Фантастика : Социальная фантастика : Блеф : Борис Липатов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  103

вы читаете книгу




Неувядаемому имени Уильяма-Сиднея Портера (О'Генри) в память дней, недель, месяцев и лет совместной несвободы — иначе срочного тюремного заключения — почтительно посвящает автор. San-Francisco, 1818, Sutter-Street.

Рис Уильки ЛИ

БЛЕФ

Поддельный роман

Неувядаемому имени Уильяма-Сиднея Портера (О'Генри) в память дней, недель, месяцев и лет совместной несвободы — иначе срочного тюремного заключения — почтительно посвящает автор.

San-Francisco, 1818, Sutter-Street.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Летом двадцать второго года мне пришлось быть в Довиле.

Самое дорогое и нелепое место на земле. Там становятся неощутимыми ценности и целесообразности. В этот уголок заносит людей с пустыми от скуки глазами и перенасыщенными чековыми книжками.

В Довиле они полируют кровь. Встречаются равные. На шуршащем песке огромные питоны меняют кожу. По-видимому, их это оживляет. В казино, ломая тоской и зевотой челюсти, питоны встречаются в получасовых стычках. Медлительное курортное мышление; ощущение первичного вкуса какой-то мельчайшей осязаемой частицы — миллиона франков. Унылый росчерк на уголке чека: три миллиона. Карту. Это вы сказали: карту? Унылые руки тянутся к кусочкам картона. Зевота. Рот закрыт картами. Проигрыш. Не всё ли равно чей! Поверьте, ни банкомёт, ни партнёр этого не ощутили. Так развлекаются самые богатые, самые грустные люди на земле.

Им тяжело. Вот один безнадёжно богатый человек. Ну, он сшил 10 костюмов, 20 костюмов, больше не придумать случаев, когда их можно надеть. 20 пар обуви, носки, галстухи, шляпы. Яхта. Хорошо, — по яхте на каждый океан. Даже на ледовитые. Загородный дом. Пять автомобилей. Дальше идёт мучительство фантазии и скука. И он знает, что он прежде всего богатый человек, и для других он очень богатый человек, что о нём прежде всего так и думают, и думают о нём прежде всего так. В результате — в глазах полынь.

Я сижу в парке и читаю письмо из России. От Бориса Наседкина из Кундравинской станицы. Интересное письмо: «…Два года назад я заведывал Отделом искусств, а до того был базарным смотрителем. Голодали мы здорово. На наше счастье поставили у вокзала статую Карла Маркса, а так как каррарского мрамора у нас нет, то Маркса поставили простенького, соснового. Мы в Отделе сразу сообразили, что с Марксом можно жить, и взяли его под охрану. Дожди всякие, непогода. Маркс съёжился, потрескался. Мы в исполком: так и так, вверенный нам Маркс грозит саморазрушением, пожалуйте олифу на предмет консервации предмета искусства и революционного энтузиазма. Сами знаем, что в городе олифы нет, ну и дают нам бидон постного масла. Раз шесть пришлось охранять старика. Подкормились!»

Всё письмо в таком роде. Дьявольски беззаботное. Мне становится сразу не по себе, здесь, в Довильском парке. Люди с полынью на лицах отвратительны, как зубная боль. Ах, письма, письма!

— Я знаю этого человека, — вдруг сказал кто-то подле меня.

Я поворачиваю голову: рядом, на скамье сидит незнакомец и вертит в руках конверт от письма Бориса Наседкина. Я поджимаю губы и выжидательно поглядываю на соседа.

Он слегка сдвигает канотье на затылок и мягко улыбается. И я сразу вижу настоящего человека. Мне становится бесконечно отраден его не совсем безукоризненный костюм, растопыренные книгами карманы, йодные пятна на местах бритвенных порезов. Ясно, ему всюду удобно и хорошо.

— Ну, вот, — говорит он таким тоном, точно и на самом деле: «ну, вот». Конечно, мы немедленно здороваемся. — Моё имя Ли. Рис Уильки Ли. Я знаю мистера Бориса. Я заметил его невыразимый почерк и не удержался, чтобы…

Потом он рассказывает, как был в девятнадцатом году в Сибири, работал в Вильсоновской комиссии, отвозил чехов на родину и сейчас болтается в Европе, пока не выйдут все доллары, за которыми надо будет ехать на родину. В Сибири встретил Бориса и т. д.

Итак, я пишу предисловие к книге мбего случайного знакомца. В этом не кроется какое-либо открытие новых литературных форм, неизведанных творческих пампасов, это только предупреждение: сейчас в литературную дверь войдёт забавный человек, познакомьтесь, честное слово забавный человек этот Рис Уильки Ли…

Мы сидели на веранде и пили кофе; мой американец весьма терпимо путешествовал по русскому языку — разговор не был обременителен, человек прыгал, как кузнечик, по своему прошлому и кончил тем, что объявил о своём желании написать роман.

Я взглянул на его проседь и почувствовал досаду. Ужасно неприятен человек, потерпевший, как видно, жестокую неудачу в своих прошлых начинаниях и теперь намеревающийся попробовать себя в литературе. Но мистер Ли чистосердечно спрашивает меня, как собственно делаются романы, — может, не стоит и приниматься, кроме того, он не выбрал ещё, писать ли роман или заняться приготовлениями пуговиц из человеческих отбросов?..

Я вздохнул свободнее. Передо мной сидел старый ребёнок. Во всяком случае это не был опасный случай графомании.

Через восемь чашек кофе он начал развивать передо мной проект постройки пуговичных фабрик при воинских казармах. Гигантский размах мысли мистера Ли добирался уже до концессий… При этом по лицу было видно, что он думает совершенно о другом. Мне стало ясно одно: мистер Ли ничему не верит и никогда не верил и его жизнь скрашена единственно неверием. Он выдумщик, переставляющий понятия и вещи и находящий в том высшее удовлетворение.

Мы расстались в тот же вечер и больше не встречались. И вдруг передо мной его книга. Ли остался верен себе. Выдумщик не дал жить художнику. Перед нами звонкий безудержный фельетон, и, чего нельзя не заметить, вещица с перцем.

Алексей Толстой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Синдикат Холостяков

1. Натюрморт из декларации, кафе и русского эмигранта

Декларация:

Как жаль, что полисмены не умеют смотреть на жизнь глазами художников, а художники — глазами полисменов.

Но, в то же время, если бы так было, значительные события, которым посвящена эта книга и это доброкачественное начало, утратили бы весь смысл.

Наши симпатии обращены к нашей декларации, наши спины к палящим лучам солнца, наши каблуки вязнут в асфальте, густом и тягучем, как жевательная резина.

И в удушающей жаре пробковый шлем постового полисмена раскаляется как бессемеровская груша, в ушах гудит, в глазах встают картины, достойные кисти Марка Шагала.

Одинокий полисменовский ум, притуплённый высокой температурой, не в состоянии уловить пафоса и количества красной и белой краски, полосатой матрасной краски, годной для украшения улицы национальными флагами, о чём позаботился муниципалитет по случаю предвыборной кампании.

И в этой пестроте художнику — необозримое поле для действий, для высокого анализа. Художнику достаточно нескольких полос — белых и красных, прямых или скошенных, чтобы дать синтез спокойного неба с дисциплинированными рядами звёзд над национальными цветами, ночной покой мягкой полосатой перины или крутую упругость полосатого тента, протянутого над столиками кафе, расположенными прямо на тротуаре.

И ножки мраморных столиков, словно копыта буйволов на водопойной тропе, вязнут в размякшем асфальте…

Но довольно деклараций, довольно медлительности, довольно метафор, троп, архитектоник, амфибрахиев, калориметров и прочих принадлежностей несложного повествовательного ремесла. Солнце, линчёванное на подходящей высоте, ручается за дальнейшую лапидарность.

Кафе.

Под натянутым тентом паллиативная прохлада и невысокие цены. Негр бесшумно шмыгает среди беспиджачной массы посетителей. Плоскость подноса с кружками напитков в его руках виртуозно склоняется под самыми непостижимыми углами.

Негр бегает, разнося на подносе посуду, кексы и сдачу.

Иван Филиппович Сметанин, — был такой, а теперь, в условиях американской действительности и репортёрских заметок, им подписываемых, Джон Ковбоев, — закатав рукава сорочки до обильно смокших подмышек и роясь соломинкой в кусочках льда, плавающего в кофе, усиленно сочиняет очередную небылицу от «собственного корреспондента» из Москвы.

Знает, что редактор мистер Кудри, загнав консервы на сократовский лоб, перечитывая ковбоевскую сенсацию, вынет блокнот с заголовком: «Советские утки» и будет сверять стряпню:

1. Взрыв Кремля — печаталось 4 раза (тема использована).

2. Восстание в Москве — 8 раз (можно ещё 1 раз).

3. Восстание в Петрограде — печаталось 2 раза (?).

4. Восстание всероссийское — 6 раз (не имеет успеха).

Проверит — и пошлёт секретарю.

Напротив кафе — редакция. По фасаду вывеска с электрическими буквами «Нью-Таймс». Стрелка автоматических часов придирается к 12-ти… Ковбоев заторопился… В двенадцать у Кудри антракт интимного свойства, в 12.20 — интимный приём, — Реджи Хоммсворд, он — Ковбоев — и мисс, вернее мадемуазель, Ирена, стенографистка (глазки, пальчики, ножки… аф-ф!). Ковбоев даже перекусил соломинку и перечеркнул абзац, где было обстоятельно изложено, как Волга, выйдя из берегов, затопила Курскую губернию, население в панике, вспыхнуло восста… Тьфу!

Спустил рукава. Достал сигару, длинную, как Пенсильванская железная дорога, и чёрную, как душа Пирпонта Моргана. Раскурил, подвёл под небритый подбородок ладони, которым бы позавидовал Максим Горький, и, водрузив эту несложную композицию из лица, сигары и ладоней при помощи локтей на столик, начал с задумчивостью, достойной Конфуция, пялить жёлтые круглые глаза на редакционные часы, ожидая призывного момента — 12.20.

12.18 — он расплатился.

12.18.30 — обменялся с полисменом замечанием о погоде и слабости уличного движения.

12.19 — сел в лифт и 12.20 — нажимал ручку двери, по-тургеневски трепыхнул сердцем и жёлтыми глазами въехал в полураскрытый смеющийся рот мадемуазель Ирены.

2. Буря в ложке воды, или шанже-во-пляс

Ковбоев галантно стукнул каблуками, поклонился и задом закрыл дверь; вслед за этим сокрушающе потряс три протянутые ему ладони.

Мистер Кудри в этот момент выключал телефон до 12.40, чтоб никакие силы мирские не прорывались в его кабинет…

— Кудри! — завопил Ковбоев, — не могу! Честное слово, не могу!! Лучше определите меня посыльным или пошлите корреспондентом в Аляску, но я не буду больше московским корреспондентом… То ли ваше проклятое солнце, то ли бубенцы валдайские…

— Что такое?.. б-ю-б-е-нци, Вал-дасски? — не понял Кудри широких русских слов, въехавших в речь Ковбоева…

— Бубенцы? Гм! А, это такой русский джаз-банд, помещающийся над лошадью…

— Джаз-банд? — Реджинальд Хоммсворд, сидевший на краю редакторского стола между телефоном и портретом Лафоллета, бросил рассматривать свои ногти…

— Идея, Самуил! — повернулся он к Кудри, — Джон, давайте — изложите!

— Что? — выпучил совиные круги на друга Ковбоев…

— Как что? Да эти русские джаз-банды! Световая реклама!.. Начало в полночь!.. Вход — доллар! Битковые сборы. Мы вскружим голову всему Орлеану!

— Это… вы думаете… для мьюзик-холля?.. — заикаясь выдавил русский.

— О, да!

— О, да! — кивнул трубкой понятливый Кудри.

Ковбоев вздохнул, взял блокнот, кое-как нарисовал лошадиную морду, страшно смахивающую на Рокфеллера, приделал дугу и привесил бубенчик.

— Вот!..

Кудри и Хоммсворд посмотрели на листок. Ирена, облокотясь на плечо Ковбоева, тоже склонила свою курчавую головку.

Бедняк даже дышать перестал при этом прикосновении.

— Всё? — поднял брови Хоммсворд.

— Всё? — кашлянул дымом редактор.

— Всё… — подтвердил московский корреспондент.

— Charming! — мечтательно вздохнула стенографистка.

— Так, — исчерпал тему Реджинальд и вытер платком лысину.

На часах 12.24.

Кудри вытер свою лысину, выпил содовой и поднял ладонь, призывая внимание окружающих. Вынул блокнот.

— Слушайте! Газета «Нью-Таймс», Новый Орлеан. Тираж 70 00. Дефицит ежедневно 85 долларов — 2560 в месяц — 30000 в год. Волей акционеров — Хоммсворда, Ковбоева и Кудри — мне, Кудри, поручено редактирование. Я потерял всякую надежду поднять тираж и избегнуть дефицита, газету спасёт только сенсация!…

— Я потерял всякую надежду изобрести сенсацию, — промямлил Ковбоев. — Для газеты нужны деньги, нужно поработать год-два с дефицитом, чтоб привить её читателям.

— Я потерял всякую надежду на биржевую удачу. У меня кроме акций «Нью-Таймса» осталось 14 тысяч… Это только полгода, — упомянул о своей потере Хоммсворд.

Мелодичный смех Ирены покрыл эти меланхолические реплики.

Мужчины уставили на неё глаза.

— Ха-ха-ха! — заливалась она, — мистер Кудри, вы ведь знаете стенографию. Отсюда и выход.

— Как так? — прошёлся платком по лысине Кудри.

— Невооружённым глазом можно установить, что перед нами — проблема закрытия газеты! Могу ли я говорить и рассчитывать на внимание, так как я до некоторой степени член семьи нашего «Нью-Таймса»? — с внезапной строгостью спросила стенографистка.

Мужчины отвесили вдумчиво-кокетливые поклоны.

— Так слушайте мой план. Мы все переутомились на однообразной работе. У нас развилась односторонность, а в такую жару мы не сдвинемся с места, если ничего нового не внесём в наши привычки.

— Короче! — желчно вставил Кудри…

— Нам нужны деньги, нам нужны сенсанции, нам нужен тираж и… стенографистка. Каждому из нас надоело своё дело… мы поменяемся ролями — только! Всё дело в свежести… Мистер Ковбоев — редактор. Реджи Хоммсворд — информация, вы, Кудри, — ответственный стенографист при редакторе, а я… буду играть на бирже вместо Реджи против Генри Пильмса.

— Вы!? — раздались три изумлённых голоса.

— Да, я, — поправила причёску Ирена.

— Гм!.. — крякнул Кудри и обвёл глазами комнату. Пощупал карандаши, рассыпанные по столу, и ещё раз крякнул.

— Я, собственно… — глядя на редакторское кресло, вставил словечко Ковбоев…

— Согласен! — беря блокнот и отзывая Ирену к окну, вздохнул Хоммсворд.

— Кудри… Я, того, могу принять дела хоть сейчас, — потупясь и краснея, обратился к тому русский.

Кудри невозмутимо встал и повесил трубку телефона, тем самым соединяя внешний мир с редакторским кабинетом.

Звонок немедленно затрещал.

— Алло! Кого? Редактора? Сию минуту! Мистер Ковбоев, вас спрашивают…

3. Американский буржуазный быт

Генри Пильмс — американец, потому что страстно играет на бирже. Генри Пильмс — не американец, потому что в его челюстях ни единого золотого зуба. Генри — любит спорт и не любит консервированного искусства, т. е. граммофона и кинематографа. Генри — читает в подлиннике Мопассана и в то же время член Армии Спасения. Генри — унаследовал от отца белокурые волосы и полтора миллиона долларов… Как человек, стоящий полтора миллиона долларов, Генри завёл обычай по утрам, умываясь, вести разговор со слугой, всегда один и тот же.

— Сколько мне сейчас лет, Джошуа? — спрашивает он.

— Двадцать шесть, сэр, — невозмутимо отвечает лакей.

— Как вы думаете, Джошуа, скольких лет я умру?

— Полагаю, сэр, что в шестьдесят лет это будет вполне своевременно.

— Так! А буду ли я президентом?

— Я с удовольствием подам свой голос за вас, сэр, — подавая Генри полотенце, отвечает Джошуа.

4. Как примерный сын с похвальным терпеньем 32 года ждал смерти папаши

Так. Ещё об одном герое. Ирландце. Говоря о таковом, нужен известный декорум. Обычно не меньше Дублина. Ограничимся тем, что есть на самом деле.

Пакки О'Пакки, тридцатидвухлетний меланхолик, вернувшись с одного городского участка, где он оставил папашу на глубине 8 футов под землёю, обнаружил то, что он вообще давно предполагал, а именно: фирма «Пакки О'Пакки Старший. Лимерик. — Рыболовные крючки» — его собственность, которая могла навек пришить его к Ирландии.

Подавленный такими соображениями, Пакки завалился спать.

Через двадцать часов, открыв глаза, он был уже наполнен массой посторонних идей. Всё объяснялось просто… Пакки денег зарабатывать не умел и не хотел. Он был только хорошо образован. С шестнадцати лет он начал получать от отца десять шиллингов в неделю на расходы. Шестнадцать лет такого режима закрыли все горизонты для Пакки и сделали из него меланхолика.

Пакки решил действовать. Прямо с постели он подбежал к телефону и позвонил нотариусу, прося его быть через 40 минут. Одеваясь и за завтраком он выказал необыкновенную прыть. Дожевывая последний кусок, Пакки получил доклад о приходе нотариуса.

Через три с половиной часа Пакки О'Пакки переехал в гостиницу, увозя из своего дома, кроме костюмов и несессера, несколько книг да карточку кузины Анжелики, в которую был влюблён с четырнадцати лет.

А по прошествии 8 дней с момента, когда глава фирмы «Пакки О'Пакки, рыболовные крючки» успокоился за кладбищенской оградой, Пакки О'Пакки (Младший, с карточкой кузины Анжелики) — в конторе нотариуса расписался в переводе всего своего владения, состоящего из фабрики, дома и наличных сумм, оставленных папашей, в портативный капитал в 41000 фунтов стерлингов. С первым пароходом, а это было в марте 1924 года, Пакки О'Пакки Младший и, собственно говоря, не младший, а просто единственный, выехал в Америку.

5. Звуковые эффекты и инженер Луиджи Фамли-Дука

— Бряк!!

— Шлёп!

— Дзык!

Поочерёдно, персонально — инженер Луиджи Фамли-Дука, его портфель и трубка чертежей слетели с восьмиступенчатой лестницы на плитки вестибюльного пола.

— Молодец, Себастьен! — раздался голос полковника, и стеклянная дверь наверху величественно захлопнулась.

Дука ощупал свои телеса, сокрушённо покачал головой при виде раскоканного пенсне, подобрал свой многострадальный портфель и чертежи и сочно, обстоятельно, в популярных и общедоступных выражениях, выругался по адресу полковника Д'Ивронь, столь категорически положившего конец его посещениям…

— Гм! Жаль!..

Ведь это последнее военное министерство в Европе, куда обратился неудачливый изобретатель… И везде-то Луиджи Дука, совавшегося со своими проектами сверхмощных аэропланов, под тем или иным соусом выпроваживали вон. Но так, таким манером, как это сделал инженер-инспектор Французской Воздушной Академии, с ним не обращались ещё нигде.

Впрочем, для итальянца оставалось в Европе ещё одно военное учреждение, но разве он сунется к этим кровожадным московитам? Хо-хо!.. Лучше он дёрнет через океан и постарается отыскать там несколько тысчонок любопытных долларов на своё изобретение.

Он любовно расправил помятые чертежи и направился к выходу, сутулясь и неуверенно шагая, удивлённо воткнув в улицу свои близорукие глаза.

6. Введение в биржевой фольклор

Ирена и Реджи Хоммсворд за столиком в большом колонном зале биржи. Реджи монотонным голосом посвящает хорошенькую француженку в закулисные приёмы биржевой борьбы. Для новичка она слушает в высшей степени рассеянно… У неё правильный подход: чего ради внимать советам Реджи, советам неумелого игрока. Можно только знакомиться с техническими повадками.

Из гранёного бокала Ирена тянет через соломинку лимонад и кидает в толпу галдящих биржевиков острые взгляды из-под широчайшей шляпы.

— Техасские нефтяные… Никогда не покупайте этой дряни, мисс Ирена! — учит Реджи, — то же самое «Уимблейская медь» и «Фор-Стар-Стиль-Корпорешен». Этих коварных акций лучше не троньте!.. Видите, вон тот рыжий джентельмен и с ним двое невысоких таких, запомните — лидеры понижателей… Дикие люди! Умеют делать панику с чем угодно… «Уимблейская медь» в среду утром стоила 81.50… вечером 92.50, в четверг утром 96… А вечером ехала по три с половиной доллара!! Работа тех молодцов!

— Хорошо… «Уимблейская медь»!.. — вяло роняет Ирена и делает глазки рыжему.

Реджи бунчит дальше.

— Следите за доской… Вон той, чёрной… На ней выписываются каждые десять минут котировки и всегда обыкновенно плутуют с хлопком и табаком… Котировщик на жалованьи у «Флоридского Фосфо-Синдиката», решившего съесть «Нью-Орлеан энд Гаванна Компани».

— Кто это в сером, вон тот, со стэком, у нотариального стола?.. — быстро спрашивает Реджи его ученица…

— Ага. Этот… это мой злейший противник Генри Пильмс; специальность — спорт и операции с любыми техасскими акциями, будь то шерсть, нефть или конопля, что угодно, но только Техас… И понижатель и повышатель. Мои четыре выступления против него стоили мне девяносто тысяч… Он вполне честный, но чрезвычайно стремительный игрок.

— Сходите, Реджи, узнайте, что там за сделку он совершает, — толкнула в плечо Хоммсворда Ирена.

Она заметила, как мужчины обменялись искренним рукопожатием.

Через минуту Пильмс вылетел из зала, а Реджи докладывал:

— Видите на доске… 100000 техасских цыновок по 7.15 сотня — в предложении… Вот стирают… Их купил Пильмс. Он сейчас уехал на 40 минут познакомиться с ходом теннисного матча… Уверяет, что через час продаст по 7.80.

— Подождите, Хоммсворд! — просит красавица.

Генри примчался вновь, на доске против цыновок появилась цифра 7.80 за сотню и через двадцать минут уже была стёрта…

Генри помахал шляпой Хоммсворду и на секунду задержал взгляд на Ирене…

7. Сердечная заумь мистера Пильмса

В понедельник Пильмс приехал на биржу с биноклем и, спрятавшись за колонной, тщательно рассмотрел Ирену… Когда она ушла, Генри отнял онемевшую руку с биноклем от глаз и прошёл с опущенной головой мимо нотариального столика, провожаемый удивлёнными взглядами. Весь день он валялся на кушетке и мрачно курил; он даже пропустил состязания в поло Нью-Орлеан — Чикаго, хотя и состоял членом жюри.

Желая закончить томительный день, Генри в семь часов велел спустить шторы и подать умыться…

Невозмутимый Джошуа держал одеколон и полотенце.

Барин долго сопел и фыркал под краном…

— Сколько мне лет, Джошуа? — тихим голосом спросил Генри слугу.

— Двадцать шесть, сэр! — привычно последовал ответ.

— Ага…

Пауза.

— А… ей? — поворачивая полный тоски взор к Джошуа, неожидано изменил программу разговора Пильмс.

* * *

Вечером Джошуа, столкнувшись с горничной Мод, поделился с ней своими соображениями:

— У вас, Мод, наверное будет скоро барыня или мы с барином уедем путешествовать. Налицо все признаки!..

8. В Нью-Орлеане думают о семечках

— Кудри! — выбиваясь из объёмистого редакторского кресла, начал Ковбоев, — сядьте на моё место и работайте… я должен поехать по крайней мере часа на четыре на заседание Русской Эмигрантской Ассоциации… Попытаюсь продать им страницу «Нью-Таймса». Этим мы привлечём тысяч сорок подписчиков… Страницу на русском языке… Идея!

Кудри вычисляюще посмотрел на потолок.

— М-м-м. Пожалуй…

Ковбоев сделал озабоченное лицо…

— А! Только ведь наша русская публика интересуется больше всего великосветской жизнью после… «московских корреспонденций»… Они не очень-то любят американские нефтяные панамы и взломы несгораемых шкафов… Тут нужно… Тут нужно, понимаете, шикарные интервью, таинственнейшие мемуары и всё такое… Да!.. Придёт Хоммсворд — скажите ему, пусть объедет все отели и со всех гастролирующих «имён» возьмёт интервью… Пусть поболтает о погоде и таком прочем, а их политические взгляды мы уж составим сами.

И, очевидно, в целях создания чисто русского настроения, Ковбоев засвистал, выходя из кабинета:


Ехал на ярмарку ухарь-купец…

и с неподдельной тоской подумал о семечках.

9. Как надо брать интервью

Реджи в гоночном автомобиле, как и подобает репортёру, подкатил к подъезду «Атлантик-отеля».

Через минуту в конторе гостиницы он пробегал глазами списки приезжих:

…м-р Р.Д.Майорис с женой…

…Самуил Каганович…

…Генерал Джойс…

…Свендруп Иенсен, фабрикант…

…Пакки О'Пакки, лорд Лимерик…

О!

Лорд!

Реджи вытер платком лысину и обмахиваясь побежал к лифту…

В своём номере Пакки лежал на диване и дымил сигарой… Он был разочарован… Как однако здесь скучно. Расписался лордом, но на управляющего это не произвело почти никакого впечатления. (Лорд и без слуги? Очень дешёвый лорд, и только порядка ради поместить его в бельэтаже!..).

Пакки всё ещё не знал, что предпринять… Бывали минуты, когда он подумывал о женитьбе, но эти минуты бывали ещё при жизни отца, со временем Пакки разучился об этом думать, а теперь ещё не возвратился к своим мыслям. Скрытое желание у него, впрочем, мелькало. Так, он, например, помышлял об экспедиции в Техас, где бы непременно занялся скотоводством или нашёл бы нефтяные источники, пока же — он второй день лежал на диване и курил.

Стук.

— Угу! — откликнулся ирландец.

Вошёл бой и с поклоном протянул визитную карточку.

Пакки повернул в руках кусочек картона.

Реджинальд Вильбур Хоммсворд. «Нью-Таймс-Эдишен-Трест».

Гм! Интересно…

— Проси, — кивнул бою обрадованный Пакки.

Через минуту лысина Реджи в поклоне мелькнула перед глазами ирландца.

— Имею честь видеть лорда Лимерик?

Пакки поклонился, пряча покрасневшее лицо.

— Прошу не отказать в даче интервью для нашей газеты. Наши читатели с восторгом отметят ценные соображения по современным вопросам такого уважаемого лица, как лорд Лимерик… — сыпал расторопный Реджи.

Пакки растерялся…

— Но ведь я… приезжий… Я… право…

— О, милорд! Наших читателей утомила сухая телеграфная жвачка о жизни старушки Европы… Ваши взгляды о происходящих сейчас в Старом Свете событиях, безусловно внесут свежую струю в обсуждение животрепещущих вопросов, которые ведутся на страницах «Нью-Таймса»… Разрешите приступить.

Пакки задумался. Реджи развязно приготовил автоматическую ручку.

— Ну, хорошо… Значит…

Реджи перебил вопросом:

— Прежде всего рынок… Состояние, вероятно, хаотическое?.. Бешеная конкуренция.

— Да-а… Такое, знаете… хаотическое… — выдохнул Пакки и покрутил шеей.

— Удивительно метко! Хаотическое. Так! Биржи, очевидно, подавлены заправилами тяжёлой индустрии?

Бог тому свидетель, что Пакки не мог бы отличить тяжёлой индустрии от индустрии какого-либо иного веса.

— Биржи? Биржи, вы говорите?.. Ну, конечно, подавлены… Акции всякие… Покупают и продают… И всё это подавлено… Сильно… так. Ужас.

— Восхитительно. Сильно. Образно.

Реджи прыгал карандашом по блокноту, а Пакки тяжело вздыхал…

— Виноват, ещё вопрос экономического характера… Как это отражается на средней промышленности? Я полагаю, происходит свёртывание производства?

Пакки покрутил пальцами и обрадованно закивал головой.

— Гм… Кхе… Нет… то есть — да. На днях закрыта фабрика рыболовных принадлежностей…

— Одну минуту. Вы говорите, — забормотал Реджи, склонясь к строчкам, — кризис рыболовства… в связи с недостатком предметов добывания… острое время для рыбаков в Норвегии… требование отмены тр`хмильной береговой зоны… Так. Записано…

Глубокое страдание отразилось на круглой физиономии «лорда» Лимерик.

Пакки втянул в лёгкие воздух, но Реджи перебил его:

— Как идут переговоры мистера Макдональда с Советами? Наблюдаются трения?

— Да. Наблюдаются. Послушайте, вы…

— …и убийство Матеотти всё ещё продолжает волновать умы?

— Продолжает!.. Мистер Хоммсворд!

— Секунду! Так!.. К вашим услугам!

— Вы… хорошо знаете фирму… «Нью-Таймс-Эдишен-Трест»?

— О, да! Я совладелец и акционер…

— Но почему вы… занимаетесь репортажем?!

— Аккордная система изучения дела!.. Хозяин должен перебывать всем по очереди в своём деле! Я уже был наборщиком, корректором и так далее, — вдохновенно врал Реджи, — и даже, знаете, недели две нарочно буду торговать газетами… У нас в Америке труд очень демократизирован!

— Гм! Это мне нравится… Один конфиденциальный вопрос: у вас есть выездные корреспонденты, например… в Техас?

— О, да! Уйма!

— А доходы газеты?

— Весьма приличны — 12–17 %!..

— Достаточно!

— Разрешите откланяться?!

— Нет… Постойте… мистер Хоммсворд… Вы на меня не очень сердитесь… но уничтожьте немедленно интервью со мной!.. Это будет мне громадным одолжением… и вам… тоже… лучше!

— Но почему, милорд?! — изумился Реджи.

— Не милорд, а мистер О'Пакки… — скромно поправил ирландец. — Дело в том, что я не лорд… И вообще нет никакого лорда Лимерик…

— Но это… мистификация!!!

— Успокойтесь! Сядьте! Я — свободный и обеспеченный человек. Я почти не жил… в жизни меня привлекает только приключение… Я хочу в Техас… Хоть кем! Хоть погонщиком скота, хоть корреспондентом… Да, лучше, конечно, корреспондентом!

— Брачной газеты, мистер Пакки! — съязвил Реджи.

— О'Пакки, — ещё скромнее поправил Пакки интервьюера, — нет, зачем же — брачной… Вашей, например.

— Смелость! Кто-то вас пошлёт, да и вообще возьмёт на службу… Ваша опытность в этом деле, где она?!

— Там же, где и ваша, сэр! Недурно интервьюировать ирландских лордов!.. Ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!..

Реджи покраснел.

— Хороший удар, О'Пакки! Вы — славный парень! Пай у вас есть?..

— Найдётся!

— Дело в шляпе.

— Техас?

— Техас, и что там вам будет угодно… Сколько тряхнёте на стол?

— Сколько вложено?

— Нас — трое… Всего 150 тысяч… Моих — сто.

— Удвоимся!

— То есть?

— Вкладываю полтораста!

— Гип-гип! Едем!

— Едем.

10. Блондинка, говорящая о большом количестве долларов

Ирена сидела на столе у редактора и, дразня сентиментального Ковбоева острыми носками лакированных туфлей, деловито излагала ему свои мысли.

— Реджи оказался дураком. Столько лет провести на бирже, столько просадить денег, играя против Пильмса, изучить его привычки и не составить до сих пор плана решительной атаки… Я моментально сопоставила все за и против… Клянусь, что через месяц Пильмса можно доканать; вернейшее дело.

Сидевший напротив Кудри вынул пальцы из жилетных пройм, потрогал зачем-то нос и, качнув в зубах трубку, спросил:

— Способ и средства?

Ирена, опершись ладонью о край стола, изогнулась в его сторону.

— Способ-то есть!.. Но, вот, средства… Реджи оставил четырнадцать тысяч… Я прикинула и вижу, что надо, по крайней мере, сто-полтораста наличными… Дело наиверное! Да! Ещё кроме денег нужна расторопная газета с большими шрифтами и редактором вроде вас, — кокетливо бросила она, глядя на залившегося счастливым румянцем Ковбоева. — Я вижу, что газета есть, — констатировала девушка, смеясь.

— А деньги? — напомнил Кудри, перестав интересоваться своим носом.

— Деньги! Да-а! — жалобно ответила его предшественница на стенографистском посту… — Надо что-то предпринять, — сделать какой-нибудь заём… С четырнадцатью тысячами тоже возможен трюк, но в слабом размере, мы не доконаем Пильмса и выиграем очень мало, тысяч двести, не больше… Затем для исполнения плана нужен крайне непосредственный человек, немножко с авантюрной жилкой, вроде вас, Кудри! — весело бросила она.

Кудри спокойно показал на лысину и пыхнул трубкой: нет, он, Самуил Кудри, не пригоден на авантюрные предприятия.

— Вам тоже нельзя! — взглянула на Ковбоева Ирена: — вы русский, а мой партнёр должен быть агитатором… Вас примут за русского большевика и засадят… Кто угодно, но только не русский!..

— Так в чём же, в сущности, дело? Я готов! — опьяненный вдрызг видом улыбающейся девушки, заторопился Ковбоев.

— А вот: мы…

Затрещал телефон.

— Алло! Кто? Реджи? Да!..

Небольшая пауза, во время которой склонённое к телефонной трубке лицо Ковбоева быстро багровеет.

— Да-а?!! Можно! — Ковбоев с треском повесил трубку.

— Реджи ведёт ком-па-ни-о-на!!! — выпалил Ковбоев, — он звонил с нижнего этажа, они поднимаются на лифте. Вот, понимаете, новость!!!

Ирена пересела в кресло.

— Надеюсь, это деньги? — строго спросила она.

— …и надеюсь, нужный вам человек! — добавил Кудри, вытряхнув о каблук погасшую трубку.

На матовом стекле двери редакторского кабинета возникли два мужских силуэта.

11. Два осла и прочее…

— Две тысячи фиолетовых чертей!.. Десять миллионов греческих сороконожек!!! Клянусь бородой Муссолини, я не испытывал такой идиотской жары!..

Всадник ещё раз нетерпеливо постучал каблуками по бокам философски настроенного осла, на котором он восседал; вторая животина плелась позади, нагруженная каким-то несложным багажом.

— И когда я доберусь до этих, проклятых ещё при Навуходоносоре, промыслов!.. — закинул он проклятие по адресу нефтяных фонтанов «Техас-Ойль-Компани», до которых ему оставалось плестись ещё миль пятнадцать по выжженной оголтелым солнцем степи…

И он ещё раз побарабанил пятками по рёбрам терпеливого осла.

Начнём сверху. Тропический шлем. Под шлемом черноволосая голова, значит усы и всё такое чёрного цвета; шея в расстёгнутом воротничке № 38. Костюм как костюм; на поясе новёшенький автоматический пистолет… Гетры, ботинки… В костюме проделаны карманы, по которым скитаются блокноты, пачки денег, письма, газеты.

В одной из последних объявление: «Техас-Ойль-Компани». Нужен инженер, знающий хорошо Европу и 3–4 европейских языка. Предложение телеграфно».

Раз-раз. Две телеграммы туда и обратно. «Выезжайте».

Два осла приобретены после долгих рассуждений. Три дня пути по убийственной жаре. Первый осёл не понимает выпавшей на его ослиную долю чести вести такой талант, как Луиджи Фамли-Дука, второй осёл даже не вздрогнет от счастья, если его посвятить в то, что на его спине покоятся, кроме низменных продуктов питания, — изумительные чертежи Луиджи Дука, до сих пор, к сожалению, из состояния планиметрического не претворённые в стереометрическое.

Ослы бредут, погрузившись в свои ослиные думы, а Дука, обливаясь потом и клянясь фраком Александра Македонского, скоблит глазами горизонт, отыскивая конуса нефтяных вышек.

Европа и её окрестности вычеркнуты навсегда с карьерного поприща итальянского инженера.

12. Глава, занятая под подачу телеграммы

Телеграфное окошечко. Некто в колоссальном сомбреро, клетчатой рубахе с оранжевым платком вокруг шеи, с двумя кольтами на поясу, долго роется в карманах шнурованных мексиканских панталон, достаёт золотой и присоединяет его к кусочку бумаги. Телеграфист просматривает текст.

«Ипси-Таун. Прибыл и поступил в охрану промыслов «Техас-Ойля». Ждите сообщений послезавтра. Привет. О'Пакки».

Адрес: мисс Ирене Ла-Варрен, Нью-Орлеан, 10, улица генерала Ли.

Получив квитанцию, О'Пакки выходит на крыльцо конторы и счастливо улыбается, устремив взор в подкованное звёздами небо.

13. Глава с просьбой привыкнуть к биржевым махинациям

Котировщик у чёрной доски выводит мелком: «Уимблейская медь» — 76.40. Предложение — мисс Ла-Варрен.

Рыжий понижатель и его коллеги громко хохочут при виде этой цены.

— Хо-хо! Виданое ли дело, чтобы «Уимблей-Коппер» поднял так высоко голову!..

— Пятьдесят — красная цена!

— Что ты! — тычет рыжий кулаком своего собеседника, — пятьдесят! Пятьдесят возможно лишь в том случае, если мисс добавит парочку лучезарных взглядов к каждой акции!

— Хо-хо-хо! — хохочут тяжёлые биржевики.

— Мисс Ла-Варрен… Алло!

Ирена поворачивает голову.

— «Уимблей-Коппер»?

— Да, мисс!

— Сколько?

— Но…

— Вы не согласны?

— Согласны, но…

— Сорок пять! — заявляет рыжий.

— 76.40, — обрезает француженка.

— Мисс, пятьдесят долларов — это пятьдесят долларов!!!

— Достаточно! Мы не договоримся.

— Очень жаль…

— Пятьдесят два, мисс! — окликает ещё рыжий…

Она гневно поворачивается спиной.

— «Уимблей-Коппер» проданы! — неожиданно кричит котировщик и стирает с доски предложение Ирены.

Генри Пильмс, провожаемый взглядами рыжего и его компании, выражающими самое неподдельное изумление, направляется к столику красавицы, где выписывает трясущимися руками чек и, заливаясь крутым румянцем, передаёт его Ирене, встретив кокетливую улыбку и смеющиеся глаза…

Ирена ещё раз перечитывает телеграмму О'Пакки.

«Сегодня 18-ое. Раз, два, три… Так! Среда-четверг!.. О, да, вполне достаточно!»

Она встаёт и чувствует на себе провожающий взгляд, идёт к доске спроса и предложений.

Через минуту на доске анонс:

«Беру «Техас-Ойль-Компани» на 28-ое. Ирена Ла-Варрен».

И, не обернувшись в зал, она выходит.

Рыжий подскакивает и удивлённо бормочет:

— Сумасшедшая! Что ж, спрашивается, она не купила сегодня же!

— Да-да, действительно! — вторит ему компаньон. — Припомните: 10-го — 285, 12-го — 302, а теперь, когда выяснилась продукция нового фонтана, они уж по 335!!! Не понимаю! Она дьявольски переплатит!

Генри протискивается сквозь кучку дельцов, секунду щурит глаза на доску и немедленно выписывает заявку.

«Беру «Техас-Ойль-Компани» с 18-го по 25-ое. Пильмс».

И, дав распоряжение маклеру, уезжает домой.

14. Тайна редакционных кулис

Ковбоев вот уже полчаса как не спускает своих совиных жёлтых глаз с говорящей Ирены… Кудри занят трубкой, Реджи рассматривает ногти…

— …ко времени вступления О'Пакки мы имели 14 тысяч, да его полтораста, сто шестьдесят четыре. На «Уимблейской меди» я заработала девять — стало 173. Мистер Ковбоев получил от группы эмигрантов за страницу «Новойе Времья» восемнадцать тысяч — 191.

— Сто девяносто одна! — блаженно и восхищённо кивает головой Реджи: он отвык от таких сумм.

— Дальше. О'Пакки взял с собой сорок наличными, я купила «Техас-Ойль» по 302.50 — четыреста штук — сто двадцать одна, остаток 30 тысяч. 25-го я через подставное лицо продам «Техас-Ойль» Пильмсу, я думаю, удастся устроить по 380–400… А то, что будет 28-го, увидим!

— Угу! — мрачно соглашается Кудри.

— Сегодня у нас 21-ое… завтра надо ждать новых известий от О'Пакки…

Позвонил бой…

— Телеграмма мистеру Ковбоеву! — и, щёлкнув каблуками, вышел.

Ковбоев распечатал пакет.

— «Ипси Таун. Приготовления сделаны. Расход пока пятнадцать. Будет стоить пятьдесят. Жду перевода на 24-ое — двадцать тысяч. В номере на 26-ое давайте сведения пакета номер первый. Ко второму пакету дошлю сведения телеграфом. Конец будет двадцать девятого, тридцатого выезжаю. О'Пакки».

— Вот! — сказал Ковбоев, закрывая книжку редакционного шифра, — теперь надо действовать.

— Как бы его там не арестовали, — забеспокоился Реджи, питающий к ирландцу особенную симпатию.

— Ничего, не попадётся! — успокаивающе заметил Кудри.

— Изумительно точный план, мадемуазель! — восхищённо воскликнул Ковбоев и в то же время делает замечание, что 12 ч. 40 м. — и частная беседа редактора «Нью-Таймса» считается законченной.

15. Возгласы: даю, беру

— Ну, кто ещё желает продать? — выкликнул маклер уже в полном изнеможении.

— Я!

— Сколько?

— Двенадцать штук!

— Давайте и двенадцать! Мистер Пильмс, — двенадцать штук?

— Ладно! — говорит Генри и выписывает чек.

— Ну, кто ещё? — хрипит прилежный биржевик.

— Мало даёте!

— 370 мало?! 370 долларов вам мало за «Техас-Ойль-Компани»?! — кричит маклер, посильно выражая негодование.

— Сколько у вас? — побелевшими губами спрашивает Пильмс.

— Сто десять штук.

— 375!

— Мало!

— 377!!!

— …восемьдесят!

— Беру! — и Пильмс прыгающими цифрами выписывает чековую сумму.

Раздаётся звонок, через десять минут конец биржевого дня.

— Набавьте! — хрипло приказывает Генри маклеру.

— Беру!!! «Техас-Ойль» — триста восемьдесят два!! — надрывается тот.

— Триста восемьдесят пять!

— Триста девяносто! — выкрикивает Генри.

— Продам по четыреста, — негромко заявляет кто-то.

— Сколько?

— Четыреста штук.

— Беру! — и Генри выписывает чек на сто шестьдесят тысяч.

День почти кончен, в портфеле у Генри около четырёх тысяч акций «Техас-Ойля». На календаре 25 апреля 1924 года.

16. Тайна редакционных кулис. Вторая серия

— Метранпаж! Где метранпаж? — орёт Ковбоев в наборном отделении.

— Здесь, сэр!

— Что это за страница! Это — бледная немочь, а не страница!!! Выкиньте эти шрифты! Самыми большими буквами!!! Выбросьте передовицу, но переверстайте всю полосу! И чтоб всё кричало. Каждый заголовок должен орать! Поняли?!

— Но у нас мало времени, сэр!

— Триста долларов премии всей смене!

— Есть, сэр!

— Уф! Замучился! — жаловался Ковбоев дремлющему в корректорской Кудри, — но, ничего, сделают!

— Я готовлю материалы на послезавтра, это будет окончательная бомба.

— Ну, как?

— Слушайте. Заголовки: «Забастовка в Ипси-Тауне в полном разгаре. Рабочие угрожают сжечь промысла, если выступят штрейкбрехеры или полиция. Управление бежало с промыслов». А дальше: «Во всём видна рука Коминтерна, в распоряжении нашего корреспондента имеются коммунистические прокламации, в изобилии распространённые по округу». — Вы помните, Ковбоев, те самые прокламации, которые вы тискали ночью, перед отъездом О'Пакки? И уж последний удар — дюймовым шрифтом: «Рабочие выпустили запасную нефть, взорвали нефтепровод, испортили силовую станцию»…

— Не слишком ли? — изумился Ковбоев.

— Что вы! В полдень экстренное добавление, и там про начало пожаров промыслов и перестрелку с полицией…

— Телеграмма, сэр! — и бой протянул Ковбоеву бланк.

— Кудри, это от него! Ну-ка. «Ипси-Таун. Всё идёт великолепно… Рабочие довольны отдыхом и моими субсидиями. Инсценировка бунта идёт блестяще. Угроза сжечь промыслы держит полицию в отдалении. Образован стачечный комитет… О'П».

— Хватит дня на три! А там уже дело в шляпе.

Вошли Ирена и Реджинальд.

— Добрый вечер! Как дела? Поедемте ужинать.

— Что вы, что вы? — отстранился Ковбоев, — у меня завтра решительные бои…

— Мы выручили сто шестьдесят, было тридцать. О'Пакки переведено двадцать, у нас наличными сто семьдесят тысяч, — рапортует Реджи.

— У меня, — подчёркивает Ирена, — действительно сто семьдесят тысяч… Пильмс закупил четыре тысячи акций «Техас-Ойля». У него в кассе не свыше тридцати тысяч, он всадил все свои денежки… Завтра «Техас» будет стоить сто. Да и то утром, к вечеру не больше 70-ти. Послезавтра мы частным образом пустим новые слухи и предположение Пильмса на 28-ое о продаже «Техас-Ойля» позволит нам рассчитаться с ним по… да-да, максимум по сорок, какое по сорок! 25 — уже будет довольно! Ах, — вздохнула француженка, — какие у Пильмса красивые глаза и руки! Мне даже жаль его.

Ковбоев как-то косо поглядел на неё и, неуклюже крякнув, вышел к метранпажу.

— Вот, любуйтесь, — сказал он, вернувшись и протягивая пробный оттиск первой страницы «Нью-Таймса» на 25 апреля.

И заголовки действительно «орали» о грандиозной стачке на промыслах «Техас-Ойля», угрожающей обществу полной разрухой и пожарами…

17. Использование толпы в 800 человек

Надо же было так некстати угодить!

Луиджи Дука сидит на ступеньках убогой гостиницы, в которой его заставили остановиться его четвероногие спутники, и сумрачно вздыхает:

— Ну, и дыра… Главное, что за дичь была ехать напрямки! — Правда, он обладатель двух великолепных ослов, но можно было лучше воспользоваться кружной железной дорогой.

Но не в этом дело. Вчера же вечером, как только стряхнул с себя жёлтую пыль и уже хотел нанять провожатого на промысла, Дука был ошарашен неприятнейшей новостью: на промыслах беспорядки, директор и управление сбежали с территории нефтяных полей и сидят в городе, а когда Дука разыскал директора и заявил: вот, мол, я, выписанный вами инженер, директор замахал руками, давая понять, что никакой службы в дальнейшем не предвидится, что рабочими овладели коминтерновские бредни и потому «Техас-Ойль-Компани» разорена вдрызг. На веские доводы итальянца об его затратах на переезд и потере времени директор поворчал, но оказался джентльменом, первым за последние три года встреченным незадачливым Дука, вынул чековую книжку и, посопев носом, вручил инженеру документик в 200 долларов. Директор при этом так выразительно пожал плечами и, пожимая руку Дука, так меланхолически глядел в угол, что тому при всём нежелании стали ясны горестные обстоятельства, благодаря которым с разнесчастным «Техас-Ойлем» его ничего более не связывало. «Техас-Ойль» страдает сам по себе, вы страдайте сами по себе. Дука с горя решил напиться, но оказалось, что это невозможно в Ипси-Таун: во всём Техасе от Боуай до Президио, и от Камерона до Дэллема нельзя было найти ни одного легального глотка алкоголя. Даже если встать на перемычку округа Том-Грин и посмотреть на Новую Мексику, и на Оклахому, и на Индейскую территорию, и на Луизиану — всё равно — сухой вид этих штатов заставит повернуть глаза и ноги к Мексике — благословенной в спиртуозном отношении — туда! скорей! — через Рио-Гранде в Чигуагуа или Коагуилу — куда ближе вам будет из Ипси-Тауна.

Луиджи печальным взором скользит по темнеющему небосклону, встаёт и сумрачно шагает в центр города в ресторан «Гордость Техаса» — единственное место, где можно получить макароны с сыром.

За столиками из всех снующих золотых и нормальных челюстей слышатся будоражащие нервы граждан Ипси-Тауна слова:

— …Стачка! Коминтерн… с забастовщиками ничего нельзя поделать! Вот уж четвёртый день! Говорят, всё оборудование разрушено!.. А пожары будут! Будут непременно!

Дука в полнейшей апатии тычет вилкой по тарелке, где свились в страстных узлах скользкие холодеющие макароны, пьёт похожее на нефть пиво и делает мысленные попрёки своей судьбе…

О'Пакки, отправив очередной и последний отчёт Ковбоеву, с телеграфа зашёл под манящую вывеску «Гордости Техаса», где желал скоротать несколько часов, остающихся ему до поезда.

Невыразимое удовольствие почивало на нём; его дремавшие при папашиных еженедельных выдачах инстинкты заядлого авантюриста разрешились теперь колоссальным достижением… Правда, помогли весьма существенно шестьдесят тысяч долларов, но результат! Промысла остановились для того, чтобы мирно возобновить работу к 1-му числу. Ха-ха! Но зато какая паника закачена на Нью-Орлеанской бирже! Невиданная паника! Вчера, 27-го, «Техас-Ойль» стоил 14 долларов за акцию утром и 8 к вечеру!!! А 25-го ещё шёл по 400! Здорово!

Пакки, полузакрыв глаза и позабыв об испускающем горячий аромат полусыром бифштексе, ворочает в памяти свои переговоры с рабочими промыслов.

— Хо-хо!

Ночью, при свете потайных фонарей, О'Пакки (форма охранника на промыслах) у опрокинутой бочки выплачивает утроенное жалованье забастовщикам… Как просто! Он обещал эти выплаты столько времени, сколько они продержатся, — ясно, что никто из начальства и из властей не могли проникнуть на участок промыслов, где была готовая на всякие разрушения толпа в 800 человек. О'Пакки уговорил закрыть фонтан, забивший недавно, и его задвинули крышкой… Завтра он не придёт выплачивать установленный гонорар, — рабочие проклянут неведомого провокатора и пойдут на перемирие, а через 3–5 дней акции «Техас-Ойль-Компани» будут популярнее Чарли Чаплина.

Когда человек, занятый сильно своими мыслями, стряхнёт их с себя, то в следующий момент он становится необычайно проницательным; потом, разумеется, гаснет…

Так и тут: бросив вспоминать о беспокойной ночи, проведённой в разбрасывании «коминтерновских» прокламаций, и вознамерившись деловито приступить к бифштексу, О'Пакки бегло окинул ресторанную публику и выудил за соседним столиком унылую фигуру Луиджи Дука, задумавшегося над макаронами.

Сентиментальное воображение, вообще отличающее ирландцев, услужливо набросало в его уме непривлекательную картину передряг, которые протащил и продолжал тащить на своих узких плечах незнакомец, сидящий за соседним столиком. Так как удача тянет на общительность и вызывает филантропические побуждения, то О'Пакки возымел желание войти в разговор с соседом. Минуту спустя они сидели друг против друга.

— Какой муссон занёс вас сюда, дружище? — ласково спросил О'Пакки итальянца.

Дука, горестно усмехнувшись, посмотрел на своего внезапного знакомого.

— Было бы правильнее сказать — Муссолини, а не муссон, — мягко поправил он.

О'Пакки расхохотался и заказал портер.

Короче, Дука и О'Пакки из ресторана наскоро погнали в гостиницу, где находились ослы и багаж инженера, захватили драгоценные чертежи и, оставив в подарок длинноухую пару хозяину, направились на вокзал.

* * *

Приказом О'Пакки Луиджи Фамли-Дука был утверждён инженером для поручений при редакции «Нью-Таймс».


18. Битва русских с кабардинцами, о которой здесь ничего не написано

25 апреля 1924 года мисс Ирена Ла-Варрен за 2 минуты до закрытия биржи внесла в обеспечение своей заявки на покупку «Техас-Ойля» — сто тысяч долларов. Генри Пильмс выставил предложение — 4100 штук и также внёс залог.

26 апреля вышел номер «Нью-Таймса»… 26-го к полудню появилось экстренное прибавление.

27-го все газеты Нью-Орлеана были полны перепечаток из «Нью-Таймса», со ссылкой на источник! Ого! Сам «Нью-Таймс» блестел грозными заголовками и глушил биржевиков сенсациями об Ипси-Таунской стачке.

28-го номер вышел с совершенно чёрной от громадных шрифтов страницей, — другие газеты постыдно угощали своих читателей вчерашними новостями. Строчка: «От собственного корреспондента в Ипси-Тауне» дала такой передовой газете, как «Нью-Таймс», в два дня сорок тысяч новых подписчиков.

В этот день Ирена сидела за столом покупок и ждала 12-ти часов для утверждения сделки… В десять часов котировка «Техас-Ойля» была 7.30! К половине одиннадцатого — 6.10; в одиннадцать 5.20! В половине 12-го на доске значилось уже 4 доллара! Четыре доллара за акцию, стоившую шестьдесят часов назад в 100 раз дороже! Четыре доллара! В двенадцать Ирена подписала чек на 12710 долларов за 4100 штук акций Генри Пильмса, проданных по 3.10!!!

Она проверила пакет акций и не двинулась с места. В полдень вышло прибавление «Нью-Таймса" с сообщением о том, что новых сведений из Ипси-Тауна, к сожалению, не поступает. Перед закрытием биржи Ирена купила ещё 21000 штук «Техас-Ойля» по 2.50 — всю наличность, имеющуюся в Нью-Орлеане. Старые биржевики решили, что она сумасшедшая; Пильмс даже не показался на биржу, он знал, что был разорён. От почти 2-х миллионов у него оставалась теперь сотня тысяч. Он жалел красавицу, попавшую под этот разгром.

Утром 29-го «Нью-Таймс» вышел опять без корреспонденции из Ипси-Тауна, но зато его конкурент «Южный Геральд» наворотил на страницах кучу сенсаций о возникших пожарах и о вооружённых столкновениях. Их корреспондент ещё был в пути, а читатели ждали… «Южный Геральд» даже острил по адресу «Нью-Таймса», говоря, что корреспондент «Нью-Таймса» сбежал из опасного города.

«Техасские» — катились на бирже после этих телеграмм по 60 центов, но их не было ни в продаже, ни в покупке.

Только и разговоров было о крахах этих дней и о сумасшедшей француженке, которая утром приехала, сделала заявку на продажу 12 мая «Техас-Ойля»! — Ха-ха-ха! — «Техас-Ойля»! Да будет ли существовать к 12 мая «Техас-Ойль»! На бирже хохотали, и фельетонист «Южного Геральда» даже написал бойкий рассказ о предложении на бирже партии «свежего воздуха»!

Записав ещё покупку «Уимблейской меди» на то же число, Ирена, провожаемая возгласами биржевых остряков, неспешно направилась к своему автомобилю, гордо подняв хорошенькую головку.

19. Тайна редакционных кулис. Третья серия

«По имеющимся в распоряжении редакции основаниям рисовать истинное положение Ипси-Таунской стачки, можем оставить наших читателей в уверенности, что конфликт, разгоревшийся на промыслах «Техас-Ойль-Компани», ликвидирован».

Такая осторожная заметочка вылезла на страницах «Нью-Таймса» в то время, как «Южный Геральд» сообщил новые, ужасающие подробности беспорядков.

Поздно вечером Ковбоев отошёл от телеграфного аппарата и несколько раз в глубоком волнении прочитал телеграмму от правления «Техас-Ойля», заверенную властями.

Короткий приказ в типографию — и утром, когда газетчики неистово орали:

— «Южный Геральд»! Перестрелка в Ипси-Тауне!!! Арестовано семь агентов Коминтерна!

«Нью-Таймс» — в окружении ряда ядовитейших фельетонов насчёт пылкого воображения редактора «Южного Геральда» — давал «Правительственное сообщение».

«Ипси-Таун, 29-4-24. Забастовка рабочих на промыслах ликвидирована. Рабочие были спровоцированы злонамеренными лицами, очевидно коммунистами, неизвестно куда скрывшимися. На промыслах всё в порядке. Никаких разрушений не произошло. Работы протекают нормально».

И подпись губернатора штата.

«Геральд» был уничтожен…

О'Пакки вместе с сомбреро и шнурованными панталонами сбросил с себя мексиканские замашки, отдающие ирландской благопристойностью, и снова занял кресло на частной редакторской беседе между 12.20 и 12.40 дня.

20. Бирже забили гол

Двенадцатое мая 1924 года оказалось страшно любопытным днём на бирже Нью-Орлеана.

Ещё бы! Предыдущие дни оказались решающими для акций «Техас-Ойля». После правительственной телеграммы акции, вчера лежавшие во прахе, мгновенно котировались по 280 долларов! Цена росла с каждым часом — к двенадцатому мая они стоили как никогда со дня их выпуска.

— Беру «Техас-Ойль»! — орал маклер у доски, — четыреста десять! Тысячу штук! Четыреста десять!

Вся биржа с нетерпением ждала, когда появится Ирена. У доски с её записями о продаже Техасских и о покупке Уимблейских торчала толпа… Уимблейские начали тотчас же расти в цене. В Орлеан даже прибыл член правления «Уимблей-Коппер».

— Дикое счастье! — изумлялся рыжий понижатель.

— Тут дело нечисто! — раздавалось в толпе.

— Невиданное дело!..

Все бросились из зала под колоннаду входа, когда услышали четырёхрядный гудок автомобиля Ирены.

Миниатюрная француженка с насмешливым и торжествующим видом прошла свозь строй бесцеремонно пяливших на неё глаза биржевиков.

Рыжий понижатель, почему-то доброжелательно настроенный к Ирене с момента её появления на бирже, поскольку это не касалось деловых отношений, был заряжен энтузиазмом более других.

— Гип-гип!!! Ура! — заорал он в честь ловкой девушки, подкидывая к потолку шляпу, и десятки панам, кепок, стэтсонов завертелись в воздухе.

Ирена с очаровательной улыбкой отвечала на эти приветствия. Она заняла маленький столик, немедленно окружённый плотным кольцом биржевиков.

— Алло! «Техас-Ойль»! Давайте скорей!

— Курс? — деловито сжав брови, спросила красавица.

— 410!..

— Даю 411! — заявил представитель «Стан-дарт-Ойля».

— 411.70! — немедленно раздалась прибавка.

— Сколько у вас акций? — раздался среди общего ажиотажа голос.

— Двадцать пять тысяч штук!

— 412!

— 412.50! — раздался бас «Стандарт-Ойля».

— Беру десять тысяч по 416! — крикнул местный железнодорожный король.

— Четыреста двадцать! — побагровел «Стан-дарт-Ойль», — беру всё!

Дельцы разом смолкли. Железнодорожный король вытер платком лоб, перекусил сигару и, махнув рукой, отошёл от стола.

— Гип-гип! — заорал рыжий, как бы подтверждая совершение сделки.

«Стандарт-Ойль» пододвинул стул и вынул доверенности и чековую книжку. Почтительная тишина на две минуты (случай, небывалый на американской бирже) воцарилась в зале.

— Прекрасно! — раздалось контральто Ирены и к потолку снова взвились шляпы. Трое фотографов беспрестанно щёлкали аппаратами.

* * *

— Вы берёте «Уимблей-Коппер», мисс?

— Да, беру! — не поднимая головы, отвечает Ирена, пишущая что-то в блокноте.

— Я с предложением!

Ирена видит тонкие руки, охватившие край столика, серый клетчатый костюм и, переведя глаза выше, встречает спокойное лицо Генри Пильмса.

Лёгкий румянец вспыхнул на её лице. Пильмс закусывает губу.

— Здравствуйте… победительница! — роняет он.

— Здравствуйте! — Ирена протянула руку, он просто пожал.

— Сколько штук? — деловитым тоном обращается Ирена.

— Около двух тысяч!

— Цена?

— Курсовая… Восемьдесят два!

— Сделано! — Ирена размашисто подписывает чек.

— Алло! Даю «Уимблей-Коппер»! — протиснулся член правления общества.

— Мне достаточно, — холодно смотрит на него покупательница.

— Довольно странно! — роняет член правления.

— Ничего тут нет странного, мистер! — яростно вскрикивает на него Пильмс. — Пожалуйста, не рассуждайте…

Тот пятится…

Ирена встаёт и быстрыми шагами идёт к выходу. Вдруг останавливается и осматривает зал и, заметив Генри, провожающего её взглядом, манит его к себе.

— Будем знакомы, мистер Пильмс! — вторично протягивает ему руку Ирена.

— Я необыкновенно рад этому, мисс Ла-Варрен! — восклицает Генри.

— Дружеский вопрос, мистер Пильмс!

— Пожалуйста.

— Сколько у вас осталось теперь… после битвы со мной?..

— Я уверен, что это не коварство, мисс, — немного более двухсот тысяч…

— Вы намереваетесь продолжать играть?

— О, да! Я ещё скрещу оружие с вами!

— Ого! Я бы вам посоветовала укрепиться у дела!..

Разговаривая, они подошли к автомобилю.

— Смотря у какого.

— Там, где и я. Вы обещаете подумать?

— Обещаю!

— Купите пай в «Нью-Таймс-Эдишен-Тресте»…

21. Лейт-мотив, найденный в бутылке

Ковбоев приналёг и заготовил материал на три номера вперёд. Телеграммы и хроника не страшная штука, можно втиснуть живо.

«Нью-Таймс-Эдишен-Трест» празднует выпуск тысячного номера своей газеты. По напыщенному заявлению Ковбоева настал момент, когда надо оглянуться на пройденный путь и заглянуть в глаза неизвестному будущему.

Каждый член «Нью-Таймс-Эдишен-Треста» получил собственноручную повестку от мистера Ковбоева:

1. Обед со взаимными приветствиями.

2. Выпивка.

3. Доклады общего характера.

4. Выпивка.

5. Доклады индивидуального характера.

6. Выпивка.

Пятнадцатого мая в 6 часов вечера началось это необыкновенное торжество.

За овальным столом в зале главной конторы восседает шумная расфранченная компания.

Между почтенными лысинами Самуила Кудри и Реджинальда Хоммсворда виднеется прелестная белокурая головка Ирены Ла-Варрен. Джон Ковбоев таращит свои жёлтые глаза на Пакки О'Пакки; новички — Луиджи Фамли-Дука и Генри Пильмс — сидят рядом. Несколько минут общество слушает радиопередатчик, исполняющий торжественные мотивы. Движением руки Кудри выключает аппарат, откупоривает шампанское и среди общей тишины наполняет бокалы. Шестеро мужчин встают и, глядя на Ирену, пьют по возглашённому Кудри тосту:

— Королеве нашего треста первый бокал и вечное внимание!

Генри пьёт, не сводя глаз со смущённой девушки; выпив, ломает ножку бокала и бросает его на пол. Все следуют его примеру.

Обед начался.

22. Оргглава

— Предлагаю произвести полную реорганизацию треста! — неожиданно заявляет Ирена.

— В чём будет состоят реорганизация? — спрашивает покорным тоном Ковбоев.

— Я попрошу разрешения предварительно предложить обществу финансовую отчётность, затем летучую анкету присутствующих!

— Это будет великолепно!

— Браво!

Ирена пригласила Хоммсворда прочесть отчёт.

Реджи достаёт бумагу, скатанную трубочкой и перевязанную розовой ленточкой. Улыбки и смех не смущают Хоммсворда:

— «История расцвета треста «Нью-Таймс-Эдишен"».

Повальный хохот. Реджи успевает хватить рюмочку.

— Внимание… «Десятое марта… Состав треста: четыре человека, — имущество: газета стоимостью полтораста тысяч, семьдесят тысяч подписчиков… Касса — пятнадцать тысяч… Реорганизация управления»…

— Обратите внимание! — многозначительно вставляет Ковбоев.

— Тише! — буркает Кудри.

— «Двадцать второе марта, — продолжает Реджи, — вступление О'Пакки, передача всего финансового аппарата в руки мисс Ла-Варрен, наличность — 366 тысяч долларов»…

— Это с газетой! — не унимается Ковбоев.

— Да, это с газетой, — объявляет Реджи, — без газеты наличность — двести шесть тысяч…

— Из которых сорок сейчас же выброшены обратно клубу русских эмигрантов, чтоб не связывать газету обязательством с этой публикой, — скороговоркой просыпал Ковбоев.

— …чтоб не связывать газету с этой публикой… — повторяет Реджи, — таким образом, на двадцать пятое марта — наличность 166000…

Реджи сморкается.

— Опуская мелкие подробности, возьму сразу данные на сегодняшнее число. Во-первых, газета с 180000 подписчиков, затем наличный капитал в 10950000 долларов и семь участников…

— Гип-гип! — заорал Ковбоев.

— Тише, сэр! — оборвал его Самуил Кудри, — нельзя так спешить.

— По просьбе мисс Ла-Варрен, опубликовываю данные о денежном пае каждого участника: Кудри, Ковбоев по 25 тысяч, Хоммсворд 100, (пятнадцать тысяч назад получены), О'Пакки — полтораста тысяч, пай синьора Дука, внесённый мистером О'Пакки, 50 тысяч и, наконец, мистер Генри Пильмс — двести тысяч; следовательно, паевой капитал состоит из 550 тысяч долларов. Это всё.

— А мисс Ла-Варрен?

— Мисс Ла-Варрен, стенографистка треста, переведена десятого марта на отдел финансовых операций, представлена своей работой по составлению плана, давшего 10400000 долларов. По товарищескому соглашению, каждый член треста может распоряжаться 50 % доставленных им тресту сумм, не говоря уже об остальных 50 %, где он также является участником…

— Так! — задумчиво роняет Генри.

— Джентльмены! — обратилась Ирена, — в силу создавшихся обстоятельств я имею гегемонию в нашем тресте. Мне не нравится то обстоятельство, что может родиться мысль, будто я проявлю деспотическое отношение к общим капиталам, — этого быть не должно… Так как я поглощена сейчас претворением в жизнь одной идеи, то прошу внимательно отнестись к моему предложению о реформации нашего треста и проведению летучей анкеты. Вы согласны?

Она обвела глазами присутствующих. Каждая из шести мужских голов утвердительно упала нэ жилет.

— Мистер Самуил Кудри! — начала Ирена, — краткие сведения!

— Гмкх! Сорок два года. Американец. Доктор медицины по образованию. Лёгкая подагра… Партия Лафолетта.

— Достаточно… Вы!

— Реджинальд Вильбур Хоммсворд. Сорокалетний холостяк, так же, как и Кудри. Американец. Люблю сигары и души Шарко. Специальность — торговля зерном; теперь, как и Кудри, секретарь редакции. Родился в Солт-Лейк-Сити…

— Мистер О'Пакки!

— Ирландец. Тридцать два. Родился на фабрике рыболовных крючков в Лимерике. Холост.

— Специальность?

— Родился на фабрике рыболовных крючков.

— Благодарю вас… Мистер Ковбоев!

— Иван Сметанин, русский. Ныне Джон Ковбоев, правильно Джон Каубойз, но Ковбоев лучше… Студент-математик и бывший эс-эр. Теперь сменовеховец, — новая секта, но это не важно. Холостяк. Редактор «Нью-Таймса». Тридцать пять годов копчу небо… Могу заверить, что русская водка — наилучший напиток…

— Мерси… Мистер Пильмс… Пожалуйста!

— Генри Пильмс… Двадцать шесть лет. Спортсмен. Бывший миллионер. Абсолютно свободный человек.

— Теперь не откажите вы, синьор Дука.

— О, мадонна! С удовольствием. Луиджи-Мария-Фамли-Дука. Родился в Неаполе целых тридцать три года назад и до сих пор не женился… Инженер… Две европейских академии… изобретатель-конструктор… Авиатор. Инженер для поручений при тресте.

— Мерси… Теперь угодно обо мне? — и Ирена, очаровательно покраснев, сообщила компаньонам:

— Парижанка… Студентка Сорбонны, кончить не удалось, материальные затруднения… знаю три языка. Отец — офицер зуавов, убит на Марне. Матери нет. Возраст… двадцать два года, здесь деловая компания…

— Гхкм!

— Мм!

— Угу!

— Very well!

— Divina!

— Рекорд на бирже! В таком возрасте! — вскричал Генри.

Ирена смеясь выпила свой бокал.

— Ещё один вопрос, джентльмены! Обладает ли кто-либо из вас каким-нибудь крупным, ну, скажем, свыше пятидесяти тысяч, капиталом на стороне?

— Нет! — шесть раз прозвучало вокруг стола, и особенно искренно это заявил Фамли-Дука.

— Итак, моё резюме. Организация полноправного товарищества между нами, синдиката семи холостяков — людей общего кармана и общей совести, на капитале в 11 миллионов при газете, с полным уничтожением внесённых паёв.

Ирена следит за произведённым её словами эффектом.

— Как вы сказали? — спрашивает Кудри.

— Я говорю — полное уничтожение паевого капитала и учреждение полного товарищества. Вы согласны?

Кудри с полминуты смотрел на Ирену, затем вздохнул и утвердительно уронил голову.

Поспешно кивнул головой и Реджи Хоммсворд, Ковбоев и О'Пакки шумно чокнулись в знак своей солидарности. Фамли-Дука покраснел, как рак, и залепетал:

— Я… право… никакого капитала не вложил… Тут почти… филантропия… я… не могу!

— Вы верите в ваши изобретения? — строго спросила Ирена.

— О, да!!! — горячо воскликнул итальянец.

— Это ваш пай. Вы согласны?

— Да. — И Фамли-Дука дрожащей рукой налил себе стакан.

Глаза Ирены встретили серьёзный взгляд Генри Пильмса. Юнец, бывший две недели назад самостоятельным миллионером, сделался положительно игрушкой в руках этой девушки. В минуту предложения об образовании синдиката всё его существо выражало протест. Он чувствовал, что может натворить глупостей, вскочить из-за стола и, трахнув дверью, выйти окончательно из этой безумной и авантюрной компании.

Ирена видела по выражению его лица, по горькой складке у губ, что Генри скажет сейчас «нет» с полным сознанием произносимого слова. В одно мгновение в её головке мелькнула жгучая мысль и, поймав самую себя на каком-то новом ощущении, Ирена, чуть склонив голову набок, шевельнула губами, как бы произнося:

— Ну!..

Он уловил это слово, беззвучно порхнувшее с её губ, кивнул головой и чуть слышно промолвил:

— Я… тоже… согласен! — и выдернул салфетку из-за ворота.

Синдикат был образован.

О'Пакки, выпивший сегодня больше, чем за всю свою полную воздержания жизнь, схватив обеими руками вазу из-под крюшона, зычно прокричал:

— Предлагаю записками избрать директора и секретаря, и немедленно!

— Браво! — похвалили его предложение.

В напряжённой тишине было написано семь записок; после недолгих препирательств Луиджи Дука был вынужден прочесть результаты голосования.

Шесть голосов на должность директора получила Ирена Ла-Варрен. Один голос имел Самуил Кудри. В секретари пятью голосами прошёл Ковбоев и два голоса получил О'Пакки.

После того, как прокричали гип-гип и принесли поздравления, директор синдиката подняла руку и, обращаясь к Ковбоеву, приказала:

— Джон, немедленно составьте протокол настоящего собрания и соберите подписи организаторов синдиката.

23. В когтях азарта

В комнате пятеро.

Самуил Кудри близоруко щурится на яркий свет стоячей лампы, мешающий ему читать газету. Он сегодня устал, очень устал.

Строчки газетных столбцов, кривясь, убегают вбок, и выпученные глаза Кудри ретиво гоняются за ускользающими буквами.

За столом Реджи, О'Пакки, Генри Пильмс и Дука играют в покер.

— Покупаю две, — говорит Генри.

— Ого! К масти или к покеру? — спрашивает Кудри.

— Что выйдет.

— Куплю одну, — заявляет итальянец и в ту же секунду: — а, ч-чорт!..

— Нет коронки? Жаль, жаль… — сочувственно вздыхает Кудри.

— Без замечаний, старик! — обрывает его Реджи.

— Масть! — объявляет Пильмс, собирая ставки.

— Рискованно докупаетесь! — удивляется ирландец.

— Я бы охотно бросил, джентльмены, — говорит Реджи: — поздно и надоело.

— Э-э, нет! — О'Пакки торопливо схватывает колоду и тасует карту, — я лишь во вкус вошёл, а вы — бросать!

— Я вас вздую, Пакки! — улыбаясь, грозит Генри.

— Посмотрим! — Пакки быстро раздаёт по пяти карт и с вызовом смотрит на партнёров.

— Посмотрим?! — вопросительно тянет Генри. — Вот что, Пакки, я даже не буду смотреть карт и ставлю тройной обер.

— В тёмную?! — восклицает Дука, сидящий за Пильмсом по руке, — разрешите ответить двойным лимитом!

— Пожалуйста, — отвечает Хоммсворд, которому приходится принимать ставку.

— Вы, значит, не покупаете? — обращается О'Пакки к Генри.

— Нет.

Вмешивается Кудри:

— Генри, зачем самоубийство?!

— Это выигрыш, Самуил.

— Это, Генри, в лучшем случае — блеф!

— Это не блеф, это — «Техас-Ойль-Компани»!

Кудри, не сморгнув, принимает намёк. Генри пускает ему в лицо клуб дыма и весьма дружелюбно хохочет. Кудри успокаивается.

— Ну, все прикупили? — спрашивает Генри партнёра, отворачиваясь от Кудри.

— Да, я купил две, — отвечает Дука.

— Я тоже две..

— Я остался при своих, — сухо говорит О'Пакки. — Итак, я принимаю двойной лимит Хоммсворда. Сверху — лимит.

— Спасибо. Итак, я принимаю ваши три лимита. Мой тройной обер — дальше.

— Взгляните карты! — кипятится Дука.

Генри широко улыбается.

— Зачем я буду расставаться с «Техас-Ойлем»! Ведь это так похоже. Мои карты надёжны, подобно акциям «Техас-Ойля» 25 марта!

Дука собирает морщины на лбу.

— Простите, Пильмс, но у меня такие карты, что я не могу не набавить. — И он пододвигает к центру добавочную ставку.

— И я! — Хоммсворд пересмотрел свои карты и решительно набавляет.

О'Пакки делается мрачнее тучи. Он смотрит на улыбающегося Пильмса.

— Я уравниваю, потому что вы блефуете.

— В таком случае — я навинчиваю ещё один лимит!

Кудри тронул Генри за рукав.

— Простите, Генри, до сих пор я считал, что ваш единственный недостаток — ваша молодость, который всё же с каждым днём постепенно проходит, но теперь… вы представляете плачевный пример глупости и упрямства…

— Пасс! — Дука яростно бросает карты на стол. — Я не могу играть с фаталистами! У меня — покер на шестёрках, — и я бросаю перед заведомым блефом!!

— Ваш блеф закрыт, — обращается Хоммсворд к Генри.

— Стоп! Я ещё не опоздал набавить! — восклицает О'Пакки, — хотите — вот это всё!!!

О'Пакки локтем сдвигает на середину стола все свои фишки.

— Уравнял! — спокойно отвечает Генри.

Дука с надеждой смотрит на Хоммсворда. Тот думает, на лбу у него вздувается и ширится жила, и вдруг, выпустив струю воздуха, он пасует.

— Не могу! У Пакки без сомнения больше.

Он открыл покер на восьмёрках.

Дука и Кудри тихо ахнули.

— Разрешите открыть? — сухо осведомляется О'Пакки.

— О, да, пожалуйста.

Ирландец веером разложил карты. Хоммсворд всплеснул руками.

— Погиб! Погиб!! — закричал он, указавая на Генри, — ведь вы понимаете — ройяль-флеш в червах и от короля. Тут уже нужно пять одинаковых!

— Пять одинаковых? — вежливо переспрашивает Генри и берётся, наконец, за карты.

Тишина.

Автор добр. Генри открывает пять тузов и берёт ставки.

24. Невозможно скучная речь Кудри

Ах, для чего, для чего написана предыдущая глава!

Какой тематический умысел позволил Генри выиграть в тёмную и, вдобавок, в самой высшей комбинации? Что это? Желание во имя старых серьёзных традиций дать облик героя? Благосклонность к нему стихий? Сюжетный ход с последующим отголоском?

Ах, до чего может быть лукав и всесилен автор!

Ужасно!

Кудри бросает газету.

— Так. Игра кончена. Давайте поболтаем.

— Хорошо, уж так и быть, доставим удовольствие этому старому подагрику, — сказал Реджи.

Кудри направил круглые очки на Хоммсворда и пожевал губами.

— Так, так, молодёжь! — нарочито обиженно промолвил Кудри.

— Эх, молодость! (Реджинальд Вильбур Хоммсворд крякает и выпрямляет грудь.) Хорошо!

— Я хочу сделать темой нашей болтовни молодость и рождение идей.

— В зависимости одно от другого? — спросил Генри.

— Я не мыслю иначе! Пусть сейчас мы переживаем время, когда зрелый возраст идёт впереди молодости в области развития идей, — пусть! Но я всё-таки берусь судить и признавать в идее не её академизм, а её темперамент, потому что лишь через него можно определить истинную любовь к жизни. Мы появляемся здесь лишь для того, чтоб жить и любить жизнь.

— Кудри! — горестно воскликнул Реджи.

— Вот вам, джентльмены, сорокалетний вопль! Вы слышите, как исторгает Реджи стон своей души, тот самый Реджи, который минуту тому назад выпячивал самодовольно свою рёберную клетку! — и Кудри продолжал: — Мы члены, по собственному названию, Синдиката Холостяков. В чём идея нашего существования — мы не знаем. В чём смысл нашей работы — тоже не определено. И заметьте, у каждого из нас имеется глубокое желание оправдать своё существование. Вокруг нас масса энергии утекает зря по руслу вздорных идей. Много усилий тратится на то, чтобы пройти известный путь и проделать известную работу за счёт всеобъемлющей и в то же время крайне несерьёзной фантастики. Надо поставить перед собой задачу отучить людей производить дутые ценности. Надо отучить потенциальные силы человечества утекать по заброшенному руслу! Если вода течёт через мельницу, то она должна и колеса вертеть! Что нам толку из того, что нам засоряют мозги «Пищей богов» и «Путешествиями на луну», что нам толку из этого, раз это не порождает никакого нового импульса? Надо отучить идеи убегать с доброкачественного пути эмпиризма и заставить поэтический вздор давать воду на общечеловеческую мельницу!

— И это задача синдиката? — спросил Луиджи Дука.

— Да, отчасти. Среди нас есть молодёжь, не зачумленная условностью современной культуры, сама имеющая право и силы на поставку поэтического вздора; но помните, друзья, лучше всего итти путём парадокса, заниматься перешивкой старых вещей — иными словами, итти путём доказательства от обратного, и вам обеспечен новый успех. Короче — задача синдиката создать сенсацию, для чего имеются три данных: современное положение буржуазной культуры, газета «Нью-Таймс» и приличный капитал. Вот отправные точки, на основании которых можно замечательно озонировать застоявшуюся современность! В три молодые головы, в головы Пильмса, О'Пакки и Дука, я вколачиваю свои слова: «Дайте сенсацию и погладьте человечество против шерсти!»

Кудри замолчал и тщательно раскурил сигару.

— Ну, а теперь идите спать. Я скоро буду выть от приступа подагры, в своих комнатах вам будет приятнее провести эти минуты.

Компаньоны начали прощаться.

— Я решительно не понимаю, в чём дело, Пильмс, — обратился к Генри ирландец, — пробрал нас Кудри или так, просто, заполнил несколько минут желчными сентенциями?

— Мне кажется, тут скрывается настоящее дело, Пакки, и я намерен хорошенько подумать, — отвечал Генри, отворяя дверь своей комнаты.

25. Тень Шекспира бродит по концу этой части

(Комната Генри. Прямо дверь. Направо кровать. Посередине стол, Генри и телефон. Горит одна настольная лампа в 50 свечей.) ГЕНРИ (застёгивая пижаму). Да. Мне кажется, что тут скрывается настоящее дело, и я намерен хорошенько подумать.

ГЕНРИ (сидит, глядя на лампу в 50 свечей, и думает). Как неприятен всякий пот, выступающий из размышлений!

ГЕНРИ (встаёт, прохаживается и освежает голову одеколоном). Хорошо! Я говорю: хорошо. Хорошо, старый хитрый Кудри, газетная лисица и типографский волк! Хорошо, Реджинальд Хоммсворд — дрянной биржевик! Хорошо, мистер О'Пакки, хорошо, синьор Дука!.. Хорошо, господин Ковбоев, уважаемый редактор и не менее уважаемый секретарь! Хорошо, Ирена. Вы говорите: сенсация. Это значит — вы говорите: деньги. Но я думаю о том и о другом. Благодарю вас за синдикат и за гостеприимство. Вы думали, я не способен на блеф? А покер? Если вы не пасуете, получайте пять тузов! Блефа нет… потому что… потому что…

(Глаза Генри округляются, по лбу струятся капли влаги, дыхание становится прерывистым… Так он стоит, производя страшное впечатление).

Часа через два Генри схватывает телефонную трубку — в комнате Дука хрипит и надрывается звонок, и в ухо итальянца начинают падать искомканные слова:

— Дука! Говорю я, Пильмс. Идея… Тащите ко мне в комнату чертежи ваших аэропланов!.. Разбудите О'Пакки! Скорее! Живо! Изумительная идея!..

А сам Генри, зажегши свет во всех лампах, разложил на столах географические карты и наклонился над ними, бормоча:

— Необитаемый остров! Год жизни за необитаемый остров!!!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Марсианское предприятие

1. Темнота на два голоса

— Ты не спишь, Годар?

— Нет! Проклятые паразиты не дают мне покоя!

— Да… Тут все койки набиты клопами… Прямо нестерпимо! До чего ими тут воняет!

— Мне эти скоты забираются в бороду… Страшно щекотно!

— Ты знаешь, о чём я думаю, Пулю?

— О чём?

— Да вот, чтобы эта мерзкая посудина, на которой нас везут, случайно напоролась на мину!

— Откуда же ты возьмёшь мину?!

— Мало ли их болтается по морям после войны… Вот, может, и на наше счастье…

— Верно… Всё-таки лучше каторги.

— Поневоле захочешь налететь на мину, когда просмотришь книжку Лондра о нашей достохвальной системе исправления преступников.

— Хорошо, хоть нас везут в Новую Каледонию; говорят, там сноснее Кайенны!

— Как бы… фу, опять клоп! Главное, в этих кандалах нельзя шевельнуться лишний раз! Гонишься за клопом и молотишь себя по зубам железом!

— Проклятые свиньи! Разбойники! Мародёры!

— Мне одного жаль, Пулю, что нам за наши двенадцать лет каторги, полученные в приговоре, не удалось как следует довести дело до конца! Мы, может быть, и подняли бы оккупационный корпус в Дюссельдорфе!

— Ого! Мы бы показали этому мяснику — генералу Дегутту, что означает компартия!

— Я удивляюсь, как нас не израсходовали.

— Было бы лучше для нас! Ты веришь в какую-нибудь возможность побега?

— Как знать?.. Но всё-таки мало вероятия.

— Я вот лежу и думаю, как бы это удрать и отомстить как следует… Когда же мы свернём шеи этим проклятым буржуа!

— Я не могу забыть того молодого парня на нашем процессе, как его… Антуан…

— Антуан Дюшен?

— О! Его, его! За какую ерунду бедняге дали три года крепости.

— Я что-то не припоминаю, Годар.

— Разве ты забыл, что ему в вину поставили оскорбление господина министра — президента Пуанкаре!.. Как он поднял на смех эту ловкую тварь! Тот говорил речь перед оккупационными отрядами, где-то под Кёльном, кучка шовинистов устроила Пуанкаре овацию… Влез на трибуну и сержант Дюшен… «Браво, — закричал он. — Браво! Руриссимо! Mills saluts par nom du cochon a monsieur Poincare-la-Guerre! Ah, brigand! Voleur du charbon! Bravo!! Ruhrissimo! Voleurissimo!!» Дюшена стащили за полы шинели и дали три года крепости.

— Недаром прокурор на второй день процесса щеголял ленточкой Почётного Легиона.

— О, уж об этом Пуанкаре позаботится всегда!

— Посадить бы его на неделю в этот же трюм, в котором они маринуют жертв своего правосудия!

— Ты слишком много жалуешься для коммуниста, Годар!

— Я не жалуюсь, а привожу в порядок свою ненависть!

— Ну, не многого ты этим добьёшься.

— Придётся думать на месте, когда приедем на каторгу.

— Что же, ты морским берегам будешь проповедывать высокие идеи?

Годар скрипит зубами и ворочается на своей койке.

— Тьфу! — плюётся он и отчаянно громыхает цепями, — пусть это дураки расписывают коммунистов как мучеников времён Нерона… Чорта-с-два! Я вовсе не проникнут духом подвижничества!..

— Не брюзжи, Франсуа! — из темноты увещевает его Пулю.

— Хорошо тебе. Ты почти пожилой человек, а у меня под Реймсом самая распрекрасная во всей Франции девчонка. Мы с Сюзеттой ещё в прошлом году собирались в мэрию, да вот….

— Не беспокойся. В этом бычьем стойле — парламенте — найдутся ребята, которые умеют говорить через головы этого стада. Поверь мне — и Доррио и Кашен погрохочут с трибуны…

— А я утверждаю, что самое радикальное это — бежать!

— С тобой никто и не спорит! Говорю — об этом на месте… А теперь давай-ка попытаемся уснуть, не то мы своей болтовнёй привлечем внимание тюремщика. Разве ты не слышишь, как скрипят доски под его тяжёлыми сапожищами…

— Хорошо. Спи спокойно, Пулю!

Чернильная тьма в клетушке-каюте, стоны и лёгкое позвякивание цепей…

2. Густопсовая императрица

В салоне трансатлантического парохода «Ма-жестик» среди кадушек с тропическими растениями, погрузив тела в покой шэзлонгов, трое собеседников:

ДАМА. Я сегодня опять имела телеграмму от Кирилла!

ТОЛСТЫЙ МУЖЧИНА. Что изволит сообщать его величество?

ДАМА. Вот я прочту сейчас… (доставая телеграмму): «Сегодня гулял. Прекрасная погода. Выиграл пари — ведро шампанского. Был у обедни. Кики».

ТОНКИЙ МУЖЧИНА. Его величество неизменно впереди всех.

ТОЛСТЫЙ. Это чрезвычайно знаменательно!

ДАМА. Благодарю вас, господа! Вы всегда отзывчивы и внимательны!

ОБА. О, государыня!.. Мы!.. Гхм!.. Ррр!!!

ДАМА (меняя тон). Как вы думаете, удастся мне устроить новый заём в Америке?

ТОЛСТЫЙ. Голову на отсечение!

ТОНКИЙ. Я уверен, что американские толстосумы не пожалеют денег на восстановление Российской империи.

ДАМА. О, да, да… Но эти практические янки наверное потребуют известных гарантий.

ТОНКИЙ. Но, ваше величество… Ведь вы же можете подписать две-три концессии — и дело в шля… гм! дело сделано.

ДАМА. Идеально, господин Кошкодавов… Но что им предложить, что они больше всего любят?

ТОЛСТЫЙ. Ваше величество! Давайте им нефть, уголь, лес, железные дороги…

ДАМА. Браво, браво!.. Все такие скучные вещи!.. Я ни за что бы не отдала золотые прииски, а нефть, фи!.. Как это им может нравиться такая грязная дрянь!.. Разумеется, я отдам нефть. У нас в России ведь есть какая-то такая река… Баку, что ли?.. Но это не важно… Можно дать и уголь…

ТОНКИЙ. Дайте им один Донецкий бассейн — и достаточно.

ДАМА. Всего только один бассейн? О, какие пустяки!.. Разумеется, дам!.. Благодарю вас, господин Кошкодавов!

ТОЛСТЫЙ. Какой широкий, воистину самодержавный, размах!

ДАМА (вставая). Спокойной ночи, господа… Я счастлива видеть, что лишь в опоре на широкие слои населения можно найти выход из затруднений, создавшихся вокруг престола!.. Такие услуги не забываются вашими государями… Ещё раз — спокойной ночи, господин Пузявич.

Оба мужчины вопросительными знаками согнули спины.

— Пузявич, пошли, пройдёмся по палубе!

— Пойдём, Кошкодавов!

Уперлись у борта, глядя на пенящуюся воду.

— Ты что это бормочешь, Варсонофий? — спрашивает Пузявич.

— Да вот подбираю… посозвучнее… граф Кошкодавов… нет!.. князь Кошкодавов… О! Типично по-русски. Князь Кошкодавов… Ведь и Романовы были прежде Кошкины.

— Ты это к чему!? — изумляется толстяк.

— Да как же! Разве ты не слышал, что сказала императрица? Она так и отчеканила: «такие услуги не забываются»!..

— Дурак!.. Слушает эту бабищу! Императрица!.. Много их теперь!.. Надо об единой неделимой России думать, а не заниматься болтовнёй в шэзлонгах с гастролирующими величествами. Глупости ты делаешь, Кошкодавов!

— Молчи, Казимир! Для восстановления России нужны средства и средства… Вот супруга императора Кирилла и ездит с экономическим… э-э… проектом для возвращения прародительского престола.

— Потерянный путь, Кошкодавов. Я гораздо трезвее смотрю на вещи. То, что раньше находилось в границах Российской империи, никогда больше Российской империей называться не будет. Но опять-таки надо учесть тот факт, что два миллиона эмигрантов должны где-то преклонить свою голову… Я давно мечтаю найти подходящую свободную территорию, где бы удалось вновь основать Российскую империю… Подданных, на первых порах, хватит.

— Да где вы найдёте свободное место? В Африке, что ли, в Сахаре? Или около полюса где-нибудь?

— Уж найдём. Вот Лига Наций поговаривает о том, чтобы нас отправить в Патагонию… Поговорят о Патагонии, а там, глядишь, и отведут где-нибудь в Канаде кусочек землицы.

— Эх, Пузявич! Много у тебя рвения, совсем как раньше с думской трибуны — дробишь языком, что твой Пуришкевич, прожектёрствуешь, а сам ни с места! При таких замыслах нетрудно и на Луну попытаться залететь! Вот оттуда и мозолить глаза большевичью!

— Что ты городишь, Кошкодавов? Да ведь на луне-то воздуха нет!

— Я-то знаю, не маленький! А выходит, что ты и о Луне думал.

— Коли так припрёт нашего брата эмигранта, так и не о том задумаешь!

— Вот не подозревал, чтобы у моего компаньона были такие высокие идеи…

— Это у меня в голове давно колом сидит, Кошкодавов!

Пузявич страстно плюнул в океан и замолчал на минуту.

— Да, лишь я убедился, что советская граница крепче бетона, я так и завертел мозгами на эту тему.

— Зелёное это дело, Казимир! Брось!

— Да как бросить?! Ведь это значит заново основать государство Российское! Найти для него новую территорию!.. Да-с! Это не птичьим удобрением торговать, чем мы сейчас занимаемся!! Плохой ты товарищ стал, Кошкодавов, ненадёжный! Творог!

Кошкодавов обиженно засопел носом. Пузявич сразу заметно смутился, даже было беззаботно запел, но тут ему чем-то залепило гортань, он достал платок, намереваясь высморкаться, но, увидев, что на палубе нет посторонних, сунул платок обратно и обошёлся пальцами.

Варсонофий покровительственно взглянул на него и с внезапной строгостью спросил:

— Гм!.. А у нас ведь кажется титула герцога не было в обиходе?

— Были… привозные… Лейхтенбергские там… ну, и вообще… а что?

— Да так, примериваю… (Вполголоса.) Герцог Кошкодавов, нет, Кошкобергский!.. Лучше — князь!.. Князь Кошкодавов!

3. Хау-даз-хи-дует лорд Стьюпид

Вытесняя 165000 кубических сантиметров воздуха, задевая любую дверную притолку ниже шести футов и 5 дюймов своими рыжими волосами, никогда не улыбающийся лорд Бриджмент Уинстон Стьюпид имел право и средства для себя одного занимать особняк, площадью в 10000 квадратных метров в центральной части Лондона.

Жизненное призвание лорда сложилось из целого ряда определяющих таковое факторов: лорд обладал значительными по своим размерам и доходности угольными копями, несварением желудка и сверхъестественным даром угадывать, с точностью до одного месяца, лошадиный возраст, не заглядывая при этом коню в зубы.

Вся эта куча определяющих лорда признаков способствовала тому, чтоб доходы с копей лорд стремился постоянно куда-нибудь направить, большею частью это шло на удовлетворение других двух черточек лорда. Лечение капризного органа, заставляющего недоумевать лордовы кишки, поглощало известную часть доходов, близкую к трети оных, а изыскания метрического характера относительно каждой встречной лошади (ибо лорд любил доказывать свою правоту с документами в руках) тоже вгоняли ему, что называется, в копеечку.

Дожить до 28 годов под влиянием такой удручающей нормального человека обстановки и не сделаться жертвой внезапного прилива непобедимой скуки было бы невозможно. Действительно, на лорда точно обрушилась гора. Историк достославного рода лордов Стьюпидов безусловно расскажет её в таком виде:

«Во время розыгрыша Дерби лорд Бриджмент сопровождал в коляске герцогиню Девоншайрскую… Кроме этих двух названных особ в коляске были посланник Швеции и итальянский атташе. Возник разговор о замечательной способности лорда относительно лошадиного возраста. К случаю, коляску опережало запряжённое четвёркой ландо принца Уэлльского. Лорд, точно декламируя, бросал определения: «первая правая — пять лет четыре месяца, левая — шесть лет два месяца, задняя правая…» — тут лорд умолк и громко зевнул. Герцогиня была страшно шокирована. На робкий вопрос итальянского атташе о задних лошадях лорд устало отвернулся».

Этот почти трагический случай послужил поворотным пунктом в жизни лорда. Оставив свою страсть с лошадиными годами, лорд убедился, что в жизни у него ничего-то нет, кроме доходов и нерадивого желудка. В конце концов всё имеет свою реакцию, и вот мы видим, что лорд Бриджмент изволил внезапно заметить, что на свете имеются вещи, именуемые хотя бы Европой, Америкой и т. д. Подобная новость даже вызвала на его землистом лице гримасу, которую очень близкие лорду люди безусловно бы нашли возможным счесть за лучезарную улыбку. Всё пришло в относительное оживление. Камердинер изумился, услышав о чемоданах, а дворецкий послушно и бесстрастно сказал «так точно, милорд», когда лорд через восемь дней, внезапно вернувшись из европейской поездки, сказал: «Европа — это дутое предприятие, нигде нет порядочных бифштексов».

Так закончилось знакомство лорда со Старым Светом.

Совершенно случайно, бродя по своим многочисленным покоям, лорд увидел на стене фотографию прелестного морского судна. Он недоумевающе посмотрел на эту штучку и, ощутив внезапное беспокойство, позвонил дворецкого.

— Что это? — ткнул он костлявым пальцем в фотографию.

— Это ваша паровая яхта, милорд! — невозмутимо отвечал великолепный слуга.

Лорд ещё раз посмотрел на изображение корабля.

— Гм.

И, поворачиваясь на каблуках, добавил, должно быть по старой привычке, правда, показывая на фотографию:

— Запрягите… Я еду… в Америку…

4. Астрономия, уложенная в чек с далеко не астрономической цифрой

Ковбоев и Кудри, перебивая друг друга, сыплют град слов на голову утонувшего в кресле лохматого седого человечка.

— Вы только учтите, дорогой профессор… Мировая сенсация!

— Нет, нет, не могу! — отмахивается профессор.

— Слушайте, мистер Каммарион, мы, газетчики, не можем упустить такой замечательный случай. Сигналы с Марса бывают не каждый день. Это ведь не какая-нибудь мексиканская революция или ограбление кассира!

— Но, честное слово, уверяю вас, что никаких сигналов не было видно, — отмахивается профессор.

— Послушайте, профессор, так нельзя! Видите телеграмму, — и Ковбоев в сотый раз разворачивает листок: — наш сотрудник, астроном-любитель наблюдал Марс во время великого противостояния на Аконгагуа и уверяет, что видел сильнейшую вспышку на Марсе.

— Ах, господа!.. Я сорок лет просидел за телескопом и не думаю, чтоб в эту ночь у меня глаза заволокло туманом.

— Но, профессор, ведь вы же сами говорили, что небо то и дело покрывалось облаками… И то, что не могли случайно заметить вы, увидел наш сотрудник.

— Ни один астроном мира не сообщал ничего подобного.

— Да, но случай!..

— Мы не можем бросать своим именем в угоду случаю!

— Ах, дорогой профессор, всего лишь небольшую статью, двести строк и… знаете… двадцать пять долларов строка! Помилуйте, ваше имя!!

Феликс Каммарион не слишком твёрдо, но всё же отрицательно качает головой.

— Это почти шантаж моих собратий, — вяло парирует он. — Вы говорите… двадцать пять долларов?

— Да, да!! Или по сорок долларов за сто строк!

— Нет, дело не в этом… можно и двести строк, но судите сами… непроверенный случай…

— А, профессор, ну какая же может быть тут проверка, судите вы сами!! — всплескивает руками Ковбоев.

— Нам хотелось бы иметь в статье небольшие вычисления, — осторожно вводит Кудри, — допустим, что световая вспышка была не обыкновенная сигнализация, а сопровождалась бы отправкой на Землю какого-нибудь тела, снаряда, допустим.

— Ха-ха-ха, — засмеялся седовласый астроном, — и неужели вы верите подобным штукам?..

— Как сказать, — косит глада на сторону Кудри, — мы такая же публика. Публика любит такие блюда, что ж поделать… Надо питаться из того горшка, около которого работаешь.

— Но ведь это для очень маленьких детей.

— Профессор, вы отчаянный скептик!.. Но, конечно, редакция располагает возможностью предложить вам за труды по вычислениям гонорар в пятьдесят долларов за строчку, если вы в вашей статье благоволите указать, в какой срок, конечно гипотетически, может достигнуть снаряд Земли, если вспышка произошла, как сообщает сотрудник, в 2 ч. 42 м. ночи?

— Ах, друзья, — улыбается профессор, — я никак не думал, что публика так жадна!.. Хорошо, я проделаю эти пустяковые расчёты. У меня будет ощущение писания юмористического рассказа… Ха-ха-ха!..

— Вы большой комик, профессор… Разрешите выписать аванс… — Ковбоев вытащил большую, как гладильная доска, чековую книжку.

— Вот!

Профессор двумя пальцами взял чек и сладострастно повертел им в воздухе.

— Хорошо, хорошо, друзья!.. Я к утру пришлю вам эту статью!

— О!

Две руки в отчаянном рукопожатии парализовали слабую руку учёного.

— Слушайте, Кудри, — игриво ткнул в бок приятеля Ковбоев, — это ведь не шутка… Подпись не какого-нибудь громодела, а самого, понимаешь, самого профессора Феликса Каммариона!!!

— Да, это будет номер!

5. О чём кричали мальчишки-газетчики

На утро профессор прислал аккуратный пакет, а к вечеру толпы горластых газетчиков ринулись по нью-орлеанским улицам, размахивая листами «Нью-Таймса».

— Сигналы с Марса!!

— Полёт марсиан!!

— Неизвестный снаряд в пути вторые сутки!!!

— Приблизительный день прилёта!

— Сигналы!!!

— …на-а-лы… ар-са-а!..

На первой странице портрет и статья профессора. Да, да, конечно, утверждать окончательно трудно, но есть возможность думать, что усиленное мерцание планеты в таких-то широтах и долготах можно рассматривать как световой сигнал… Допуская, дальше, полёт какого-нибудь снаряда, как следствие выстрела, могущего служить причиной светового явления, можно сделать кое-какие расчёты. Не увлекаясь числами, взятыми с потолка, — писал профессор, — а учитывая те-то и те-то довлеющие факторы, можно указать, что снаряд пробудет в пути столько-то времени и, следовательно, прибудет на нашу планету около 8 часов утра 16 сентября сего 1924 года. Подпись: «Феликс Каммарион».

В постскриптуме (двести долларов строчка) профессор даже указывал, что ничего нет удивительного, что снаряд упадёт в Соединённые Штаты, где-нибудь между Сен-Луи и Нью-Орлеаном…

6. Глава, выдержанная в МОПР'овских тонах

— Вот полгода прогнули спины, а просвета никакого не видать, — мрачно говорит Годар, затянувшись дрянным табаком и сплёвывая.

— Ну, уж ты чересчур мрачно смотришь на вещи, — увещевает его Пулю, — хорошо хоть, что нас перевели из Каледонии сюда, на Маркизские острова.

— А что тут, не один, будто, чорт? Там каторжный труд и тут каторжный труд… Совершенно отрезаны от мира… Тут и пароходы-то редко ходят.

— Ишь, что захотел. Пароходы! Должен радоваться, что полицейские баркасы часто заходят… Вон вчера какой опять пришёл, — у пристани стоит.

— Ну, вот, стоит! А мы что моргаем, — взять и удрать на нём!

— Шутка — удрать! Да куда? На запад нельзя — там кишмя кишит островами. Уж если попробовать, на восток — в Чили.

— Не рассуждай пока, Годар! Баркас-то ещё у пристани, а мы под конвоем.

— Пфе! Сегодня же ночью мы будем в открытом океане!

— Очень трудно и опасно.

— Да уж лучше заработать пулю в голову, чем ждать какого-то освобождения!

— Не так горько! Ведь о нас всё ж таки заботятся… Вон из России шлют, из МОПР'а…

— МОПР! Когда все посылки тщательно просматриваются и тщательно уменьшаются администрацией.

— Важен факт сочувствия, а это уж одно должно ободрять, Годар. Ты очень горяч и раздражён!

— Ладно! Однако, ты намереваешься испытать сегодня ночью судьбу и удрать на полицейском баркасе?

— Что ж, рискнём!

— Эй, вы! Поворачивайтесь!!! — раздался окрик надзирателя, и оба коммуниста, покорно взяв мотыки, начали взметывать почву.

7. Плыви, мой челн!

Гул прибоя. Волны шурша ворочаются по песку. Две тени крадутся, прячась за каждый выступ… За шумом волн не слышно даже громкого голоса…

— Сегодня страшная непогода, Годар! Надо было бы отложить на завтра нашу попытку!

— Не велика важность, если и утонем. Вдобавок, разве это порядочный ветер! Какой это ветер?

— Вздор! Тише! Видишь, часовой торчит у баркаса.

— Ну-ка, давай сюда полотенце! — азартно говорит Пулю.

— Возьми!

Минута — и товарищи крутят руки назад зазевавшемуся полицейскому.

— Ткни его носом в песок, чтоб не орал! Так! Ну, а теперь помоги толкать баркас!

— Уф! Как он врылся в песок.

— Не забудь положить ружьё часового, да сними с него патронташи.

Пыхтят, толкают, наконец, постепенно сталкивают судно в зыбь.

— Ты умеешь заводить мотор?

— А как же! Ведь я был на фронте шофёром!

— Пускай!

— Внимание! Держи руль!

Пулю ухватывает штурвал, Годар склоняется над маховиком.

— Тук-тук-тук!

Зафыркала машина. Баркас ринулся во тьму — навстречу неспокойным волнам.

8. Много шуму из ничего

Вечерний выпуск «Нью-Таймса» от 15 сентября осторожно повторил в небольшой, но достаточно видной заметке, что вот, согласно исчислений профессора Каммариона, завтра в 8 часов утра мог бы произойти на землю прилёт марсиан, но, кажется, ничего подобного не произойдёт, так как ни один астроном мира не заметил никакого снаряда в межпланетном пространстве. Орлеанцы уделяли заметке время длиной в одну сигару, и этого было достаточно, чтоб на утро 16 сентября все были слегка встревожены и, нет-нет, и взглядывали на небо.

Означенные для прилёта восемь часов прошли…

В городе началась обычная сутолока, там и сям раздавались иронические замечания о современных учёных. Орлеанцы окончательно разочаровались.

На всей этой истории великолепно заработал издатель Герберта Уэллса, выпустивший три издания «Войны миров». Можно клятвенно утверждать, что к девяти часам утра эта книжка не занимала ни одной головы. Время, положенное на известное впечатление и ожидание, прошло, и даже янки были готовы ждать от прибывающих марсиан опоздания не свыше как на четверть часа, ибо иначе немыслимы какие-либо иные отношения между деловыми людьми и планетами.

Около половины двенадцатого в редакционный кабинет Ковбоева влетел растерянный профессор Каммарион и, потрясши в воздухе номером «Южного Геральда», бессильно рухнул в кресло… Ковбоев и Кудри кинулись к профессору.

— Позор! Скандал! Я навсегда скомпрометирован! Прочтите! — И Каммарион ткнул в нос Ковбоева газетой.

Ковбоев осторожно взял лист в руки и сделал вид, что читает статью, содержание которой он уже отлично знал.

«Южный Геральд» помещал статью одного европейского астронома, ярого врага Каммариона, полную ядовитейшей иронии в адрес коллеги.

«Разумеется, — писал он, — нельзя отрицать, что долгое сиденье под телескопом и злоупотребление сенсационной и фантастической литературой, а также и возраст, в котором самые выдержанные и зрелые люди начинают сдавать в сторону ребячливости, позволили уважаемому профессору Каммариону размечтаться на страницах «Нью-Таймса». У нас, в Европе, подобные функции принадлежат гг. писателям, но чтоб порядочный астроном мог дать свою подпись под такой статьёй, это не укладывается ни в какие рамки и может быть объяснено или научной безграмотностью или соответствующим вознаграждением от издательства падкой на дутые сенсации газеты, каковую из себя представляет «Нью-Таймс"».

— Вы видите! Вы видите, что вы наделали. О!.. Горе мне!.. Воспользоваться моими стеснёнными обстоятельствами и за доллары купить мой позор! О!.. — хрипел Каммарион, поминутно падая в обморок.

— Успокойтесь, успокойтесь, профессор!.. — суетился Кудри, — ради бога, успокойтесь, но они ещё могут прилететь, эти самые марсиане!

— Кому вы это говорите! — вскипел профессор. — Со мной обращаются, как с маленьким ребёнком. Вы думаете, я позволю себя дурачить! Они прилетят!.. Я пойду в суд, я буду жаловаться! Позор! Него…

На столе неистово захрустел телефон. Ковбоев включил громкоговоритель.

— Алло! Ковбоев? — послышался прерывистый голос Пильмса, — скорее за город… шесть километров к западу… Колоссальный аппарат сделал спуск. Безусловно — марсиане!.. Еду на гоночном авто… Жду.

Каммарион выпучил глаза и смотрел в рупор…

— Едемте, профессор, — хлопнул его по плечу Ковбоев, успевший отдать ряд приказаний и шлепком выводя профессора из транса, в который того бросило сообщение Пильмса.

А через 20 минут тысячи мальчишек махали экстренным выпуском «Нью-Таймса».

— Прилёт марсиан!

— Аэроплан!

— Шесть километров к западу!!!

— Сотрудник «Нью-Таймса» уже на месте!!!

— Прилёт марсиан!!! Марсиане!!!

9. Читатель! не будь доверчив, как нью-орлеанец

Среди табачного поля огромный поблескивающий аппарат. Низко пронёсся над землёй, спланировал, смолк и стоит, не подавая признаков жизни…

Через десять минут два гоночных автомобиля показались на шоссе, каждую минуту возникали на шоссе клубочки пыли, указывающие на прибытие всё новых и новых машин…

Через кочки вспаханного поля, ломая стебли табака, неслись, стремясь обогнать друг друга, две передовые машины. За ними неуклюжей кавалькадой мчались другие.

Из первой подъехавшей к аппарату машины выскочил Генри Пильмс и гаркнул своему противнику:

— «Нью-Таймс» — первый!.. Всюду!.. Всегда!

Из второго авто вылез сухопарый рыжий джентльмен и критически взглянул на таинственный аппарат. Генри тем временем сделал несколько фотографических снимков.

— Алло! Эй! Как вас там! Выходите!

Сквозь толстое окно кабины мелькнуло бородатое лицо, и внутри аппарата что-то захрустело.

Генри отскочил, рыжий джентльмен стоял как вкопанный и только вдел в глаз монокль.

Тем временем вокруг аппарата сбилось порядочное кольцо автомобилей, и место спуска было окружено галдящей суетливой толпой:

— Страшно походит на аэроплан!

— Да это и есть аэроплан!

— Но какая необычайная конструкция!.. Он длинён уж очень!

— Нет винтов!!!

— Это металлический аппарат!

— Он на червячных полозьях!

— Ничем не пахнет.

— А вы не боитесь марсиан?

— Да это не марсиане.

— Бросьте! Но почему-то их не видно!

— Ой, внутри шум!

— А-а-а!!

Толпа с криками отхлынула прочь. Только некоторые отчаянные фотографы, пятясь, наводили свои камеры. Непосредственно у аппарата стояли Пильмс и рыжий.

В кабине поднялись жалюзи, и в просвете показались два коричневых голых человека со шлемами на головах, вроде респираторов.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что они не голые, а затянуты в какую-то шерстяную прочную, похожую на войлок, ткань. Кое-где на этой оригинальной одежде виднелись крошечные застёжки.

Пять секунд гробового молчания. Один из марсиан осторожно снял шлем, открыв бородатое бледное лицо, и осторожно вдохнул воздух. Мгновенно лицо его прояснилось, показалась даже улыбка, и он помог своему соседу освободиться от его шлема. Перед толпой оказался другой бородач в очках.

— Люди!.. — пронеслось в толпе.

Слышалось хрустенье подоспевшего киноаппарата.

Прибывшие с любопытством осматривали толпу, всё ещё стоя на пороге кабины. Наконец, человек в очках поднял руку. И этот, оказывается, не только международный, а и межпланетный знак парламентёрства был мгновенно понят. Воцарилась тишина. Даже кино-оператор бросил ручку.

— Реол! — произнёс человек в очках, указывая пальцем на небо.

Его товарищ протянул руку внутрь кабины и, достав кусок бумаги, походившей на шёлк, развернул карту с двумя полушариями. Люди тотчас узнали этот изрезанный зелёными водянистыми бороздами рисунок.

— Марс! — завизжал стоящий на автомобильном сиденьи профессор Каммарион, падая в обстоятельный обморок.

— Марс! Марс!.. — понеслось в толпе.

— Реол! — ещё раз сказал гость из другого мира, тыча пальцем на карту.

Новое поднятие руки. Новая тишина.

В руках марсиан металлическая дощечка и палочка. Один держит, другой, в очках, постукивает.

Короткий удар, дробный удар, два коротких, опять дробный, два дробных, два коротких…

— Телеграф! Морз! Какой язык? Тук-тук-тук! — стучало по дощечке.

Множество внимательно прислушивалось. Две минуты прошли в выстукивании.

— Непонятно!!

Марсианин остановился и сказал:

— Реол.

И добавил выстукиванием:

— Сигнализация.

— Сигнализация!! — раздалось с десяток голосов, — это по-английски.

— Нет по-французски!!

— И так, и так!

Опять знак руки.

— Тук-тук-тук!

«Мы люди Реола!» на французском, английском, итальянском, немецком и испанском языках выстукал марсианин, и пёстрая многоязычная американская толпа дала пять переводов.

— Мы слышали ваши сигналы. Их много. Много разных сигналов. Мы поняли сигналы.

Десятки голов кивали в знак понимания. Ободрённые успехом, марсиане продолжали выстукивать.

— Мы имеем аппарат ещё высоко. Его не видно. Мы не умеем объяснить, мы должны вернуться к нему через три дня. Мы просим учёных сюда в аппарат. Нас двое.

Кудри и Ковбоев ведут растерянного Каммариона под руки к аппарату. Толпа, узнав учёного, орёт:

— Гип-гип! Ура — Каммарион! Гип-гип!

Неуклюже подсаживают старца в кабину, за ним, на безмолвно признаваемых правах, лезут Ковбоев и Генри.

Высокий рыжий субъект лезет в карман сюртука и, вынув из бумажника карточку, суёт её в руки марсианина. Тот неловко вертит кусочек картона, на котором оттиснуто: Лорд Бриджмент Уинстон Т.Стьюпид.

Лорд тянет руку для рукопожатия; марсианин, недоумевая, смотрит на эту костлявую ладонь. Лорд дьявольски смущён. Однако марсианин помогает ему влезть.

Через минуту Ковбоев показывается в дверях кабины и поднимает руку.

— Граждане Нью-Орлеана! Я редактор «Нью-Таймса»!! Прибывшие гости с Марса вступили в разговор с уважаемым профессором Каммарионом. Сейчас с авто подадут в кабину телеграфный аппарат, и сведения будут направляться в типографию непосредственно… Генри Пильмс, которого вы все отлично знаете, заботится о снимках. Газета будет выходить каждый час с отчётами профессора Каммариона. Кинооператор через полтора часа будет демонстрировать фильм в «Парамоунт-Паласе».

Гром аплодисментов прервал речь Ковбоева.

Надо отдать справедливость американцам.

Для чего глазеть и тратить время, когда есть газета и снимки? Информация в опытных и солидных руках. И сотни автомобилей запрыгали через поле на шоссе, утягиваясь в город.

Редкая тактичность: немедленно был призван хозяин табачной плантации для возмещения убытков, но тут вмешался Кудри и объявил, что редакция «Нью-Таймса» в состоянии взять на себя ответственность за испорченное поле, ведь первый, — Кудри упёр на это слово, — первый проехал по полю сотрудник «Нью-Таймса». Не виноват же хозяин, что сотрудники «Нью-Таймса» везде первые.

10. Ещё раз: читатель! не будь доверчив, как нью-орлеанец

Через час, как обещал Ковбоев, номера «Нью-Таймса» двухсоттысячной массой ринулись на улицы Нью-Орлеана. Далее четырёх кварталов от редакции не мог проникнуть ни один газетчик — всё издание расплылось в колоссальной толпе. «Южный Геральд» должен был умереть от зависти.

Сообщений немного. Несколько строк самым жирным шрифтом:

«Марсиане прибыли, как следует понять, на большом аппарате, внутри которого находился прибывший под Нью-Орлеан аэроплан. Аппарат находится, судя по объяснениям, на высоте трёх марсианских часов, приблизительно на границе атмосферы. Необходимые пояснения. Аппарат невидим, потому что, вероятно, обладает некоторой отражательной поверхностью и вообще пока в познаниях марсиан нет достаточного количества специальных земных слов, чтоб они могли объяснить принцип устройства аппарата, хотя и выказывают героические усилия. На Марсе, именуемом, по-ихнему, кстати сказать, единственному, языку, Реолом, имеются радиоустановки, столь чувствительные, что улавливают все земные передачи, которые марсианским учёным удалось расшифровать, несмотря на большое количество земных наречий».

Заметка Каммариона кончалась обещанием дать в следующем номере новые описания.

Тут в дело издания вмешался Реджинальд Хоммсворд. Этот практический человек сразу же, с первого отчётного номера, выступил с обращением к публике:

— Дайте ваши объявления в отчётные номера «Нью-Таймса»! Следующий номер полмиллиона экземпляров!! Между заметок о марсианах — двадцать долларов строка. Под фотографиями с марсиан — двадцать пять долларов. В рамке с марсианской фотографией над подписью к этой самой фотографии — сорок долларов. Давайте ваши объявления в «Нью-Таймс»!

Через час успех первого номера и редкая сообразительность Хоммсворда уже позволила видеть полумиллионную лавину сырых газетных листов в продаже.

Выловим то из относящегося к марсианам, что попадалось взору среди лавины объявлений:

«Марсиан — двое. Оба мужчины. На Марсе имеются также и женщины. Один из них был любезен и разделся. Прекрасно сложенный человек. Доктор, приглашённый мистером Ковбоевым, был изумлён. Другой близорук, носит оригинальные очки и более слаб на вид. Оба учёные. Это первый пробный прилёт. Намереваются установить правильное сообщение. В развитии культуры на Марсе нет особенной аналогии, хотя всё очень близко. Они спрашивают, что такое деньги, никак не могут понять их экономического значения. У них, очевидно, высоко поставлена техника и сильно развиты во всём математические навыки. Можно сделать комплимент г. Герберту Уэллсу за его некоторую проницательность: марсиане, как более культурные люди, имеют основой счёта 12, а не десять, дюжина у них первое двузначное число. Сутки у них делятся на 12 часов по 144 минуты, так что три марсианских часа являются — шестью земными и 360 земных минут оказываются 432 марсианскими минутами, хотя и обозначаются знаком, соответственным третьей сотне, вернее, третьему гроссу. Из-за частого перевода с сотен на гроссы и незнания условных обозначений приходится отказаться временно от разбора ряда математических формул и записей, предложенных нашему вниманию».

В третьем номере (тираж 1200000, два специальных поезда в окрестности) сообщалось:

«Марсиане спрашивают, что такое война, Антанта, СССР, Коминтерн и другие слова, улавливаемые так часто их приёмниками. Из чувства чисто воспитательного, а отчасти и из стыда за человечество, мы отговорились, что это предметы насущных потребностей, пищевые продукты, в большом ходу находящиеся в обращении. Гости, по-видимому, удовлетворены… Разговариваем перестукиванием, потому что произношение знаков марсиане не могут усвоить, да и нет времени. Через шестьдесят пять земных часов они обязаны вернуться на ожидающий их на высоте сотен километров аппарат для возвращения на свою планету».

Четвёртый номер — два миллиона тиража и пять поездов в различных направлениях. Вышло также повторное сводное издание для снабжения иногородних читателей. Контора «Нью-Таймса» разрывалась от посетителей, пришлось вызвать полицию для установления порядка.

Нью-Орлеан, казалось, кипел в одной точке, и эта точка была редакция «Нью-Таймса».

«Марсиане не едят мяса. Марсиане питаются исключительно растительной пищей, у них запасы каких-то салатов».

Моментально один расторопный ресторатор-француз выставил колоссальный плакат у двери с предложением: «салата а-ля-Марс» и кормил валом валивших любопытных гастрономов каким-то репным месивом, сдирая дикую цену.

К вечеру на улицах появились выкрики: «Южный Геральд»! «Южный Геральд»!!» — Ни одного номера этой газеты не было продано, а в десятом выпуске «Нью-Таймса» петитом, точно о столкновении экипажей шла речь, сообщалось о самоубийстве радактора «Южного Геральда».

«Нью-Таймс» выходил всю ночь. Издательство оказалось на высоте, обнаружив непостижимые запасы бумаги и редкую гибкость типографской части работы. В ночь на семнадцатое сентября Кудри уже успел купить восемь контор в городе, где принималась подписка и объявления. У железнодорожного треста было арендовано триста паровозов и две тысячи вагонов для развозки газеты.

Нью-Орлеан был вулканом, и кратер его был в редакции «Нью-Таймса».

11. Трафаретное заседание сената

Мистер Куллидж в изнеможении лежал на кушетке. Около него суетились супруга и доктор.

— Ах, доктор, — хватала за рукав жреца науки почтенная дама, — я положительно не представляю, что с ним!

— Успокойтесь, миссис. Ради бога успокойтесь. Нервный припадок и только. Я сейчас помо…

Мистер Куллидж вскочил как встрепанный с кушетки и потряс кулаками.

— Чорт знает что такое!! Тысяча чертей и статуя Свободы!! — изрыгнул он, поразив и супругу и врача: — Я ещё не выбран в президенты как следует, а уж на меня взвалили миллион забот! Секретаря!! Где секретарь?!! Вы что стоите?!! Зовите секретаря!

Жена и доктор, пятясь, направились к двери. Вошёл испуганный секретарь.

— Что там ещё за дьявольщина??. Какие такие марсиане? Кто дал им право нарушать установленную квоту для иммигрантов?! Там адский переполох в этом Орлеане. Созвать сенат!! — орал Куллидж. — Поворачивайтесь, олух!!

Мистер Куллидж достаточно солиден, чтоб так волноваться, а тут ещё явное нарушение закона о въезде в Америку. Вдруг у них ещё с собой спиртные напитки? Арестовать! Что смотрит полиция??

Через час Куллидж всходил на трибуну.

— Говорят, — мрачным тоном начал он, — что вчера утром в Нью-Орлеан прилетели будто бы жители Марса… Я вчера был нездоров и узнал об этом лишь сегодня. Прошу высказаться господ сенаторов, кто знает что-либо об этой чертовщине.

Куллидж отпил воды и уселся. Целый ряд сенаторов записался на речи. Зал вытянул шеи, когда первый оратор стал на трибуну.

— Да, в Нью-Орлеан действительно прилетели жители Марса… Величайшее событие… замечательное событие!.. Сотни учёных кинулись в Орлеан… Марсиане пробудут трое суток; утром девятнадцатого сентября они улетят… Более точными сведениями располагает газета «Нью-Таймс».

Второй сенатор вынул скомканный номер газеты…

— Вот мне удалось получить от знакомого авиатора номерок «Нью-Таймса»… Ммм. Ряд выдержек: «Одежда марсиан — эластичный покров из мягкой шерсти на металлических пуговицах. Кра-сиво и просто… Покупайте подтяжки «Дипломат»!..» Ах, виноват, это объявление в тексте!.. «На аппарате ряд измерительных приборов, близких по своей конструкции к земным образцам. Оптика и точные инструменты. Джон Парсон! Нью-Орлеан!» Тьфу, опять объявление! Тут на каждом шагу… «Аппарат сконструирован на совершенно особом принципе, корпус оригинальный, аллюминиевый сплав, с бронзовым отливом… Рельсы. Цветные металлы… Западный металлургический трест…» Положительно невозможно читать газету — одни объявления!..

Когда газета была прочитана с благополучным под конец лавированием среди коммерческих анонсов, начали с трибуны сыпаться проекты и деловые замечания.

— Надо их оштрафовать за незаконный въезд, — пробурчал Куллидж: — они срывают квоту!

— Помилуйте! Такой исключительный случай!

— Закон не может итти на уступки! Вы знаете, господа, что такое американский закон!

— Без намёков!! — рявкнул кто-то сзади.

— Тише!! — зазвонил в колокольчик председатель.

— На Марс надо послать представителей…

— От «Стандарт-Ойля»! — выпрыгнула реплика.

— От Синдиката Железных Дорог!

— Нет! Надо послать от Дженерель-Электрик-Компани! Надо проверить их установки!!

— От Трансатлантического пароходства!!!

— От правительства!! Надо делегатов от правительства!!!

— Надо взять концессии!!!

— Стандарт-Ойль!! Стандарт-Ойль!!

— От синдиката по торговле шерстью!!

— Кредиты!! Есть ли на Марсе банки?

— Доллары берут и на Марсе!!

— Кр-р-редиты!! Правительственные кр-ре-диты!!

— Стандарт-рт-Ойль!!!

— Посла! Непременно назначить посла!!

— Невозможно!! — завизжал Куллидж.

— Невозможно! — басом отрубил Юз. — Вдруг у них вроде Советов. Государственный департамент не может принимать опрометчивого решения. Посол не будет послан!

— Тогда интервенцию!!

— Требуем признать Марс!!

— Де-юре!

— Нет, только де-факто!

— Де-юр-рр-р-ре!

— Стандар-р-рт-Ойль!!!

— Нет!!!

— Де-юр-р-ре!!

— Стандарт-Ойль… самостоятельно…

— Де-факто!

— …юре…

— Посла… посла!.. осла… а-а!..

12. Доллары и различные телеграммы

Хоммсворд и Ирена заняты исчислениями.

— Марсиане живут вот уже 59 часов… Выпущено 55 номеров газеты с общим количеством…

— 112 миллионов экземпляров, — подсказывает Ирена.

— Так, по отчётам наших контор объявлений принято на 19 миллионов с тысячами… Сейчас подсчитаю расходы. — Хоммсворд наклоняется над бумагами.

— Телеграмма! — объявляет бой.

— Вторая!

— Третья!!

— Тише, тише!! Не все сразу!

— Кудри! Кудри-и! — кричит Ирена в кабинет, — рано спать! Идите сюда, телеграммы.

Толстый Самуил сползает с дивана и глядит бессмысленными глазами.

— Вот, — смеясь подаёт ему телеграммы девушка.

Кудри воздвигает очки на нос и, почесываясь, распечатывает телеграммы.

— Тьфу! — плюётся он, — стоило беспокоить… Наш корреспондент сообщает, что супруга этого нового русского императора Кирилла прибыла в Вашингтон… Кому-то это нужно сейчас, путешествие этой дуры… Те-те-те! — поднял он палец, — вот это поинтереснее. Знаете, от кого?

— Ну?

— От председателя сената!

— О!

— Ммм… важные постановления… «Впредь на влёт в Соединённые Штаты выбирать визу… Снабдить марсиан каталогами лучших фирм!.. Объявить, что векселя солидных марсианских предприятий к учёту принимаются… Предложить марсианам признать вашингтонское соглашение…» Ха-ха-ха!!!

— Ха-ха-ха!! — залились Ирена и Хоммсворд.

— Ха-ха-ха!! Ха-ха-ха!!!

— Ой… Ха-ха-ха!..

Кудри снимает очки и вытирает слёзы.

— Хорошо, что хоть не делегируют на Марс полдюжины капитанов Армии Спасения.

— Ну,


Содержание:
 0  вы читаете: Блеф : Борис Липатов  1  ПРЕДИСЛОВИЕ : Борис Липатов
 3  2. Буря в ложке воды, или шанже-во-пляс : Борис Липатов  6  9. Как надо брать интервью : Борис Липатов
 9  13. Глава с просьбой привыкнуть к биржевым махинациям : Борис Липатов  12  20. Бирже забили гол : Борис Липатов
 15  24. Невозможно скучная речь Кудри : Борис Липатов  18  4. Как примерный сын с похвальным терпеньем 32 года ждал смерти папаши : Борис Липатов
 21  10. Блондинка, говорящая о большом количестве долларов : Борис Липатов  24  16. Тайна редакционных кулис. Вторая серия : Борис Липатов
 27  22. Оргглава : Борис Липатов  30  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Марсианское предприятие : Борис Липатов
 33  4. Астрономия, уложенная в чек с далеко не астрономической цифрой : Борис Липатов  36  10. Ещё раз: читатель! не будь доверчив, как нью-орлеанец : Борис Липатов
 39  13. 54 секунды лошадиного бега : Борис Липатов  42  17. Пулю очнулся. Годар тоже : Борис Липатов
 45  20. Ле карт уверт. Это не фантастический роман : Борис Липатов  48  2. Густопсовая императрица : Борис Липатов
 51  8. Много шуму из ничего : Борис Липатов  54  11. Трафаретное заседание сената : Борис Липатов
 57  14. Глава, посвящённая памяти Горбунова и Аверченко : Борис Липатов  60  18. Мистер Пальбур, заслуживающий памятника в 21 фут и 4 дюйма : Борис Липатов
 63  21. Полная иллюзия прилёта на Марс : Борис Липатов  66  3. Парламентёрские дрязги на Марсе : Борис Липатов
 69  7. Ковбоев говорит: пасс! : Борис Липатов  72  11. Философия лопнувших сейфов : Борис Липатов
 75  14. Недоговорённости сбиваются в стадо : Борис Липатов  78  17. Весьма почтенное прожектёрство российских сановников : Борис Липатов
 81  20. Сиятельное интервью и… вообще : Борис Липатов  84  1. Герметические люди : Борис Липатов
 87  5. Земная жизнь : Борис Липатов  90  9. Сила привычек : Борис Липатов
 93  12. Разжёванный буржуй : Борис Липатов  96  15. В душу Дука вложили дискуссию : Борис Липатов
 99  18. Взрывчатые выводы инженера Дука : Борис Липатов  102  21. Смерть обезоруживает коварство : Борис Липатов
 103  22. Глава заключительная, а потому наполненная всяческими отговорками : Борис Липатов    



 




sitemap