Фантастика : Социальная фантастика : Роса в аду : Дмитрий Леонтьев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Ненависть возбуждает раздоры, но любовь прерывает все грехи. Притчи царя Соломона

Ненависть возбуждает раздоры, но любовь прерывает все грехи.

Притчи царя Соломона

— Я устал. У меня нет больше сил ни терпеть, ни работать. Века моих трудов давят на меня, словно я погребен под многопудовым монолитом. И каждая капля моих дел разъедает меня же, словно серная кислота. Эта усталость скапливалась день за днем, год за годом, столетье за столетьем. Словно вся усталость мира легла мне на плечи, словно все презрение и отвращение к жизни, царящие на земле, вошли в мое сердце. Мне хочется кричать, и нет сил. Хочется застонать, и не могу. Я устал, Создатель. Я могу пересилить это чувство, но я не смогу пересилить себя. То, что вошло в мое сердце — не временная депрессия. Это печаль и усталость. Ничто больше не радует меня, ничто не вселяет веру, ничто не утешает… Много веков назад Ты послал меня выполнять эту страшную и непосильную работу. Ты предупреждал, что меня будут ненавидеть и презирать, злословить и бояться. Но это не самое страшное. Настало время, когда я возненавидел сам себя. Я долго вел людей через все мыслимые и немыслимые круги ада, выполняя свою часть работы в воспитании, учении и закаливании людей, пытаясь научить их верить, надеяться и любить. Я шел вместе с ними, страдая их болью, радуясь их победам и унижаясь их бессердечием… И я разуверился в людях, Создатель. Все, что предлагаю им я, все, чем соблазняю и награждаю — ничто по сравнению с делами их. Они не приемлют опыт отцов своих, они не заботятся о счастье детей своих. Они не хотят любви, Создатель. Они противны мне.

— Значит, наша работа еще впереди. Время — вот что помогает нам. Только время и терпение. Впереди еще много работы, Велиор.

— Нам… Твоя работа благодарна и светла. Она стоит своих плодов. Моя работа пахнет разложением и болью… Нет, я неправильно сказал. Боль бывает высокой, если принимаешь ее ради того, что выше всех благ и желаний. А моя работа пахнет только разложением. Я мастер интриг и комбинаций, убийств и наказаний, но способный выполнять эту работу, я не нахожу в себе силы жить в мире, наполненном жадностью, глупостью и пороками. Посмотри, насколько дела мои принимаются ими охотней и ближе, чем Твои! И я не заставляю их делать это! Я только предлагаю и создаю ситуации. И они выбирают меня… Я перестал понимать что-либо… Ты запретил мне трогать слабых духом, лишь соблазняя их, а бороться лишь с сильными, закаляя… Нет сильных, Создатель! Не осталось! Ни одного! Остальным я только предлагаю, но бороться мне уже не с кем. Мир подходит к концу, но только не к тому, который ожидался. Я по-прежнему убиваю убийц, пытаю палачей и предаю предателей, но ни меня, ни моих слуг уже не хватает… Нет, Создатель, я больше не верю в людей. Из чего Ты их создал, то и осталось, ничуть не изменившись… Из грязи созданы, грязью живут и в грязь уйдут…

— Я вложил в них часть Себя, не забывай об этом, Нахаш!

— Меня Ты тоже создал. Я пообщался с ними несколько тысячелетий, и вот что получилось… Мне стали страшны плоды трудов моих! Столь быстро они всходят в их душах и пожирают посеянное Тобой, что… Я боюсь. Я не хочу гибнуть ради них. Если даже я меняюсь, заболевая исходящим от них злом, то как же выживут те, кто слабее? Нет, они опасны и недостойны…

— Ты действительно устал. Ты говоришь, что не верить в них… Но это значит, что ты не веришь в Меня?! В созданное Мной?! В планы Мои?! В стремления Мои?!

— В Тебя-то я как раз верю… Но вот какой парадокс: я — ЗНАЮ, что Ты есть, а они не могут в это ВЕРИТЬ. Раз я ЗНАЮ, значит я не могу ВЕРИТЬ, а раз они НЕ ВЕРЯТ, они не могут ЗНАТЬ?.. Получается, что ни я, ни они не верим в Тебя… Хорошо мы живем на земле, а?

— Ладно, хоть чувство юмора не утратил…

— Какое "чувство юмора"? Я здесь с ума схожу! Мог бы застрелиться — давно б повесился… Терпение основывается на вере, но я давно стал циником, Создатель. Даже я не могу выносить этого, а они живут. Живут и размножаются. Я бы на их месте давно вымер. Естественным путем. Но что я ни говорю, что ни делаю, они принимают и верят! Вершиной удивления для меня было, когда я доказал, что Тебя — нет! Я пошутил! Я даже представить не мог, что в это поверит больше двух-трех сотен людей. Одно дело разные религии, но совсем другое дело отсутствие основ. Но им это оказалось очень выгодно, они приняли это и живут в соответствии с этим. Никто не хочет верить, никто не хочет жить духовно. А почему? В свое время я завел традицию, согласно которой чем больше воруешь, грабишь и грешишь, тем лучше живешь. Это был стимул для грешников… Нет, даже не лучше. Просто сытней, богаче и нарядней. А духовность? Духовная работа подчас тяжелей физической. Долго, нудно, да еще и неизвестно, получишь ли ты что-нибудь за это. Все делается с оглядкой на выгоду! Они начинают верить к скулить, когда им становится чуть-чуть неудобнее. Разве это вера? Просят у Тебя и проклинают меня… Разве я начинаю войны? Разве я граблю и обманываю собственный народ? Разве я зарюсь на жену своего друга и желаю смерти удачливому соседу? Да и Тебе достается от них. Ты хороший, когда у них все получается, а как только начинаются трудности, Ты становишься "жестоким и безразличным". А ведь в данном им Писании сказано, что меня не смеют проклинать даже архангелы, не то что жалкие люди. А уж Тебя… Да, мои дела заслуживают проклятья, но как там и сказано, оно должно прозвучать не из уст архангела, или людей. Что они могут знать?! Видишь, до чего дошел? Князь Тьмы пришел и жалуется на людей… Да нет, на себя я жалуюсь! На себя! Нет у меня больше сил. Устал я… Бездуховность, распутство, разврат, пассивность и глупость, царящие в этом мире, переполнили мое терпение. В моей душе мрак… Кстати, по их предположениям, у меня нет души. Вот так: у созданной Тобой твари нет души!

— Мне тоже бывает обидно и больно за них.

— Ты можешь терпеть. Ты — мудрый и любящий, а я усталый и презирающий. Мне обидно, и мне надоело. Все так перемешалось… Я уже не различаю, где моя работа, а где мое истинное "я". Мои облики срастаются с моей сущностью, а сущность прикипает к моим маскам. Как же я устал! Ты видишь дела их?

— Я вижу будущее.

— А я — настоящее. И я не вижу того, что спасет их, Создатель. Не вижу того, что спасет меня… Их нужно уничтожить. Уничтожить и создать заново, более верующих, более чистых, более совершенных, более… Не получится их закалить в этой борьбе… Прости меня. Душа моя пуста. Высохла… Мне больно и стыдно. Я сжег сам себя… Раньше Ты поддерживал меня, теперь же я чувствую себя потерянным и одиноким… У меня нет никого и ничего… Мне холодно. Я не могу словами выразить всего, что я чувствую… Загляни в меня и пойми. И поняв, уничтожь меня, или дай мне силы, потому что я уже прошел черту, за которой наступает пустота…

— Я понял тебя. Возвращайся и делай свое дело.

— Но…

— Я сказал: возвращайся. Каждый рано или поздно получает то, чего заслуживает. Я подумаю о тебе. Надейся и верь…


***

— Мерзавец! Подлец! Негодяй!

Я дотянулся до лежащей на стуле пачки сигарет, прихватил зажигалку и прикурил. Вылезать из постели не хотелось. Я наблюдал за стекавшими по оконному стеклу каплями дождя и размышлял над возможностью провести этот вечер среди подушек, одеял и одиночества. Но вот с последним у меня, кажется, назревали проблемы.

— Я не нужна тебе, да?! Тебе была нужна только эта ночь?! Знаешь, кто ты?! Знаешь, кто?! Ты — сволочь!

— Я признался в этом еще вчера, — ответил я и зевнул. — А поверила ты только сейчас…

Она замерла на полуслове, молча открывая и закрывая рот, потом резко повернулась и заметалась по комнате, собирая разбросанную по стульям одежду. Я лениво наблюдал за ней, невольно восхищаясь совершенством ее тела. Перехватив мой взгляд, она остановилась, в ее глазах что-то мелькнуло, и, распахнув полы махрового халата, повернулась кругом, демонстрируя себя.

— Так вот, — с ласковой злорадностью сообщила она, — всего этого ты больше не увидишь!

— Кстати, очень неплохая идея, — одобрил я, погасил окурок в пепельнице и поднялся с кровати. — Мы забыли попрощаться.

— Не трогай меня, подлец! — она попыталась оттолкнуть меня, но я перехватил ее руки и, подтянув к себе, ткнулся носом в ее шею, вдыхая аромат духов.

По ее телу пробежала дрожь, и руки скользнули по моим волосам, прижимая меня с обреченной безнадежностью.

— Но, может быть…

— Нет, — шепнул я, помогая халату соскользнуть с ее плеч. — Не может. Ты знала это с самого начала. Этот день прошел. Завтра будет другой день. Ничто не может длиться вечно.

— Черт бы тебя побрал! — сказала она, слабо отвечая на мои ласки, и я почувствовал, как горячая слеза обожгла мое плечо.

— Да, — подтвердил я, увлекая ее за собой на кровать. — Черт бы меня побрал…


***

Когда она ушла, я посмотрел на свое отражение в зеркале, устало вздохнул и поплелся на кухню ставить чайник.

— А вот кофе в этот раз она не приготовила, — проворчал я, ломая о коробок третью спичку. — Вот ведь незадача: спички, и те "огнеупорные". Давно же хотел переехать в нормальную квартиру с нормальной кухней, с нормальной… Ага, вот так… Ну, на кофе меня не хватит, обойдемся чаем. Чаем, чаем… А остался ли у меня чай?

Я взглянул на полки. Баночка из-под чая была пуста. И это не было удивительно — третий день я не выходил из дома, а, как известно, если запасы не пополнять, то рано или поздно они кончаются. Увы, чай в банках не растет. У меня постоянно не ко времени кончаются то сигареты, то чай. Впрочем, я еще не помню случая, чтобы что-то кончалось "ко времени".

Отыскав в дальнем углу полупустую банку растворимого кофе, я поставил ее на стол и вернулся в комнату. Включил телевизор, сел на диван и, подперев кулаком подбородок, уставился в медленно загорающийся экран. Изображение на экране подпрыгнуло, туман сложился в слащавую физиономию комментатора, и, преданно глядя на меня лживыми глазами, диктор объявил: …продолжаются бои. Из информированного источника мы узнали, что в город проникло не более десяти оппозиционеров. В настоящее время проводится крупномасштабная операция по защите города от бандформирований. Из того же источника нам стало известно, что, для более успешного исхода операции, к городу подтягиваются две колонны бронетехники и три дивизии особого назначения… Я задумчиво почесал кончик носа, усваивая информацию, но с "усвоением" у меня не получилось, и я переключил телевизор на другой канал. — …от выбранного курса ни при каких условиях, — строго предупредил меня с экрана политический деятель. — Может быть, кого-то этого и не хочется, но они могут оставить свои беспочвенные надежды, потому что нам этого совсем не хочется. Конечно, ошибки случаются и у нас, но, как вы сами понимаете, и это не наша вина, а тех, кто всеми силами пытается нас скомпрометировать и заставить свернуть с…

Заинтересовавшись, я взял со стола линейку и измерил висевшую на экране физиономию сначала в высоту, потом в ширину. Результаты замеров подтвердили мое предположение: "вширь" физиономия значительно обгоняла "ввысь". Больше меня в этой программе ничего не интересовало, и я еще раз повернул ручку телевизора… С экрана прямо на меня бросилась до дистрофичного худая девица в безвкусном пеньюаре, болтающемся на ее костлявых плечах как абажур вокруг торшера.

— Возьми меня! — хрипло рявкнула она, зачем-то облизывая губы.

— Н-не хочу, — честно признался я, и в тот же миг голос за кадром прохрипел:

— Да, любовь моя! Иди же ко мне, и мы сольемся в нежной страсти!

Откуда-то сбоку на экран вылезло бородатое чудовище и, играя светом ламп на огромной, лоснящейся лысине, потянуло повизгивающую девицу на диван. В течение следующих пяти минут оператор возил камеру кругами, демонстрируя мне "сливающихся в нежной страсти" во всех мыслимых и немыслимых подробностях. Насупившись, я смотрел на них, чувствуя, как постепенно исчезает у меня обычно столь сильно развитая тяга к "прекрасному полу". Представив, как подобная "соблазнительница" испускает у меня над ухом шипящий "скрип любви", я содрогнулся, выключил телевизор и пошел на кухню снимать с плиты призывно свистящий чайник.

Выпив одну за другой две чашки кофе, я переоделся в мой "парадный" костюм, подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Радовать меня оно по-прежнему не спешило.

— У тебя такой вид, словно последние два часа ты жевал кирзовый сапог, — обвинил я отражение.

— Видел бы ты себя, — не осталось оно в долгу. — И учти, что добрую треть я еще и приукрашиваю… Чем обязан такому виду?

— Комментаторы, политика, эротика, — пожаловался я. Отражение болезненно сморщилось и попросило:

— Не смотри это больше… Пожалуйста… Я пожал плечами и принял из его рук высокий хрустальный бокал с ярко-багровым вином.

— Может быть, пора уходить? — спросило меня отражение, чокаясь со мной. — Ты и впрямь выглядишь не лучшим образом. Скучно?

— А где веселей?

Старое французское вино несколько улучшило мое настроение, и я пообещал:

— Уедем. Но позже. Через неделю или через две. Попытаюсь найти для себя что-нибудь поинтереснее… Хотя, все одинаково, все скучно… Надоело-то как все! Как я устал от всего этого!..

— Понимаю. Мне вот тоже… М-м-да… Ты бы это… Передвинул зеркало чуть правее? Чуть правее, и чуть повернул к кровати, а?

— Это еще зачем? — удивился я.

Отражение потупилось и попыталось сковырнуть с зеркала кусочек грязи, прилипший с моей стороны. Разумеется, это у него не получилось. Отражение просительно посмотрело на меня и повторило:

— Ну, передвинь… Немножко…

— Не понимаю, — признался я, и тут до меня дошло.

— Ах, ты, паршивец, — ласково сказал я. — Извращенец… У меня появилась мысль…

— А вот этого не надо, — быстро сказало отражение и исчезло.

Я негодующе покачал головой.

Одно слово — паршивец! Это мои женщины! Я их тысячелетиями воспитывал! Найди себе в Зазеркалье какую-нибудь… Эй, ты где?

Зазеркалье молчало. Я постучал по стеклу и прислушался. По ту сторону стояла мертвая тишина.

— Я — в магазин, — сказал я громко. — А ты приберись здесь до моего прихода.

— Дожили, — послышался из-за стекла приглушенный голос, — В магазин сами ходим… Готовим сами… Нет, чтоб по-старинке — раз! — и готово.

— Иногда полезно влезать в их шкуру, чтобы понять тонкости времени, — сказал я. — Издержки производства…

— Передвинул бы зеркало к кровати, а?

Я быстро снял с вешалки плащ и накинул его на зеркало. С "той" стороны послышались грохот падающей мебели и замысловатые ругательства. Сдернув плащ, я посмотрел на отражение, одной рукой держащее зажженную спичку, а второй потирающее ушибленное колено, и строго проговорил:

— И пол не забудь подмести.

Перекинул плащ через руку и вышел из квартиры.

Под "козырьком" подъезда я на секунду остановился, рассматривая затянутое тучами небо, и шагнул в раскинувшуюся возле подъезда лужу. По мере того, как холодные капли дождя все глубже проникали мне за шиворот, я ускорял шаг. Когда до магазина оставалось метров сто, я не выдержан и побежал. Распахнув двери магазина, подхватил корзинку для продуктов и, на ходу отряхивая капли дождя, быстрым шагом направился вдоль заваленных разноцветными коробочками и баночками стеллажей.

Едва завернув за угол, я натолкнулся на всклокоченного, причудливо одетого парня лет двадцати, трясущимися руками запихивающего в карманы просторных штанов банки консервов. Увидев меня, он вздрогнул и попятился, тем не менее не оставляя безнадежных попыток разместить в одном кармане три банки сразу. Не нужно было быть провидцем, чтобы понять, кто передо мной: трясущиеся руки, неестественная худоба, синевато-желтое лицо и затуманенные глаза говорили сами за себя. А исходящий от него едкий запах ацетона подсказывал "ранг" этого служителя "культа Морфия".

— И сколько сейчас нужно украсть, чтобы получить долгожданный шприц? — доброжелательно полюбопытствовал я.

Невидящие глаза смотрели сквозь меня, не понимая вопроса, или же вовсе не слыша его.

— Я просто хочу узнать, какова сегодня минимальная ставка души, — пояснил я. — Сколько надо заплатить, чтобы всё потерять?

— Пошёл ты! — хрипло сказал он и подхватил с полки ещё одну банку.

— Дёшево, — констатировал я. — Даже обидно. Стараешься, стараешься, строишь планы и разрабатываешь комбинации, а требуется гнусный и скучный примитив… М-да…

Я вздохнул и посмотрел на стоявшую в отдалении сгорбленную старушку. Близоруко склонившись над ценниками, она рассматривала написанные на них цифры. Выбрав самую дешёвую баночку, положила её в сумочку и пошла дальше, шаркая по кафельному полу разбитыми ботинками. На том месте, где она только что стояла, остался лежать завёрнутый в пакет из-под молока тощий кошелёк.

— Иди, что же ты, — сказал я наркоману. — Там вся её пенсия. Только сегодня получила… Тебе хватит на один раз…

Он недоверчиво покосился на меня, поставил банку на место, оглядываясь по сторонам подошёл к свёртку и поднял его. Ощупав, положил в карман и, не теряя больше времени, бросился из магазина.

Я посмотрел ему вслед, перехватил корзину поудобнее и направился дальше, разглядывая выставленные на полках товары. Наполнив корзину, подошёл к кассе и пристроился в хвост длинной очереди.

Возле соседней кассы бессильными слезами плакала потерявшая деньги старушка. Массивная, словно вылитая из бронзы контролёрша вынимала из её корзины на прилавок скудное содержимое.

— Светлана Юрьевна, — окликнула её светловолосая девчонка, сидевшая за соседней от меня кассой. — Пропустите её, я заплачу за бабушку. Сколько у неё?

— На восемь девятьсот, — баском отозвалась контролёрша. — Делать тебе нечего, Катя. Их сейчас как тараканов развелось, а у тебя ребёнок маленький. Всех ведь не пережалеешь.

Я невольно улыбнулся — это была моя любимая фраза.

— Дай Бог тебе здоровья, милая, — бормотала старушка, принимая из рук девушки чек. — Дай Бог… Всё потеряла… Как дальше жить? Никого ведь у меня… Как же я потеряла-то всё?.. Ох, беда…

Миновав кассу, она остановилась возле витрины и, поставив потёртую сумку на пол, принялась суетливо шарить по карманам.

Сидевшая за "моей" кассой девица с крашенными в ярко-рыжий цвет волосами бодро считала стоявшему передо мной мужчине стоимость товаров:

— Два сто, плюс два сто будет четыре семьсот, пять пятьсот, плюс пять триста будет одиннадцать двести… Итого, с вас двадцать две четыреста… Следующий.

Я протянул ей корзину.

— Четыре семьсот и девять триста будет пятнадцать двести, плюс семь сто будет двадцать две шестьсот и плюс… Итого, с вас сорок одна четыреста.

Я посмотрел ей в глаза и протянул пять тысяч. Она бодро отсчитала мне сдачу десятью пятидесятитысячными купюрами и гаркнула:

— Следующий!

— Дайте мне еще вот тот лотерейный билет, — попросил я.

— Тысяча, — сказала она, приняла у меня тысячу, протянула лотерейный билет и еще пять стотысячных купюр. Оттолкнув мою корзинку в сторону, бросилась на следующую жертву:

— Две пятьсот, плюс две пятьсот… Я подошел к соседней кассе и протянул светловолосой девушке билет:

— С днем рождения, Катя.

Она удивленно посмотрела на меня:

— У меня день рождения был месяц назад.

— Но тогда-то я поздравить не успел, — резонно заметил я. — Бери, курносая, за этим номером тебя ждет та самая стиральная машина, о которой ты так долго мечтала.

— Разыгрываете? — улыбнулась она. — Откуда вы знаете про стиральную машину? Вы знакомый кого-то из работников универсама?

— Я — бабушка директора, — сказал я, опуская лотерейный билет ей в карман халата.

— Нет-нет, я не возьму. От незнакомого человека…

— Меня Васей зовут. Теперь мы знакомы, и дальнейших препятствий к принятию подарка я не вижу. И не спорь со мной, курносая, это бесполезно.

На улице я догнал старуху и протянул ей завернутый в пакет из-под молока кошелек.

— Это ваше, Софья Павловна. Обронили вы…

— Ох, батюшки… Радость-то какая! Ох, сынок, ох, спасибо! Дай Бог тебе здоровья!

— Ну, этого-то Он дал в избытке, еще на пару-тройку тысячелетий хватит, а благодарить не за что. Если б в этом не было моего участия… Просто, лично я предпочитаю совершать далеко не все грехи…

— Побегу, должок девоньке верну, — прослушав мою речь, суетилась старушка. — Отдать нужно должок-то… Грех это…

— И впрямь, — подтвердил я. — Об этом я и не подумал…

Старушка ушла, а я посмотрел па свое отражение в витрине магазина. Отражение заинтересованно уставилось в газету, которую держал в руках парень, сидящий на поребрике. Вытянув шею, оно заглядывало ему через плечо и восхищенно качало головой.

— Что интересного пишут? — спросил я.

— Церковь заплатила актеру, сыгравшему в фильме роль Христа, сто миллионов долларов, чтобы тот больше не снимался ни в одном фильме, — прочитало мне вслух отражение.

Я окинул взглядом стоящих возле входа в универсам нищих, взглянул на одетых в ветошь старушек, греющихся на солнышке возле подъезда, на безногого, сидящего в инвалидной коляске с протянутой рукой возле кооперативных ларьков, и кивнул:

— Тоже дело. Кто сработал?

— Самое смешное, что не наши, — развел руками призрак. — Вернее, наши… но "не наши"…

— Кто-то сказал, что, когда дело вырастает до определенных масштабов, оно вполне может обойтись без основателя, — задумчиво сказал я. — Это-то для меня и отвратительно. Мне не остается работы. Скучно. У меня уже не хватает фантазии на что-то новенькое. Только придумаешь — глядь, а оно уже есть. Все, как у меня и было задумано, только уже выполнено и перевыполнено… Вот посмотри, какая прелесть…

Я указал на стоящий рядом с соседним домом "шестисотый" "мерседес", блестящий в лучах весеннего солнца идеальной полировкой. Вокруг машины ходил облаченный в рясу розовощёкий священнослужитель, сбрызгивал "мерседес" из стеклянного флакончика и неустанно бормотал. Затянутый в джинсу и кожу владелец машины снисходительно наблюдал за его действиями, похлопывая по ладони пачкой приготовленных для оплаты купюр.

— Это… Это он что делает? — опешило отражение.

— Освящает, — пояснил я. — Как видишь, многое в этом мире многократно превзошло мои ожидания. Всего две тысячи лет… Две тысячи! И ты не поверишь, но мне это даже не нравится. Меня интересуют борьба, интриги, трудности… Разумеется, субъективно. Объективно: все хорошо, все так и должно быть… А вот и мой старый знакомый…

Я посмотрел на крышу дома, возле которого стоял "мерседес". Фигурка повстречавшегося мне в магазине наркомана выглядела отсюда маленькой и тщедушной. Но я видел даже безумный блеск его глаз, когда игла вошла глубоко в вену, пробивая дорогу для несущей эйфорию жидкости. Со вздохом облегчения он отбросил шприц, перед глазами заклубилось розовое облако, он улыбнулся и шагнул вперед…

— Ну вот, — сказало мне отражение, брезгливо глядя на изломанное тело, проломившее крышу "мерседеса". — А говорил: "пожить, как все", "влезть в их шкуру"…

— Не получается, — признался я. — У меня все же иной склад характера, иной опыт, иной взгляд на вещи. Знания, опять же. Силы, желания. Чтоб уподобиться им, мне требуется упроститься так, как я не могу при всем моем желании. Прощать не умею… Вот и получается…

— Тебя ждут, — напомнило отражение.

— Я знаю.

— Я изменил квартиру.

— Не следовало тебе этого делать. Ты по глупости своей заботишься о внешнем, приходящем. Для них я — хозяин и властитель, в каких бы обличиях и в каких бы условиях не представал. Нищий ли, царь ли, раб ли или шут — дело не в виде моем, а в делах моих. Я могу быть игривым и смешным, трогательным и дурашливым, обаятельным и сентиментальным, но не следует забывать, что я — Князь Тьмы!

— А орать-то зачем? — обиделось отражение. — Ну, Князь, ну, Тьмы… Ну и что? Мне-то ты об этом зачем рассказываешь?

— Идиот!

— Между прочим, твое отражение, — заявил нахал и быстро исчез.

Это не слуги, — пожаловался я в пространство. — Это черт знает что такое!..


***

При виде меня они встали и поклонились.

— Ты странно выглядишь, Бафомет, — сказал я своему любимцу. — Что у тебя с лицом? Где-то я уже видел эту отвратительную рожу…

Бафомет попытался взглянуть в зеркало, но мое отражение состроило ему с той стороны такую гримасу, что демону пришлось ощупывать свою физиономию руками.

— Проклятье! — расстроился он. — Старею… Забыл снять личину. Я тут изображал одного крупного политика…

— Ах да, вспомнил, — кивнул я. — Сотри это немедленно, это вызывает у меня раздражение… Зачем ты лезешь в политику, Бафомет? Я же сказал тебе в прошлый раз: не трогай политиков. Они и без нас делают все правильно. Причем, в некоторых случаях, куда лучше нас… А знаете, почему?

Демоны отрицательно замотали головами.

— Они это делают от души. А вы от ума… Еще раз туда сунешься — голову оторву. Понял?.. Теперь с тобой, Асгарот. Зачем ты натравил бесов на священника?

— Но, господин…

— Поясняю еще раз, специально для скудоумных: душа! Душа, а не тело. Предлагать, соблазнять, пристращать! Пробуждать страсти, склонять к греху, вынуждать в конце концов! Окружил человека кольцом возможностей, впустил в этот круг потребности, и он — ваш. Не получается — окружи нищетой, подними против этого праведника его близких, пусть грызут его денно и нощно, обвиняют, оскорбляют, вынуждают изменить уклад жизни "хотя бы ради них". И уж только в самом крайнем случае…

— Это и был "крайний случай", повелитель. У этого священнослужителя не было ни семьи, ни запросов, ни…

— Это исключено. Нет таких людей. Нет и быть не может. Просто он борется с вами. Борется, и пока что побеждает. Что там случилось?

— Трое материализовались, ночью подкараулили у церкви… Хотели под видом разбойников крест серебряный снять да проучить малость…

— Продолжай, продолжай.

— Примитивное рукоприкладство. В том смысле, что двоим зубы выбил, а третьего затащил в церковь и окунул головой в чан со святой водой. Свихнулся бедняга. Теперь ходит кругами по аду и без конца молитвы бубнит.

— Вконец озверели праведники, — вздохнул я. — Невозможно работать стало. Наши методы применять начали. Ладно, запоминайте. С сегодняшнего дня начинайте от имени церкви "последний крестовый поход" против зла и бесов.

— Простите, мы не…

— Не перебивать! Увеличьте число бесноватых и склоняйте священников к изгнанию бесов, подбивайте журналистов к написанию статей о силах зла и борьбе с ними, нагнетайте обстановку, вынуждайте их ввязаться в войну против нас. Ведите войну по всем правилам. Отступайте, пробуждая в их душах гордость и довольство собой, нападайте, порождая страх — там, где страх, нет места любви, — угрожайте, интригуйте, втягивайте в войну. Война — это всегда хорошо. В войнах, начинаемых церковью, всегда проигрывает церковь. Пусть больше думают о вас. Пусть их помыслы будут заняты борьбой с тьмой, а не тягой к свету. Зачем зажигать свечи, когда можно ругать мрак? Постарайтесь прививать им мысль, что побеждают они вас своими личными заслугами, а не силой веры. Побольше магов и колдунов. Это раздражает их. Вместо того, чтобы изучать и думать, они объявляют на них охоту. Я недавно слышал, как один священник заявил по телевизору магам: "Если вы мошенники, я готов целовать вам ноги, но если вы и впрямь творите чудеса… вот тогда мы с вами по разные стороны баррикады". Какое чудесное слово: "баррикада"… И я понял: если Он придет, они Его не примут. Они принимают и будут принимать меня. Потому что я даю им то, чего хотят они, а Он опять будет вправлять им их закостеневшие мозги. И я подумал: раз все так ждут прихода лжепророков и "Антихриста", то почему бы нам не повременить? Почему бы нам, как галантным джентльменам, не пропустить Его вперед? Пусть Он доказывает. А мы посмотрим. Им не нужен Христос. Им нужны они сами…

Демоны невольно вздрогнули и укоризненно посмотрели на меня.

— Что такое?.. Ах, это… И это — самые сильные… Нет, ребята, вам еще учиться и учиться. Не стоит вздрагивать при Его имени в княжестве моем. Он-то с нами не борется, Он борется за них…

— Повелитель, но почему ты не сотрешь их с лица земли? — с тоской спросил Бафомет. — К чему это бесконечное хождение по кругу? Чего мы ждем? Зачем даем шанс…

— Спасителю, — подсказал я злорадно. Бафомет поморщился, но возражать не посмел.

— Да, — сказал он. — Даем шанс еще и еще раз предоставлять людям возможности? Ведь мы-то знаем, что из этого ничего не получится. Не стоят они того…

— Будь моя воля, — сказал я, — я бы уничтожил их в единый миг… Но Он запрещает мне это. Он пытается спасти хоть тысячную долю этого стада… Откуда такая любовь к этому быдлу?! С чего? Любовь… Не понимаю…

— Видимо, потому, что ты не знаешь, что такое — любовь, повелитель, — услужливо подсказал Асгарот.

— Слушай, ты… рожа кривобокая! — взбесился я. — Еще одна такая реплика, и ты пойдешь котлы из-под грешников драить! Бритвой! Лет триста подряд!

От удивления у демонов отвисли челюсти.

— Это он недавно в армии побывал, — пояснило мое отражение, входя в комнату с подносом, на котором стоял бокал с вином и лежали фрукты. — Порядок там наводил… Вот и набрался. Мы же впечатлительные…

— Брысь отсюда! — топнул я ногой. Отражение исчезло, я взял в руки бокал и продолжил:

— Следующее. Обострите кризис, увеличьте безработицу и безденежье. Пусть воруют. Пусть озлобляются. Пусть ощущают безверие и безнадежность. А политики должны быть озабочены борьбой за власть, а не думами о народе. Сделайте их места еще доходней и "слаще", так, чтобы за них боролись с ожесточением. Всюду должна быть борьба… А в простых семьях не должно быть больше одного ребенка. У них не должно быть денег, чтоб прокормить двух. Уделите особое внимание воспитанию. Хорошие школы должны быть платные. Пусть учатся богатые. Умные должны думать, как добыть кусок хлеба, раз они такие умные. Единственный ребенок в семье хорош тем, что он — маленький божок. Родители будут опекать его, дарить игрушки, выполнять все его требования и прихоти. Когда подрастет — захочет оставаться "божком" и иметь красивые "игрушки для взрослых". Самое главное для нас — воспитание и обучение. Запомните это хорошо. Следующее. Уделяйте больше внимания искусству. Писатели должны получать мало, чтобы торопились написать новую книгу и, естественно, халтурили. На кинематограф не должно хватать денег. Пусть у артистов, играющих в спектаклях, будут голодные и раздраженные рожи. Это "способствует" восприятию. Побольше всевозможных сект. У людей должна быть возможность выбора. Пусть религии будут на все вкусы и запросы — каждому свое. Но все они должны стоять на основе "человекобога". С христианской религией сделайте так. Ищите среди тех, кто думает, что он — "верующий", людей недалеких, глупых и злобных, вкладывайте им в руки перо и диктуйте статьи и очерки против всего нового, против литературы, кино, театра. Мне очень понравилась ваша работа по очернению Льва Толстого, семьи Андреевых, Вернадского, Достоевского, Николая Федорова. За это вы достойны от меня похвалы. Люди, думающие и читающие, ополчились на всю церковь в целом, не догадываясь, откуда берут истоки эти статьи, а церковь, в свою очередь, еще больше озлобилась на интеллигенцию. Замкнутый круг. В результате два наших сильнейших противника занимаются тем, что лупят друг друга. В секциях восточных единоборств как можно больше времени уделяйте совершенствованию физических возможностей, удаляя истинных мастеров, обучающих единению и неразрывности духовного и телесного. И само собой, старые добрые методы: карты, наркомания, порнография.

— А что делать с теми фильмами, скульптурами и книгами, которые мы все же проглядели?

— Уродуйте. Было четко написано: "Если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей, и если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни и в святом городе, и в том, что написано в книге сей". А сколько раз после этого Библию переписывали, искажая и дополняя? Сколько раз переводчики вносили "отсебятину", приспосабливая пророчества под свое понимание и "видение" мира? Ну, и что до нас дошло?.. То-то… Ставьте в противовес книгам и фильмам "для души и ума" фильмы и книги "для глаз и тела". Ничто так не портит вкус, как бездарная похабщина. После нее читать хорошую книгу просто скучно. Штампуйте эти "творения" пудами. Бросьте все силы на то, чтобы пробить дорогу мерзости и безвкусице. Не заботьтесь о том, что это будет отвращать. Успех книги в сексе, крови и страхе. А это хорошо откладывается на подсознании. А те фильмы, которые все же будут проскальзывать… Есть замечательная вещь — реклама. Смотрит человек фильм, переживает за героев, расчувствовался, глупенький, а вы, в самый "душещипательный" момент — бац! — "тампоны фирмы "Вампокс" спасут вас от любых неприятностей". Все, кайф сломан…

— Что? — в один голос переспросили демоны.

— А это он с наркоманами общался, — пояснило мое отражение, в очередной раз появляясь в комнате и поднося трубку с моим любимым сортом английского табака. — Потусовался-потусовался и набрался…

— Еще раз появишься без приглашения — в рожу дам, — пообещал я, затягиваясь горьким дымом.

— Неблагодарная у меня работа, — пожаловалось отражение. — Можно сказать: чертовски неблагодарная. Призрак исчез, а я продолжил:

— Бафомет, какого лешего ты выпустил этот вирус… Как его? — я пощелкал пальцами, пытаясь припомнить странное название.

— СПИД? — уточнил демон.

— Да, именно он. Люди должны трахаться, трахаться и еще раз трахаться. При их уровне культуры это развращает почти так же, как "религиозная солянка". Сбавь обороты, Бафомет. Подумай лучше о возможностях еще одной "сексуальной революции". "Голубых" и "розовых" почаще по телевизору показывай — пусть жалеют и понимают. Пару памятников им поставь.

— Уже, — похвастался Асгарот. — И даже пошли дальше. Открываем секты твоего имени, повелитель.

— Чем занимаются?

— Как "чем"? — удивился демон. — Жертвы приносят.

— Идиоты! — сказал я грустно. — Полные идиоты. Мне души нужны. Души, а не тела! Если человек умер, он грешить не может. "Воскресшие мертвецы" бывают только в фильмах ужасов. Но мы-то с вами взрослые, современные практики и понимаем, что труп — это труп. А мне подонки нужны, мерзавцы… политики, на худой конец! Какой толк, если люди меня бояться будут? Бежать от меня, а не ко мне?! Вы должны делать мой образ привлекательным, милым и "пушистым". Прошли те времена, когда людей запугивать можно было: сунул рогатую голову в окно, рявкнул, человек со страха все и выполняет. Теперь иначе, теперь пальцем в "пятачок" ткнут и цинично поинтересуются: "Хелло, парень. Кто это тебе такие рога наставил?" Вы не меня, а церковь репутации лишайте. На смех выставляйте, анекдоты похабные придумывайте…

— Про?..

— Нет, — сказал я быстро, — только про церковь. Меня называют "клеветником", но идиотом еще никто не называл. Это удел и любимое занятие людей — хулить Его… Ладно, остальное как-нибудь потом. Вы мне надоели. Пошли прочь!

Демоны, давно привыкшие к перепадам моего настроения, растаяли в воздухе. Из висевшего на стене зеркала в комнату тотчас полезло мое отражение.

— Грубый ты, некультурный, — кряхтело оно, выбираясь из узкой рамы. — Ой-ей, тесно-то как… Невежливый…

— Вежливость люди придумали, чтоб скрыть свои истинные чувства, — сказал я, вставая с кресла и выбивая пепел из трубки прямо на ковер. — А если я чувствую, что эти рожи мне надоели, я так и говорю.

— За что ты их ненавидишь? — спросило отражение, убирая со стола.

— А за что их любить? — вопросом на вопрос ответил я. — Ну, эти-то еще ладно, они мне преданы, примитивны, как акулы, работают честно, неподкупны, верны и готовы разделить со мной любую участь. А люди, пришедшие ко мне на службу? Что они получают за свои старания? На что надеются? Что такого я им даю, чтобы жертвовать ради этого самым великим своим сокровищем — душой? Обещания? Так я же их не выполняю… А как стараются! Предают, губят лучших из лучших, грешат, убивают, бездействуют… Масса. Одна огромная, жиреющая и размножающаяся масса…

— Когда-то ты говорил, что мир стоит на чистых сердцах.

— И сейчас повторю. Только добавлю, что остальные просто живут в том мире, который стоит на этих сердцах. Все дело в первопричине. Я-то знаю, зачем я это делаю. Мои слуги делают это по моему приказу. А люди? Ради личных благ? Сиюминутных удовольствий? Проходящих возжеланий?.. Вот, к примеру, тебе нужен "шестисотый" "мерседес"?

— Нужен, — быстро ответило отражение.

— Я серьезно спрашиваю.

— Какой же дурак откажется от "мерседеса"? — укоризненно спросил меня призрак. — Только от тебя я не возьму. Ты же "передергиваешь". Потребуешь черт-те что, а "мерседес" подсунешь либо сломанный, либо числящийся в угоне. Лишь бы доказать свою правоту.

— Это один из методов, — согласился я. — А меня интересует не метод, а цель. Я все пытаюсь понять, почему они так легко поддаются соблазнам. Почему они так слабы и глупы? Неужели так сложно понять, чего стоят доброта, совесть, честь? Душа, в конце концов. Видимо, все дело в воспитании. Я их хорошо воспитываю. "Правильно".

— Так как же им отличить истинное от ложного, когда ты запутал все так, что сам не поймешь, что — где?..

— Я понимаю все, — оборвал я его. — Я только не могу понять, зачем я так много работаю, если им так мало надо? Может, я — работоголик?.. Я, я сам уже не могу жить в этом аду, а они ничего, приспосабливаются. Он думал, что люди будут крепнуть в страданиях, закаляться, принимать их как данность, как опыт… Ага, как же!.. Они разлагаются не в страданиях, а в достатке, славе и благополучии. Поэтому и подходить к ним надо именно через эти "входы". Ты можешь представить себе Спасителя, освящающего "шестисотый" "мерседес"? Или едущим читать проповедь на телевидении на роскошном лимузине, под охраной пары телохранителей, и размышляющего, куда потратить полученный за выступление гонорар?

— Зачем ты повторяешь демонам, что им делать? — попыталось уйти от опасной темы отражение. — Они же все прекрасно знают. Каждый метод, каждую возможность развращения…

— Потому что они — тупые, — жестко ответил я. — И я повторяю им все это как тупым, чтобы они сами почувствовали, какие они тупые, Я ясно выразился? Интрига должна быть красива. Она должна быть выношена, выстрадана, артистично исполнена. Мне нужны души, вырезанные хирургически точно, без остатка, а они приносят мне обломки, оставляя на "развод" целые куски. А люди, так те вообще, плодят убийц, палачей и дегенератов. У меня и без того хватает работы, так мне еще приходится устранять и их мерзопакости. Почему я должен следить, чтоб этот шарик не развалился на миллион кусков дерьма, когда мне хочется как раз того, чтоб он развалился?! Почему я должен уничтожать убийц, когда по мне так самое то, чтоб они перерезали друг друга?! Я хозяин этого мира, а мое хозяйство напоминает один огромный, злачный свинарник! У меня частенько возникает ассоциация с утлым суденышком, плывущем в море, которое собственная команда раздирает на части, рубит мачты, сверлит дно, дерется и пьянствует, а стоит чуть-чуть подуть ветру — пускает пьяные слезы и призывает на помощь Спасителя… Я бы с удовольствием утопил их, а сам завалился бы в лесу, на пахнущей мятой поляне, и проспал, наверное, лет этак триста, так я устал… Знаешь, что я забыл им сказать? Чтоб они как можно больше внимания уделяли женщинам. Мужчинам приятно разыгрывать из себя рыцарей и исполнять любые женские прихоти. Нужно, чтоб эти прихоти, что называется, "соответствовали".

— Ты говорил им это в прошлый раз, — напомнило отражение.

— Да?… Бот видишь, сколько разных возможностей, вариантов, перспектив, что всех и не перечислишь… А ты говоришь — не повторяйся. И вообще, я тебя зачем создал? Чтоб ты составлял мне компанию, разгонял скуку, создавал иллюзию общения, а ты?! Без тебя было лучше, чем с тобой.

— Я — твое отражение, хозяин, — грустно ответил призрак. — Тебе нужно было создать меня в минуты радости, а ты дал мне иллюзию бытия в моменты печали и винишь меня за это… Да и не помню я, чтоб за последние пару тысячелетий у тебя было хорошее настроение. Депрессия, сплин, усталость, злость, печаль, тоска, раздражение, меланхолия, уныние и отвращение — вот твои спутники, а не я. Я всего лишь… твое отражение.

— Две тысячи лет, — повторил я. — Да, ровно две тысячи лет… Две тысячи лет назад я еще надеялся. Когда Он пришел, я надеялся, что все это кончится. Но Он сказан, что придет еще, и я понял, что кончено далеко не все… И все же я надеялся. Надеялся, даже когда Его распяли… Не знаю на что, но надеялся. А потом пришло отвращение к ним, ненависть и безысходность. И нет ни одной причины изменить мое настроение. Меня ничто не радует. Ничто не интересует. Мне скучно.

— Но, может быть…

— Что будет дальше, дано знать только Ему, — перебил я. — А мне и это скучно… Чем бы заняться, а?

— Сделай что-нибудь гадкое, на душе и полегчает.

— Думаешь, поможет? — включился я в игру.

— Тогда что-нибудь хорошее.

— С ума сошел?!

— Хочешь, хохму расскажу?

— Ну, давай хоть хохму…

— Пришел черт к "новому русскому" и говорит: "Хочешь, я любые твои три желания исполню?" — "Хочу", — отвечает тот. "Тогда загадывай". — "Значит так. Для начала — "мерседес". Затем пятикомнатную квартиру, и напоследок — трехэтажную виллу". Черт предоставляет ему требуемое, а "новый русский" спрашивает: "Что с меня за все это?" — "Душу, — отвечает черт. — Душу, и все это — твое". "Новый русский" думал-думал, ходил по комнате кругами, чесал в затылке, устал гадать и спрашивает: "Слышь, братан, я вот в толк не возьму: а в чем подкол-то?" Ха-ха-х-х… Под моим мрачным взглядом призрак замолчал и виновато потупился.

— И в этом не везет, — вздохнул я. — У всех шуты как шуты, у одного меня — кусок идиотизма. Так… "Жить как все" мне не интересно, чего хочу — не знаю, чем заняться — не ведаю… В карты сыграем?

— На что?

— Просто так.

— Разве это азартная игра?

— И впрямь… Что там говорили демоны насчет этой секты… Ну, этих, моих обожателей-почитателей? Тех, которые "поклонники"?

— Поклоняются, — лаконично ответило отражение. Я поднялся и надел плащ.

— Пойду в гости, — сказал я. — А то как-то неудобно: люди стараются, культы создают, поклоняются, а "первопричина" их устремлений и обожания не может выкроить минутку, чтоб забежать и проведать.

— За что боролись, — печально констатировало отражение, — на то и… У меня такое ощущение, что у кого-то сегодня выдался тяжелый день.

— Я только посмотреть, — сказал я.

— Угу, — саркастично хмыкнуло отражение и полезло обратно в зеркало.

— Что — "угу"?! — рассердился я. — Ты хочешь сказать, что я — врун?!

— Нет, что ты, — заверило оно. — Ты самый честный Люцифер из всех, которых я знаю… Гневайся — не гневайся, а с тобой я не пойду. Я до этих дел не любитель. У меня для таких развлечений слишком тонкая психика. Мне забот до мировых проблем нет, голова за весь мир не болит. Наше дело маленькое — отразиться, повториться, покривляться и убраться… Удачной прогулки, хозяин…


***

В подземных катакомбах было темно, сыро и пахло просто отвратительно. Дважды я впотьмах наступал на что-то скользкое, разлагающееся и едко-смердячее, видимо, брошенные для устрашения на дороге остатки каких-то животных. Путь к цели был мне ясен, но столь замысловат, что невольно вспоминалась поговорка: "Здесь сам черт ногу сломит". Но меня неудержимо звал вперед запах. Запах глупости, жестокости и вседозволенности. Источник этого запаха таился в самом конце подземного лабиринта, и я шел вперед, влекомый любопытством и жаждой развлечений. Несколько раз я замечал на стенах жалкие попытки сотворить "охранительные знаки", еще пару раз мне пришлось тенью проскальзывать мимо облаченных в темные одежды стражей — высоких, широкоплечих детин с дебильно-насупленными выражениями лиц, — и наконец огромная, напоминающая пещеру комната распахнула передо мной свои двери… Точнее, двери-то как раз остались плотно закрытыми изнутри, но что такое "закрытые двери" для того, кто хочет войти?

Кольцом из каменных скамей вдоль стен в три яруса, зал напоминал цирковую арену или амфитеатр. В центре зала был установлен широкий чугунный алтарь, напоминающий клетку, с установленным внутри нее подносом для сбора крови. С одной стороны алтаря, на треугольном камне, перевернутом "острием" вниз, крепился перевернутый крест, с другой стороны возвышалось некое подобие трибуны. Арена была окружена четырьмя скоплениями свечей, расставленных группами по тринадцать свечей в каждой. Судя по исходившей от них вони, свечи были изготовлены из жира убитых животных. Маленький, грязный человек с длинными, сальными волосами, возраст и пол которого не мог определить даже я, ходил по кругу, зажигая свечи. Я понял, что успел к самому началу церемонии. Чтоб не мешать участникам ожидаемой тусовки, я скользнул на верхний ярус амфитеатра и, незримый, присел на холодной скамье в предвкушении скорого действия.

Ждать пришлось недолго. Когда последняя свеча была зажжена, прислужник подошел к висевшему на стене медному кругу, взял в руки молоточек и трижды ударил им в импровизированный гонг. Эхо с удовольствием подхватило гулкий звук, смакуя и перекатывая его по углам зала. Двустворчатые двери широко распахнулись, и в коридоре я увидел облаченных в темные одежды людей, держащих в руках смердящие факелы. Вереницей они вошли в зал, и я увидел, что балахоны были не черные, как казалось раньше, а темно-рыжие, сшитые из добротного бархата. Капюшоны скрывали лица сектантов, позволяя утаить от соседей гримасы и выражения их мимики. Я насчитал тридцать три человека. Закрепив факелы в специальных подставках на стенах, они степенно расселись на скамьях. Из маленькой двери, расположенной в противоположной части зала, появился еще один человек в сером балахоне, но без капюшона. Маленький, толстый, кривоногий, он просеменил к трибуне, зажимая под мышкой толстую папку красно-багряного цвета. По манере держать ее и по тому, как привычно устроился он на трибуне, я понял, что сей "подвижник" имеет немалый опыт выступлений перед зрительской аудиторией.

— Братья! — сипло воскликнул он, зачем-то вздымая вверх руки. — Возлюбленные мои братья и тов… кх-м… Мы собрались здесь, дабы… дабы…

Он сбился, забыв приготовленную речь, и, откашлявшись в кулак, заглянул в раскрытую папку.

— …Дабы восславить того, кто является нашим отцом и учителем. Мы восславим его, накажем его врагов, примем в свои ряды новых достойных кандидатов и возрадуемся его величию.

Я снисходительно кивнул, пропуская всю эту галиматью мимо ушей и терпеливо ожидая начала обещанной программы.

Толстяк спустился с трибуны, сбросил балахон и, сияя в свете свечей натертым маслами животом, натянул на голое тело короткий кожаный передник, протянутый прислужником.

— Введите! — крикнул он, и, вторя ему, эхо послушно взвизгнуло в вышине. Два здоровенных бугая втащили в зал тщедушного, плюгавенького человечка в изодранном костюме. Человечек неустанно икал и дрожал всем телом. Сорвав с него остатки одежды, бугаи приковали жертву к алтарю кандалами и быстро удалились.

— Всем вам известно, — плотоядно оскалившись, продолжал голый магистр, — что мы страшно и беспощадно караем врагов нашего ордена. Но еще суровей мы караем отступников, нарушивших и надругавшихся над нашими тайнами, клятвами и обычаями… Вот он! — крикнул магистр, указывая волосатым пальцем на извивающуюся жертву. — Вот он, отступник! Мы пригрели его на своей груди, приняли в число достойнейших, мужественнейших и славных, а этот смрадный червь оказался недостойным носить гордое имя нашего брата. По глупости своей и тщеславию своему встал он на пути нашего братства, изменив и исправив наши славные планы. Мы дали ему необходимое для нашего дела место художественного редактора в одном из крупнейших издательств города в надежде, что он приумножит и взрастит труды наши. Но эта смрадная свинья настолько прониклась тщеславием, что по близорукости своей среди неугодных нам книг умудрилась испохабить и мою книгу, приняв ее за обычную по… Впрочем, это не важно. Я написал десятки выдающихся трудов нашего времени, благотворно влияющих на умы людей, и три самые лучшие из них этот негодяй умудрился отредактировать своей поганой рукой. Неужели правая рука не знала, что делает левая? Нет! За его действиями таился корыстный интерес. Он захотел стать моим соавтором, и в результате книга из мерзопакостной превратилась в гнусную и отвратительную бульварщину. Какая же кара ждет этого славолюбца, спросите вы? Я отвечу: смерть!

Зал взорвался радостным ревом. Я только укоризненно покачал головой, но в действие решил пока не вмешиваться, надеясь на более интересное продолжение.

— Предоставим последнее слово бывшему члену нашего ордена, а ныне — жертве во славу хозяина нашего… Говори, презренный!

— Я… Я это так видел, — пискнул несчастный. — Я так это представлял и хотел выразить это…

— Это правильно, — похвалил магистр. — Таким мы и должны видеть этот мир, но преступление твое уже не смыть раскаянием. Ты поднял руку на своего магистра, испохабив его и без того… М-да… Чтобы жертва была наиболее угодна нашему хозяину, мы проведем вступительную церемонию, со всеми атрибутами жертвоприношения…

Прислужник протянул магистру корзину, из которой тот вытащил длинного и сонного ужа. Прихватив змею за голову, магистр повесил ее на кресте, побрызгал на нее водой из протянутого прислужником ковша и сообщил:

— Змея окрещается во имя Люцифера. Позже мы принесем в жертву и ее. Надеюсь, отец наш примет эту жертву…

— Не могу, — покачал я головой. — Спасибо, но не надо… Зачем мне дохлая змея? Глупость какая… Совместили обряды латиноамериканских индейцев, исмаилитов и культ фаги, добавили немного "партийного духа", отвратительно все разыграли и думаете, что мне понравится? Нет, начало я вам не засчитываю. Продолжим…

— Пока эти две твари ждут уготованной для них участи, пройдем во вторую залу, братья, — предложил магистр, — и начнем наши жертвоприношения с малого, постепенно переходя к большому и приятному. После принесения жертв нас ожидает церемония принятия в наши ряды нового кандидата, банкет и ритуальное слияние в радости греха с прекрасными послушницами нашего храма. На радость нашего господина, и во славу его.

— Хорошо, — согласился я. — Потерплю еще пару минут.

Оставив в покое потерявшую сознание жертву и меланхолично висящую на кресте змею, сектанты встали со своих мест и, один за другим, перешли через маленькую, давно требующую ремонта дверь в соседнюю залу. Эта комната была вдвое меньше предыдущей, но и выглядела она куда более респектабельно. Во-первых, она была лучше освещена — свечи здесь располагались вдоль стен тринадцатью группами по тридцать три свечи в каждой и не так отвратительно смердели. Стены были покрыты зеркальной мозаикой, отражавшей огоньки свечей тысячами бликов. А в четырех углах зала на невысоких постаментах стояли аляповатые, грубо вытесанные из дерева фигуры Асгарота, Бафомета, духа сокровищ Тогласа и духа драгоценных камней Нитика. В центре зала возвышалась огромная трибуна, покрытая красным сукном. Вместо алтаря здесь чадила небольшая, напоминающая "буржуйку", печь. Пока сектанты молились под руководством неутомимого магистра, я подошел к изваянию бедняги Нитика, задумчиво поковырял мраморный постамент и участливо поинтересовался:

— А тебя-то за что?

Статуя страдальчески сморщилась и пожаловалась:

— Вот… Выбрали единогласно… Говорят: раз камни, значит богатство, раз богатство, значит власть, раз власть, значит мы. Будем тебе поклоняться — и баста!.. А ведь камни — это красиво… Я здесь такого понасмотрелся… У-у… Может, поможешь?

— Я здесь как зритель.

— А-а… Ничего интересного. Глупо, бездарно и пошло. Ни фантазии, ни красочного действия… Примитив. То жертвы приносят, то трупам молятся, то водку глушат, то трахаются с кем попало… Одно слово — партийные работники.

— Все, что ли? — уточнил я.

— Нет. Есть писатели, банкиры, депутаты, генералы МВД и КГБ, парочка ученых. А вон тот, мордастый, следователь генпрокуратуры. У меня пьедестал раньше драгоценными камнями был украшен, так он, сволочь, каждый раз себе по камешку отковыривает и домой утаскивает… Помоги, а?

— Посмотрим, — неопределенно отозвался я и вернулся к столпившимся у трибуны сектантам.

Как раз к этому времени вновь одетый в балахон магистр закончил читать очередную пародию на молитву, а длинноволосый прислужник внес в зал огромную клетку, в которой понуpo сидели три тощие, вылинявшие кошки. Предчувствующие скорую гибель животные выгибали спины и яростно шипели, с ненавистью взирая на окружавших их людей.

Магистр открыл заслонку печи и сообщил:

— Для начала мы принесем несколько жертв во имя Молоха, Асгарота, Вельзевула и…

— Стоп-стоп-стоп! — захлопал я в ладони, материализуясь. — Все это делается не так. Сейчас я объясню… А вам, магистр, спасибо. На сегодня хватит…

Присутствующие вздрогнули и уставились на меня, не понимая, кто я и откуда взялся среди них. Первым опомнился самозваный магистр. Налившись краской ярости, он шагнул ко мне и, вытянув вперед руку, ткнул мне в грудь коротенькими, толстыми пальцами.

— Кто ты, дерзнувший явиться в святая святых и нарушать… нарушать…

Он вновь запнулся, видимо, позабыв, что требуется говорить в таких случаях. Но так как на этот раз спасительной папки не было у него под рукой, то он был вынужден замолчать, свирепо вращая глазами и строя мне потешные рожи.

— Нарушить церемонию таинства, — услужливо подсказал я.

— Нарушить церемонию та… Вы что себе позволяете, товарищ?! — привычно рявкнул он.

Я невольно улыбнулся — эта фраза выходила у него без запинки, на едином дыхании.

— Не узнаешь? — поинтересовался я. — Ну, да черт с тобой… Я хочу вам объяснить кое-какие тонкости служения так называемым "силам тьмы". На все, разумеется, у меня времени не хватит, поэтому постараюсь ухватить самую суть…

— Кто ты, мерзавец?! — заорал доведенный до бешенства толстяк.

— Это ты со своим шофером так разговаривай, — обиделся я. — А меня ты должен под хвост целовать только за то, что я вообще с тобой говорю.

— Взять его! — взвизгнул толстяк. — Взять его! Распнем покусившегося на наш культ! Принесем дерзкого в жертву!..

— Меня?! — искренне удивился я. — Меня — в жертву?! Простите, но это обычное хулиганство… Впрочем, с какой-то стороны это интересная мысль. Да, это интересно… Давайте, я согласен.

Я позволил схватить себя и привести в "жертвенный" зал. Беднягу редактора на время переложили на землю, а меня водрузили на его место и сковали руки кандалами.

— Последний раз спрашиваю тебя, глупец: кто ты и как попал сюда? — грозно вопросил толстяк, склоняясь к моему лицу.

— Не дышите на меня, пожалуйста, — попросил я. — У вас изо рта дурно пахнет. Убивать — убивайте, а вот дышать на меня перегаром не надо…

— Нож! — заорал магистр.

Насмерть перепутанный служака притащил ему длинный, обитый бархатом футляр. Раскрыв его, магистр вынул огромный, умело изготовленный кинжал с лезвием, вырезанным из горного хрусталя. На рукояти ножа виднелись три цифры: "666".

— Во имя Лю… — начат магистр.

— Вот только словоблудить не надо, — попросил я. — Вы и так отнимаете у меня время. У меня еще куча дел, нельзя ли побыстрее? — …цифера! — проорал магистр и с силой опустил лезвие ножа мне в грудь.

— Ой! — грустно сказал я.

Магистр вытащил кинжал, склонился, вглядываясь в мое лицо, побледнел и еще раз взмахнул оружием.

— Ой, — повторил я, когда кинжал вторично пронзил меня насквозь. — Если угодно: ой-ей-ей…

В зале воцарилась именно та тишина, которую принято называть "мертвой".

— Разучились, — вздохнул я. — Даже этому разучились. Как красиво раньше убивали богов… А теперь? Тьфу!

Кандалы раскрылись, выпуская из своих объятий мои запястья, и я встал с алтаря. Оцепенение схлынуло с толпы сектантов, и, разразившись воплями ужаса, они бросились к дверям.

Но дверей уже не было. По всему периметру зала тянулась сплошная, без единой щели стена.

Я стряхнул с плаща капли крови, подошел к трибуне и, забравшись на нее, постучал молоточком по дереву:

— Попрошу тишины!.. Господа, что вы как дети малые, право слово?.. Неужели предел ваших мечтаний — жертва в виде несчастного редактора? Кстати, вот его-то убивать совсем не обязательно. Художественные редактора — люди для нашего дела полезные и даже необходимые. Их нельзя резать. Их нужно беречь и лелеять. Скажу больше — без них я чувствую себя, ну, прямо как без рогов… Шутка. Убивать вообще никого не нужно. С чего вы взяли, милые мои, что мне приятно, когда кого-то режут? Это символика, не больше… Да сядьте же вы по местам! От ваших прыжков и ужимок у меня уже в глазах рябит. И снимите, наконец, эти ужасные капюшоны со своих лиц… О-о, ну и рожи… Нет, наденьте их обратно… Вот ты, — ткнул я пальцем в трясущегося магистра, — ты кто такой?

— Я… Им… Имею честь… э-э… быть покорным слугой…

— Врешь! — рассердился я. — Кто тебе сказал? M-м? Кто тебе сказал, что мне нужен слуга-идиот? Мне нужны умные, хитрые, образованные… Высокая должность — это не признак ума и заслуг, чаще всего это чья-то ошибка… Впрочем, тебе этого не понять. Так с чего ты решил, что все это, — я брезгливо обвел рукой зал, — может быть мне угодно?

— Голос, — прошептал он еле слышно, — внутренний голос мне сказал…

— Голос, — задумчиво повторил я. — Это твоя совесть договаривалась с твоими желаниями. Отсюда и "голоса". Нет, господа, подобные сборища явления редкие и отталкивающие. Они отвращают от меня людей. Но винить вас в этом нельзя. Быть обаятельными и притягивать на мою сторону вы все равно не сможете… Тогда отвращайте, но отвращайте с пользой. Одна заметка от лица церкви о вреде телевизоров и компьютеров оттолкнет от церкви в стократ больше народу, чем самые злобные ваши нападки на нее "извне". Один публично отрекшийся священнослужитель, "развенчивающий" "ложное учение", в стократ милее моему сердцу, чем сто прирезанных редакторов, а один затравленный властью интеллигент в сто раз полезнее нашему делу, чем все "черные мессы" вместе взятые. Вы все, здесь собравшиеся, "власть держащие", так что же вы маетесь дурью, любезные? Сверху вниз всегда удобней гадить, разве вы не знали? А вы забрались в подполье… Отсюда не получится, как ни старайтесь.

— Мы не понимаем, — проблеял магистр. — Мы не знали… Продиктуйте нам ваши инструкции, товарищ Люцифер…

Я мрачно посмотрел на говорившего. Под моим взглядом он съежился и затрясся.

— Ты зачем пытался меня зарезать, поганец? — спросил я.

— От усердия. Исключительно от усердия… дабы…

— Преданный дурак опасней умного врага, — напомнил я. — А если этот дурак еще и усерден… Не хотел бы я быть на твоем месте.

— А что с ним не так? — спросил толстяк, но в этот момент земля под его ногами разверзлась, и с жутким воем самозваный магистр рухнул в бездну.

Я заглянул в пропасть, снисходительно кивнул приветствующим меня демонам и затворил землю. При виде этого несколько сектантов упали в обморок, остальные стояли передо мной по стойке "смирно", бледные и дрожащие. Я достал из кармана пачку сигарет, прикурил и, заложив руки за спину, несколько раз прошелся взад-вперед по залу, размышляя.

— Вместо того, чтобы вселять в сердца людей безнадежность и отчаяние, вы развлекаетесь, — сказал я наконец. — Вместо того, чтобы не покладая рук работать над окончательным развалом этой страны, вы довели дело до середины и отдыхаете, тешась зрелищами…

— Мы развалили все, господин, — пискнул один из них. — Почти все…

Я мгновенно оказался рядом, впиваясь взглядом в его желтоватые, ставшие от страха безумными, глаза.

— "Почти"?! — рявкнул я. — "Почти" это все равно, что "ничто"! Почему они еще верят?! Почему в церквях еще кое-кто есть? Почему они вообще не закрыты? Почему на тысячу бездарных книг еще встречается одна талантливая, а на сотню отвратительных фильмов — один хороший?! Почему еще работают лишенные зарплаты и жилья учителя?! Врачи?! Ми… Тьфу, мерзость какая!.. Милиция?! Почему композиторы пишут свои мелодии, а поэты сочиняют свои стихи?! Почему, я вас спрашиваю?!

— Мы исправимся, — уверили они меня в один голос. — Мы исправимся, господин. Мы устроили им революцию, потом провели перестройку, если надо, добавим еще и переворот… Стабильности не будет, хозяин. Мы не позволим им отдышаться…

— Церковь, — напомнил я. — Церковь и интеллигенция — вот два ваших главных врага. Стравите их между собой. Они сейчас слабы. Интеллигенция нынче сторожит кооперативные ларьки, а церковь удалилась от Веры на достаточное расстояние, погрязла в золоте и боится слова. Гоните их, клевещите на них, разваливайте их изнутри, внедряя в их ряды дурней и словоблудов.

— Но мы не можем "изнутри", среди нас нет дурней…

— Бафомет! — рявкнул я.

Демон моментально возник рядом, неся на вытянутых руках клетку с приготовленными в жертву кошками. Поставив ее на землю, открыл дверцу… Туман заклубился у его ног черным облаком, и, когда он рассеялся, демон держал на цепях трех яростно скалящихся пантер. Гигантские кошки рычали и рвались из его рук, стремясь поскорее добраться до своих мучителей.

— Вы не понимаете меня, — сказал я. — Специально для слабоумных повторяю: мне нужны страх, голод, смута и безверие. Мне не нужны ваши ритуалы, это символика. Мне нужна работа. Кропотливая, тяжелая и серьезная работа по уничтожению рода человеческого. На своих "официальных местах" вы были куда полезней для меня, но опустились до этих катакомб. Что ж… Вы не хотели понять, что моральное уничтожение страшней уничтожения физического. Если б их нужно было уничтожить, они были бы уничтожены еще пять тысяч лет назад. Идет борьба за души человеческие, а не за тела! Тела и без того мои! — Я — Князь Мира Сего! Спасители приходят и уходят, а я остаюсь! Это мой мир. Но души еще за пределами моей власти… Все сокровища мира, все его блага и власть принадлежат мне. Но мне это-то как раз и не нужно. Это и так мое! Вы поняли меня?!

От моего крика они присели. Парочка идиотов попыталась перекрестить свои лбы. Но что такое крест, наложенный на тело без души? Иллюзия… Я рассмеялся.

— Вы не поймете, — сказал я. — Бафомет, закончи здесь все… Когда уберешь остатки этого навоза, освободи Нитика, бедняга и так натерпелся. Чтобы не вызывать кривотолков и не бросать тень на мое кристально-черное имя, сотри даже воспоминания об этих людях из памяти знавших их лично. Остальные забудут их без нашей помощи…

— Многие из них "высокого ранга", — напомнил Бафомет.

— Это не важно. Подобные люди стираются из памяти довольно быстро, как бы высоко они не взлетали. Через пару недель память о них канет в Лету…

Бафомет нагнулся, отстегивая с цепей рвущихся вперед кошек, а я шагнул прочь из этого места, слишком гнилостного даже для меня…


***

— …Даже для меня, — закончил я свой рассказ, — Они слишком мерзостны даже для меня, Создатель. Я презираю их. Человечество я просто ненавижу, а этих… Этих я еще и презираю. Я так больше не могу. Позволь, позволь я уничтожу их! Я уничтожу их быстро и безболезненно. Я сотру их в мгновение ока, я…

Я уже говорил тебе однажды — нет. Их шанс еще не истек. Даже у самого закоренелого, самого отъявленного грешника таится в душе искорка, дающая ему шанс на спасение. Раскаяние и спасение.

— И у меня? У меня, живущего в этом мире, правящего им и выворачивающего его наизнанку? У меня, прирожденного воина и карателя? У меня, прошедшего все возможные испытания ада и жизни среди людей? У меня, потерявшего, глядя на них, всякую надежду, изуверившегося и обреченного? Нет, Создатель, Ты слишком добр и чист, чтобы поверить во всю глубину заполнившего этот мир холода. Ты не можешь представить всю истинность их стремлений и побуждений. Они превзошли самые смелые мои ожидания. Они многократно оправдали все мои стремления и надежды. Они пугают меня… Ты не хочешь верить мне… Думаешь, я лгу? Да, я лжец, клятвопреступник и клеветник… Но Тебе я не лгу. Ты видишь все лабиринты моей души, и Ты видишь, что я говорю искренне…

— Вижу. Но твоя искренность стоит на ошибках. Ты слишком долго общался с самыми худшими, и это выработало предвзятое мнение даже у тебя. Тебе потребовалось на это больше времени, но не устоял даже ты. Тебе вновь нужно научиться видеть в них хорошее. Просто ты не хочешь это видеть. Ты очень долго занимался своим делом, и поэтому даже в твоей, сильной и закаленной душе появилась усталость и печаль. Может быть, в этом есть и Моя вина. Заботясь о слабых, Я слишком долго предоставлял тебя — тебе, рассчитывая на твою непомерную силу… Ты знаешь, как это бывает: самых сильных и выносливых наделяешь заботой в самом конце, рассчитывая на их терпение и понимание.

— Мы стали говорить на разных языках, Создатель. Именно потому, что Ты — Создатель, Творец и Вселюбящий, а я — воин, карающий и наказывающий. Мы стали двумя противоположностями, потому что я впитал свое понимание этого мира. Но поверь — мое понимание истинно. Я все больше и больше задумываюсь о возвращении, Создатель. Этот груз стал непосилен для меня.

— Не говори глупостей, Князь демонов. Ты устал и слишком удручен своей работой. Я понимаю, как это страшно… Но ты существуешь потому, что Я создал тебя, а значит…

— В том-то и беда… Пока я нужен — я есть, а когда выполню свою миссию…

— Ты ходишь по кругу в своих суждениях, Авадон. Безверие и отчаяние закрыли твои глаза, печаль и тоска окутали твое сердце, а холод ада обжег твою душу. Неужели ты и впрямь не веришь Мне? Или ты пытаешься найти причину, чтоб не верить Мне? Подвергать сомнению и потакать своим желаниям, страхам и усталости?

— Нет страха, Создатель. Лишь печаль. Печаль и боль. Что будет со мной, когда придет день и последняя злая воля будет брошена в пламя гнева? Кому понадоблюсь я, когда я не нужен и отвратителен даже сам себе? Это болезнь, Создатель. Болезнь души… Если такая у меня еще осталась…

— Я не хочу тебя слушать, Аполлион. Твои слова отзываются болью во Мне. Найди в себе силы и поверь. Поверь в Меня и в себя. Поверь в людей… Они стоят того, чтобы верить в них. Чтобы бороться за них.

— Бороться за них с ними же самими? Да гори они… Они не стоят того, чтобы даже грыжу из-за них наживать, не то, чтобы…

— Вот что Я скажу тебе… Ступай. Ступай и не появляйся до тех пор, пока Я не позову тебя… Нахаш!

— Да, Создатель.

— Открой свою душу навстречу свету. Живущему во мраке это необходимо вдвойне. Только свет твоего сердца развеет мрак вокруг тебя. А искра, которая ее зажжет… Ты отыщешь ее… А теперь ступай. И да рассеется мрак в сердце твоем…


***

Неторопливо я брел по вечернему городу. Вечно спешащие прохожие обгоняли меня, раздраженно оглядываясь — их злила моя неторопливость, диссонирующая с их стремлением бежать в суету. Заложив руки за спину, я шагал вдоль освещенных витрин, заваленных красочными товарами, рассматривал аляповатые плакаты рекламы и читал безграмотные и кичливые вывески. Мое внимание привлекла небольшая, стоявшая чуть в отдалении от улицы церковь. Я немного подумал и направился в храм. Изнутри церковь выглядела более чем бедно. К тому же в помещении шел ремонт. Судя по брошенным прямо посреди храма доскам, подрядившиеся здесь рабочие строго соблюдали режим восьмичасового "аврала". Во всяком случае к окончанию рабочего дня они относились более чем педантично. Переодевшийся в "мирское" священник, кряхтя, перетаскивал доски ближе к стене. В самом углу зала, за небольшой перегородкой, сидела сухонькая старушка, продававшая свечи, иконы и прочие принадлежности обрядов. Подойдя к стойке, я посмотрел на ценники, стоявшие рядом с "духовной литературой", и удрученно покачал головой — почитать измышления и исследования служителей церкви большинству из приходящих сюда явно не грозило. Да и зачем знать людям свидетельства Иосифа Флавия о существовании Христа в то время, как атеисты в один голос врут о замалчивании им этого факта? Зачем им читать труды официального биографа правителя Иудеи и одновременно биографа Понтия Пилата — грека Гермидия, в свое время способствовавшего распятию Христа и уговаривавшего жену Пилата не удерживать мужа от смертного приговора Иисусу, так как до самого распятия он считал Его обманщиком? Этому умному и злому цинику несказанно повезло — желая лично убедиться в том, что Иисус не воскреснет, он лично отправился в ту ночь к гробу… Увиденное он описал честно и подробно — в этом надо отдать ему должное.

Не нужны им и записи сирийца Ейшу, врача, одного из немногих друзей Пилата и его личного целителя. Этого проницательного практика, стоящего в истории наравне с Гиппократом, Цельсом и Леонардо да Винчи, интересовал факт воскрешения Христа исключительно с точки зрения естествоиспытателя. Исключительный скептик, введший в обиход поговорку: "Чего я не видел, то считаю сказкой", он подробно засвидетельствовал виденное им в ту ночь.

И уж совсем не требуется видеть им сочинение одного из членов синедриона, казначея Маферканта "О правителях Палестины". Именно из его рук Иуда получил свои тридцать серебренников. И именно он первым из членов синедриона прибыл на место воскрешения для проведения расследования. Может, он и не поверил бы в это, если б за полчаса до этого лично не выплачивал деньги стоявшей у гроба страже и на обратной дороге… Впрочем, о чем можно говорить, если сам факт обнаружения Ноева ковчега в 1800 году и многократное подтверждение этого факта впоследствии русскими авиаторами и французскими учеными замалчивается? От несчастной реликвии было отодрано столько досок, сколько достаточно для постройки одного дома, и проделано столько экспериментов и анализов, что достаточно для убеждения самого закоренелого марксиста. Кстати, сам Маркс посещал секту сатанистов и не особо скрывал этот факт, а Энгельс перед смертью публично заявил о своей вере в существование Христа. Незачем знать людям и о Кумранских манускриптах. Ни к чему им это…

Я подошел к взмокшему священнику, пытающемуся поднять один конец доски, взялся за другой ее край, и вместе мы легко перенесли ее к стене.

— Спасибо, — сказал священник.

Я кивнул и взялся за следующую доску… Перетащив весь штабель, мы уселись поверх него и вытерли пот.

— Пытаемся ремонтироваться, — зачем-то пояснил мне священник. — Приходится одновременно вести службы и заниматься ремонтом.

— А зачем? — спросил я.

— Что — зачем? — удивился священник. — Зачем службы, или зачем ремонт?

— Ремонт. Разве храм роскошный лучше храма одухотворенного? Дело в красоте храма или в вере тех, кто служит в нем? Как нужно раскаиваться — красиво или искренне?.. Нет, не обижайтесь на меня, я просто пытаюсь понять. Почему Он бродил по дорогам, проповедуя, исцеляя и обучая, подчас не имея даже примитивной защиты от ветра и дождя, а ныне самая маленькая церквушка стремится заполучить в свое владение ценные иконы, огромные суммы денег и покрыть каждую доску позолотой? Не угодней ли было Ему, чтоб вы вышли из храмов к народу? Иногда требуется не только ждать, пока придут к вам, но и самим выходить навстречу… Да и деньги… Меня интересует, почему же так получилось, что церкви стали местами накопления огромных сокровищ, а верующие зачастую умирают с голоду? Нет, собственно говоря, почему так получилось — я знаю, меня интересует ваш взгляд на вещи… Эй, вы меня слушаете?

— Я молюсь, — сказал священник, глядя куда-то сквозь меня.

— А-а, тоже выход…

— Я ошибаюсь, или?..

— Нет, не ошибаетесь. У вас хорошая интуиция, носитель сана.

— Почему вы вошли в храм? Как вы смогли войти сюда?

— А почему бы мне не войти в украшенный золотом и серебром дом? Что мне должно помешать? Символы? Символы усиливаются духом и верой, без них они символами и остаются… Мне особенно запомнился блистающий золотом храм, в котором на моих глазах дрались двое священнослужителей. Интереснейшее зрелище, оно понравилось мне куда больше чемпионата по боксу… Да перестаньте вы молиться! Я же не кусаю вас и не тащу в клетку со львами, в конце-то концов!.. Неужели вам страшно просто поговорить со мной? Объяснить, поспорить?

— Нет, не страшно. Но зачем спорить? Зачем нам доказывать друг другу правоту нашей веры?

— В ваших словах очень большой "подводный камень", носитель сана. Вы не хотите спорить. Это хорошо. Спор — одна из предтечей войны, драки, азарта… Вам это и впрямь ни к чему. Но я не могу понять, почему вы вообще бездействуете? Нет, не в этом смысле, а в смысле "отсталости"? "Темные силы" называют "пассивными", а ведь они куда активней вас. Почему вы консервативны до отсталости? Почему несете в народ только обряды и сказания, а добро и свет оставляете на "второй план"? Зачем искать в новом плохое, когда следует растить в нем хорошее? Не лучше ли зажечь свет, чем клясть тьму?

— Я не смогу ответить вам на вашем языке, — сказал священник. — Вы все так смешали и объединили, что требуется ответ на каждый из ваших вопросов и ответ на каждое из обвинений… Но к чему это, если вы сами знаете, откуда все и почему это так?..

— Вот и вся разница между "активным" и "пассивным" началами, — вздохнул я. — Вы не можете действовать моим оружием, хотя придуманные мной правила подразумевают победу именно этого оружия. Я предпочитаю доказывать, а вы предпочитаете верить. Алгебра для того и придумана мной, чтоб ей нельзя было проверить гармонию. А вообще, согласитесь: это была очень недурственная идея — напугать вас так, чтоб вы отгородились не только от дел моих, но и от всего нового. Долго вы будете молиться?

— Пока вы не уйдете, — сказал он. — Зачем вы пришли? Вы не хотите ничего дать, не хотите ничего взять… Вы хотите только говорить? Но это же пустое…

— Слова не могут быть пустыми, — не согласился я. — Пустыми могут быть только мысли. Просто мне нет надобности объяснять вам причины, заставившие меня прийти сюда и спрашивать… Кстати, спасибо, что не "тыкаете" мне, подобно большинству ваших собратьев. В ваших "кругах" очень часто принято обращаться ко мне на "ты", словно кто-то из тех, кто подобным образом упоминает обо мне, знает меня настолько давно и хорошо, что получил на это право. Если же это выражение презрения… Не слишком ли самоуверенно для человеческой твари? На земле еще не родился человек, смеющий проявлять ко мне неуважение… Скажите по секрету: зачем вы избили моих слуг? Вас ведь учили кротости и непротивлению злу — насилием… Что это за манера такая — в морду бить?

— Я так и подумал, что вы пришли именно по этому поводу.

— Нет, я пришел совсем по иной причине. По этому поводу я только выбрал для своих вопросов именно вас.

— Что же вы хотите?

— Просто поговорить.

— Зачем?

— Чтобы понять.

— Что?

— Вот этого я вам сказать не могу, — улыбнулся я. — Вы же знаете, что для чистоты эксперимента требуется полное незнание подопытным самой цели эксперимента.

— В таком случае я не могу вам помочь.

— Обиделись на слово "подопытный"?

— Нет, просто не могу позволить себе участвовать в эксперименте, проводимом вами.

— Значит, все же боитесь…

— Я человек. Обычный человек, ищущий поддержку лишь в Боге. Вступая в общение с вами, я невольно удаляюсь от этой поддержки. Силы наши не сравнимы, а замыслы ваши мне не видны. Но сама ваша суть заставляет меня бежать от вас и ваших предложений.

— А если ваши представления обо мне ошибочны? Или я нуждаюсь в вас? Очень нуждаюсь, что тогда?

— Вы? — удивился он. — Тогда… Тогда спросите прямо, и я так же прямо отвечу вам.

— Ваш ответ на мой вопрос известен мне заранее.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Зачем вам все это?

— Чтоб получить ответ, не спрашивая. Вы же знаете, правда идет не с языка.

— Вы получили ответ?

— Нет, вы уклоняетесь, и я не вижу нужного мне. Беседа наша пуста не по моей вине. Вы слишком боитесь. А ведь и вам есть о чем спросить меня, а у меня многое, что я хотел бы узнать от вас… Вам ведь многое хочется узнать, разве нет? Ведь даже вам интересно, существовал ли Он на самом деле?

— Я это и так знаю. Без подтверждений. Я верю.

— Глупость. Как можно знать, основываясь лишь на вере. Нужны факты, источники, свидетели, подтверждения. Впервые за нашу беседу священник улыбнулся:

— А как же я узнал вас? Почему не принял за сумасшедшего, больного или насмехающегося надо мной? Потому что я верю. Разве я ошибался?

— Странная у вас логика, — рассмеялся и я. — Разговор слепого с глухим переходит в разговор верующего с душевнобольным. Скажите, вы, лично вы верите, что человечество способно измениться к лучшему? Что оно способно принять добро? Отказаться от всего… От всего, чем владеет? Ответьте мне, но не как священник, а как человек. Вы верите, что человечество способно обратиться к добру?

Священник долго молчал, поглаживая седеющую бороду, потом грустно покачал головой:

— Нет, все человечество не сможет. Но оно будет пытаться это сделать. Искра, данная нам Спасителем, не превратится в охватывающих всех огонь, но и не угаснет. Люди будут пытаться. У кого-то это получится, а чьих-то усилий над собой окажется недостаточно. Но попытка изменить себя уже немало значит. Для человека это даже много. И если это получится у одного из десяти, то этот "один" стоит того, чтоб за него бороться. Это мое мнение как человека. А как священнослужитель, я могу ответить вам, что…

— Не надо, — сказал я. — Не надо как "священнослужитель". Я не люблю религии во всех их проявлениях. Чтоб просить у Бога и благодарить Его, нет нужды совершать обряды и вводить свое тело в какое-то особое помещение, или же облачать его в какие-то особые одежды… Хотите, я открою вам маленький секрет? Один-единственный человек, заставляющий верить кого-то в существование доброго начала в мире, опасней для меня, чем двадцать пять священников, совершающих обряд.

— Так ведь и мы служим и живем не для вас, а во славу Его.

— Тоже верно… И на этом хватит. Может быть, я еще приду к вам с расспросами. У меня их много. Только получив ответ на каждый из своих вопросов, я смогу получить ответ на тот, единственный, который меня интересует больше всего… Черт побери, мне нужно найти ответ на этот вопрос! Это — единственное, что интересует меня в настоящий момент!

— Не ругайтесь, пожалуйста.

— Что?.. Ах, это… Это моя привилегия и мое право — сквернословить там, где я нахожусь. Я еще приду к вам… может быть…

— Не надо, — попросил он. — Я еще не настолько силен духом, чтоб говорить с вами.

— А что такого особенного для этого требуется? Надо же быть такими запуганными… Ну, а если мне это очень важно? Если я очень нуждаюсь в этом?

— Тогда приходите.

Я невольно расхохотался.

— Не принимайте мои слова всерьез — я шучу… Нет, вы мне определенно нравитесь. Вы оригинальны и самобытны. Возьмите, — я достал из кармана толстую пачку стодолларовых купюр и протянул священнику. — Возьмите для своего храма. Вы ведь уже не первый год не можете закончить ремонт…

Он даже отступил на несколько шагов и спрятал руки за спину.

— Уберите… Пожалуйста, уберите эти деньги. Если вам искренне нужна помощь или ответы на мучающие вас вопросы — приходите. Я попытаюсь. Не знаю, получится ли это у меня, но я попытаюсь вам помочь… Если вам это действительно нужно… А деньги уберите.

— Как знаете, — согласился я, убирая деньги в карман. — Хотя и это — глупость, смею вас уверить. Опасны не деньги, а отношение к ним.

Я поднялся и пошел к выходу. Когда я был уже на пороге, священник все же не выдержал и окликнул меня:

— Подождите… Скажите мне… Скажите мне, у нас, на земле, кто имеет власть над нами?

— Вы сами, — со злорадным удовольствием ответил я на этот вопрос. — Я владею всем вещественным, а своей душой и телом распоряжаетесь исключительно вы сами.

— Нет, вы не так поняли меня…

— Да понял я вас, понял… Как вы думаете, что я сделал бы со всеми вами, будь у меня на это хоть один шанс?! С вами, убивающими и предающими, неверящими и грешащими, слабыми и омерзительными?! И вопрос, на который я хочу найти ответ, звучит так: почему, видя вас и дела ваши, понимая все и страдая с каждым из вас, Создатель не уничтожит вас, стерев с лица земли и воссоздав заново? Почему Он не разрешает мне этого? Почему?! Знаете вы ответ? Священник отрицательно покачал головой:

— Никто не может ответить за Него.

— Хорошо, что ты не сказал про любовь, — зло бросил я. — Потому что это тот единственный ответ, принять который я не могу. Любовь… За что вас любить?! Как можно любить вас?! Это кем же надо быть, чтобы вас любить?!

Я зябко передернул плечами и вышел из храма. Ночь уже опустилась на город, укрывая мраком тысячи набирающих силу теней. Я плотнее запахнул плащ, прячась от холодного петербургского ветра, и бесцельно побрел дальше, прислушиваясь к шуму машин и дребезжанию людских голосов. Погруженный в свои мысли, я не заметил, как вышел на берег Невы, остановившись напротив хранящего свою зловещую тайну сфинкса. Решив передохнуть на ступенях лестницы в тишине и одиночестве, я направился было вниз, но тут же остановился.

В едва различимом полумраке, возле самой кромки закованных в гранит струй реки стояла высокая, стройная фигура с длинными, распущенными по плечам волосами.

"Ноги, ноги, ноги… голова, — перечислил я увиденное. — Что ж, по крайней мере и эту ночь я проведу не один. Не могу сказать, что секс — панацея от одиночества, но все же какая-никакая иллюзия создастся. Или оставить ее в покое?.. Сказать по правде, надоели они мне за последние пять тысяч лет. Одинаковые все какие-то, словно из-под ксерокса. По самой стандартной схеме, за четыре часа можно дотащить до постели… Если эта дорога ведет через ресторан, то за три часа. А уж если через магазин меховых изделий, то… прямо там… охо-хо… Или все же познакомиться? Все же такая фигура, такие ноги!.. Но у "таких ног" обычно "такое лицо", что… Окликну, она повернется, и у меня инфаркт. Помню, тогда, в Сараево, после трехдневной пьянки, проснулся утром, увидел на соседней подушке свою "спутницу ночи" и заикался потом лет восемьдесят. Вино и женщины совместимы только в противоположных пропорциях: чем больше вина, тем меньше женщин, чем больше женщин, тем… Или все же познакомиться? За спрос денег не берут…"

— Что скажешь? — спросил я сфинкса.

— А сам как думаешь? — глубокомысленно отозвался он.

— Я думаю, что дипломаты произошли не от обезьяны и не от Адама, а от тебя… Что за манера такая: отвечать вопросом на вопрос?

— Полагаешь, это плохо? — озадаченно спросило чудовище.

— Да чтоб ты окаменел! — искренне пожелал я и окликнул девушку: — Бабушка, Лев Николаевич просил передать, чтоб вы его не ждали, он не сможет приехать.

— Какой Лев Николаевич? — удивилась девушка, поворачиваясь ко мне. — Это вы мне говорите?

— Конечно, бабушка, вам. Лев Николаевич Тол…

Я замер на полуслове, забыв закрыть рот. Сорвавшаяся с неба звезда осветила мне ее лицо, отразилась в огромных, ярко-зеленых глазах, затерявшихся под гущей пушистых ресниц, скользнула бликом по нежному бархату кожи, сверкнув на пурпуре чувственных губ, и скрылась в манящем вырезе белой блузки.

— Ам-мс-не, — с трудом сказал я.

— Не понимаю, — призналась она, ожидающе глядя на меня.

— Ня-ня, — кивнул я. — М-ня…

Она пожала плечами и отвернулась. Я наконец проглотил поднявшийся к горлу желудок и робко реабилитировался:

— Вообще-то, обычно я остроумный… Честно…

Не оборачиваясь, она отрешенно кивнула, явно потеряв ко мне всякий интерес. Но вот теперь я совсем не был намерен сдаваться.

— Девушка, угадайте с трех раз: как вас зовут?

Мои слова растворились в ее молчании. Благоприятный момент был упущен. Не долго думая, я спрыгнул с гранита в волны и по колено в ледяной воде приблизился к ней с другой стороны:

— Если вы не назовете правильный ответ, я утоплюсь, — пообещал я.

— Выйдите на берег, — попросила она. — Вы простудитесь.

— И вы мне ответите?

— Ответить я вам могу, но что это даст?

— О, это может дать очень многое. Имя может открыть больше, чем сотни дней, прожитых вместе… Послушайте, здесь какая-то совершенно отвратительная тина. Я никогда не думал, что на дне этой реки столько помоев… Неужели вас устраивает перспектива, чтоб я утонул в отходах возле самых ваших ног в то время, как одно слово может спасти мне жизнь?

— Надежда. Меня зовут — Надежда… Теперь вы вылезете?

Я с трудом выдернул сперва одну ногу, потом другую и констатировал:

— Один ботинок уже потерян безвозвратно. Теперь в нем поселится какой-нибудь пескарь или килька… Вы не будете возражать, если я предстану перед вами босиком? Ссылаясь на определенные обстоятельства…

— Да выходите же, наконец! — рассердилась она. — Вода ледяная, в лучшем случае отделаетесь простудой…

— Как прикажете, — быстро согласился я, вылезая на берег. — Любое ваше желание будет исполнено быстрее, чем вы его произнесете.

Я снял оставшийся ботинок, размахнулся и зашвырнул его далеко в реку. Быстро подвернул мокрые брюки до колен и поинтересовался:

— Ну, как?

— А теперь срочно отправляйтесь домой, — посоветовала она. — Выпейте горячего чая с малиной, пропарьте ноги и, надев шерстяные носки, ложитесь в постель.

— Я все это не запомню, — замотал я головой. — Вам придется помочь мне пройти этот курс. К тому же, я живу далеко, и пока я дойду, то могу… Апчхи!.. Апчхи!.. Быстрее, быстрее! Нам пора… Апчхи!.. Дорога каждая секунда!.. Апч-хи!..

— Я живу еще дальше, чем вы, — спокойно заметила она.

— Мы поймаем такси, — заверил я. — Какой, вы говорите, у вас адрес?

— Вы очень настырны, — укоризненно заметила она и пошла вверх по лестнице. — Примите добрый совет: не теряйте времени и отправляйтесь домой. Мед и малина все еще могут вас спасти, а то и впрямь заболеете.

— Меня уже ничто не спасет, — сказал я, догоняя ее. — Но если выбирать между малиной и медом, то я выберу вино. Старое, доброе средство от простуды — вино, нагретое на огне, и…

— Горячее вино? — удивилась она.

— Да, — грустно подтвердил я. — Отвратительный вкус, особенно учитывая все компоненты, которые в него добавляются. Но зато ставит на ноги в считанные часы. За этот рецепт чертова бабушка отдала бы свой самый большой котел.

— Вы еще и сквернослов, — вздохнула она.

— А что я такого сказал? — удивился я. — Подумаешь… Но если вам так угодно, вам стоит только приказать, и я буду изъясняться хоть на латыни… На чем мы остановились? На вине? Вино какого ларька вы предпочитаете в это время суток?

Она остановилась, откинула спадающую на глаза челку и вздохнула:

— У меня остается только один способ уложить вас в постель…

В этом месте я вытянулся "по струнке" и преданно посмотрел на нее.

— …Срочно избавить вас от своего присутствия, — закончила она и взмахом руки остановила проезжавшую мимо машину.

Сидевший за рулем мерзавец затормозил так, что на асфальте осталась добрая половина резины от шин.

— Вы очень забавный, — сказала она на прощание, придерживая услужливо распахнутую водителем дверцу машины. — И у вас очень грустные глаза… Но нам не по пути. Я живу куда дальше, чем вы… Прощайте.

Машина тронулась с места прежде, чем я успел что-нибудь ответить.

— Я найду тебя! — крикнул я вслед. — Я найду тебя во что бы то ни стало! Слышишь — я найду тебя! Даже если ты живешь на краю земли!..

— От твоего вопля у целого косяка корюшки только что случился инфаркт, — сказало мое отражение, перелезая через парапет на набережную. — Вот сухие ботинки. Вот бокал вина…

— К черту вино! Догони ее! — рявкнул я, вырывая бокал из его рук и отбрасывая его в cтopoнy, — Сопровождай до самого дома. Узнай, где она живет и…

— С кем живет, — услужливо закончило отражение.

— Да я тебя!..

— Будет сделано!

— Стой! Послушай… Какие у меня глаза? В смысле выражения?..

Паршивец долго всматривался в мое лицо, потом скривился и развел руками:

— Отвратительные. Такие вот… Ух!..

— Скотина! — сказал я сквозь зубы.

— Отражение, — с подтекстом возразил призрак и тенью скользнул в ночь, догоняя умчавшуюся машину.

Тихо ругаясь себе под нос, я надел ботинки и посмотрел на часы.

— Двадцать три часа, сорок пять минут и шестнадцать секунд, — сказали они. — Доброй ночи, хозяин. Можем еще чем-нибудь быть полезны?

— Остановись, мгновенье, ты прекрасно! — вспомнил я.

Часы долго молчали, потом смущенно откашлялись и признались:

— Спасибо на добром слове, но видите ли, хозяин…

— Да это я так… Мысли вслух, — отрешенно заметил я. — Где здесь ближайший трактир? В смысле — кабак… В смысле — ресторан?

— Пешком — тридцать минут сорок одна секунда. А на машине… Это зависит от скорости.

— В какую сторону?

— Я не компас, — обиделись часы. Я поморщился и взмахнул рукой, останавливая проезжающее мимо такси.

— В ближайший ресторан, — сказал я сидевшему за рулем парню. — Хотя нет… В лучший ресторан… Поблизости.

— Прекрасная ночь, — затараторил он, вдавливая в пол педаль газа. — В такую ночь все, что можно еще пожелать: хороший ресторан и общество прекрасной девушки.

— Столько же "сверху", и ты молчишь всю дорогу, — предложил я.

— Еще пятерку "сверху", и я даже глаза закрою, — весело согласился он.

Я глубоко вздохнул и отвернулся к окну…

В ресторане я сбросил плащ на руки портье и подошел к огромному зеркалу, висевшему на стене.

— Ну? — тихо спросил я отражение.

В глазах моего двойника было какое-то эйфорическое выражение, словно ему только что вкололи двойную дозу наркотика и тут же дали доской по голове.

— О-о! — лаконично ответило отражение.

— Конкретней.

— Куда уж конкретней, — отозвалось оно, но увидев выражение моего лица, поспешило продиктовать адрес.

— Одна? — внутренне напрягаясь, уточнил я.

— Теоретически такая женщина не может быть одна, а практически… По крайней мере не замужем. Двадцать один год, по профессии — историк. Родители живут где-то в Мурманске… А честно говоря: это — нечто! У нее в ванной комнате висит такое зеркало!.. Я чуть сквозь стекло не вывалился! Если ты не подвинешь свое зеркало ближе к кровати, я повешусь. И буду отражаться синий, перекошенный и с веревкой на шее.

— Я поставлю напротив другое зеркало, — злорадно пообещал я. — И ты будешь отражаться в них, пока не позеленеешь! Еще раз взглянешь на нее, и я из тебя фотографию сделаю. Понял?

— Ради такой женщины… — высокопарно начал призрак, но я не дослушал и вошел в зал.

За дальним столиком со скучающим видом тянула из трубочки коктейль привлекательная блондинка с кукольно-фарфоровым личиком и огромными, бездонными синими глазами. Я подошел и сел напротив.

— Предлагаю пари на триста долларов, — сказал я, — что сейчас я приглашу вас переночевать, а вы откажетесь.

Она посмотрела на меня поверх бокала, глаза ее сузились, уголки губ поползли вверх в ироничной улыбке, и я понял, что "проиграл".


***

— Да ты — сам сатана! — выдохнула она, обессиленно откидываясь на подушки.

— И даже больше, чем ты думаешь, — заверил я, набрасывая халат и отходя к окну. — Светает… Тебе пора уходить.

— Эй! — возмущенно окликнула она. — Я, между прочим, не тороплюсь. Еще часов пять-шесть я могу провести здесь… Причем, совершенно бесплатно, если это тебя интересует.

— Не интересует. У тебя есть время, а у меня его нет. Так что… Одевайся и отправляйся к мужу.

— Все мужики — свиньи! — заявила она, раздраженно срывая свою одежду со стула.

— Разумеется, — спокойно подтвердил я, прикуривая сигарету и выпуская в открытую форточку сизоватое облако дыма.

— Ты даже не хочешь взять у меня номер телефона? — вызывающе вскинула она голову.

— Зачем? — удивился я. — Я же не собираюсь с тобой встречаться еще раз.

В ответ она разразилась таким потоком брани, что даже я невольно прислушался.

— Деньги я положил тебе в сумочку, — сказал я.

— Да засунь ты их себе… По одной бумажке, чтоб продлить удовольствие! Я не проститутка! Я пошла с тобой, потому что… Скотина!

— Марго, — задумчиво спросил я, — а как ты думаешь, существует хоть одна женщина, которую невозможно затащить в постель?

Она запнулась на полуслове и невольно задумалась.

— Нет, — решительно отвергла она через минуту. — Просто на некоторых для этого приходится жениться. И уж после этого они снимают с себя всяческие запреты. И не только по отношению к мужу…

— Совсем не обязательно так далеко заходить. Дело в опыте и деньгах. Может быть, еще во времени. Для одной требуется день, для другой — год. Ах, Марго, Марго, почему в мире не существует женщин, наделенных одновременно нравственностью, умом и честью?

— Честь — это мужчины придумали, чтоб оправдать отсутствие проигранной в карты зарплаты, — сказала она. — А умная женщина не может позволить себе роскошь быть высоконравственной. Это не современно. И это не совместимо.

— В том-то и беда, — вздохнул я. — Ведь сколько нужно иметь одной женщине для счастья: ум, красоту, образование, нравственность, опыт… Но уж если одна женщина собрала в себе каким-то чудом все эти достоинства, то требуется, чтобы она нашла того, кому все это достанется.

— Да, — согласилась она. — Обладая всем вышеперечисленным, найти себе хорошего парня сложно… Так что, значит — прощай?

Что? Ах, да, прощай… Захлопни дверь посильнее…

Она захлопнула ее так, что с потолка на меня посыпалась штукатурка.

— У индейцев в этом отношении хорошо продумано, — сказало мое отражение, облокачиваясь о зеркальную раму. — В вигваме дверью не хлопнешь. Может, резиновую прокладку поставить? Нашей двери при таких темпах надолго не хватит. Я заметил, что еще ни одна, уходя от тебя, не закрыла дверь спокойно. Всем надо с размаху, демонстративно и с грохотом…

— Перестань ворчать, — сказал я. — И без тебя на душе черти в преферанс играют.

— А что в этом плохого?

— Проигрывают…

— Хочешь, еще одну "хохму" расскажу? Для поднятия настроения?.. Стоят на высокой горе три человека. Один оглядывается кругом и восклицает: "Красота-то какая! Так и хочется раскинуть руки и полететь…" Делает шаг в пропасть, раскидывает руки и… парит в воздухе. Делает пару-тройку кругов, возвращается к остальным и становится на свое место. Второй у него спрашивает: "Как это у тебя получилось? Неужели и я так смогу?" — "Конечно, получится, — заверяет первый. — Надо только очень этого захотеть". Тогда этот второй раскидывает руки, делает шаг в пропасть… И на дне ущелья возникает еще одна кучка. Тогда один из оставшихся поворачивается к летавшему и с укоризной говорит: "Знаешь, Мишка, ты хоть и ангел, но такая сволочь"…

— Что ты знаешь о женщинах? — вопросом прервал я его хохот.

— О женщинах? Как и ты, повелитель — все… Примитивны, злы, ограничены, развратны, жадны, своенравны, многолики, мстительны, злопамятны, лицемерны, неверны и невероятно этим привлекательны. В общем, это лучшая половина человечества. Ради них предают, лгут, крадут и убивают. Когда понимают, что они того не стоят — вешаются.

— Мне нужна объективная оценка.

— Это — объективная. Хочешь, чтоб я выразил свое личное мнение?

— Послушай, — я поймал его за отворот халата и, накрутив ткань на кулак, подтянул к себе. — Если я играю с тобой в либерализм, то ключевое слово здесь — "играю". А не "либерализм", понял? В некотором смысле я ведь далеко не ангел, чем я тебя породил, тем и убью! И если я кажусь тебе "белым и пушистым"…

— Нет, хозяин, — заверил призрак, осторожно освобождаясь из моих пальцев, — "белым" ты мне не кажешься. Просто я не поспеваю за твоим настроением, оно меняется куда быстрее отражений. Если тебя тяготит вчерашний случай, то подобные инциденты встречаются среди людей довольно часто. Его причиной могли быть: плохое настроение, депрессия, вкусы…

— Ты хочешь сказать, что я — не в ее вкусе? — мрачно уточнил я.

— Ты просил объективности, — сказало отражение и на всякий случай сделало несколько шагов назад. — Но мне кажется, что вчерашний инцидент обусловлен лишь нехваткой времени. У тебя просто не было возможности предстать перед ней во всем блеске своей славы и величия. А за короткий промежуток времени ты, по самому снисходительному мнению, напоминаешь развязанного… Впрочем, об этом я промолчу. Просто она сбежала слишком быстро, и у тебя не хватило времени.

— Вот меня и интересует: почему она сбежала?

— Настроение, — заверил призрак. — Именно оно управляет судьбами людей. Желания и настроение. У нее не было настроения, следовательно, не было и желания. Фактор временный, при следующей же встрече… Разве ты встречал хоть одну, которая устояла бы перед тобой?

— Не помню, — признался я. — Неужели я старею? Я стал небрежен в достижении целей? А ведь я хотел остаться вчера с ней…

— Не принимай близко к сердцу. Твоя озабоченность вчерашним эпизодом лишь результат твоего дурного настроения.

— А мне кажется, что мое "дурное настроение" — результат "вчерашнего эпизода".

— Как бы там ни было, а это мелкое недоразумение не заслуживает твоего внимания. У тебя тысячи возможностей овладеть ее телом.

— Ты когда-нибудь видел, чтоб я отказывался от схватки? А вчерашнее я могу воспринимать лишь как вызов… Мне не нужно ее тело, этого "добра" я повидал достаточно… Нет, если говорить честно, то… Но больше мне хочется покорить ее сердце. Флирт между мужчиной и женщиной сродни маленькой войне: интриги, подкупы, разведка, комбинации, уловки, отступления и нападения, и наконец — победа!.. Я никогда не приходил к женщинам, я только открывал двери, чтоб они имели возможность прийти ко мне сами. Значит, ты полагаешь…

— Да, хозяин, причина лишь в настроении. Сегодня у тебя все получится. Сегодня — твой день… Это твой мир, и она живет по утвержденным тобой законам. А для чего создаются законы, как не для блага и удобства утверждающих их? Все в твоей власти. Тебе стоит только явиться перед ней и… Я вообще не понимаю, из-за чего все эти переживания? Типичный случай, один из миллиона.

— Тогда — к ней! Срочно!.. Коня мне! Полцарства даю за ко… Так, откуда это? Что-то до боли знакомое… Ну, да бес с ним. Поймай мне машину и подгони к подъезду.

— Хозяин, — робко напомнило отражение, — еще нет шести утра. Она еще спит, и если ты явишься к ней в этот час, то это может стать причиной куда более дурного настроения, чем вчера…

— Но я не могу ждать! Я жажду реванша и победы!

— Всего часа два-три, повелитель…

— Целых три часа! — подчеркнул я. — Целых, а не "всего"!

— Займи себя чем-нибудь приятным на это время. Доведи до самоубийства картежника, или отними власть у политика…

— К черту политиков!

— Тоже верно… Тогда разори миллионера или зарази сифилисом прелюбодейца…

— Ты думай, о чем говоришь!

— Ах, да… Прости, повелитель… Может, войну начать? Быстренькую такую, часа на три? Отделились — повоевали — присоединились?

— Сколько можно? Надоело. Три часа… Три часа… Целых три часа! Ты видел, какие у нее глаза? Это… Это… Это такие глаза!

— Ты просто поэт!..

— Я тебе сейчас морду набью!

— …Но грубиян.

— А волосы?.. Какие это волосы!.. Фигура, стиль, запах, обаяние… Мне показалось, или она не курит?

— Тебе не может "казаться", повелитель.

— Невероятная женщина! Подожди, — испугался я. — Так, может, она еще и не пьет?

— Исключительно хорошие вина, — заверил призрак. — Предпочитает "красные". Разумеется, французского производства.

— Тогда… Может быть, она имеет какие-нибудь тайные пороки?

— Повелитель, — укоризненно протянуло отражение. — Такие женщины не могут иметь тайных пороков. У таких женщин пороки явные, и признаются достоинствами.

— Безбожница или, наоборот, религиозная фанатичка?

— Верит в Бога и скептически относится к религии.

— Да у нее же нет недостатков! — воскликнул я в восторге. — Черт меня побери, если я проведу с ней меньше одной ночи!

— Меньше никак не возможно, повелитель, — подтвердило отражение.

— Ты что, подхалимствуешь? — с подозрением покосился я на него.

— Что ты, — клятвенно сложил на груди руки призрак. — Просто я опять не успеваю за твоим настроением. Не мог бы ты и его… Того… В некотором роде, отделить от себя и придать какую-нибудь физическую форму? Так мне будет легче ориентироваться…

— Не хватало мне еще общаться с моим настроением, — проворчал я. — С меня хватит и отражения… Кстати, я никогда не говорил тебе, что ты — моя неудачная попытка создать себе толпу?

— Это как? — удивилось отражение.

— В один из периодов моей депрессии знакомый философ посоветовал мне: "Если тебе одиноко, будь сам себе толпой"… Может быть, я воспринял его слова слишком буквально… Который час?

— Семь часов утра.

— Два часа… Два часа… А ты видел, как она улыбается? О, как она улыбается!.. Ты что, спишь?!

— Я?! — возмутилось отражение, с трудом приоткрывая один глаз. — Да у меня ни в одном глазу!.. Я просто пытаюсь представить себе ее улыбку как можно лучше.

— А-а… Взгляд, мечтательность, какая-то возвышенность. Когда она сказала мне про глаза, я чуть с ума не сошел! Как она это сказала!.. Перестань храпеть, я с тобой разговариваю!

— Что?.. Глаза? Да, глаза у нее… Это такие глаза, скажу я…

Я застонал и заметался по комнате, меряя ее нервными шагами.

— Который час?

— Семь пятнадцать.

— Медленно, медленно! Может, она встает рано? Может, она уже встала? Может, она уже уходит?!

— Знаешь, что… Давай-ка я и впрямь поймаю машину…

— Нет! Мне нужна собственная. Я хочу произвести на нее впечатление. Что-нибудь изящное, скоростное, престижное, комфортное и вместе с тем экстравагантное, индивидуальное… "Ягуар". Да, "ягуар".

— Цвет? Год? Номер?

— На твое усмотрение… Нет, цвет — зеленый. Это цвет ее глаз.

— Зеленый "ягуар"? — многозначительно повторило отражение, почесывая кончик носа.

— Тебе что-нибудь не нравится?

— Это мой любимый цвет "ягуара", — заверил призрак и исчез…

— Который час? — спросил я, как только он вновь возник передо мной.

— Машина у подъезда, — вздохнуло отражение. — Вот ключи и документы.

— Как думаешь, что она любит?

— Как и все женщины: драгоценности, меха, рестораны. Как и все женщины, должна имитировать увлеченность театром и балетом. И так же, как и прочие женщины, должна изображать любительницу Шекспира и Грина.

— Это я знаю и без тебя. Я спрашиваю — что любит именно она? Ты же был у нее в квартире… Не знаешь? Когда я вернусь, я займусь твоим обучением вплотную. Который час?

— Восемь часов и одна минута.

— Прибери квартиру. Замени мебель. Интерьер — классический. Еда — изысканная. Вина только старинные. Подбери какую-нибудь библиотеку поумнее и парочку картин посовременнее. Ничего не поделаешь — придется потерпеть. Да, кровать!.. Кровать — три на три, с альковом и…

— Зеркалами, — подсказало отражение.

— Без! В спальне должна быть атмосфера, а не… Обязательно поставь свечи. Можно добавить видеотеку с парой-тройкой легких эротических фильмов… Я же не знаю ее вкусы, а вдруг понравится?.. Все.

— Будет исполнено, — заверило отражение, и я выбежал из квартиры.

— Привет, — сказал я ей, распахивая дверцу машины. — Подвезти?

Девушка с удивлением посмотрела на меня и отрицательно покачала головой:

— Не надо. Я работаю недалеко и предпочитаю немного прогуляться по утрам… Как вы узнали, где я живу?

— Выследил, — признался я. — Можно сказать, что в некотором роде я был с тобой до самого дома.

— И напрасно потеряли время, — нахмурилась она. — Во-первых, я ненавижу, когда за мной следят. Во-вторых, я не знакомлюсь на улице, а в-третьих… Может быть, у меня есть муж?

— Нет! — радостно опроверг я. — Нет у тебя никакого мужа… А если и есть, то считай, что уже нет.

— Не остроумно и зло, — сказала она и быстро пошла прочь.

Я вылез из машины, захлопнул дверцу и припустился вдогонку.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил я. — У меня разработана совершенно потрясающая программа. Буквально чудом у меня завалялись два билета в театр. Что-то по Шекспиру, точно не помню…

— Вечером я сижу дома и жду звонка от мамы, — сухо ответила она. — Оставьте меня в покое.

— Мама перезвонит завтра, — заверил я. — На то она и мама, а мы можем…

— Мама будет звонить сегодня, значит сегодня я и буду ждать ее звонка, — твердо сказала она. — Как вы можете так говорить о маме? Вы знаете, что такое — мама? У вас была мама?

Я искренне задумался, некоторое время молча шагая рядом, потом признался:

— Нет. У меня никогда не было мамы…

Она посмотрела на меня с таким сожалением, что мне самому на мгновение стало жалко, что у меня не было мамы, которая читает на ночь добрые сказки и беспокоится обо мне, когда я далеко.

— Вас воспитывал отец? — спросила она.

— Ну-у… Скорее Создатель. А потом люди.

— Это как?

— Понимаете, в некотором роде я был произведен на свет… м-м… так сказать, экспериментальным образом. Ты, наверное, слышала про опыты с "детьми из пробирок", "искусственный разум" и все такое прочее? Вот и со мной нечто подобное…

— Опять пытаетесь острить? Мне очень жаль ваших родителей. Я представляю, что они чувствуют, получая от вас такое отношение.

— Знаете, что? — обиделся я. — У меня действительно не было ни папы, ни мамы… Но это еще не повод, чтобы делать на этом основании выводы о моем характере или о моем воспитании. Если у тебя есть мама, а у меня нет, то очень жестоко с твоей стороны упрекать меня в этом… Может, мне тоже хочется, чтобы у меня была мама…

— Извините, — сказала она искренне. — Извините меня… Но вы так запутали меня, что я решила, что вы шутите… Так вы росли в детдоме?

— В дурдоме, — буркнул я. — Оставьте в покое мое происхождение… Скажем так: у меня было тяжелое детство. Не "деревянные игрушки", конечно, но ад еще тот… Так как насчет моего предложения?

— Спасибо, но я не могу. Мне будет звонить мама.

— Мама, мама… Давай сделаем так: я подожду, пока тебе позвонит мама, ты поговоришь с ней, и мы отправимся с тобой в самый шикарный ресторан города. Самый шикарный, самый экзотический или самый изысканный — это уж как тебе угодно.

— А зачем?

— В каком смысле — "зачем"? Это же — ресторан… Вино, музыка, изысканные блюда. Храм культа еды и наслаждения.

— Но у меня нет денег на ресторан, а позволить кому-то платить за меня я не могу.

— Почему? Я же мужчина, я должен…

— Я буду неуютно чувствовать себя после этого. В некотором роде я буду чем-то обязана вам. Да и само предложение подобного рода, поступившее от незнакомого человека, приобретает несколько иной смысл…

— Именно тот, — проворчал я. — Тот самый… На театры у меня нет времени, на рестораны — желания… Хочешь, поедем на пикник за город? Или купим тур в Париж на пару недель? Шикарный город! Город любви, вина и музыки… Так, судя по взгляду, опять не угада… Знаю! Знаю, от чего ты не сможешь отказаться! Я еще не говорил тебе, что являюсь владельцем лучшего в стране магазина меховых изделий? Мы пойдем вечером в этот магазин и займемся тем, что будем выбирать тебе коллекцию самых лучших…

— Послушайте, — вздохнула девушка. — Вчера вечером вы казались мне трогательным и одиноким. Сегодня вы уже беспринципный, наглый и назойливый… В чем дело? Я ошиблась в сумерках, или вас меняет свет дня?

— Я просто не знаю, как к тебе подступиться, — признался я. — Мне очень хочется произвести на тебя впечатление, заинтересовать… А ты… Ты какая-то холодная и неприступная. Я понимаю, что тороплюсь и все эти предложения не ко времени… Но со вчерашнего вечера я не могу быть последовательным и хладнокровным. Мне нужно все… И мне нужно все сразу… Скажи сама: что тебе нужно?

— Я уже пришла, — сказала она. — Вот двери моего института. Прощайте, мой неудачливый поклонник. Не обижайтесь, но мы с вами слишком разные, чтоб между нами вспыхнула искра. Всего вам хорошего.

Она пошла вперед, а я остался на месте, тщетно пытаясь найти хоть один способ, чтоб удержать ее лишь на мгновенье…

— Искра, искра… Что ты наплел, паршивец?! — сорвал я раздражение на ожидающем в витрине отражении. — "Меха, театры, рестораны"… Она прочла мне лекцию о родителях и иносказательно послала меня… в ресторан!

— Терпение, повелитель, — заверило отражение оптимистично. — Терпение и только терпение… Полагаю, следует попробовать напор. Женщины обожают силу. Они млеют и расплываются как воск в руках сильных и решительных. Я думаю, что сила — это то, от чего она не сможет отказаться. Ты предлагал ей, следовательно, ждал, следовательно, был пассивен. Будь же активен! Заяви прямо свои права на нее! Предложи провести с тобой ночь, обещай каскады сладостных любовных утех, горячую страсть, пламенную истому…

— Но мне кажется…

— Только решительность, повелитель. Напор и натиск. Ты штурмом захватишь эту крепость!

Я откашлялся, поправил пиджак и окликнул:

— Надя! Подожди минутку…

Она остановилась на самом пороге. Подойдя к ней, я взял ее за руку и повелительно взглянул в глаза:

— Я хочу тебя! Почему бы нам сегодня не поехать ко мне и…

Бац!.. Ее рука оказалась на удивление тяжелой. От пощечины меня развернуло на сто восемьдесят градусов, лицом к той самой витрине, в которой на щеке моего отражения отчетливо проступал ярко-красный отпечаток ладони. Взглянув на меня, отражение застонало и закрыло глаза ладонью. Чуть раздвинуло пальцы и, умоляюще глядя на меня одним глазом, утешило:

— Но попытаться-то надо было… А если б согласилась?..

За моей спиной хлопнула закрывшаяся за девушкой дверь. Кончиком прикушенного языка я проверил целостность зубов, сплюнул появившуюся во рту горечь и, не сводя глаз с перекошенного от ужаса лица отражения, твердым шагом направился к нему.

— Хозяин, — выставляя вперед ладони, попросил призрак. — Хозяин, не надо. Из лучших побуждений… Исключительно желая угодить… Сопереживая и горя стремлением…

Не сбавляя шага, я стремительно вошел в витрину. Призрак пискнул, повернулся и бросился наутек…

Я сидел в мягком кресле и потягивал из хрустального бокала терпкое вино. На стене, прямо напротив меня, висело перевернутое к стене зеркало, из-за которого доносились жалобное поскуливание и стенания.

— Ко мне! — скомандовал я.

Из-за зеркала донесся слабый всхлип, дробный топот бегущих ног и глухой удар о стену — "бом-м!.."

— Отставить! — скомандовал я. — Ко мне! "Бом-м!" — послышалось из-за стены.

— Отставить, — сказал я и затянулся сигарой. — Ко мне! "Бом-м!"

Я нехотя поднялся, перевернул зеркало и, прихватив за ухо взмокшее отражение, вытащил его из рамы.

— Иди-ка сюда, — сказал я ласково. — Так что ты говорил насчет "натиска" и "напора"?

— Хозяин, я… Хозяин, к тебе пришли, — проскулил призрак, указывая мне за спину.

— Знаю, — сказал я, не оборачиваясь. — Подождут. Тем более, что явились без приглашения. Почему ты явился без приглашения, Бафомет? Или, может быть, я звал тебя, Асгарот?

— Случилось нечто, требующее твоего внимания, повелитель, — глухо сказал Бафомет. — Мы решили…

— Не надо решать, — мрачно глядя на затихшее в моих руках отражение. — Решать должен я, а вы должны только исполнять. Я разберусь с тобой позже, — сказал я призраку. — Прочь с глаз моих!

Призрак исчез, а я повернулся к демонам:

— Что вы принесли мне? Надеюсь, вы понимаете, что будет, если причина вашего вторжения окажется менее значительна моего гнева?

— Понимаем, — спокойно ответил Асгарот, и я немного успокоился. Эти двое еще никогда не тревожили меня по пустякам и никогда не подводили меня.

— Говорите, — разрешил я, усаживаясь в кресло.

— Один из книжников закончил свое повествование о свете и тьме, — сказал Бафомет.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я. — Я радостно приветствую каждую книгу, написанную людьми о высших силах и о богах. Бог создал человека по образу и подобию своему, а человек лепит Бога по своему разумению и желанию. Со времени Его учеников я отношусь к этому более чем благосклонно. Пусть пишет. Пусть издают. Пусть читают.

— Но… Он сумел затронуть тень правды. Не суть, не истину, но тень их, что опасно само по себе.

— Почему это произошло? — нахмурился я. — И в чем это выражается?

— Почему это произошло, мы не знаем, но выражается это в том, что истина в очередной раз попыталась конкретизироваться и вырваться из религиозных одежд. Видимо, дело не в нем, он лишь служит исполнителем воли набирающего силу света.

— Ерунда какая, — расстроился я. — Вот в чем я не понимаю эту страну, так это почему, когда я начинаю ее сдавливать особенно сильно, из нее лезет все лучшее, а не худшее?.. Чем больше здесь смута, тем больше обращаются к Богу, чем голоднее и безнравственней, тем больше появляется талантов и пророков, чем дурнее и жестокосерднее правители, тем больше стремится к свету и правде парод… Они же озлобляться должны? Когда нищета правит бал, танцевать должны все! Они сбиваются с такта? Сделайте музыку громче!

— Прикажете уничтожить его? — спросил Бафомет.

— В его генеалогии есть наше семя?

Бафомет подумал и отрицательно покачал головой.

— Так как же ты собираешься его уничтожить, глупец? — спросил я. — Это могут сделать только сами люди. Старое, доброе средство от писателей — читатели. Натравите на него служителей всех религий, включая сатанистов, политиков и критиков, найдите "доброжелателей" в "массах". К чему мне учить вас? Вам это не впервой.

— Но книга-то останется, — напомнил Бафомет. — А мы не имеем права уничтожать ее.

— Вы просчитывали: последствия от нее будут значительны для нас?

— Очень, — подтвердил Асгарот. — Не то, чтобы света станет больше… Но и нам потяжелее придется. За историю человечества их уже накопилось немало, тех книг, которые орошают душу влагой… Капля к капле, и как бы что-нибудь не проросло…

— Хорошо, я схожу сам, — кивнул я. — А теперь ступайте и не мешайте мне думать… Подождите! Скажите, по-вашему мнению, что привлекает женщин? Делает их покорными?

— Сила, — убежденно сказал Асгарот. — Сила и власть.

— Богатство, — добавил Бафомет. — Деньги, меха, золото, драгоценности…

— Странно… Все правильно. Все, как я и делал… Почему же то, что безукоризненно срабатывало веками, может дать осечку? — спросил я. — Хорошо отлаженная система, тысячекратно проверенные уловки, отработанные приемы — и все это дает сбой?.. Почему?

— Нужно удвоить усилия, — посоветовал Асгарот. Я невольно прикоснулся к все еще гудящей щеке и пожал плечами:

— Можно, конечно… Только челюсть менять придется.

— Что? — в один голос переспросили демоны.

— Свободны, — распорядился я, и они растаяли в воздухе. — Деньги, власть, слава, богатство, похоть, мужество, сила, — перечислил я. — Что же еще?.. Знания? Но я же не могу ходить за ней по пятам и цитировать Монтеня или Платона, чтобы она поняла, какой я умный? Тем более, что на моей памяти женщины стараются держаться подальше от всех непонятных им явлений наподобие чести, доброты, ума и благородства… Не понимаю…

Пытаясь развеяться, я включил телевизор, но там висела все та же физиономия политика, передавались все те же лживые сообщения и кряхтели все те же потрепанные и халтурящие актеры, пытающиеся изобразить "страсти в постели". Правда, на одном из каналов мне удалось отыскать новый фильм ужасов, но там на меня бросилась с экрана такая невообразимая тварь, что я поспешил выключить этот "ящик Пандоры".

Вздохнув, я надел плащ и отправился к писателю, на которого жаловались мне демоны.

Писатель жил один, и жил плохо. Плохо — в том смысле, что самой большой его ценностью в тесной и сырой квартире, расположенной на первом этаже дома-"хрущевки", была тщательно оберегаемая им печатная машинка, на которой он и правил для редакции текст своей книги. Это меня несколько расстроило: того, у кого ничего нет, нельзя напугать лишениями.

Когда-то он был известен и популярен. Его книги печатали и платили за них столько, что его любила даже собственная жена. Но потом он решил услужить нескольким господам сразу и решил написать пару-тройку трудов по разоблачению христианской религии, доказать, что Христос — фигура отнюдь не историческая, а скорее вымышленная, что постулаты Библии давно устарели и что эта "школа" предназначалась для людей простых и слабых, а людям сильным и интеллигентным она ни к чему. Чтобы доказать это как можно более убедительно, он надолго поселился в библиотеках и музейных архивах, выискивая и подтасовывая факты, которые могли составить мозаику его книги. Он еще не подозревал, что, в надежде рассеять миф, столкнется с фактами и доказательствами, поддающимися логике, проверке и оценке. С этого все и началось. Он нуждался в фокуснике, превращающем воду в вино, размножающем хлеба и гуляющем по воде, а встретил воплощение истины и доброты, трогательную смесь наивности и мужества, и раз попав под Его влияние, пути назад уже не захотел. Не смог он более писать и халтурные, состряпанные ради денег сочинения, стремясь оставить после себя след на земле более чистый и менее подверженный ветрам времени. А это требовало сил, сосредоточенности и работы. Гонорары, полученные от предыдущих изданий, кончились, вместе с ними кончилось расположение друзей и "любовь" жены. Да и слава его оказалась под стать написанным ранее книгам — "одноразовой", как бумажная салфетка, которой попользовались и выбросили, позабыв. Издатели столь прочно позабыли его имя, что, встречая его фамилию на обложке, искренне считали, что он умер лет сорок-пятьдесят назад. Жена ушла от "неудачника и самца", забрав все более или менее ценные вещи и предварительно разменяв квартиру. Нищий, забытый и похороненный заживо неблагодарной людской памятью, он искал. Искал и работал. Работал по-новому, по букве, по строчке складывая свою не первую, но единственную книгу. Словно губка он впитывал сочившуюся со строк влагу для того, чтобы, пропустив ее через себя, через свой опыт, труд и страдания, отдать разом, до последней капли. И вот теперь она была закончена. Книга, написанная душой. Той душой, которая сумела прорваться через все тернии, через гордость и славу, через богатство и сытость, через осуждение и непонимание, нищету и насмешки. Эта книга не была опасна для меня, как и все, существующее в этом мире, но она могла оказаться неудобна для дел моих. И теперь что-то из двух должно было исчезнуть с лица земли — либо он, либо его книга. Лично я предпочел бы книгу. Души подобных людей все равно уходят к Нему. Во всяком случае у себя я их не вижу. До сих пор я не могу отыскать дух так почитаемого мной Гете, всю жизнь прожившего атеистом и перед смертью признавшегося: "Я ни на секунду не сомневаюсь в подлинности Евангелий, ибо от них исходит отраженное величие высочайшей натуры, рожденное личностью Христа, самое Божественное величие, которое когда-либо нисходило на землю".

Пропали из-под моей власти столь ценные для меня Души гениев Корлайна и Уэллса, Руссо и даже моего главного воина в борьбе с Новым Заветом — Давида Штрауса. А сколько их еще успело вырваться от меня буквально в последние годы жизни?! Но самое плохое, что остались их признания. Признания, написанные с присущими им гениальностью и мужеством. На моей стороне они бились кинжалами, а уходя, все же всадили мне в спину меч и копья… Впрочем, чего я жалуюсь? Сам научил…

Раздраженный и мрачный, я шагнул к его столу прямо из стены. Остановился и, заложив руки за спину, исподлобья оглядел сидящего передо мной человека. Лет под пятьдесят, худой, судя по цвету липа уже успевший подорвать свое здоровье за исполнением непосильной для человека работы, по всей видимости плохо питавшийся и редко выходивший на свежий воздух, он произвел на меня впечатление более чем плачевное. Я покачал головой и кашлянул, привлекая внимание.

Человек поднял голову и спокойно посмотрел на меня,

— Я ожидал вас, — сказал он глухим голосом. — И ожидал куда раньше.

— Не стоит льстить себе, считая себя моей "первостепенной головной болью", — усмехнулся я. — Не опасны вы для меня и как враг.

— Я и не ставил перед собой эту цель, — сказал писатель, подвигая ко мне старый, скрипучий стул. — Присаживайтесь. Хотите чаю?.. Не могу похвастаться, что он очень уж хорош, к тому же у меня давно кончился сахар… Но это единственное, что я могу предложить.

— Вы догадываетесь, зачем я пришел? — спросил я прямо, пристально глядя на него.

— Да, — кивнул писатель, и я увидел, что он искренен.

— И вы предлагаете мне чай? — невольно улыбнулся я. — Странный вы народ, люди… Недавно я навещал одного священника, несколько превысившего свои полномочия, оскорбив моих слуг совсем не подобающим для него образом… Уже догадываясь, что взят у меня "на заметку", опасаясь меня и испытывая обычный человеческий страх, этот чудак тем не менее предложил мне приходить к нему за советом и утешением… Мне!.. Мне — за утешением!..

— Что же здесь странного? — ответил он, ставя на плитку почерневший от времени чайник. — Он — священни


Содержание:
 0  вы читаете: Роса в аду : Дмитрий Леонтьев    



 




sitemap