. — Прямо-таки и «докладывали»?

— Именно так, — спокойно подтвердил Петров. — У меня вполне достаточные полномочия, чтобы даже генералы выполняли мои требования.

— Так ты по пропавшим во время войны ценностям работаешь? — догадался я.

— И это тоже входит в мои обязанности… Скажи, Сергей, а у тебя раньше уже так бывало? — он кивнул на остатки маски.

— Как — «так»? Разбить что-нибудь ненароком? У кого же не бывало… Раз в год какую-нибудь тарелку да разгрохаешь…

— Я о талисманах. Ты имел раньше дело с талисманами, святынями, реликвиями?

— Нет, это первое подобное дело. Воруют-то разное, но преимущественно золотишко да меха…

— Меня интересует, не приходилось ли тебе иметь дело с… с вещами непонятными, странными?.. Магического по рядка?

— Ещё раз объясняю, специально для «особо уполномоченных»: по работе не сталкивался. А в жизни… Я похож на идиота? Нет?.. Вот потому и не интересовался.

Петров долго молчал, наблюдая за тем, как я осматриваю квартиру, потом подошел к серванту и, указав мне на какую-то крошечную статуэтку, изображающую лысого, пузатого мужика в балахоне, сидящего со скрещенными ногами, попросил:

— Возьми её, пожалуйста, в руки.

Я тяжело вздохнул и, зажав статуэтку в кулак, выжидающе посмотрел на Петрова.

— Как ты себя чувствуешь? — заинтересованно спросил он.

— Идиотом.

— И все? — он даже расстроился.

Поставив статуэтку на место, я взял Петрова за плечо, усадил на диван и проникновенно сказал:

— Хочешь совет? Хороший, и главное — бесплатный?.. Иди сейчас домой, купи по дороге пару бутылок хорошего вина, фруктов, зажги свечи, включи магнитофон… У тебя есть магнитофон?

— Есть, — кивнул удивленный Петров.

— Вот и хорошо. Включи его, поставь что-нибудь хорошее, легкое, приятное для души… Что ты обычно слушаешь? Для души?

— Вагнера, Моцарта, Бетховена. Иногда Чайковского. У меня довольно разнообразные вкусы.

— Выкинь все это в форточку, — посоветовал я. — Отслушался… Поставь что-нибудь современное. Потом позвони какой-нибудь симпатичной девушке… А может, ты женат?

— Нет…

— Я так и подумал… Так вот. Позвони какой-нибудь симпатичной девушке и проведи с ней этот вечер… Поверь: тебе это очень нужно. Очень…

— А… А зачем?

— У тебя в голове сейчас плещется совсем не то, что там должно быть. Тебе от этого нужно избавиться, — серьёзно посоветовал я и вышел из квартиры на лестничную площадку. — Саша, — попросил я курившего на лестнице участкового, — когда вернется Калинкин, скажи ему, что я не нашел ничего интересного и отправился к антикварам. Он поймет. И вот ещё что… Скажи ему, чтоб был поосторожней с этим «особо важным». У парня «не все дома» — может покусать…

* * *

Я позвонил Лене из телефона-автомата.

— Ещё раз поздравляю, — нарочито весело сказал я. — Желаю всего-всего-всего…

— Русаков, ты ненормальный?! — спросила она. — Ты знаешь, который сейчас час?

Взглянув на часы, я вздрогнул и соврал:

— Они у меня стоят… Леночка, солнышко, мне очень нужно поговорить с твоим новым мужем. Позови Славу к телефону.

— Я позову, — многозначительно пообещала она. — Но то, что он тебе скажет, будет и от моего имени… Подожди, я сейчас попытаюсь его разбудить…

— Слушаю, — услышал я минутой позже сонный голос.

— Привет, это я. Решил поздравить тебя со свадьбой. Долгих лет, счастливой жизни и тому подобная ерунда… Слава, я к тебе с просьбой. Ты крутишься во всем этом продающе-приобретающем мире, и я хотел узнать, нет ли у тебя, часом, каких-нибудь знакомых антикваров. Мне нужна кое-какая информация конфиденциального характера…

— У меня в башке гудит… Который час?

— Ещё рано… Вечер… Что-то около двенадцати.

— Уф-ф… Ничего не соображаю. Мне казалось, что в полночь мы только разгулялись… Что ты хочешь?

— Антиквара. Знакомого. Спросить.

— Консультанта или практика?

— А совместить нельзя? Мне нужна информация о действующем рынке.

— Они вряд ли станут особо распускать языки. Сам понимаешь, какое дело. Антиквариат, как и валюта, стоит с законом по разные стороны.

— Вот потому тебя и прошу нас свести. Человек, о котором я хочу узнать, уже умер, так что…

— Хорошо. Завтра в десять тебя устроит? Позвони мне, я дам тебе номер телефона и предупрежу этого человека о твоём визите. А вы уж сами договоритесь — где и когда… О, мама мия!..

— Что такое? — насторожился я.

— Я только что посмотрел на часы… И у меня появилась одна мысль…

Не дожидаясь, пока он её выскажет, я быстро повесил трубку…

На следующее утро он всё же закончил свою мысль. Волей-неволей, я был вынужден её выслушать, и, когда он поостыл, я получил номер телефона некоего Исаака Минеевича Фридмана, коллекционера и эксперта в области антиквариата. Далее я всего за каких-нибудь полтора часа сумел объяснить недоверчивому Исааку Минеевичу, кто я такой и кто меня рекомендовал, получил адрес и отправился на встречу.

Исаак Минеевич был точной копией той самой статуэтки, которую вчера просил меня подержать Петров, только увеличенной в «оригинале» в сотню раз. Маленький, пузатый, с огромной, непропорциональной головой, которая венчалась столь же огромной залысиной, и к тому же завёрнутый в какой-то диковинный халат, весьма напоминающий древнегреческий хитон.

Маленькие черные глазки старого антиквара цепко ощупали моё лицо, долго и пристально изучали удостоверение, и только после этого мне было наконец разрешено переступить порог квартиры. Комната, в которую меня пригласили, не уступала по роскоши и обилию антиквариата квартире Ватюшенко. В силу служебной необходимости я был вынужден разбираться в некоторых видах живописи и скульптуры, по крайней мере, в их оценочной стоимости, и сумел по достоинству оценить титанический труд, который потратил Фридман на сбор своей коллекции. К тому же, как я подозревал, передо мной была лишь малая и, скорее всего, далеко не лучшая её часть.

— Итак, молодой человек, вас интересует Семен Викторович… Покойный Семен Викторович, — поправился Фридман. — Сразу хочу предупредить, что знал я его отнюдь не близко.

Я понимающе покачал головой и подтвердил:

— Я тоже. И вот теперь, Исаак Минеевич, я хотел бы задать несколько вопросов как один плохо знавший Ватюшенко человек — другому плохо знавшему Ватюшенко человеку… Разумеется, я не буду даже спрашивать о ваших предположениях относительно того, кто мог его убить. Вы этого не скажете. Но меня интересует вопрос: за что его могли убить? И здесь вы можете оказать мне весьма существенную помощь. Мне необходимо знать, какие именно раритеты могли вызвать интерес у лиц, способных ради их приобретения пойти на заказную кражу, окончившуюся так печально… Если, конечно, это была заказная кража. И на что могли польститься обычные «домушники», если в данном случае заказ отсутствовал.

— А простите за нескромность, молодой человек… Какой мне смысл вообще отвечать вам, как вы думаете?

— Тот же, по причине которого вы согласились встретиться со мной, Исаак Минеевич, — безопасность. Убит человек, занимавшийся антиквариатом. Несомненно, обладавший связями, рынком сбыта и возможностями. Довольно известный в вашей среде деятель. И если причиной его смерти послужило ограбление (а у меня достаточно мотивов думать именно так), то может оказаться, что наводчик, или заказчик, находится непосредственно среди людей вашего круга, Исаак Минеевич. А это значит, что Ватюшенко может оказаться не последней жертвой. Так почему бы вам, с моей помощью, не обезопасить себя и ваше дело от подобного риска? Я ведь не требую от вас невозможного. Минимальная информация о самом Ватюшенко и как можно более объёмная — об имевшихся у него ценностях.

— Очень не люблю иметь дело с милицией, — признался Фридман. — Но я также не люблю эти проклятые таблетки, которыми меня пичкают врачи уже пятый год… Не люблю, а без них никак… Но перед тем как я принялся глотать эти отвратительные пилюли, я спросил врача: «Доктор, не дадут ли эти лекарства побочного эффекта?»

— Мы с вами видимся первый и последний раз, — заверил я. — Я слишком маленький сотрудник, чтобы часто иметь дела подобного масштаба и быть вынужденным обращаться к столь крупным в своём мире дельцам, как вы. А к тому времени, когда я «вырасту», вы уже уйдете на спокойный и заслуженный отдых. Так что…

— Но меня могут превратно понять коллеги. Деловая репутация стоит очень дорого… В нашем деле она — бесценна.

— А вы собираетесь им рассказывать о нашей беседе? — «удивился» я.

— Молодой человек, — улыбнулся Фридман, — у вас случайно не было в роду евреев?

— Нет.

— Тогда вы, должно быть, находитесь в звании не меньше «капитана» и прослужили в сыске не менее пяти лет?

— Это равноценно? — рассмеялся я. — Да, я — капитан.

— Мы друг друга поняли… Что ж, я поделюсь с вами моими скромными знаниями. Семен Викторович был человеком не бедным и опытным. С кем попало он дел не имел. Были у него и серьёзные покровители… Где-то там, «наверху». «Стаж» подобной работы у него невелик, он занялся антиквариатом профессионально совсем недавно, а, как вы знаете, самые опытные профессионалы учились именно в «добрые, застойные» годы… Но недостаток «профессиональных навыков» Семен Викторович компенсировал знаниями, хваткой и характером. Его былая профессия воспитала его довольно приёмлемо для успешной карьеры в деловой сфере. И что самое главное — у него были огромные познания в области антиквариата. Он знал столько, что порой удивлял даже меня, а я уже давно ничему не удивляюсь. Он не поддерживал дружеских отношений ни с кем… Но это вполне обычное явление, где дело касается денег. Сперва деньги, потом дружба. Связи — да, дружба — нет… Это мешает бизнесу. Но коллекция у него была замечательная… Но не здесь. Вы знаете, что у Семена Викторовича два дома за границей? Один в Германии, где находится второй — я не знаю… Вот там он и держал основную часть своего состояния. То, что вы видели у него в квартире — крохи. Не большой резерв для обмена и продажи. Когда ему удавалось приобрести ценную вещь, он немедленно переправлял её за границу… И не спрашивайте меня — как…

— Я же молчу…

— Это очень тактично с вашей стороны… Разумеется, периодически у Ватюшенко появлялись и весьма ценные вещи. Но что из них похищено, я сказать не могу. Во-первых, я не знаю, что хранилось у него дома незадолго до его смерти, а во-вторых, я не знаю, что пропало, так как не видел его квартиры после его смерти. Но некоторые вещи, которые он приобрел в последнее время, я помню и постараюсь вам описать. Если это была «заказная» кража и воры шли по наводке на конкретные вещи, то этими вещами вполне могли оказаться керамическая ваза, коллекция серебряных монет, одна-две иконы и маникюрный набор начала восемнадцатого века… Позже я опишу вам эти вещи подробнее. Это те вещи, о наличии которых я знаю наверняка. Но успел ли он продать их или переправить за рубеж — увы, не знаю.

— Куда могут попытаться продать эти вещи преступники?

— Только за границу. Все мы, специалисты, хорошо знаем эти вещи и знаем, у кого они были в последний раз. Хранить их у себя тоже опасно. Покупателей будут искать за рубежом. Или же — что мало вероятно — попытаются продать коллекционерам в других городах. Если же эта кража прошла без руководства опытного человека, тогда… Тогда может возникнуть множество разных «интересных» моментов, и не исключено, молодой человек, что вам повезет.

— Почему?

— Представьте себе психологию преступника, в руки которого попали эти предметы. Для него ценно то, что изготовлено из золота, серебра или драгоценных камней, то есть «блестит». Серая или стертая временем монета или пуговица вряд ли представят для него какой-нибудь интерес. На моей памяти свежа история, когда воры дочиста ограбили квартиру одной моей знакомой. Взяли все: золото, меха, драгоценности. Все, кроме одной маленькой шкатулки с кружевами. Тоненькая паутинка кружев, вышитых бисером. Это были три части женского платья, образно говоря: «манжеты» и «нагрудник». Преступников они не заинтересовали, зато несказанно обрадовали мою знакомую, ибо цена этих «тряпиц» в сотни раз превышала стоимость всего похищенного. Подобные «манжеты» остались только в трёх местах: в Лувре, в Эрмитаже и у моей знакомой. Музеи и частные лица предлагали ей за эти кружева такие суммы, что… Скажем так: плохо быть необразованным, даже если ты с детства мечтал стать пиратом… Я к чему веду? Для людей необразованных перстень с кусочком серого гранита не представляет интереса, они понимают, что это не алмаз и не жемчуг, но не понимают, что это часть знаменитого «Гром-камня», представляющая собой огромный интерес для любого коллекционера. Алюминиевое кольцо с княжеским вензелем также не вызовет у них интереса, а ведь именно этот металл был наиболее драгоценным в восемнадцатом веке, и обладать таким кольцом мог только очень богатый человек. Узнав, что именно было похищено, можно определить, кто похититель и был ли заказчик. Если всё же были взяты предметы старинные, красивые, но представляющие для воров интерес только как «безделушки», можно ожидать, что они попытаются реализовать их через антикварные магазины или «низшую» ступень перекупщиков. Появление этих вещей на аукционах в данном случае практически равно нулю. Вывод: из похищенных у Ватюшенко вещей вам надо заострить внимание на тех, которые красивы на вид, но не изготовлены из драгоценных металлов, и искать их вам следует на «валютных» толкучках и в антикварных магазинах. Подобные безделушки они вряд ли станут оставлять у себя, а выбросить их не позволит жадность.

— Где в настоящее время они могут продать эти вещи?

— Для их уровня максимально подойдет Кленовая аллея близ Зимнего стадиона, знаете? Куда надёжнее, чем в магазинах, где спрашивают паспорта. Именно там может оказаться коллекция серебряных монет или иконы. Иконы они автоматически свяжут с иностранцами, а серебро… Серебро сейчас дешево. Продавать его как металл нет смысла. Можно предположить, что они попытаются компенсировать это его исторической ценностью. Но все это только в том случае, если вы имеете дело с обычной кражей. Не забывайте, что и заказчик мог порекомендовать им взять несколько красивых безделушек. Для «отвода глаз», а затем попросту уничтожить эти вещи.

— Будем надеяться, что жадность им этого не позволит, — сказал я. — Жадность, глупость и самомнение — вот три основных фактора, которые поспособствуют их поимке. Как говорится, «грех к греху липнет, да грех порождает»… Что ж, спасибо, Исаак Минеевич, вы мне очень помогли… И последний вопрос. Видите ли, в силу своих служебных обязанностей, я не могу постоянно находиться на Кленовой аллее, а знакомых у меня там, к сожалению, нет… Не могли бы вы немного поспособствовать мне и в этом вопросе?

— Вы очень интересный молодой человек. Фактически вы предлагаете мне полностью раскрыть это дело. Но я — еврей, а не капитан уголовного розыска.

— Исаак Минеевич, — широко улыбнулся я. — Как мы уже условились в начале нашего разговора, эти два понятия почти равноценны. Каждому дожившему до преклонных лет еврею, знакомому с юриспруденцией настолько, что это позволило ему остаться на свободе, можно смело давать должность капитана. А каждому офицеру угро, дослужившемуся до звания капитана, можно смело вписывать в графу «национальность» — еврей… Так почему бы нам с вами, людям, можно сказать, «одной весовой категории», немножко не помочь друг другу?

— Но я же не прошу вас помогать мне в реализации или приобретении редкостных вещей?

— Исаак Минеевич, вы поможете мне раскрыть дело, а я вам продам… нет, я вам подарю нашего начкадрами… Это — редкостная сволочь.

— Не надо, увольте. Такими «ценностями» даже на Кленовой аллее не торгуют… Вы очень смешной молодой человек. Право же, если б вы не были сыщиком, вы были бы мне даже симпатичны… хорошо, я помогу вам. У меня были когда-то знакомые в этом… в этом месте. Если что-нибудь из известных мне вещей появится там, я вам сообщу.

Составив предположительный список вещей, я поблагодарил старого антиквара и направился к дверям. На пороге он неожиданно окликнул меня:

— Стойте! Подождите… Я совсем забыл. О самом главном и забыл!.. Вы нашли чашу?

— Какую чашу? — быстро повернулся я к нему.

— Золотую чашу тринадцатого века с четырьмя камнями по бокам, на которых выгравированы символы стихий? Огонь, вода, земля и воздух. Чаша была изготовлена во Франции, предположительно альбигойцами. Была такая секта, весьма ненавидимая папой римским и его «крестоносящими» ватагами… Очень ценная чаша. Вы нашли её?

— Нет, — сказал я. — Расскажите о ней поподробней.

— Это все, что я о ней знаю, — развел руками Фридман. — Я несколько раз видел её у Ватюшенко. Он с ней не расставался. Подчас это было неразумно и даже опасно, но она словно приковала его к себе. Это была его любимая вещица. Ему предлагали огромные деньги, великолепные обмены, но он отказывался её продавать. Весь процесс коллекционирования был для него не более чем игрой. Игрой на всю жизнь. А эта чаша была его любимой игрушкой. Ему некому было завещать все то, что он приобретал, а жить ему оставалось не так уж и долго. Он не хотел ни продавать, ни менять её.

— О чаше знали многие?

— Нет, только те, кто общался с ним достаточно близко. А так как он был нелюдим, то этих людей можно пересчитать по пальцам. Но кто может быть уверен, что эти люди не рассказали о чаше своим знакомым или друзьям? Предмет столь интересный, что волей-неволей вызывает слухи… Значит, её всё же украли… В таком случае ваша охота может быть обречена на провал. Если охотились за чашей, то допускать ошибки, подобные тем, которые мы с вами обсуждали, — не станут.

— И всё же попросите ваших ребят присмотреть за рынком, — попросил я. — И огромное спасибо за помощь, Исаак Минеевич. До свидания.

— Лучше — прощайте, — вздохнул старый коллекционер, закрывая за мной двери…

* * *

— Как ты думаешь, — спросил Калинкин, дослушав мой отчет о встрече с Фридманом, — почему он сразу не сказал о чаше?

— Видимо, он всё же не исключал возможности появления её на рынке, — предположил я. — И, как и каждый истинный коллекционер, мечтал приобрести её. Но потом сообразил, что о чаше узнают и другие, а это может не только лишить её приобретения, но и создать ему лишние неприятности с законом. К тому же если кражу повлекло за собой именно желание завладеть этой чашей, то «наводчик» наверняка находится среди его окружения. Следовательно, представляет опасность и для него самого. И он это понимает… К сожалению, чаша — единственная наша надежда. Нет гарантии, что перечисленные Фридманом вещи на момент убийства все ещё находились у Ватюшенко. Он вполне мог успеть продать или обменять их. Их могли также украсть и уничтожить грабители… Нет, кроме чаши, у нас ничего нет.

— У нас никогда ничего нет, — возразил Калинкин. — Однако что-то мы да раскрываем. Не так уж много, как хотелось бы, но… Покопаемся и здесь… Только прошу тебя, Сергей: действуй очень осторожно. Без этих своих фокусов. В этом деле не все так чисто, как может показаться. Этот «особо важный», который на квартире был, после твоего ухода все о тебе расспрашивал. А сегодня утром я узнал, что он затребовал твоё личное дело. Начальник РУВД звонил, узнавал, не натворил ли ты чего такого, что тобой ФСБ за интересовалось… Лучший вариант — отдать это дело спецслужбам. «Баба с возу — кобыле легче». Ты сам знаешь: все, что с ними связано, для посторонних лиц кончается обычно весьма плачевно. Пока дело находится в стадии «по горячим следам» — никуда не деться, но потом… Позже…

— У нас и так весьма мало перспектив. Но пару линий я всё же отработаю, независимо от того, есть там «бяка» или нет… А что именно интересовало в моей скромной персоне этого очкарика?

— Лично ты. Кто, откуда, как работаешь, как успехи, семья, интересы и все такое… Осколки маски с собой унёс…

— Ну и леший с ним. Мистик чокнутый… Геннадий Борисович, вот вы лично верите во всякие там приметы, загробные миры, заклятья, духов?..

— В приметы верю, — уверенно подтвердил Калинкин. — У меня есть несколько примет, которые никогда не подводили. Например: стоит кому-нибудь из моих подчиненных облажаться, как меня тут же тянут «на ковер» к начальству и устраивают головомойку с последующими неприятностями. Верная примета. Вернее всякой черной кошки. А если в полночь бьют часы в моем кабинете, а я нахожусь рядом с ними и слышу их, то дома меня ожидает головомойка от жены. Тоже верная примета… Ну и ещё пяток, помельче…

— Я серьёзно спрашиваю.

— А коль серьёзно… Наверное, что-то есть. Должно быть. Люди сталкиваются с этим, причину назвать не могут и называют необъяснимым. Наверняка половина этих «явлений» имеет вполне разумные и познаваемые объяснения… Но лично я с такими вещами не сталкивался. А раз не сталкивался, то и судить о них лично не могу. С уверенностью можно сказать только одно: либо «загробный» мир есть, либо его нет. Удовлетворен?

Ответить я не успел — помешал взорвавшийся трелью телефон. Я взял трубку:

— Капитан Русаков слушает.

— Надеюсь, что меня вы узнаете и без визитной карточки, — ответил мне с другого конца провода осторожный Фридман. — Вы очень везучий молодой человек. Не прошло и суток после нашего с вами разговора, а я уже могу порадовать вас хорошими известиями. Где мы можем встретиться?

— Если дело срочное, говорите напрямую. Эти излишние осторожности ни к чему. Не думаю, что телефоны уголовного розыска прослушиваются.

— Не знаю, не знаю, — сомневался осторожный антиквар. — Что-то мне подсказывает… Впрочем, как вам угодно. Я разговаривал с одним моим знакомым, изредка уведомляющим меня о некоторых интересных предметах, попадающих на Кленовую аллею, и он порадовал меня упоминанием о коллекции серебряных монет… Вы понимаете, о какой коллекции идёт речь?

— Продавец ещё там? — вскочил я со стула. — Давно это было?

— Утром, — сказал Фридман. — Продавец давно продал монеты и ушел домой. Но ваше счастье в том, что человек, продававший эту коллекцию, — личность довольно известная на рынке. Причем «известная» достаточно печально. Мелкий пакостник и рвач. Когда-то начинал с фарцовки, выканючивая у иностранцев значки, жвачки и предлагая им флаги и фуражки. С тех пор ничуть не изменился. С огромным удовольствием вручаю вам этого господина. В «своих кругах» он известен под гордым псевдонимом «Жвачка». Такой же прилипчивый и тягучий. Адрес, по понятным при чинам, мне неизвестен, но, полагаю, вы сумеете установить это сами… Да, и вот что еще… Монеты у него купил как раз мой знакомый, он их вам отдаст, но прошу вас отнестись к нему с пониманием — это очень сообразительный и деловой господин…

— Исаак Минеевич, я у вас в долгу. Если я когда-нибудь решу заняться антиквариатом, обещаю, что вам буду делать десятипроцентную скидку в память о вашей услуге.

— Беда в том, что если вы решите заняться антиквариатом, то тут же забудете о своём обещании, — вздохнул Фридман. — Поэтому будем считать, что я делаю это безвозмездно… Ох, какое счастье, что меня сейчас не слышит моя покойная жена, она решила бы, что я нездоров… И отчасти была бы права.

— И тем не менее — спасибо, — рассмеялся я. — Удачи вам, Исаак Минеевич, — я повесил трубку и повернулся к ожидающему Калинкину: — Всплыли вещи с квартиры Ватюшенко. Получается, что это всё же было «типичное» ограбление? Известна кличка продавца. Работает на Кленовой аллее. Мелкий перекупщик.

— Везучий ты, Русаков. Я бы сказал — халявщик… Ну что ж, везению помогать надо. Даю тебе в помощь Сашу Бирюкова. Поезжайте с ним к местным операм, курирующим Кленовую аллею, выясните полные данные этого парня — и к нему. Раскроете это дело — будет вам премия. Только бумаги оформляйте аккуратно. Дело серьёзное, отпираться будут до последнего. Прошли те времена, когда преступники, задержанные с поличным, давали полный расклад. Теперь стоят «в отказе» до конца, вопреки логике и здравому смыслу. Так что здесь «на халяву» не рассчитывай. Предстоит работа. И, вероятно, долгая…

* * *

— Зеленкин Олег, Самохин Стас, Борисов Костя, — залпом выпалил Павел Ануфриев по кличке «Жвачка», едва войдя в мой кабинет.

— Что — «Зеленкин»? — не понял я.

— Вы же меня из-за монет и шкатулок сюда приволокли? — спросил Ануфриев. — Вот я и перечисляю тех, кто мне их дал.

— А… А зачем? — туповато осведомился я, усаживаясь на своё место за столом.

— Как зачем? Я с ними особых дел не имею. Дружки мы давние, со школы, но сейчас нас уже ничего не связывает. У них своя жизнь, у меня — своя, чего это я буду за них отвечать? Они эти шмотки где-то надыбали, вот сами пусть и разбираются. Моё дело маленькое.

— Значит, это именно они дали тебе для реализации коллекцию серебряных монет?

— И монеты, и шкатулку, и игольницу, и керамические ножницы. Вещи старинные, сами они их продать не могут, вот меня и попросили.

— Халявщик, — обиженно сказал мне Калинкин и кивнул Бирюкову: — Бери их адреса, Саша, и поехали «снимать». Не могу я спокойно сидеть и смотреть, как пародируются правила ведения допроса… Не будет тебе премии, Русаков, не работа это… Не следствие, а сплошная «халява».

— Что же ты, — обиженно спросил я Ануфриева, когда дверь за начальником закрылась, — загубил мою премию… Я уже подсчитывал, на что её потрачу, а ты…

— А что я? Я все, как было, рассказал…

— Поломаться не мог для приличия?.. Ты фильмы смотришь? Детективы читаешь? Нужно было сигарету стрельнуть, ногу на ногу забросить и выдать что-нибудь типа: «Знать ничего не знаю, ведать не ведаю, видеть не видел, а если б и видел, то не сказал». Мы бы с тобой часик поборолись, как кролик с удавом, начальство бы оценило, и премия была бы у меня в кармане… А ты?! Эх, ты…

— Чего это я буду за них отдуваться? Не-е, пусть они сами себя спасают…

— Да не им, а мне-то ты мог приятное сделать?.. Ну да ладно, прошедшего не вернешь. Продолжим разговор о монетах. Когда они тебе их принесли?

— Сегодня утром. Монеты я продал, шкатулку тоже, а ножницы и игольницу не успел. А камешек себе решил оставить.

— Какой «камешек»?

— Кровавик. Такой маленький камешек тёмно-красного цвета овальной формы. На нём ещё какие-то маленькие значки нарисованы.

— Все это ты оставил дома?

— Камень у меня с собой. Я хотел отнести его ювелиру, чтоб вставить в печатку. Красивый камешек… Сейчас, сейчас… Где-то в кармане завалялся… Ага, вот…

Он протянул мне на ладони небольшой камешек размером с ноготь большого пальца. Буроватого цвета, с металлическим отливом, он не вызывал обычного для драгоценных камней интереса. Скорее отталкивал. На выпуклой стороне виднелись полустертые закорючки.

Недоуменно пожав плечами, я положил камень на стол.

— Сейчас составим протокол добровольной выдачи и поедем за остальными вещами, — сказал я, доставая ручку и бумагу.

— Позволь взглянуть? — послышался от дверей голос. Я посмотрел на бесшумно вошедшего в кабинет Петрова и нахмурился.

— Я работаю, — сказал я неприязненно. — И очень не люблю, когда мне в такие моменты мешают…

Не обращая внимания на мои слова, Петров подошел к столу и взял камень.

— Кровавик, — сказал он, вглядываясь в полированную поверхность. — Со знаком воздуха в центре и какими-то значками по краям…

Перегнувшись через стол, я выхватил камень у него из рук, шмякнул об стол и вызывающе посмотрел на надоедливого уполномоченного.

— Я работаю, — повторил я. — И не трогай вещдоки.

— Я должен задать ему несколько вопросов, — сказал Петров. — И прямо сейчас.

— Только после того, как я закончу свою работу. Потом можешь хоть жениться на нём.

— Как скажешь, — неожиданно легко согласился Петров и сел в углу кабинета на диване.

Я ещё раз посмотрел на камень, и воспоминание о чем-то знакомом, слышанном об этом камне, промелькнуло у меня в памяти. Я прищурился, вспоминая, и повернулся к Ануфриеву:

— А где сама чаша?

— Какая чаша? Я не видел никакой чаши…

— Эти камни были расположены по четырем сторонам чаши, украденной вместе с остальными вещами из квартиры Ватюшенко. Где она?

— Про чашу они ничего не говорили. Принесли только то, что я вам перечислил… А камней действительно было четыре. Три, которые получше, они оставили себе, чтоб вставить в печатки, а четвертый отдали мне на продажу. Но я тоже решил…

— Ладно, изымем и камни, и чашу, и прочее. Теперь они никуда не денутся…

— Простите, а вы разбираетесь в камнях? — вновь подал голос Петров, обращаясь к Ануфриеву.

— Знаешь, что?! — вскипел я. — Я тебе несколько раз говорил: хочешь что-то выяснить, занимайся этим параллельно, а не врывайся посреди допроса!

— Сергей, для меня это очень важно, — попросил Петров. — Мне очень нужно это знать… Пожалуйста.

Я устало махнул рукой, и Петров повторил свой вопрос.

— Немножко, — ответил Ануфриев. — Я всё же связан со всем этим. По работе приходится уметь отличать агат от оникса. Я не специалист, но на любительском уровне кое-что могу.

— Ты видел эти камни? Те, которые остались у них? Как они выглядели? Что за камни? Какие рисунки на них?

— Что за камни, я знаю, они просили меня объяснить, что это такое… А вот рисунки я не понял. Палочки, закорючечки…

Петров придвинул к себе лист чистой бумаги и быстро набросал на нём какие-то знаки:

— Так они выглядели?

Ануфриев долго всматривался в рисунок, вертя его во все стороны, потом кивнул:

— Примерно так… Только более диковинно, с украшениями, как на этом камешке… Вот этот знак был изображен на опале. Опал остался у Самохина.

— Знак земли, — прокомментировал Петров.

— Вот этот, — ткнул в рисунок пальцем Ануфриев, — был изображен на… сейчас вспомню… Да, точно, он был на гелиотропе и остался у Борисова.

— Знак воды.

— А вот этот остался у Зеленкина и был нацарапан на агате.

— Знак огня, — вздохнул Петров. — Все правильно…

— Так… Подожди-ка меня здесь, — не выдержал я, взял под локоть Ануфриева, отвел его в дежурную часть и, вернувшись в кабинет, потребовал: — А теперь — рассказывай. Мне надоели все эти «тайны бургундского двора». Ты что-то знаешь, но «крутишь». А эта информация может мне пригодиться… Мы их все равно поймаем, с тобой или без тебя, это уже решенное дело и исчисляется в считанных часах. Но если ты хочешь здесь ходить и совать свой нос, куда не просят, то… То будь любезен и помогать. Терпеть не могу, когда «тень на плетень наводят».

— Так ты же все равно мне не поверишь, — блеснул он на меня стеклами очков.

— Не поверю, — подтвердил я. — Но это моё личное дело — верить или не верить. А если у тебя имеется информация, касающаяся дела, то ты мне её дай, а я уж сам разберусь, что с ней делать. Для тебя это может казаться мистикой, а для меня может обернуться прямой уликой против преступников… Что ты знаешь об этих камнях и почему они тебя так интересуют?

— По той же причине, что и тебя. Должен тебя разочаровать, но о чаше узнал не только ты. Ты добыл эту информацию по своим каналам, я по своим, но факт-то один. Была у Ватюшенко ценная вещь, вещь пропала. Тебя интересуют убийцы, их поимка и сбор доказательств. Меня интересует чаша… Вернее, чаша в том числе. Меня интересуют все вещи, которые Ватюшенко успел вывезти из Германии, и даже те, которые он купил здесь. Я интересуюсь этими вещами по своему критерию оценки, и по этому критерию чаша стоит на первом месте. А камни, про которые только что говорил Ануфриев, именно с этой чаши.

— Предположим, — согласился я. — Так почему же ты, милый друг, и вся твоя «веселая команда», зная о делах Ватюшенко и похищенных им реликвиях, не арестовали его раньше? Что же вы теперь заметались, как нашкодившие коты?

— Я и не знал про него раньше. Догадывался, конечно, но таких Ватюшенко много, а я один… В той работе, которой занимаюсь я, я — единственный специалист.

— Пупок земли, значит, — кивнул я. — Ну-ну… А по каким же таким причинам тебя заинтересовала моя скромная персона?

— Это я тебе расскажу… Может быть. Если найду подтверждения тому, что тебе это стоит рассказывать.

— Сейчас привезут подозреваемых, мы доведем дело до конца, ты получишь все интересующие тебя факты и… катись-ка ты отсюда заниматься своими «глобальными задачами», вместе со своими тайнами.

— Боюсь, Сергей, что это дело так просто не окончится. У меня есть весомые основания полагать, что все то, что произошло здесь, — его маленький-маленький кусочек.

— Но меня-то касается как раз этот «кусочек». Все то, что больше этого, пускай других заботит. Тех, кому это нужно. А моё дело — найти паршивцев и отправить их так далеко, чтоб они не скоро смогли вернуться…

— Кто знает, может статься, что именно тебе и придется… Но об этом потом… Говоришь, что тебя интересует информация об этих камнях? Дай-ка этот камень сюда… Видишь этот знак? Этот знак — часть «ключа кватернера», или, если дословно, «ключа четырёх». В оккультизме так сжато и символично обозначено разделение мира. Огонь, воздух, вода и земля. Или же: человек, лев, орел и бык. Или: «первопричина», ментальный, астральный и физический планы. Или… Но не буду перечислять все их символические значения. По символам, окружающим эти значки, я могу судить, что это части какого-то магического заклинания. А вариант их написания позволяет мне предположить, что заклинания эти были составлены людьми, называющими себя альбигойцами. Так же как ты можешь отличить стиль работы опытного «медвежатника» от любителя-дилетанта, так и я отличаю вариации обрядов разных сект и братств. И если этот кубок действительно принадлежал альбигойцам, то он на верняка весьма ценен для меня… И не только для меня. Всякий, кто столкнется с ним, будет находиться в немалой опасности.

— Ты опять за своё?! — возмутился я.

— Он так важен для некоторых лиц, что они не остановятся ни перед чем, лишь бы завладеть им. И даже могут прийти сюда, если другого выхода не останется.

— Хорошо, — сдался я. — Будем говорить с тобой на твоём языке… Видишь вот это? — я распахнул полы пиджака и ткнул пальцем в кобуру с пистолетом. — Это — магический талисман, защищающий меня от злых духов. А в кармане у меня лежит удостоверение, так вот этот «амулет» снимает большинство заклятий и позволяет заниматься изучением любых обрядов, жертвоприношений и культов. И если сам Ноев ковчег покажется мне вещдоком, то я приобщу его к делу, какие бы силы на моем пути ни вставали. А этот кубок, о котором мы говорим, для меня вещдок, и не более! Как и все прочие «бирюльки», похищенные с квартиры Ватюшенко. Если окажется, что его убили дьяволопоклонники, чтобы завладеть этой рюмкой, то дьяволопоклонники будут точно так же валить лес и шить телогрейки, как и любые другие преступники. Если у тебя есть информация о возможных заказчиках или наводчиках — давай. Мне все пригодится. И если твоя информация окажется правильной, то никакие заклятия им не помогут. У нас заклинания посильнее будут. Как судья одно такое зачитает, так лет десять будут вкалывать как проклятые. А если сквозь стены пройти попытаются или раствориться в воздухе — так ещё лет пять добавят… Есть у тебя что-нибудь конкретное, или так и будешь из пустого в порожнее переливать?..

— Видишь ли, некоторые святыни почитаются настолько, что из-за них могут убить так же легко, как и заплатить несколько миллионов долларов. А эта чаша принадлежала альбигойцам и, по всей видимости, почиталась как святыня. Когда папа римский направил свои войска на захват замка Монсегюр, последний оплот катаров, то во время захвата замка четырем вождям альбигойцев удалось скрыться. Рискуя жизнью, они спасали самые ценные сокровища своего ордена. Монсегюр был для альбигойцев священным местом, и именно там хранили они свои главные реликвии. Взять с собой они могли немного. Но то, что они взяли, должно было быть для них действительно важно. Впоследствии правители Третьего рейха направили свои экспедиции на поиск пропавших сокровищ. Существуют некоторые свидетельства, что кое-что они всё же нашли. Если эта чаша действительно принадлежала альбигойцам, то этот факт подтверждает версии об успехе этих экспедиций. Эта чаша важна для меня по многим причинам. Она является подтверждением теорий, которые могут дать ключи к огромным тайнам. Тайнам историческим, политическим и… и мистическим, как бы это ни звучало для тебя нелепо.

— Ты мне скажешь, наконец, кто мог заказать кражу?!

— Этого я сказать не могу. Чаша нужна многим. Кому-то как предмет антиквариата, кому-то как вещь, сделанная из золота, а кому-то как святыня и ключ к тайнам…

— Значит, не знаешь, — констатировал я. — Хорошо… больше у меня к тебе вопросов нет.

— Зря ты мне не веришь, — покачал он головой. — Лучше бы ты поверил мне сразу…

— Я тебе верю, просто у меня больше нет к тебе вопросов, — сказал я, памятуя о том, что с сумасшедшими не спорят, и снял трубку загудевшего телефона дежурной части.

— Русаков, срочно собирайся и выходи к машине! — заорал мне в ухо дежурный. — Только что звонил Калинкин. Ещё один труп на нашей территории. Кто-то из тех, кто проходит по вашему делу. Калинкин обнаружил на квартире, куда отправился кого-то задерживать… Давай быстро!

Я бросил трубку и смахнул со стола в сейф протоколы допросов.

— Пока ты мне мозги чертовщиной забивал, у нас ещё один труп появился, — раздраженно бросил я Петрову. — Ещё ни разу не встречался с убийствами, которые совершали инопланетяне или духи. Зато частенько приходилось натыкаться на идиотов, которые мешают эти преступления раскрывать. Духи, джины, заговоры и обряды… И как это тебя до сих пор не выкинули из «службы»?! Я бы таких работничков…

Накинув плащ, я распахнул дверь и буквально столкнулся со стоящим на пороге парнем лет тридцати. Он посмотрел мне в глаза невидящим взглядом наркомана и уточнил:

— Капитан Русаков? Оперуполномоченный Русаков? Русаков Сергей Владимирович?

— Да, это все я, но сейчас мне некогда. Извините, но я спешу. Приходите вечером.

— Я — Борисов. Костя Борисов. Константин Семенович Борисов.

— Очень приятно, — кивнул я, протискиваясь мимо него к выходу. — Приходите вечером, Константин Борисов, и я вас внимательно выслушаю.

— Я — Константин Борисов. Я ограбил Ватюшенко и убил Самохина. Я пришёл сдаваться. Я хочу все рассказать.

Не пройдя и двух шагов, я замер и медленно обернулся. Стоявший на пороге все так же безразлично смотрел сквозь меня.

— Проходите в кабинет, — напряженно сказал я. — Присаживайтесь… И разрешите посмотреть ваши документы,

Парень ватной походкой пересек кабинет и, упав на стул, протянул мне паспорт.

— Борисов Константин Семенович, — прочитал я вслух, — 1969 года рождения, прописан… холост… Если я правильно вас понял, вы хотите сознаться в ограблении квартиры Ватюшенко и…

— И в убийстве моего друга Станислава Ивановича Самохина. Я убил его сегодня утром. Мы не поделили похищенное, и я его убил.

Я удивленно посмотрел на замершего в ожидании Петрова и достал из стола бумагу и ручку.

— Константин Семенович… Вы правильно поступили, что пришли к нам. Разумеется, суд учтет ваше раскаяние и добровольную помощь следствию… Сейчас мы с вами запишем ваши показания…

— Я все расскажу, — глядя сквозь меня, сказал Борисов. — Все расскажу. Дайте мне камень, который принес вам Ануфриев, и я все расскажу.

— Мы проведем опознание, — пообещал я, — позже… А сейчас давайте начнем с самого начала. Откуда вы узнали о ценностях, хранящихся в квартире Ватюшенко?

— Я все расскажу. Я ограбил квартиру Ватюшенко и убил своего друга Станислава Самохина. И чтобы рассказать подробнее, мне нужно увидеть камень, который принес вам Ануфриев.

— Да подождите вы с этим камнем. Я вам его покажу, если вам станет от этого легче. Но давайте всё же начнем с протокола, а потом — хоть камни, хоть песок…

— Камень, — глухо сказал Борисов. — Я должен сосредоточиться и начать по порядку. Все дело в нём. Он нужен для того, чтобы рассказать, как я ограбил квартиру Ватюшенко и убил…

— Хорошо, хорошо, — поморщился я и полез в сейф. — Дам я вам этот камень, только успокойтесь.

— Сергей!.. — предостерегающе начал Петров. Но я толь ко отмахнулся:

— Не мешай. Не видишь — у парня шок. Если он зациклился на этом булыжнике, я дам ему его подержать. Ничего не случится. Это, между прочим, кабинет уголовного розыска…

— Сергей, — повысил голос Петров. — Подожди! Тут что-то не так…

— Отстань, — досадливо бросил я и, отыскав, наконец, злосчастный камень, протянул Борисову. — Вот твой «осколок древности», а теперь… Эй, эй, ты куда?!

Зажав в руке камень, Борисов встал и направился к дверям. От такой наглости у меня даже перехватило дыхание.

— Стой! — крикнул я, бросаясь за ним. — Стой, кому говорю!

— Я должен отнести камень, — бормотал Борисов, не сбавляя шага передвигаясь к двери. — Я отнесу камень, вернусь и все расскажу. Расскажу, как я ограбил квартиру Ватюшенко, как я убил своего друга Станислава Са…

— Нет, парень, так дело не пойдёт, — сказал я, хватая его за плечо. — Ну-ка, постой…

К моему удивлению, Борисов, на вид легче и слабее меня, без особого усилия продолжал идти вперёд, невзирая на то, что я почти висел на нём, всеми силами стараясь удержать.

— Черт знает что такое! — пробормотал я, забегая вперёд и загораживая ему выход в коридор. — Петров, да помоги же, наконец! Что ты стоишь как вкопанный?!

Опомнившийся Петров бросился на Борисова сзади и повис у него на плечах. Одним быстрым, легким движением Борисов сорвал его с себя и отшвырнул в сторону.

— Это бесполезно! — крикнул мне Петров, поднимаясь с пола. — Он не в себе…

— Сейчас мы приведем его в чувство! — разозлился я и, не теряя больше времени на уговоры, что было сил врезал необычному посетителю в челюсть…

Он лишь слегка качнул головой, продолжая теснить меня к выходу. Я недоуменно посмотрел на свой разбитый кулак, на ссадину, украсившую челюсть Борисова, и, широко размахнувшись, ударил ещё раз.

— Ничего не понимаю, — признался я. — Я таким ударом людей наземь валил… Я же семь лет боксом занимался… Что же это такое?! Ну, держись!..

Я стиснул зубы и отвел руку для нового, решающего удара. И тут произошло совсем необычное. Хрупкий на вид Борисов прихватил меня одной рукой за отворот пиджака и, легко оторвав от земли, бросил через весь коридор. С глухим стуком я ударился о кафельную стену затылком, перед глазами словно взорвалась световая бомба, а затем свет погас и наступила ночь…

* * *

Застонав, я с трудом разомкнул налитые свинцом веки и посмотрел на плавающего в тумане Петрова.

— Сейчас ты выглядишь ещё отвратительней, — с трудом ворочая прикушенным языком, признался я. — У тебя какая-то расплывчатая физиономия. В золотистую точечку… И птички вокруг летают…

Я потряс головой, разгоняя кружащиеся перед глазами звездочки и окутывающий их туман.

— Вот так-то лучше… Немного, но лучше… Где эта сволочь?!

— Ушел. Я бросился было за ним, но он припустил, как хороший спринтер. Догонять его было бесполезно. Иметь для этого машину было мало, нужно было быть ещё и Шумахером… Исчез, как и не было.

— Знаешь, что меня успокаивает? — спросил я поднимаясь. — То, что мы с ним обязательно встретимся. Рано или поздно, но встретимся. И вот тогда… У-у, моя бедная голова!.. Он что, обучался в Шаолине? Или имеет весь на бор поясов по айкидо, таэквандо и дзюдо, вместе взятых?..

— Он — зомби, — спокойно и как-то буднично сообщил Петров. — Самый настоящий зомби. Это был наглый, расчетливый и очень точный ход. Кто-то завладел его волей и руководил его действиями. Этому «кому-то» был очень нужен камень, и он его получил… Как я сразу не догадался, глупый я осел?! Четыре камня, составляющие заклятье! Его нельзя снять, пока отсутствует хоть один камень! Он должен был прийти, и он пришёл. А я… А я осел!

— Я тоже хочу выставить свою кандидатуру на участие в соревнованиях на роль главного идиота в угро, — хмуро признался я, массажируя огромную шишку на затылке. — Как ребенка малого провели! Но я его встречу, это я обещаю… Ох, что я скажу Калинкину?! Что я ему скажу, чтоб он поверил?!

* * *

— Я — осел, Геннадий Борисович, — закончил я рассказ. — Петров тоже осел, но поменьше. Он — маленький, миниатюрный ослик из детских мультфильмов, а я — огромный, длинноухий, бухарский ишак!

— Верю, — сказал Калинкин. — Я где-то слышал, что ослу перед мордой привязывают морковку, и он идёт за ней десятки километров с поклажей за спиной. Тебе тоже пообещали морковку, вот ты и пошел… Только объясни мне, как такой бугай как ты посреди отдела милиции, в кабинете уголовного розыска, днём, когда кругом десяток вооруженных сотрудников, смог упустить убийцу и проворонить вещдок?.. Вот этого я все равно не могу понять.

— Я тоже, — признался я. — Это какой-то Стивен Сигал, или Ояма… Я летел метра три, и если б не помешавшая моему полету стенка, то смело можно приплюсовать ещё метров пять возможного «парения»… Я просто не ожидал. Ни того, что он придет, ни того, что он сможет так легко меня одолеть. Бил-то я его со всей силы… Почти со всей силы.

— Зачем же им понадобился этот камень? — задумался Калинкин. — На первый взгляд он ничего им не дает… И так рисковать ради какого-то паршивого кровавика? Глупость…

— Этому есть только одно объяснение. Камни были вмонтированы в чашу, а они их выковыряли для того, чтобы вставить в свои печатки. По всей видимости, покупатель отказался брать поврежденную чашу. Для него-то она представляет интерес как историческая ценность, а не как кусок золота. А сейчас им, как никогда, нужны деньги. Они уже знают, что раскрыты, и стараются улизнуть из города, а денег нет. Есть возможность их получить, но только восстановив первоначальный вид чаши. Пришлось рисковать. Логично?

— Логично, —согласился Калинкин. —А как быть с трупом Самохина?

— Это обычный случай. Не поделили награбленное, и Борисов свернул ему шею. Он сам рассказывал мне об убийстве. Понятно, что после двух убийств Борисов и Зеленкин сбежали, не желая рисковать.

— Сбежали в такой панике, что не захватили документы?

— На паникера Борисов не был похож, — заверил я, невольно трогая шишку на голове. — Скорее на самоубийцу. Или, как окрестил его Петров, «зомби». А документы им больше ни к чему. С тех пор как мы узнали их фамилии, паспорта представляют для них опасность.

— Но только Зеленкин захватил с собой одежду, деньги и продукты. В квартире Борисова ничего не тронуто. На всякий случай я оставил там постового — вдруг ещё вернется. И сегодня меня вызывает к себе начальник РУВД. Догадываешься, что он мне скажет? По делу уже проходит второй труп, а фактов — с гулькин нос.

— Как это «с гулькин нос»? — возмутился я. — Ануфриева задержали? Часть похищенного изъяли? Подозреваемые есть? Работа идёт полным ходом.

— Пока они не задержаны, они всего лишь подозреваемые, а значит, и дело не раскрыто. Черт его знает, сколько ещё трупов описать придется, пока эта «сладкая парочка» не попадет нам в руки. Им сейчас деньги нужны. Много денег. А судя по характеру их деятельности, эти хлопцы ни перед чем не остановятся. Неизвестно, что от них ждать в следующую секунду…

В дверь кабинета осторожно постучали.

— Да-да! — крикнул я. — Входите, открыто.

На порог шагнул высокий светловолосый парень, одетый в грязные, перепачканные землей джинсы и такой же чистоты свитер. В руках он держал спортивную сумку. Проскользнув в кабинет, он запер дрожащей рукой дверь на замок и, тяжело дыша, уставился на нас.

— Что вам угодно? — нахмурился Калинкин.

— Мне… мне начальника, — вздрагивая от каждого шороха за стенами кабинета, прошептал парень. — Начальника или того, кто ведет дело об убийстве старика-антиквара…

— Начальник угро перед вами, — представился Калинкин. — А оперативник, ведущий это дело, сидит напротив… Что вы хотели?

— Я — Зеленкин, — сказал парень, приближаясь к нам. — Зеленкин Олег Тимофеевич. Это я ограбил квартиру Ватюшенко.

Мы с Калинкиным переглянулись и медленно поднялись со своих мест. Калинкин кивнул мне и, отступив на пару шагов, засунул руку за отворот пиджака, а я, сделав шаг навстречу Зеленкину, радостно улыбнулся:

— Тот самый Зеленкин? Ну, конечно же!.. Как мы рады вас видеть…

Парень удивленно посмотрел на меня, и в этот момент я, с короткого размаха, ударил его в подбородок. Своротив на своём пути несколько стульев, он перелетел через весь кабинет и, упав в углу, замер. Осторожно приблизившийся к нему Калинкин пощупал пульс и, оттянув веко, заглянул в глаза.

— Нокаут, — констатировал он. — Вот так и появляются легенды о жестокости угро. Приходит человек сдаваться, а ему — в морду… Да так, что он через раз дышит…

— Значит, с ним все в порядке… Мне как-то не очень хочется вторично исполнять роль тарана для стенки. А эта «веселая компания» очень эффективно вырабатывает у меня условные рефлексы. «Я — Борисов», «Я — Зеленкин», а потом… Нет уж, так надёжнее…

Лежащий на полу парень зашевелился, с трудом сел и помотал головой.

— Вы что, мужики?! — ошалело глядя на нас, спросил он. — Я же сдаваться!

— Вот именно поэтому, — витиевато пояснил я. — Именно по этой самой причине… Геннадий Борисович, может быть, это глупо, но мне кажется, что следует позвать Петрова. Он явно что-то знает, только не хочет говорить, скрывая свои факты под всеми этими глупостями о мистике и фантастике… Но раз уж он что-то знает, то ему следует присутствовать на допросе. Может быть, новая информация подтолкнет его к какой-нибудь идее, которой он с нами поделится…

— Он сидит у меня в кабинете, — сказал Калинкин. — Уже третий час висит на телефоне и звонит по таким номерам, что бедный аппарат краснеет и плавится… Пойду, позову его.

Начальник ушел, а я помог Зеленкину подняться и сесть на стул.

— Больно, — пожаловался он, потирая скулу. — Как кувалдой саданули…

— Сами виноваты. Твой дружок несколько часов назад едва из меня настенный портрет не сделал… Он что, занимается восточными единоборствами?

— Какой дружок? — испуганно переспросил Зеленкин, с ужасом оглядываясь на дверь. — Борисов?! Он приходил сюда?! Он здесь?!

— Приходил, уходил… Но я до этой сволочи ещё доберусь, — пообещал я. — Табуреткой по голове заеду — никакое ушу не спасет.

— Он может прийти, — прошептал Зеленкин. — Он может прийти сюда за мной…

В кабинет бесшумно проскользнул Петров и устроился в углу на диване.

— Давай-ка по порядку, — предложил я. — С самого начала. Как, кто, откуда и зачем. Я слушаю.

— Я с Самохиным и Борисовым с детства знаком. В одном дворе жили. После армии тоже, вроде как… общие дела, то да се…

— Грабежи, разбои, — поддакнул я. — Кражи да драки…

— И это тоже, — хмуро признался Зеленкин. — Денег вечно не хватает, а профессии у нас не особо обогащающие. Слесаря да электрики… Ни с девчонками в кафе посидеть, ни в отпуск вырваться… Было дело, чего уж скрывать… Но до встречи с этим иностранцем все, вроде, обходилось… А две недели назад встретили мы на улице прилично «прикинутого» мужика. Решили его опустить на бабки. Дошли вслед за ним до первой подворотни, прижали к стене… Стас ему отвертку к горлу приставил и говорит: «Давай бумажник». А тот вдруг заулыбался и отвечает: «Я вам, ребята, не только бумажник отдать могу, но могу и богатыми сделать. Если поможете мне, то получите такие деньги, что вам и не снились». Стас ему говорит: «Это мы позже обсудим, а сейчас гони портмоне». Мужик без слов достает бумажник, вынимает деньги и отдает нам. Почти тысячу баксов в тот раз сняли… Естественно, никаких разговоров мы с ним начинать не стали, а как деньги получили — «руки в ноги», и бегом оттуда… И вдруг появляется этот мужичок через три дня у нас во дворе. Как адрес умудрился узнать — ума не приложу. Да только подходит он к нам вечером, когда мы во дворе на скамеечке отдыхали, и здоровается, как со старыми знакомыми. Мы поначалу перепугались. Все, думаем, погорели. Теперь ментов вызовет и — амба! Или, чего хуже, каким-нибудь «авторитетом» окажется, и тогда резать нас на части будут медленно и долго… Но мужик вроде как и не обижается. Сигаретами хорошими угостил, сказал, чтоб на счёт тех денег не беспокоились, для него это, мол, не сумма. И спросил, не хотим ли мы заработать в десять раз больше. В десять раз — вы представляете! Мы, естественно, заинтересовались. Мужик сказал, что он иностранный подданный и приехал сюда за семейными реликвиями, отобранными большевиками у его предков. А акцент у него и впрямь был. Легкий, не мешающий ни говорить, ни слушать, но был. Вроде как у прибалта или латыша… И сказал он, что нашёл часть своих реликвий у какого-то старика-антиквара, но тот продавать не хочет. И вот если нам удастся выкрасть эти безделушки у этого старика, то заплатит он нам в десять раз больше… А нет — так у него в Питере связи на таких уровнях, что от нас за то ограбление и следа не останется. Но нам и угрожать не надо было. Такие деньги за какую-то посудину, пусть даже и золотую? Раз уж она ему так дорога, что готов за неё такие деньги выложить, то решили мы её достать. Тем более что мужик этот нам про коллекционера полный расклад выдал: где живёт, когда приходит, когда уходит. Проблем особых не предвиделось. Они позже начались, когда мы дверь квартиры антиквара вскрыли. Отмычки нам, кстати, тоже иностранец дал. А старик-то дома оказался. Борисов ему с перепугу по голове его же палкой и саданул… Связали мы мужика, а потом… Потом увидели, что хрипит он… Вроде как кончается… Перепугались, конечно. Долго в квартире копаться не стали, чашу из сейфа вынули, деньжат прихватили, ещё кое-что, по мелочи, что на виду лежало, и бежать… Иностранец с нами расплатился и сказал, чтоб мы отнесли чашу в старый разрушенный замок, это в центре города, я показать могу. Там такой старый двухэтажный особняк стоит… И разрешил остальные безделушки у себя оставить. Ему только этот кубок был нужен. Я сам лично эту чашу в замок отвез и в одной из комнат особняка оставил…

— Подожди, подожди, а камни? — напомнил я. — Те самые, которые вы из чаши выковыряли?

— Вот из-за этих-то поганых камешков вся эта жуть и началась, — сквозь зубы простонал Зеленкин. — Черт дернул Борисова на них позариться… Решили сказать иностранцу, что в таком виде чашу и нашли, а камешки себе оставить. Детская дурь! Три из них красивые были. Не драгоценные, но симпатичные. Переливались так, искрили… Да о чем я говорю?! Идиоты мы!.. Мужик в тот раз на чашу и не взглянул, словно уверен был, что она от него никуда не денется. Была у нас мысль «кинуть» мужика и толкнуть чашу по второму разу. Да струхнули. Решили, что овчинка выделки не стоит. Неизвестно, кто он и что после этого выкинет, а десять тысяч долларов не такие уж большие деньги, чтоб из-за них по стране бегать. А про камни как он мог узнать?! Мы же не из жадности их вынули-то… Просто глупость… Им — грош цена в базарный день… Глупость… Остатки вещей мы отдали Ануфриеву. Толку от них не было, а как за старинные безделушки кое-что за них получить было можно. Решили по-быстренькому избавиться от шмоток… И вдруг этим утром прибегает ко мне перепуганный Самохин. Весь трясется, бледный, как покойник, и несет какую-то чушь. Говорит, что иностранец этот чуть ли не из воздуха в его квартире возник и едва его на части от ярости не разорвал. Грозил, обещал в порошок нас стереть, если камни эти ему обратно не отдадим… Стас — в отказ, мол, знать ничего не знаем. Но тот и слушать не стал, сказал, что старик этот, Ватюшенко, помер. Убили мы его ненароком. И что «мокрое» дело на нас теперь. Но он даже сдавать нас не станет, а такое с нами сотворит, что нам смерть счастьем покажется. Дал срок — три часа… Вам, наверное, странно слышать, что три здоровых, нетрусливых мужика выполняли требования неизвестно кого… Но, знаете, было в нём что-то такое… Это словами не высказать… Решили мы собрать эти камни и вернуть их, от греха подальше. Из-за каких-то осколков получать проблемы нам не светило. Пошли мы к Ануфриеву, надеясь, что тот камень, который мы ему отдали, он ещё продать не успел. И тут узнаем, что его забрала милиция. Перепугались мы жутко — понимали, что Ануфриев молчать не станет. Решили на время уехать из города. Отправились по домам — вещи собирать. Едва я успел уложить сумку, как в дверь позвонили. Я в «глазок» Борисова увидел и открыл… Это был Борисов… Но… Это был не тот Борисов, которого я знал. Он словно умом тронулся. Он был всегда самый слабый среди нас…

— Это я заметил, — вставил я. — Если Борисов был самый слабый, то что же умеете вы, а, ребята?..

— Я вам клянусь! Он всегда был немного жесток и считал, что сила дает ключ ко всем жизненным благам… Но таким я его никогда не видел. Он начал нести какую-то чушь про то, что нашёл своего господина и хочет, чтоб я тоже ощутил благодать его мощи. Что мы будем служить самому великому человеку на земле и что именно мы будем стоять у истока его власти. Что мы должны вознести его на трон даже ценой наших жизней, и за это нам будет обещана великая благодать… Короче, я понял, что он свихнулся со страху, и попытался сбежать. Он чуть не убил меня! Ему нужен был камень. Я показал, где он лежит, и пока он его забирал — сбежал. Я бросился к Самохину и обнаружил… Я на шел его мёртвым. Голова у него была неестественно вывернута. Наверное, кто-то свернул ему шею. Кто-то, очень сильный. Он был неплохим борцом и так просто он не дал бы себя убить… Тогда я попытался отсидеться в квартире одного моего знакомого. Мне повезло: из окна квартиры я увидел, как к парадной этого дома направляется Борисов. Все той же странной походкой и все с тем же выражением на лице… Я сбежал через чердак и решил, что лучше всего прийти к вам и все рассказать. Я понимаю, что вы мне не поверите, но они убьют меня, а заступиться за меня некому. Все, что происходит вокруг, — какое-то сумасшествие… Я ничего не понимаю и очень боюсь. Спрячьте меня… Спрячьте…

— Как звали этого иностранца? — спросил я.

— Он сказал, что его зовут Жеводан. Я не знаю, имя это или фамилия…

— Описать его сможешь?

— Да… Высокий. Очень худой. Но не так худой, как слабый человек, а… Как бы это сказать… Словно он состоит из одних сухожилий. Когда пообщаешься с ним некоторое время, понаблюдаешь за его жестами и движениями, создается именно такое ощущение. Мне даже кажется, что он легко бы мог раскидать нас в тот раз, когда мы на него напали, но не захотел… У него густые черные волосы, очень черные глаза и аккуратные, изящные усики. Лицо вытянутое, скуластое. Брови очень густые. На переносице сходятся. А глаза все время прищурены, словно смотрит через прицел пистолета. Одет очень добротно, дорого… Что ещё? Вот!.. Амулетик с цепочкой у него на шее. Такой треугольный камень, синевато-коричневого цвета. И на нём знаки… Нет, рисунки… Помню, что рисунки, но вот какие — я не заметил. Камень на свету переливается всеми цветами радуги, и очень сложно было разглядеть рисунок… А цепочка простая. Не золото и не серебро. Потому мы в тот, первый раз и не стали её снимать…

— Лабрадор, — впервые подал голос Петров. — Всё верно, это — Жеводан. У него был медальон из лабрадора, так называемого «камня гиперборейцев»… Видимо, это очень важная для него поездка, если он не боится носить лабрадор. При его занятиях это может быть опасно. Этот камень «укротить» невозможно.

— Ты знаешь, кто этот иностранец? — удивился я.

— Увы. Именно он и интересовал меня с самого начала. Помнишь, я рассказывал тебе про человека, которого наши люди потеряли недалеко от дома Ватюшенко? Это и был Жеводан.

— Что ж… Тогда дело можно считать почти законченным, — вздохнул я с облегчением. — Зеленкин и Ануфриев у нас, Ватюшенко и Самохин убиты, Борисов и этот… Как его?.. Живоглот?

— Жеводан, — поправил Петров.

— Да, Жеводан… Все «действующие лица» этой истории нам известны, только последние двое где-то все ещё бегают. Тайн больше нет. Дело, как говорится, «с лицами», далее пойдут «технические детали». Розыск, задержание, допросы, очные ставки и все такое… Сегодня же выставлю на них «сторожевики». Рано или поздно они попадутся. Всю жизнь бегать не будут. С иностранцами, правда, придется повозиться, но и в этом кое-какой опыт имеется… Если, конечно, он — настоящий иностранец.

— Настоящий, — подтвердил Петров. — И прибыл сюда официально.

— Тем лучше. Свяжемся со спецотделом…

В кабинет заглянул Калинкин:

— Закончили?

— Так точно, Геннадий Борисович. Картина понемногу проясняется. Некоторые дополнительные штрихи выяснятся позже, но в целом суть понятна уже сейчас.

— Семенов, — позвал Калинкин участкового, проходившего мимо кабинета. — Отведи задержанного в дежурку… И смотри за ним получше. Эти парни имеют склонность к «неожиданным переменам настроения», — он сел на место Зеленкина и кивнул мне: — Вкратце объясни суть. Я сейчас еду в РУВД, нужно как-то реабилитироваться перед шефом… Только вкратце, у меня нет времени.

— Самохин, Борисов и Зеленкин занимались мелкими кражами и грабежами, — сказал я. — На одном из таких «предприятий» познакомились с неким Жеводаном, предположительно иностранным подданным. Он и предложил им ограбление квартиры Ватюшенко, пообещав хорошо заплатить за некую золотую чашу, представляющую историческую ценность. Во время ограбления преступники, по неопытности, не убедились, что квартира пуста, и наткнулись на хозяина, к несчастью для него, оказавшегося дома. Стукнули по голове, связали. Но не рассчитали — Ватюшенко скончался. Испугавшись, они сбежали. Похищенную чашу Зеленкин отнес в обусловленное место, но перед этим, по своей глупости и молодости, они имели неосторожность повредить её, позарившись на украшающие её камни. Заказчик, обнаружив недостающие украшения, вернулся к ним с угрозами. Видимо, стресс и напряжение последних дней сыграли злую шутку с Борисовым — он сошел с ума. Этим и объясняется его огромная сила и странное поведение. Он убил Самохина и едва не отправил «к праотцам» Зеленкина, отнимая злополучные камни. После пришёл к нам и благодаря своему нетипичному поведению обвел вокруг пальца и меня. Остаётся под вопросом: отдал ли он все эти камни заказчику, но это уже вопрос десятый. Показания Зеленкина и Ануфриева надёжно приковывают Борисова и Жеводана к этому делу… Нужно подавать в розыск, Геннадий Борисович. А относительно иностранца — связываться со спецотделом.

— Хорошо. Дожимай дело до конца, пока оно идёт в руки, — кивнул Калинкин. — Бери в помощь Бирюкова, и доводите все до ума. В деле должны быть все справки, протоколы, всё… Сам знаешь, как это должно выглядеть. Всё же два трупа. Это не какая-нибудь кража из общежития. Раскроем — начальство от нас месяца на два отвяжется… До следующего трупа… Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнул он через плечо, — чтоб не сглазить… Все, я убежал. Ни пуха!

— Ты думаешь именно так, как рассказал? — спросил меня Петров, когда мы остались одни.

— А ты опять за своё? — усмехнулся я.

— Сергей, ты можешь меня внимательно выслушать? Всё не так просто, как кажется. Если ты сейчас не поверишь мне, то можешь наделать бед… Точнее, помочь им свершиться. Я пока не могу сказать тебе всего… Я ещё должен кое в чём убедиться… Дай мне время на это. Просто поверь и послушай меня. Если я найду подтверждения своим догадкам, то открою тебе такие тайны, за которые многие люди с радостью отдали бы свою правую руку.

— Упаси меня судьба от комитетчиков, дары приносящих, — с пафосом изрек я. — Чем дальше от этих тайн, тем спишь спокойнее.

— Если все окажется так, как я думаю, то тебе во многом придется изменить своё мировоззрение. Я могу ошибаться, но мне кажется, что ты — один из тех редких людей, которые могут… Впрочем, об этом потом. Позже.

— Правильно, — подтвердил я. — И чем позже, тем лучше. А пока у меня дела. Хочу съездить в тот дом, куда Зеленкин отнёс чашу. Посмотрим, что это за «место сходняка» и почему там устраивают свидания.

— Тебе не следует туда идти. Тебе нужно подготовиться. Человек, в руки которого попала чаша… Скажем так: не совсем обычный человек. К встрече с ним нужно готовиться куда основательнее, чем ты думаешь. Он обладает некоторыми способностями, которые на первый взгляд могут показаться абсурдными.

— Гипнотизёр, что ли? Так на меня это не действует. У меня воображения — ноль. А психика простая, как у кочегара… Был у меня случай, когда один такой «кудесник» вокруг меня прыгал и руками махал. Шаманствовал до тех пор, пока я его за ухо не взял да в отдел не приволок. Вот там он разом сник и все свои заклинания позабыл. И не мудрено: я у него одной наркоты килограмма на два изъял.

— Расскажи поподробней, — попросил Петров.

— Чего рассказывать? Жил на моей территории один «деятель». Разными восточными заумностями увлекался. А у меня на него информация рекой текла. Мол, скупает наркотики в огромных количествах. В таких количествах их ни один наркоман переварить не может. А раз не для себя, значит, торгует. Но слухи — слухами. Человек он солидный был, на одних слухах к нему близко не подойдешь. Заведующий какой-то там крупной библиотекой, кажется, даже доктор каких-то наук… Не помню уже. Дальше — больше. Стала мне информация поступать, что открыл он у себя притон. Люди разные собираются, «травку» покуривают. Вот тут уж я не выдержал. Решил убить пару выходных и устроить небольшую засаду. И представляешь, как в точку попал! Подхожу к дверям его квартиры, а оттуда такой запах анаши и ещё какой-то гадости прет, что даже на лестничной площадке голова кружится и галлюцинации появляются. Я, не долго думая, эту дверь — вдребезги, влетаю в квартиру. Батюшки! Эротика Востока! Пять голых мадам несовершеннолетнего возраста танцуют какую-то «ламбаду», а этот старый паразит стоит перед столом в чем мать родила и водит руками над хрустальным шаром… И дым в квартире — коромыслом. Он в какие-то чашки, расставленные по углам стола, рассыпал наркоту и поджег… Ну и сами, видимо, «приложились». Глаза у всех собравшихся, как у бешеной трески, морды отрешенные, знай пританцовывают. Я этого «востоковеда» от стола оттягиваю, а он шипит, грозится, пальцами растопыренными мне в физиономию тычет и каких-то древних богов на «разборку» со мной вызывает. Что-то я ему там нарушил. Помешал какой-то там обряд выполнять и кого-то из «загробного» мира вызвать. Минут двадцать дергался. Потом я устал его успокаивать и говорю: «Послушай, отец, не перестанешь паясничать — наручники надену. Лучше добром в отделение иди, не доводи до греха. А «духи» явятся, так я и их тоже, как соучастников… Здесь наркоты на всех хватит. Да ещё засаду на вечер устрою, чтоб побольше твоих «джиннов» выловить, развратник ты старый!» Тут у него с головой совсем плохо стало. «Я, — говорит, — ещё вернусь. А сейчас превращусь в дым и улечу». Ну, я не стал его больше уговаривать, наручниками-то к столу и пристегнул… Чтоб «не улетел». Тут у него в голове немного прояснилось, меня, вроде как, узнал, шепчет: «Страж, страж». В том смысле, что «страж порядка». Но потом снова за своё… Я, когда его в отделение доставил, то вызвал врачей. Те сказали: шизофрения, без всякого сомнения. Можно сказать: повезло мужику — сразу от нескольких статей в сумасшедшем доме скрылся. Вот к чему твоя ученость приводит. Изучаешь разные «дао», входишь в «нирвану»… А выйти — не получается. Так «нерваным дауном» и остаешься. Вот такие дела… Чего это ты так на меня смотришь? Не веришь? У мужиков спроси. Это два года назад было. И Семин помнит, и Бирюков…

— Значит, все-таки ты, — расплылся в какой-то блаженной улыбке Петров. — Значит, это ты… А я сомневался. Не сразу тебя признал… Но это ты.

— Эй, эй, — предостерег я. — Ты на всякий случай держи себя в руках. У тебя что-то с душевным состоянием не так. У тебя сейчас такое странное выражение лица, что тебе совсем не помешает глоток водки… О, черт! Обед! Я же совсем забыл про обед! Я голодный, как стая волков зимой! Так, я убегаю… Вернусь через час. Ты пока можешь подождать здесь или, что ещё лучше, сходи-ка в ближайшую рюмочную и…

— Подожди! Я должен тебе кое-что рассказать.

— Нет. Война войной, а обед — по распорядку. Приду — скажешь. Я мужик опытный, знаю, что стоит задержаться на работе на пять минут, так обязательно что-то такое случится, что до следующего вечера голодным останешься. Все, я убежал.

— Я тебя в любой ресторан отведу, только послушай…

— На халяву?! — замер я на пороге.

— Что?

— В смысле: ты платишь?

— Да, за счёт нашей «конторы». Это входит в бюджет.

— Дорогой мой, — раскрыл я объятия. — Да в таком случае я готов слушать тебя три раза в день. В завтрак, в обед и в ужин. Ты можешь говорить о чем угодно: о магах, об инопланетянах, о своей первой любви и даже о том, как ты избежал приёма у психиатра при поступлении на работу. Пока ты платишь — я слушаю… Только учти: аппетит у меня чисто русский. Живот видишь? Литров десять влезает. Я тебя предупредил.

— Договорились. Куда едем?

Я невольно задумался. В ресторане я был всего один раз за всю свою жизнь. Лет семь назад я сумел накопить достаточно денег на обед с Леной, которая в то время была моей невестой, и пригласил её в небольшой, «средней руки», ресторан… Но того ресторана давно уже не было, а новых я и не знал.

— На твоё усмотрение, — решился я. — Главное, чтоб было много и было вкусно… Ох, и отощает же сейчас ваш бюджет… Знали бы налогоплательщики, на что деньги тратят… Эй, а как же со временем? Я ведь на работе. У тебя есть машина?.. Отлично. Тогда — поехали.

* * *

— Ну вот, — сказал я, отодвигая пустую тарелку. — Теперь я готов тебя выслушать… Не знаешь, здесь курить можно? Интересно, это пепельница или вазочка? Уж больно она хрустальная…

— Ты когда-нибудь слышал о комиссиях по изучению аномальных явлений? — спросил Петров. — О существовании отделов, подчиняющихся лично президентам тех стран, в которых они существуют, и финансируемых по особым статьям? Иногда крохи информации всё же проскальзывают в печати. Ты мог слышать о расстреле по приказу Сталина основной части предсказателей, работающих с картами Таро, которых созвали в Москву якобы на симпозиум. О комиссиях по изучению остатков инопланетных кораблей. О пике противоборства исследовательских институтов в области парапсихологии между Россией и Америкой в семидесятые годы. О легендарном экстрасенсе из ЦРУ Ури Геллере. О советниках нашего президента по «профилактике опасных ситуаций»… И вся эта информация далека от истинного положения дел. Но зато это позволяет мне начинать разговор не «с нуля»… Я вхожу в состав группы, занимающейся изучением оккультных наук. Все, что касается мистики и мистических представлений о мире и человеке. Зороастризм, буддизм, христианство, герметизм и многое, многое другое…

— Слушай, давно хотел спросить… А инопланетяне действительно есть?

— Этим занимается другой отдел, — уклонился от ответа Петров. — У нас довольно узкие направления работы, и встречаемся мы только в тех случаях, когда наши интересы пересекаются.

— И вам за это деньги платят?! — скривился я. — Зарплаты, на изучение, на исследования, командировочные?

— И большие деньги, — кивнул Петров. — Немного меньше, чем тратят американцы, но на основные разработки всё же хватает. Слишком велико практическое значение наших исследований. И в области наук, и в шпионаже, и в политике… А лично я занимаюсь проблемой безопасности. Ну и, в качестве, так сказать, «нагрузки», возвращаю некоторые пропавшие раритеты. У людей, занимающихся магией, есть страсть тащить к себе самые различные раритеты, представляющие, по их мнению, какую-то магическую ценность. Бывают случаи, когда их пытаются и уничтожить.

— Так ты — ученый?

— Можно сказать и так. Хотя у нас работают такие «титаны» наук, по сравнению с которыми я — ничто. Моя работа не предусматривает написание диссертации, она — практического порядка. Можно, конечно, и диссертацию защитить, но зачем? Сейчас слишком много бездарей так рвутся получить «доктора», что я с удовольствием пропущу их вперёд и займусь настоящим изучением наук. Согласись, что можно иметь три высших образования и оставаться идиотом. А можно заниматься самообразованием и знать в десять раз больше любого «доктора» или «кандидата». Все за висит от желания. А то, что люди скажут… Они все время что-то говорят. Видимо, очень неприятно, когда кто-то в чем-то лучше тебя. Потому и с огромным, нескрываемым удовольствием «по-дружески» указывают на твои «ошибки». Но «собака лает — караван идёт». Я занимаюсь сбором и сортировкой информации, изучением этого предмета и безопасностью. Прежде всего безопасностью. Часто проявление мистических сил выливается в определенные формы, которые могут быть опасны не только для отдельных людей или городов, но и для человечества.

— Вспомнил! — обрадовался я. — Я мультфильм смотрел: «Охотники за привидениями». Ты про это рассказать мне хочешь?

— Я понимаю, что тебе трудно в это поверить, но… По старайся отвлечься от стереотипа. Сейчас очень многие уважаемые и ученые люди склоняются к тому, что в мире все устроено не так просто, как кажется. Вспомни о болгарской ясновидящей Ванге. Вспомни о находке Ноева ковчега. Вспомни о книге пятидесяти трёх лучших ученых Америки, в которой они заявляют о своей уверенности в существовании Бога. Половина наших ученых уверена в существовании внеземной жизни, и недавно нашли этому подтверждение, обнаружив в метеорите остатки иноземной жизни. Другие уверены в существовании аномальных явлений… Хотя, смотря что называть «аномальными явлениями». Если какие-то вещи происходят — они реальны… Вот, к примеру: сколько, по-твоему, может прожить человек?

— Как-то раз мне доводилось принимать заявление от бабули, у которой в автобусе стащили кошелек. Ей было девяносто восемь лет. Крепкая такая старушка, с её-то здоровьем ещё и меня переживёт… Думаю, что до ста двадцати лет «прокашлять» можно… При определенных условиях, конечно.

— В 1973 году скончался азербайджанец Ширали Муслимов в возрасте ста шестидесяти восьми лет. Венгр Золтан Петраж прожил сто восемьдесят шесть лет. Турок Заро Ага — сто пятьдесят шесть лет. Иранец Мухаммед Аюба — сто восемьдесят лет. Азербайджанец Меджид Агаев — сто сорок два года. Англичанин Томас Карпе — двести семь лет. Ирландская графиня Демод — сто сорок пять лет. Француз Жан Терель — сто сорок три года. А китаец Ли Чунюн «дотянул» до двухсотпятидесятидвухлетнего возраста. Кстати, на могиле знаменитого Мафусаила, прожившего, согласно Библии, девятьсот шестьдесят девять лет, если верить легенде, было написано: «Безвременно скончался»… К чему это от нести? К мистике? К науке? Английский физик Уильям Крукс, президент Королевского научного общества Великобритании, открывший химический элемент «таллий», изобретатель радиометра и прообраза современного кинескопа, вплотную занимался изучением призраков и медиумов. Причём удачно фотографировал духов. Этим же всерьёз занимался Артур Конан Дойл, написавший научный труд о механизме «материализации». Булгаков писал «Мастера и Маргариту», занимаясь изучением катаров и истории замка Монсегюр. Александр Казанцев лично наблюдал «сверхспособности» некоторых людей и убежден в существовании так называемого «сверхъестественного». Существуют подробные исследования «клинической смерти», которую подтверждали и дополняли тысячи очевидцев, лично столкнувшихся с «жизнью после смерти»… Всего и не перечислишь. Зачастую «мистические проявления» близко соприкасаются с наукой. И впереди нам предстоит ещё немало потрясений, произведенных открытиями в изучении космоса, мира и человека. Мы лезем в ДНК, в моря, в космос, а понять, кто мы, откуда и как — не можем… Или не хотим. Не хотим думать об этом. Верим тому, чему нас учат в школе по утвержденной правительством и идеологами программе, и не хотим думать самостоятельно. Но надо этим заниматься? Надо. Вот мы и работаем. Если б у меня было время и я видел, что тебе это интересно, я рассказал бы тебе об удивительных находках, тайнах и легендах, имеющих интереснейшие подтверждения и исследуемых в институтах и лабораториях. О хрустальных черепах, о камнях странного металла, о Туринской плащанице, о Стоунхендже, об идолах острова Пасхи, о загадках сфинксов, о тайнах пирамид, о… Может быть, когда-нибудь и расскажу.

— Ты мне лучше скажи, как тебя на самом деле зовут?

Петров замолчал и с удивлением уставился на меня. Потом неожиданно расхохотался.

— Но я и впрямь: Петров Пётр Петрович. Я детдомовский. Там мне имя и фамилию давали. Ничего лучшего не придумали, как окрестить подобным образом… Потом заинтересовался историей, физикой, химией, и в свою очередь, по некоторым причинам, мной заинтересовались люди из нашего аппарата… Они всегда предпочитали видеть у себя на службе тех ребят, у которых поменьше родственников. В целях секретности удобнее. Ну, и далее меня обучали уже в соответствии с будущей профессией… Если это можно на звать профессией.

— А какое отношение ко всему этому имею я?

— Можешь себе представить, что в мире идёт некое подобие конкуренции между силами «света» и «тьмы»? Названия, как ты сам понимаешь, условные. И сразу обрати внимание: не борьба, не битва, не схватка, а именно конкуренция. Им незачем враждовать, это не люди, с их непонятными амбициями, жадностью, злостью и страстями. Они вместе составляют этот мир и подчас неразделимы. Они только конкурируют между собой за право обладания власти над людьми. Невелико, конечно, счастье обладать таким «сокровищем», но по некоторым причинам им это нужно. Долго объяснять, но это напоминает игру в поддавки, в которой зло сильнее и мощнее, но в конечном итоге побеждает добро… В этих противоположностях человечество легче развивается и двигается вперёд…

— Хочешь сказать, что нет «добра» и «зла», а есть нечто целое?

— Есть учение, причем наиболее распространённое на Востоке. Но лично мне кажется, что и оно неправильно. Из тех знаний, которыми обладаю я, вытекает, что в мире идёт нечто вроде «естественного отбора». Это закон всего живого — делиться и размножаться. При этом отбор должен выявлять наиболее сильных, умных, выносливых прогрессирующих… А в нашем случае ещё и «чистых» особей. В этом случае можно предположить и существование иных цивилизаций и даже иных видов. Общество, созданное в процессе такого «отбора», в свою очередь создает ещё один мир, в котором тоже идёт «отбор», но уже с учетом имеющихся знаний и опыта. Потом ещё один… И ещё один… Вселенная большая, и она постоянно расширяется. А «душа» замечательная субстанция, способная к самосовершенствованию… Это одна из гипотез, которой предпочитаю придерживаться и я, и отдел по изучению внеземных цивилизаций. И именно эта теория находит наибольшее количество подтверждений… Правда, в большинстве своём, тоже теоретических. Так ведь и работа у нас… м-м-да… Так вот, в процессе этого «противостояния» двух сил (заметь: действующих в одном направлении и занимающихся общей задачей) рождаются некоторые отклонения. Так сказать «побочные эффекты». Там, где особо концентрируются силы «тьмы» — появляются создания, которых для удобства мы назовем условно «созданиями тьмы». Они не «предусмотрены» противоборством сил и даже нежелательны как для одной, так и для другой стороны. Они — уничтожают, а это не выгодно тем, чья задача завоевать, увлечь, захватить, но не уничтожить. В этом случае, как бы в противовес им, появляются создания и явления, которые можно условно назвать созданиями света. По влиянию на людей эти две стороны распределяются равномерно, но не пропорционально. Поэтому бывают времена, места и государства, поддерживающие и подверженные в большей степени одной из этих «сторон». Это так называемые «зоны активной концентрации». Времена инквизиции, гитлеровская Германия, сталинские репрессии, террор Робеспьера и Ленина, всевозможные войны, бунты и «перестройки». Именно в эти времена и в этих зонах концентрируется наибольшая энергетика «побочных эффектов». К примеру: если большое количество людей желают смерти и разных несчастий какому-то конкретному человеку, он начинает чувствовать себя, скажем так, «не очень». Импульсы, энергетика… Это тоже мало изучено, но факт. Именно поэтому сквернословие и проклятия запрещены как Библией, так и многими другими религиями. В истории ты найдешь много примеров тому, что правитель, чересчур зажимающий и унижающий свой народ, хиреет и высыхает прямо на глазах. Это «примитивный уровень». Но он показывает простейшее действие выделяемых мозгом импульсов, однотипных по своему астроментальному плану… Это понятно?

— Разумеется, — легко соврал я, поглядывая на часы и давая заказ официанту на дополнительный бокал вина.

— Так вот, эти импульсы сливаются в одно-единое целое и могут проявляться в самых непредсказуемых явлениях. Эти импульсы, или, точнее говоря, эта энергия — активна. И ею можно управлять, если знать — как. В доме, где всегда плачут, сложно смеяться. Этот дом на какое-то время наполняется почти ощутимой энергией боли, страха, отчаяния. То же самое случается и со страной. Подчас кажется, что уже нет выхода и будет только хуже… Человек, знакомый с законами управления этой энергией, может поставить её себе на службу. Но эти энергии бывают разного рода. Христианин не может воспользоваться для своих целей магической энергией сатаниста, а сатанист, в свою очередь, не может воспользоваться мощью христианских символов. У них «противоположные полюса». У каждого учения свои обусловленные символы и обряды. Поэтому, если, к примеру, просить у Христа о смерти кого-то из недоброжелателей, не только получишь «кукиш», но и твоя просьба стукнет по тебе же самому…

— А я-то при чем? — повторил я свой вопрос. — У нас остается совсем мало времени, Пётр Петрович. Я всё же расследованием убийства занимаюсь, а ты меня в «тайное учение спецслужб» посвящаешь… Давай мы все это во время ужина продолжим? Мне здесь понравилось. Дома меня все равно никто не ждёт. В отношении использования финансов ваших служб моя совесть спит спокойно. Так что вполне можем прийти сюда ещё разок-другой… Скажем, завтра утром… Тогда и продолжим наш приятный разговор… Я ведь хорошо слушаю?

— Хорошо…

— Вот видишь, как мы друг друга понимаем. Ты — платишь, я — слушаю. А теперь давай-ка по местам, и — за работу. Страшные сказки на ночь — враг здорового сна, так говорила моя бабушка. Мне ещё в этот чертов замок через полгорода тащиться…

— Без меня никуда не поедешь, — твердо заявил Петров. — Сейчас для тебя это шуточки, а как столкнешься там… Тогда поздно будет. Я тебе всё же доскажу самое главное. Как я уже говорил, в результате концентрации энергии, при определенных обстоятельствах и при соблюдении целой цепочки условностей, в этот мир приходят или рождаются прямо здесь «отклонения от нормы», которые принято называть «аномальными». В мире все так правильно устроено, что на каждого больного зайца есть свой голодный волк. И появляются своего рода «мусорщики», уничтожители этих аномальных явлений. Но и они, в свою очередь, тоже являются «побочными явлениями». Их можно только очень условно называть слугами света. И те и другие два подвида, рожденных…

— Короче, — потребовал я, изрядно утомленный ненужными мне историями.

— Я уже подошел к развязке. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что большинство героев сказок, былин, легенд и даже современных книжек и фильмов нельзя назвать добрыми и светлыми? Иван-царевич рубит в капусту драконов, убивает кощеев, бабушек-отшельниц и прочих лиходеев. «Убивает» — вот ключевое слово. Красиво, эффектно, «по заслугам» и «на благо», но — убивает. Они необходимые персонажи, занимающиеся необходимым делом, выносливые, сильные, умные, храбрые, но никак не «добрые и светлые». Их «оппоненты» также не выполняют тех миссий, что несут те силы, которых они считают своими «хозяевами». Теперь перейдем от примеров к реальности. Петербург большой город? Большой. В нём проживает огромное количество людей, так или иначе испускающих «негативные эмоции и импульсы» — питательную среду и материю для творения самых вредоносных сил, своего рода «загрязненная среда». Но у каждого большого города, с достаточной историей и опытом, имеются свои хранители (у Петербурга ими принято считать Петра и Павла, Александра Невского и Ксению Блаженную), а также «стражи города». Именно последние нас и интересуют. Они могут прожить всю жизнь, не зная о своём призвании, если город находится в безопасности. Но если назревают симптомы «болезни», стражи активизируются, оказываясь вовлеченными в события и вынужденные влиять на них. Это не случайность. Согласно основам многих религий и учений, «человек духа — выше случайностей». И лишь в самые опасные для города годы редким людям, поставленным волею судьбы охранять город, открывается истинный смысл их призвания. Это делается для того, чтобы человек проникся духом ответственности и гордости за порученное ему судьбой. С этих пор он больше не принадлежит себе. Его задача — охранять и беречь город от злых проявлений, несущих как городу, так и его жителям беды и страдания. Он позволяет городу жить обычной жизнью, устраняя те силы, которые стараются помешать этому. Он берет меч и встает против порождений зла. Это редчайшая, необычная, опаснейшая работа. Сотни «стражей города» погибают в этой борьбе, но город не прерывает эту цепочку. Рождаются и крепнут все новые и новые защитники… У меня есть подозрения… И очень основательные подозрения, что сейчас этот Страж — ты…

Я поперхнулся кофе, отставил чашку на стол и долго кашлял, вытирая наворачивающиеся на глаза слезы.

— Нет, в следующий раз я лучше обойдусь бутербродами, — наконец смог вымолвить я. — Для желудка это, может быть, и хуже, зато для рассудка куда полезнее… Ты мне обо всём этом битый час толковал, чтобы меня «побочным эффектом» обозвать?

— А ты понял из моего рассказа только это? — с грустью спросил Петров. — Ты в это поверишь… Позже. Но было бы лучше, если б ты поверил в это сейчас. Ведь тебе от этого все равно никуда не деться. Это — твоё призвание.

— Угу, «страж» на две ставки. Одна — официальная работа, а вторая — «общественная нагрузка»… «Чем вы занимаетесь?» — «Днём ловлю бандитов, а вечером — привидения»… Хочешь, дам два дельных совета? Первый: поменьше читай на ночь Стивена Кинга. Второй: уходи с этой должности, пока не поздно. Ведь рано или поздно, но доберутся и до вас. Посмотрят, чем вы занимаетесь, подсчитают, сколько денег вгрохано в ваши «исследования», и… Хорошо, если просто выгонят. А как судить надумают?! Увольняйся, Петя, увольняйся… Все, спасибо за обед… Вернее, уже ужин… Я узнал много нового и полезного, счастлив был познакомиться, премного благодарен за уделенное мне время, невыразимо счастлив… Ну, и так далее. Короче — пока! Привет покойникам и вампирам. А у меня дела.

— В замок я пойду с тобой.

— Не, это исключено. У меня психика тонкая, нежная, её нельзя подвергать таким стрессам. Ещё час беседы с тобой, и я буду напоминать нашего общего знакомого — Борисова. А при моей работе это чревато… Все, до завтра.

— Хочешь ты этого или не хочешь, но я пойду. У меня, в конце концов, достаточные полномочия, чтобы ходить где угодно, с кем угодно и когда угодно. Понадобится, так я с собой ещё и роту солдат приведу. Лучше будет, если ты оставишь на время своё упрямство и свои амбиции и послушаешься меня. Тем более что ждать придется не так уж и долго. Мне кажется, что всего одну ночь. События нарастают. Твой путь уже определен, и ты не можешь повернуть назад. Я хочу тебе помочь, а ты отвергаешь мою помощь. Придется делать это вопреки твоей воле. Или всё же?..

Я внимательно посмотрел на назойливого очкарика, подумал и кивнул:

— Уговорил. Едем. Все же веселей. Ночь длинная, темная, а одному в холодном, разрушенном особняке как-то… Как-то не так… Заодно там и доскажешь мне свои истории… Прямо сейчас и поедем.

Поднимаясь из-за стола, я неосторожно взмахнул рукой, и стоявшая на краю соусница, заполненная каким-то красным, едко воняющим раствором, опрокинулась прямо на Петрова.

— Ох, растяпа я, растяпа! — схватился я за голову. — Вот ведь медведь неуклюжий! А ты говоришь: «Страж, страж». Куда мне с такой неповоротливостью за нечистой силой гоняться?

— Не расстраивайся, — утешал меня Петров, видя столь искреннее отчаяние. — Я костюмы все равно ненавижу… Ношу для солидности, «по долгу службы», а сам джинсы и свитера предпочитаю.

— Все равно жалко, — продолжал расстраиваться я, пытаясь салфеткой размазать пятно на его костюме. — Повернись-ка… Рукав-то дай, рукав… Нет, не поможет. Солью нужно присыпать, пока не засохло. Старый верный способ.

— Да ерунда все это, — пытался вырваться из моих рук Петров. — Не стоит того… У нас и так времени — в обрез…

— Так это и займет не больше пяти минут, — не сдавался я. — От силы — десять. Сейчас мы тебя присыплем… из солонки… Вот так… Теперь посиди минут пять. Я сбегаю, позвоню в отдел. Узнаю, не произошло ли чего новенького за время моего отсутствия.

— Русаков! — окликнул он меня на полдороге. — Не вздумай смыться. Я ведь адрес этого замка тоже слышал. Подобный номер со мной не пройдет.

— За кого ты меня принимаешь?! — обиделся я. — Сказал: вдвоём пойдём, значит — вдвоём пойдём. Жди, я быстро.

Добравшись до комнаты администрации, я продемонстрировал удостоверение директору и попросил оставить меня на пять минут, чтобы я смог воспользоваться телефоном. Когда директор вышел, я достал из рукава документы Петрова, которые до этого ловко извлек из его кармана и, пролистав, покачал головой:

— Советник, понимаешь… По вопросам безопасности… Псих ненормальный! Чтоб я с сумасшедшим один на один в загородном особняке на ночь остался?! Дудки, не выйдет! Лучше уж и впрямь с монстром всю


Содержание:
 0  вы читаете: Идущие за кровью : Дмитрий Леонтьев  1  Часть вторая ИДУЩИЕ ЗА КРОВЬЮ : Дмитрий Леонтьев
 2  Часть третья ОХОТА НА ЛИС : Дмитрий Леонтьев    



 




sitemap