Фантастика : Социальная фантастика : ГЛОРИЯ : Вадим Михальчук

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Странные социальные выверты происходят порой с колонией, оставшейся без связи с метрополией. Страшные общества возникают. Но родина остается родиной, и человек чудом оказавшийся в большом космосе и не знающий куда ему возвращаться, все равно будет ее искать... Через многое придется пройти, стать пилотом высшего класса. Вот только обрадуется ли герой, достигнув цели?

Михальчук Вадим

ГЛОРИЯ

Фантастический роман


Пролог


Вскоре после открытия гиперпространства население Земли, задыхающееся в переполненных городах, получило шанс начать всё сначала.

Это было начало Великой Галактической Экспансии, время, когда огромные массы людей, используя звездолёты любых типов и конструкций, бросали насиженные места и покидали Землю. Впереди их поджидала неизвестность...

"113 год Галактической Экспансии.

Грузопассажирский тягач «Атлант» с экипажем из 130 человек, несущий 10 тысяч переселенцев и стандартную партию груза, стартовал с орбитальной станции «Сателлоид-3» и ушел в гиперкосмос.

Последнее сообщение, полученное от звездолета по каскадной системе радиобуев, содержало обычный набор текущих координат. Затем «Атлант» вышел в область радиомолчания и след его был потерян.

Судьба экипажа и десяти тысяч колонистов неизвестна до сих пор. Предполагается, что звездолёт направлялся к планетным системам, уже исследованным автоматическими разведзондами.

Никаких сообщений о достижении намеченной цели не поступало.

Краткая история галактических исследований,

Том 2, статья 27 " Великая Галактическая Экспансия.

100 – 322 годы ".

Планета была покрыта водой почти полностью. Из многокилометровой толщи северного океана поднимались крохотные, обветренные ветрами и изъеденные волнами, клочки суши. В южном полушарии волны разбивались в мельчайшие солёные брызги о скалы огромного острова, самого большого на всей планете, так похожей на Землю.

Земля...

Это было старое слово, старое, как само Время, смутное воспоминание о безвозвратно ушедших днях.

Люди в корабле уже почти не помнили Землю, двадцать лет запертые в стальном упорядоченном хаосе стен, переборок, люков, грузовых отсеков. Для главного бортового компьютера Земля была лишь набором цифр и астрономических координат в самом начале пути. Компьютер хранил в своих кристаллических схемах воспоминания о Земле, маленькие кусочки кибернетической памяти несли в себе закодированную память тысяч лет: от структуры ДНК до космических полётов в гиперкосмосе, всю необходимую информацию, которую могли собрать ученые далекой Земли, превратившейся для людей корабля в далёкий, покинутый навсегда сон.

Людям не повезло в их поисках.

Трижды они видели звёзды незнакомых созвездий, трижды свет солнц чужих планетных систем проникал сквозь прозрачную броню иллюминаторов и отражался в глазах людей. Трижды ликование и восторг от призрачных надежд обрести, наконец, дом, вдохнуть чистый воздух и почувствовать землю под ногами, сменялись горечью разочарования – обнаруженные планеты не были пригодны для жизни.

И когда ночь гиперпространства в четвёртый раз сменилась ярким днём новой звезды, произошло самое страшное и непоправимое событие, которое только могло произойти.

В момент выхода из гиперкосмоса в обычное пространство силовая установка гиперпривода вышла из строя. Напряжение в цепях упало и в считанные доли секунды силовые трубки, искривляющие метрику пространства, взорвались, превратив всю остальную аппаратуру установки в пыль.

Люди оказались в клетке, из которой не было выхода. Врата к звёздам закрылись навсегда, но люди пока не знали об этом.

Взрыв повредил контур главного реактора корабля. Уровень радиации быстро возрос и аварийная система отделила машинное отделение от остальных отсеков корабля специальными защитными щитами.

Главный компьютер корабля в этот момент получил сообщение от двух поисковых зондов, запущенных для разведки планетной системы. Проанализировав полученную информацию, кибермозг сделал вывод, что третья планета землеподобного типа вполне пригодна для жизни.

Через три минуты после взрыва уровень радиации достиг угрожающего предела. Экранированные переборки пока ещё удерживали мощный поток излучения, рвущийся наружу из машинного отделения, но все, кто находился там в момент аварии, получили смертельные дозы облучения. Главный энергетик корабля умер почти мгновенно, успев лишь запустить систему отстрела.

Аварийная капсула, внутри которой находился вышедший из-под контроля реактор, покинула корабль. Её маршевые двигатели работали на полную мощность, стараясь вынести капсулу как можно дальше от корабля – в любую секунду в поврежденном реакторе могла начаться неконтролируемая цепная ядерная реакция.

Лишенный своей главной энергетической установки, «Атлант» вошел в атмосферу третьей планеты чужой солнечной системы. И тогда люди увидели океан, огромный и величественный...

На огромном острове планеты, покрытой водой, был Город – безлюдный и пустой. Его молчащие улицы и тихие дома, казалось, ждали чего-то. Пыль и запустение царили кругом, лишь черные башни в центральной части Города гордо поднимались вверх, в небо, неподвластные времени. Казалось, что ничто не нарушит их покой.

Но однажды небо раскололось молниями взрывов и грохотом ракетных двигателей. Огромный корабль опускался на Город. Все вокруг осветилось мертвенным синим огнём. Ослепительные белые молнии из чёрных грозовых облаков огненными копьями били в корпус корабля. Он падал, величественный и гордый, грохот его двигателей сотрясал землю и башни Города дрожали, как пальцы в лихорадке.

Вой перешел в дикий рёв, казалось, небо рвётся на части и падает на землю. Тысячелетняя пыль поднималась вверх, закипая в огненных столбах, вырывающихся из ракетных дюз. Синее пламя выжгло в центре Города ровный круг безопасного приземления и пыль закрыла обгоревший при посадке корпус корабля. Рёв перешёл в тихое басовое гудение, которое вскоре тихо затихло.

Исполинская колонна корабля возвышалась над самыми высокими зданиями Города и казалось, что черные городские башни с ненавистью смотрят на непрошеного гостя.

Пыль медленно осела с едва слышным шорохом. Из пустых и холодных теней домов выползла тишина. Тишина была звонкой, почти оглушающей, и в этой тишине едва слышным, чужим звуком послышался щелчок открывшегося главного люка...


Глава 1. 171-й год.


До сих пор трудно вспоминать всё, что было. Теперь вспоминаешь то, что было много лет назад, и словно живёшь заново, снова слышишь те же самые звуки, которые слышал тогда, видишь то же, что видел тогда, и всё это кажется реальным до боли, до хруста костей сжатых кулаков.

Когда открываешь глаза, всё кажется вокруг призрачным – и серая, тёмная вода реки, крик чайки, белым крылом разрезающей опускающийся туман, и сырость мокрых камней сквозь подошвы ботинок, холод бетонной стены за спиной, и едва слышный шелест наползающей на берег свинцовой волны.

Память – безжалостный хирург. Только позволишь ей – и она вскроет острым хромированным лезвием скальпеля старые зажившие пласты воспоминаний и будет перебирать их тонкими длинными пальцами – это был хороший день, а это плохой, вот это было неплохо, а это не хочется и вспоминать. Она будет крутить прожитые дни и так и этак, смотреть их на свет, причмокивать губами, осуждая или хваля, и успокоится, разложив всё по полочкам, по привычным местам, похожим на старое кресло-качалку с продавленным сидением и клетчатым пледом в ногах. Она успокоится на время, чтобы ожить от какой-нибудь мелочи, какой-нибудь занозы в памяти – ожившего воспоминания. И так будет всегда.

Иногда мне кажется, что память – это единственное, чем обладает человек на самом деле. Родители, друзья, враги – все уходят, дни уходят, года пролетают, время бежит и только память остается.

Там, в твоих воспоминаниях, время идет так, как надо тебе. Там, в памяти, ты можешь пустить время вспять или заставить его мчаться со скоростью мысли. Ты можешь остановить время, чтобы рассмотреть его получше и вспомнить то, что дорого тебе, а можешь быстро прокрутить его вперед, чтобы не видеть то, чего ты стыдишься, что прячешь на самом тёмном дне своей памяти...

... Это был страшный день – день Разрушения. В этот день был разрушен район Селкирк.

В районе не было общей системы канализации, отбросы и помои выбрасывались в сточные канавы. Жили в Селкирке, в основном, люди без постоянной работы – чернорабочие, разорившиеся крестьяне, бедные рыбаки, не вступившие в рыбацкие артели, у них была одна забота – не сдохнуть с голода.

Когда в районе вспыхнула эпидемия холеры (так называли практически любую заразную болезнь), законники оцепили район и несколько «драконов» – огромных рабочих механизмов – принялись разрушать дома. Гробовщики сгребали тела железными крючьями, обливали трупы керосином и поджигали. Выворачивающий наизнанку запах горящего человеческого мяса и чёрный дым, грохот двигателей «драконов», дома, как ослепшие люди, чернея провалами выбитых окон, валятся на землю, погребая под собой людей, крики, яростные языки пламени пожаров, коричневые мундиры законников – всё, как наяву, передо мной, как только открою глаза...

Когда законники включили болеизлучатели и принялись выгонять людей из домов, весь Селкирк был уже оцеплен карантинной командой. Их серые с синей птицей на бортах фургоны стояли, перегородив улицы, а они сами, под прикрытием вооруженных солдат, расхаживали по опустевшим улицам, и на их белые прорезиненные халаты и повязки, скрывающие лица, падали черные хлопья копоти и гари пожаров.

Людей сгоняли на площадь Дени ударами дубинок и прикладов винтовок. Если кто-нибудь сопротивлялся, то один из законников проводил по толпе уродливым раструбом болеизлучателя и люди валились на землю, корчась в судорогах, с выпученными от боли глазами. Упавших поднимали ударами ног, обутых в тяжелые короткие сапоги.

Крики раненых сводили с ума, слышался короткий треск выстрелов. Люди в коричневых мундирах врывались в дома, переворачивали мебель в поисках спрятавшихся. Если они находили кого-нибудь, то убивали на месте...

Весь мир разрушался на глазах.

Когда тебе – двенадцать, весь твой мир – улица, на которой ты живёшь, где ты играешь с друзьями, дерешься, бегаешь за кем-то, убегаешь от кого-то. Весь твой мир – это камни мостовой, которые ты знаешь наизусть, как старую песню, где каждое слово – это один из камней, которыми вымощена улица. Твой мир – это друзья из соседнего двора и враги с соседней улицы.

Твой мир – это день, который замирает с наступлением вечера и с голосом мамы: «Алекс, ужинать!»

Бег домой, шлепанье растрескавшихся сандалий по камням мостовой в наступающих сумерках. Желудок урчит, как голодный пёс, на коленях и локтях – свежие ссадины и царапины, ветер свистит в ушах на бегу.

Дом – твой другой мир.

Твой мир – запах горячего ужина, скрип старых половиц и тепло дома. Твой мир – мама раскладывает жаркое по тарелкам, отец нарезает ломтями хлеб, купленный тобой на углу у болтливой старухи, жены пекаря Михаэля.

Твой отец – писатель. Он сам называет себя так, хотя его рассказы нигде не принимают и он зарабатывает на жизнь грузчиком в порту. Он пишет после работы и деревянная ручка в его большой мозолистой руке кажется спичкой, медленно сгорающей в огне. Он гулко смеется, если его слова ложатся на бумагу быстрыми торопливыми рядами, и что-то тихо шепчет, когда лист перед ним исчеркан вкривь и вкось, и грызет ручку. Его глаза смотрят вдаль, в окно, и видят не дом напротив, а океан, в котором бушует шторм, тугой чёрный жгут урагана, перечеркнутый слепящими молниями, или пустынные, покрытые травой равнины несуществующих островов.

Твоя мама – швея, шьёт платья для женщин с соседних улиц. Её пальцы вращают ручку швейной машины, которая дробно стучит, нитка уползает вперед и прячется в складках материи. Мама сидит у открытого окна, в руках – иголка с ниткой, иголка протыкает ткань, рука ходит вверх-вниз, стежок за стежком. Ровные белые зубы перекусывают суровую нить, мама поднимает платье и её глаза теплеют в улыбке – работа сделана.

Твой мир – твоя комната на чердаке, вверх по скрипучей лестнице, десять ступенек. Твой мир – распахнутое окно, свежий ветер, голоса, гулкие шаги.

Твой мир – старое кресло с прорванной обивкой, из дыр выползает клочьями поролон. В это кресло так приятно засесть, поджав под себя ноги, и почитать. Над креслом на стене потемневшая от старости книжная полка, на полке – книги, морские раковины, собранные на берегу, когда ты ходил с отцом на работу, старый нож деда со стёртой роговой рукоятью, но всё ещё прочным и острым лезвием.

Маленький мальчик в старом кресле, в руках – книга, он увлечённо читает, он слышит ветер за стенами дома и как дождь барабанит по стеклу, и он весь не здесь, в полумраке своей комнаты, а на мостике флагманского корабля, на нём – треуголка и камзол, скрипят снасти, ветер надувает паруса, унося корабль в открытое море, навстречу приключениям.

Черноволосый мальчик, читающий книгу – это я...

Весь мой мир был разрушен тогда.

Отец и мама были дома, я играл на улице, когда солдаты начали оцеплять район. Увидев мундиры законников, я побежал и спрятался на чердаке одного из домов возле площади Дени.

Людей гнали на площадь, как стадо, как скот на убой. Солдаты, растянувшись цепью, сдерживали людской напор, но поток скоро превратился в бешеную дикую реку.

Люди давили друг друга, тот, кто падал – не поднимался больше. Многие кричали, задыхаясь. Дикий звериный рёв стоял над толпой и я зажал себе уши, чтобы не слышать его.

У одного из солдат сдали нервы, он вскинул винтовку к плечу. На миг я сумел разглядеть безусое, смертельно бледное лицо, cо страхом в глазах.

Хлопнул выстрел, затем ещё два.

Люди упали. Рёв смолк. Кто-то крикнул: «Убийцы!» истерическим срывающимся голосом.

Вопль, дикий звериный рык вырвался из сотен глоток, сотни рук протянулись вперед, сотни лиц кричали что-то перекошенными от страха и ненависти ртами. Сотни рук схватили солдата, он что-то кричал, но его не было слышно, он беззвучно открывал рот, как рыба в аквариуме. Толпа, как единый многоклеточный организм, рванулась вперед.

Законники включили болеизлучатели, но было уже поздно. Первые ряды разорвали цепь солдат и коричневые мундиры скрылись под грудой людских тел. Солдат топтали ногами, кровь текла по мостовой, повсюду валялись клочья окровавленной одежды.

Толпа редела, разливаясь в соседние улицы и переулки, толпа рассыпалась и дробилась на отдельные части.

На площади остались растерзанные трупы. Дрожа от страха, я спустился вниз и побежал к своему дому. На бегу мне не хватало воздуха, вокруг горели дома, гремели выстрелы и я бежал по этому аду.

Задыхаясь, я вылетел из-за угла и остановился, как будто налетел на кирпичную стену.

Моего дома не было. На его месте были дымящиеся развалины, груды битого камня, мостовая была усеяна разбитым стеклом. Я посмотрел по сторонам. Вся улица была разрушена, все дома горели, пепел летал повсюду и дым пожарищ стелился по земле.

Я услышал рёв двигателя. Я обернулся на звук и увидел машину, старый механизм для разрушения. В кабине сидел человек, его лица не было видно.

Так повелось, что лица палачей всегда скрыты от взглядов жертв. Интересно, почему?

Железные челюсти машины вгрызлись в камень. Часть дома рухнула на землю, сверкнул луч лазера и пламя охватило развалины.

Жаркий огненный вал окатил меня обжигающей волной и я задохнулся, горячий воздух опалил мои лёгкие.

Я повернулся и сделал шаг.

Затем еще один, и еще, и еще.

Я побежал, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Я бежал, а вокруг меня всё горело, пылало и рушилось. Повсюду, везде вокруг меня были смерть и разрушение, рядом со мной валились на землю горящие дома, умирали люди, грохот падающих зданий оглушал меня, пламя пожаров слепило глаза, а я всё бежал и бежал...

Это я помню лучше и отчетливее всего – мальчик, бегущий по пылающим улицам Города, мальчик, убегающий из своего безжалостно и грубо кем-то уничтоженного мира, мира, превратившегося в ад...

...Наш район был выжжен дотла. Так суровый и безжалостный хирург останавливает кровотечение, прижигая рану раскалённым куском железа. Селкирк, объявленный районом, куда запрещён доступ, был уничтожен. Я до сих пор не знаю, было ли постановление об эпидемии фикцией или правдой, но так или иначе всё население Селкирка заплатило за это по самой дорогой и страшной цене – цене жизни...

В южном квартале толпа попыталась прорвать оцепление и скрыться в соседнем районе. Одним из тех, кто сумел проскочить в спасительную брешь под огнём пулемётов был я...

Люди бежали прочь от болеизлучателей, бежали, задыхаясь от собственных криков и сумасшедшего жара полыхающего огня, по камням мостовой, залитым кровью. Они бежали, как огромная серая река без берегов. Воздух был насквозь пропитан кислым тошнотворным запахом страха и смерти.

Люди неслись, сломя голову, по Сотар-бульвару, главной улице района, подталкиваемые одиночными выстрелами солдатских винтовок и струями огнеметов, неслись прямо на барьер ограждения, за которым стояли фургоны с синей птицей, широко раскинувшей крылья – эмблемой священного Правосудия. За наскоро растянутой поперёк бульвара колючей проволокой расхаживал офицер в блестящем защитном шлеме, в новой форме с тщательно отполированными знаками отличия, с сигаретой в зубах. Его левая рука опиралась на массивную рукоять армейского тесака в кожаном чехле, правая, в перчатке из тончайшей кожи, была заложена за спину. За спиной офицера стояли выстроившиеся цепью солдаты с карабинами наизготовку, перед цепью стояли два станковых пулемета на треногах, и возле них суетились, подтягивая коробки с тускло отсвечивающими пулеметными лентами, стрелки.

Офицер остановился и внимательно осмотрел приближающуюся к заграждению толпу. Он выпрямился, заложив руки за спину, и из-под его пышных усов вылетело облачко серебряного сигаретного дыма. Пулеметчики развернули стволы пулеметов вдоль улицы и я, бегущий в первых рядах, увидел, как они поднимают прицельные планки, готовясь к стрельбе.

Черная перчатка офицера взлетела вверх и, повинуясь неслышному из-за криков людей приказанию, карабины взлетели к плечам солдат одновременно с пугающей синхронностью.

Казалось, всё замерло: люди, солдаты, воздух, ярко слепящее солнце, собственное сердце в груди, широко раскрытые рты, перекошенные от ужаса лица, глаза, которые давно уже поняли, что остался только один миг бега, руки, вскинутые навстречу своим убийцам не то в мольбе, не то в проклятии. Человеческие тела застыли перед мёртвым металлическим вихрем, уже готовым сорваться, вылететь из чёрных дыр винтовочных стволов. Время умерло там и я задохнулся от собственного крика, разорвавшего грудь. Я чувствовал холод камней под ногами, мои широко распахнутые глаза смотрели перед собой, но я не понимал тогда, что же я вижу. Я видел только раскалённый добела диск солнца, заливающего всё вокруг ровным ярким светом.

...Всё замерло...

Рука офицера падала вниз целую вечность, и тогда, за ничтожно малый миг до того, как время взорвалось огнём, я увидел всё вокруг так ясно, так чётко и осмысленно, что картина увиденного навсегда осталась в моей памяти, как выжженная огнём. Я увидел себя в окружении людей, бегущих на проволочное заграждение, солдат, беспощадное солнце... И тогда загремели пулеметы.

Свиста пуль я тогда не слышал, я только увидел, как первые ряды людей отлетели назад, как трава, скошенная косой, и услышал хруст, что-то ломалось впереди, люди валились на бегу и кровь... Кровь была повсюду – на стенах, на мостовой, на трупах, казалось, сам воздух был пропитан кровью.

Я бежал по правой стороне улицы, и когда пулеметы начали разворачиваться, я увидел, как на бегущем впереди мужчине разорвалась рубашка и из огромных ран тёмными сгустками вылетела кровь. Я увидел, как упали впереди меня ещё двое – невероятно толстый мужчина и пожилая женщина. Рядом с моей щекой пронеслось что-то раскалённое и свистящее. Я упал (другого слова не найдёшь) в боковой переулок, отходящий от бульвара в проходной двор. Я поднялся на ноги и побежал, хлопая наполовину оторванной сандалией, сзади грохотали выстрелы, а я бежал вперед, к ярко освещенному пятну выхода.

Я налетел на мусорные баки, разлетевшиеся с оглушительным грохотом, ремешок моей правой сандалии лопнул, и она отлетела, ударившись в стену. Я снова чуть было не упал и, стараясь сохранить равновесие, вылетел чуть ли не на карачках из подворотни.

Передо мной был темный колодец двора и узкий проход между двумя стоящими рядом высокими домами. За этим проходом, заросшим пыльной травой, лежал небольшой пустырь, за которым находился соседний район Ворхопс, это был единственный выход и я устремился туда.

Впереди уже маячило несколько согнутых спин и чьи-то белеющие в темном переулке пятки давили белые султанчики ромашек. Прохлады от тени дома я не почувствовал, пот лил с моего лица ручьём, я утирал его грязными ладонями, на которых запеклась кровь, я хромал на правую ногу, хватаясь за холодные стены, покрытые мхом, и звуки, похожие на то, как скулит побитый щенок, вырывались из моего рта. Страх вёл меня лучше, чем чтобы то ни было.

Когда я вылетел из переулка, я услышал два глухих выстрела и увидел солдата, который неторопливо целился в людей, бегущих к разорванному заграждению. Там, за брешью в проволоке, виднелись дома Ворхопса, и там же, на колючей проволоке висело несколько трупов.

Я затравленно огляделся и увидел, что бегу не один – рядом бежали двое мужчин и парень лет двадцати. Справа, почти у самой линии заграждения стоял молодой солдат и целился в нас. Прогремел выстрел – один из бегущих рухнул на землю и из его рта толчками выплеснулась кровь.

Я уже не мог кричать, я оглох и онемел, и ноги несли меня сами к разрыву в проволочных кольцах. Я оглянулся: солдат шёл к нам, торопливо загоняя в карабин новую обойму.

Я сделал рывок и обошел мужчину в разорванных брюках и белой рубахе с тёмными пятнами пота на спине и подмышках. Впереди бежал парень в серых полотняных брюках, покрытых пылью, и лопатки под его взмокшей майкой ходили ходуном. Он бежал быстро и до ограждения ему осталось несколько метров, когда прогремел выстрел.

Я сжался и что-то упало на меня сзади и чьи-то слабеющие руки вцепились в мои плечи. Я упал и ударился плечом и головой о землю. На меня упало тело бежавшего сзади мужчины. Он хрипел, захлёбываясь кровью, кровь пузырилась на потрескавшихся губах, а его жилистые руки цеплялись за меня скрюченными пальцами. Я барахтался под ним в пыли, как щенок в мешке.

Ещё два выстрела и я увидел, как падает в пыль парень, бежавший впереди, падает, раскинув руки, как подстреленная птица крылья, а между его лопаток – два чёрных пятна и кровь.

Я попытался оттолкнуть тело мужчины, но его руки цепко держали меня за воротник рубашки, я толкал его ногами, его мёртвые глаза стеклянными шариками смотрели на меня, я толкал и толкал его, а он не хотел меня отпускать. Я бы, наверное, закричал от ужаса, если бы не сорвал голос ещё раньше. С тянущимся треском воротник моей рубашки не выдержал и я освободился из рук мертвеца. Я лежал на земле, обессилено всхлипывая, когда подошёл солдат.

Сперва я увидел тяжелые чёрные ботинки с железными бляхами, услышал щелчок затвора и возле моего лица упала и покатилась по пыли блестящая медная гильза. Я приподнялся на локтях и заглянул в его лицо – молодое, чисто выбритое лицо, с синими глазами, коротким, слегка вздёрнутым носом с едва заметными пятнами веснушек.

Я ждал смерти. Я смотрел на него и почти не дышал. Пыль казалась бархатной на ощупь для моих пальцев.

Он огляделся по сторонам и я скорчился, закрывая руками грудь.

Солдат забросил винтовку за спину и его плотно сжатые, как лезвия ножниц, губы шевельнулись:

– Я тебя не видел, – и он сплюнул густой вязкой слюной в пыль.

Он развернулся и зашагал к домам.

Я медленно встал и, хромая, пошёл к заграждению. Когда я пролез сквозь змеящиеся кольца, оставив на шипах клок рубашки, я обернулся и встретился с ним глазами.

Что же я там увидел? Я не знаю.

Он убил троих на моих глазах – кто он? Убийца? Он отпустил меня – кто он?

Он отвернулся и зашагал своим путём, я развернулся и пошёл своим. Мои ноги оставляли в пыли странные следы – один след сандалии, другой – босой ноги. Сзади грохотали пулеметы, хлопали винтовочные выстрелы и зарево поднималось над моим кварталом, и дома падали в огонь и всё горело...

...Остров – огромный изогнутый меч, брошенный на сине-зеленое пространство океана. Лезвие меча – его плодородные земли в разноцветных лоскутах возделанных полей. Голубоватой гравировкой на лезвии меча лежит озеро Макелана, из него бежит к океану через весь остров великая река Дисса, как голубая артерия, питающая своей кровью всю землю. Она рассекает надвое Город, лежащий у гарды меча в самом узком месте острова, северные и южные окраины Города выходят на берега Великого океана, где волны неутомимо и монотонно накатываются на прибрежные скалы. Дисса быстро бежит через весь Город, сдерживаемая системой шлюзов, дальше, к рукояти меча – Чёрным горам. Река разбивает горы и бурным потоком несется по Чёрному ущелью, пенясь и бурля на перекатах, и, вырвавшись из тёмного плена, умиротворённо успокаивается в объятиях океана.

Вплотную к Чёрным горам подступает долина Телемаха, где пасётся лучший скот острова и выводят самых быстрых коней. По склонам гор взбирается вверх зелень виноградников, а на высокогорных плато пасут своих коз и овец общины лурдов – пастухов.

Две дороги входят в Город с запада и одна с востока. В тёплое время года движение по ним почти не прекращается – в Город идут обозы с зерном, овощами и фруктами, металлами из горных рудников и шахт.

У острия меча россыпью камней в океане – Восточней архипелаг. Тысячи птиц гнездятся на нём, затмевая небо взмахами крыльев, стаи китов кормятся у его берегов и их двойные фонтаны часто с шумом вспарывают поверхность воды. Коралловые рифы идут вдоль южного побережья, изредка показываясь над водой во время отливов, подходя вплотную к трём большим островам Трезубца.

Так всё это выглядит с высоты, когда облака расступаются над Островом и первые лучи восходящего солнца падают на грудь океана. Вернее, так это выглядело в 171 году после Приземления, как было записано во временных хрониках летописцев Города. Сейчас по дорогам никто не ездит, поля заросли сорной травой, гавани опустели, всё рушится и приходит в запустение и в Городе нет ни одного живого человека, кроме меня. Я пока ещё жив. Я вернулся домой после долгих странствий и ещё более долгих лет поисков. Я вернулся и воспоминания с каждым днём оживают, как разгорается еле тлеющий костёр от свежего ветра. Каждый день они становятся всё более и более яркими, вспоминается то, что казалось давно забытым, забытым навсегда. Я слышу голоса тех, кого давно уже нет, вижу лица тех, с кем я жил раньше, чувствую те же запахи, что были тогда, хотя многое изменилось с тех пор. Но несколько вещей остались неизменными – солнце над головой днём и луна ночью, океан, шум волн, накатывающихся на берег, и Город.

Городские улицы остались прежними, но сам Город неузнаваемо изменился. Я помню его улицы, заполненные людьми, его гавани принимали и провожали сотни кораблей. Теперь ничего этого нет. Его дома, улицы и площади пусты, тишину нарушают только крики птиц и рокот волн, повсюду – запах пыли и затхлости. Молчание опустевших улиц и обезлюдевших домов наводит на меня тоску, но ещё больше я тосковал без них, и именно сюда моя душа рвалась все эти годы. И вот я здесь, и я вспоминаю...

...Когда я дошёл до первых домов Ворхопса, я оглянулся и увидел густые тучи дыма, закрывающие солнце. Я долго стоял там, слезы текли у меня по щекам, и в горле стоял тугой колючий ком, который я никак не мог проглотить.

Ещё утром у меня было всё – дом, родители, я был сыт, обут и одет, – теперь же у меня не было ничего, я был грязен, одежда на мне была разорвана и на ногах была лишь одна сандалия. Я не знал, куда мне идти и что делать.

До сих пор помню и никогда не смогу забыть тот животный страх, ужас, охвативший меня, пустоту внутри, когда я осознал, что мои родители вероятнее всего, мертвы и что мой дом разрушен. Внутренности мои сжались в тугой комок, мороз продрал меня с головы до ног так, что всё похолодело внутри и я молча, без единого звука, упал на колени. Мои руки ударились о землю, но я не почувствовал боли. Я не мог дышать, что-то очень тяжелое навалилось на меня и перехватило костлявой рукой моё горло. Я схватился руками за голову, потому что мне казалось, что на нее одели железный обруч и два каких-то страшных молота бьют по ней изнутри так, что череп вот-вот был готов лопнуть. Сердце колотилось так яростно, что могло разорвать мне грудь.

Я попытался вдохнуть сквозь тиски, насмерть сжавшие мои зубы, и горячий воздух с трудом ворвался в мои лёгкие. Перед глазами вдруг стало темно и теперь я уже не мог выдохнуть, а когда смог, то услышал, как горло моё напряглось и воздух вышел из моего широко открытого рта с тихим шипением. Горло моё вибрировало, я раскачивался вперед и назад, и по-прежнему ничего не видел перед собой. Я с негромким «ах-х-х» втянул в себя воздух, задержал его, насколько хватило сил, широко раскрыл рот, мышцы моей шеи напряглись в диком усилии, и я снова услышал странное шипение, вырывавшееся из моего оскаленного рта. Я раскачивался вперед-назад, прижав ладони к голове, и только тогда до меня дошло, что я кричу, кричу изо всей силы, кричу, с трудом переводя дыхание, кричу, да только ни звука не выходит из моего рта. Я кричу беззвучно, как будто те, кто повинен в разрушении моего мира и кто не смог убить меня, украли по злобе своей мой крик. Я кричал, как безумный, но мои голосовые связки отказались мне повиноваться.

Я упал на землю, выставив перед собой руки, мои выпученные глаза смотрели на клубы дыма, поднимающиеся из-за вереницы домов, и видели, как снова горят здания, и как я бегу на колючую проволоку, протянутую поперек улицы, и как летят в пыль винтовочные гильзы, и как дёргается на треноге пулемет, заглатывая ленту и выплёвывая невидимую смерть. Я снова видел падающих людей, тела, разрываемые пулями, кровоточащие раны, кровавые пятна на стенах домов, опять слышал выстрелы, крики, треск горящего дерева, грохот падающих домов, снова копоть пожаров застилала мне глаза, и запах дыма, густой и тяжелый, не давал мне дышать, и сладковатый тошнотворный запах крови вползал в меня, сводя с ума.

Потом вдруг сразу всё кончилось и перед тем, как я закрыл глаза и провалился в темноту без снов, я увидел красное солнце, то и дело заслоняемое дымом, и его пламенно-красный свет, и подумал, что он очень похож на кровь...

Когда я очнулся, было уже около трёх часов дня – я понял это по солнцу и удлинившимся теням. Я перевернулся на живот, подтянул под себя ноги, закашлялся и сплюнул вязкой слюной с привкусом крови. Шатаясь, поднялся на ноги, с трудом пытаясь сохранить равновесие, затем повернулся и побрёл прочь. Тогда мне было всё равно куда идти, лишь бы уйти подальше, уйти туда, где нет пожаров и стрельбы. В голове моей было пусто, как и в моем желудке. Я ни о чём не думал, просто тупо переставлял ноги.

Я шёл через район Ворхопс, где находились главный городской суд, управление закона и порядка, где жили законники, судьи, адвокаты, обслуживающие Верхний Город, и поэтому я должен был бояться, дрожать, как бы меня не засадили в тюрьму. В Ворхопсе было три тюрьмы – общая городская, тюрьма для несовершеннолетних преступников и женская исправительная. Но мне было всё равно, как человеку с только что ампутированной ногой, когда его кусает комар – просто всё равно.

Так я шёл довольно долго, пока к продуктовому лотку на одной из улиц не подъехала телега с двумя просто одетыми мужчинами, обсыпанными мукой. Телега была накрыта брезентом и по запаху свежеиспеченного хлеба я догадался, что было там. Поворачивая, телега попала правым передним колесом в выбоину и сильно накренилась. Один из мужчин хлестнул лошадь, запряженную в телегу, бичом. Лошадь изо всей силы дёрнулась вперед и телега высоко подпрыгнула. Брезент на ней был плохо привязан и от толчка на мостовую вылетели четыре буханки хлеба.

Мои руки и ноги оказались умнее своего хозяина и почти без моего участия совершили первую кражу в моей жизни.

Одна из буханок откатилась далеко от остальных и всё ещё крутилась на булыжниках мостовой.

Один из мужчин на телеге, чуть не свалившийся от толчка, толкнул соседа в бок и высказал сомнение в его умственных способностях. Тот не остался в долгу и телега медленно двинулась вперед под ругань двух подвыпивших возчиков.

Мои ноги пришли в движение и я побежал. Поджаристая буханка с аппетитно выглядящей золотистой корочкой лежала на камнях и мои глаза ели её с бешеной скоростью. Я бежал всё быстрее. Вот она совсем рядом, телега грохочет по мостовой, мужчины всё ещё переругиваются. Мои руки протягиваются вперед и пальцы на них жадно скрючены, как когти хищной птицы. Ругань вдруг прекращается и мои руки хватают тёплый хлеб.

– Эй! – крик за спиной.

Мои руки прижимают хлеб к животу, хлеб теплый, как домашний кот, и от него пахнет так, что мой рот наполняется голодной слюной. Живот урчит, как голодный зверь.

– Эй, стой, козёл! – яростный вопль за спиной, – стой! Держи вора! Держи вора! – пьяная глотка рвёт воздух на части, а я бегу-убегаю, и моя сандалия шлёпает по булыжникам.

Мои ноги сами несут меня – одна улица, другая, переулок, площадь, полная народа, я бегу сквозь толпу, ловко уклоняясь от прохожих.

– Эй, бешеный!

– Что ты несёшься, как ...

– Осторожней!

Всё остается за спиной – выкрики, удивлённые лица, протянутые руки, острые углы локтей: всё это не имеет значения. Сейчас самое главное – хлеб, прижатый к груди.

Ныряю в первый же переулок, проскочив между двумя прохожими. Бегу, сворачиваю, снова сворачиваю, прислоняюсь к холодной стене, дышу часто-часто, переводя дыхание, по моему лицу градом катится пот, рёбра ходят ходуном. Мои грязные пальцы жадно впиваются в хлеб, взламывая хрустящую корочку, и уходят в тёплую добрую мякоть. Хлеб ласкает мое горло тёплой рукой, куски хлеба проваливаются в мой желудок, я давлюсь и глотаю, не прожевав как следует.

Я ем, ем и никак не могу остановиться...

Вечер повис над городом. Пурпурные лучи заходящего солнца, как огненные копья, пробиваются сквозь бесформенную гряду облаков, закрывающих горизонт, рикошетят о стёкла домов и рассыпаются в тусклый свет заката. Солнце садится в океан, приближается ночь, а мне некуда идти. Колючие куски засохшего хлеба, спрятанные за пазухой, царапают мой живот.

На улицах люди спешат домой, к тёплой плите на кухне, к шипящим чайникам, к жёнам, к детям, к горячему ужину, к разговорам за столом, к чаю с булкой и маслом. Их ждут, разогревая кастрюли и сковородки, их жёны и матери. Все возвращаются домой, потому что дом – это такое место, куда возвращаешься всегда, в любую погоду и время года. Неважно, дворец это или бедный дом с обшарпанными стенами, со скрипящей лестницей и резким запахом котов в парадном. Два пролёта по лестнице – и скрипит, открываясь, знакомая дверь, и ты входишь, садишься на ящик для обуви, посапывая, стягиваешь с натруженных ног обувь, шевелишь затекшими пальцами. На скрип двери выходят домашние, спрашивают, как дела на работе, а с кухни уже доносится запах жареной рыбы или овощного рагу, супа с лапшой и курицей или просто похлёбки с бобами. Всё это так было и будет, пока стоят дома и живут в них люди.

Но у меня нет дома и я бреду, куда глаза глядят.

Между двумя невысокими домами заблестела вдруг матово вода Диссы. Дорога, по которой я шёл, упиралась в каменный мост, охраняемый отрядом законников. Створки дверей, через которые пропускали желающих пройти по мосту, были закрыты – ночью движение по мостам было запрещено. На сторожевой площадке горел костер, вокруг сидели солдаты, двое прохаживались у заграждения, посматривая вокруг.

Идти мне было бы некуда, но ночь нужно было переждать и я начал спускаться под высокие арки моста. Я ничего не видел в темноте, было тихо, слышалось только, как волны накатываются на берег или плещутся о быки моста. Спускаясь всё ниже, я заметил под заросшей речным мхом опорой моста небольшой костерок. Тут же я был ослеплен мертвенно-белым светом и чья-то рука с зажатым в ней ножом показалась у моего лица. Чей-то голос повторял:

– Ты кто, а? Ты что, а? Ты сюда не лезь, понял? Ты кто, а? Что надо, а, чего надо?

Заслонив глаза от слепящего света рукой, я ошалело моргал, ничего не замечая перед собой. Вскоре пятна, летающие в глазах, потухли, и я смог разглядеть нападавшего.

Невысокий, коротко стриженный, глаза черные, навыкате, беспокойно бегают по сторонам, руки длинные, до колен, весь какой-то худой и вытянутый, ладони большие. На нём были затасканные штаны и майка, открывающая костлявые, состоящие, казалось, из сплошных углов, плечи без признаков развитых мышц. Ступни большие, пальцы на ногах, как когти, впившиеся в землю. В левой руке он держал склянку с какими-то светящимися насекомыми, в правой он сжимал нож, и его тусклое лезвие выписывало круги у моего лица. Он бормотал без перерыва, беспокойно оглядываясь по сторонам, а я стоял перед ним, не зная, что делать. Я впервые видел такого, как он.

На улицах жило много людей: бродяги, нищие, проститутки, строккеры – преступники, состоящие в Воровской Гильдии, калеки, артисты того или иного пошиба, музыканты и много других. Впоследствии я видел много таких, но он был первым из тех детей, которых Город выбросил на свои улицы, которых мне довелось увидеть.

На улицах было много таких, как я – бездомных детей-сирот. Часто родители бросали своих детей, не имея возможности прокормить их. Каждый из этих детей промышлял чем попало, часто попадая в банды таких же бездомных. Такие, как я, часто пополняли строккерскую Гильдию, так или иначе связываясь с преступным миром Города. Такие, как я, часто жили бандами-общинами, подчиняясь выбранному вожаку, существовали они благодаря общему котлу, пополняемому за счет каждого члена банды. Средства на жизнь добывались милостыней или, что было гораздо чаще, воровством.

Это был гораздо более сложный мир, чем мой сгоревший. Я ничего не знал в этом мире, я бы мог стать в нём кем угодно, только бы не самим собой, если бы не случай, о котором пойдет речь в дальнейшем.

Убедившись в том, что я один, нападавший поставил стеклянную банку на землю и подошел ко мне. Он остановился так близко, что я слышал его дыхание, почему-то отдающее сырой рыбой. Он цепко ухватил меня за рубашку и подтянул к себе.

– Ты кто, а? Что надо? – блестящие и выпуклые, как у лягушки, глаза уставились на меня.

– Я искал..., – дыхание мое прерывалось, мои глаза следили за приближающимся лезвием ножа.

Вдруг меня осенило: моя рука полезла за пазуху и вытащила оттуда ломоть хлеба. Я протянул хлеб стоящему передо мной. Он недоверчиво оглядел протянутую ему ладонь. Его шевелящиеся ноздри втянули воздух, а глаза изучающе осмотрели хлеб. Его скрюченные пальцы несмело взяли ломоть, сжали его и бросили в раскрывшийся провал рта. Он жевал хлеб, осклабившись, и я видел его редкие большие зубы над тонкими бескровными губами. Продолжая жевать, он показал на свой рот ножом и прочавкал:

– Я – Крыса.

– Что? – переспросил я, дрожа от страха.

Он глотнул и кадык камнем упал на его тонкой шее.

– Я – Крыса, – повторил он, поднимая банку со светлячками.

Он зашагал к костру, пряча нож и шлёпая ногами по раскисшему мху. Я пошел за ним. Он то и дело оглядывался, скаля зубы, и я понял, что он улыбается мне. Я неуверенно сел у стреляющего искрами костра, он уселся напротив и спросил, широко оскалив зубы:

– Хлеб еще есть?

Я протянул ему еще кусок. Он схватил его и зачавкал снова.

– Я живу на реке, – сказал он, давясь хлебом и улыбаясь до ушей, больших и оттопыренных, – то тут, то там, где есть рыба. Вообще, где есть что пожевать. Я вообще люблю пожевать. Я всегда живу на реке, меня все зовут Водяной Крысой, сколько себя помню, все зовут Крысой. Ещё хлеб есть? – спросил он без всякого перехода.

Я отрицательно покачал головой. Он оскалился в ответ и продолжил:

– Я люблю рыбу, я её ловлю и удочкой, и острогой, иногда сеткой, сеткой нельзя, но я ловлю и сеткой – так больше рыбы получается. Ночью забросишь сетку с парой лягушек, под утро вытащишь – вот тебе и рыба. А я её люблю и жареной, и вареной, и печеной, уху люблю, и с картошкой, и с...

Я лёг на землю поближе к костру, в который он время от времени подбрасывал сучья, ломая большие ветки о колено, ни на минуту не прекращая болтать о рыбе. Он говорил и говорил без умолку. Я начал дремать под монотонный гул его голоса, под треск веток в костре и негромкий плеск волн...

Я проснулся утром. Его уже не было. Черные угли костра остыли и только следы больших ног говорили о том, что этот странный любитель рыбы не приснился мне в ночном кошмаре.

Наверху, с моста слышались голоса, скрип колес, стук копыт. Мост открылся с наступлением утра.

Я наскоро проглотил черствые куски вчерашнего хлеба, зачерпнул ладонью воды из реки, напился, протер заспанные глаза и осторожно выполз из-под моста.

Дорога была запружена повозками крестьян, их громкие голоса сотрясали воздух.

Я осмотрелся по сторонам, но стражники вряд ли могли заметить меня. Я выскочил на дорогу и смешался с толпой людей, переходивших мост. Десяток шагов по широким гладким доскам моста – и я заметил сквозь щели между бревнами настила воду реки. Крестьяне что-то громко обсуждали между собой, кажется, цены на зерно, лошади мерно переставляли ноги, звякая сбруей и помахивая хвостами, отгоняя назойливых мух.

В первый раз я был так далеко от дома и поэтому моя голова крутилась на шее непрерывно. По правде говоря, вид вокруг заслуживал этого.

Справа на полуострове Марсового поля высилась черная башня Мета, одна из трех грандиозных водонапорных башен Города. Может быть, раньше, до того, как люди заселили Город, они служили для чего-нибудь другого, но в башнях находилось оборудование и мощные насосы с хитроумной системой контроля за городским водоснабжением. Башня насчитывала двадцать восемь ярусов, с каждого яруса отходили в стороны обзорные площадки. Она была названа в честь первого правителя Города. Я помню, как читал про Приземление, и слова звучали в моих ушах: «Небо отвергло Корабль и упал он в Город. Зашатались башни, но устояли, созданные из небесного камня. Тихо стало в Городе и люди покинули Корабль. Улицы и здания казались совсем недавно покинутыми, двери и окна были открыты и не было следов пожара, или войны, или поспешного бегства. Тщетно звали люди Хозяев Города, лишь эхо отвечало им. И приняли они всё, как есть, и вселились в удобные дома. И ждали их нетронутые поля и луга, шумели листьями вековечные леса и сады. И кипел белопенными валами вдали Океан...»

Я проследил глазами течение Диссы и увидел, как она врезается в Скалу, удерживающую на своих плечах Верхний Город, «Обитель закона и гармонии, и Крепость, где живут верховные правители, числом двенадцать, и Мудрый Владыка Острова, вся их челядь и многочисленные слуги», – так говорилось в летописях Города. Дисса разрезает Скалу пополам и бежит дальше к морю. Я, завороженный, смотрел на великолепные белые здания, мерцающие солнечными бликами многочисленных стеклянных окон. Дворцы взбирались наверх, как сказочные ласточкины гнёзда, они казались игрушечными, нереальными в своей безупречной пышной красоте. Взгляд восторженно взбегал по ним, не находя ни малейшего изъяна, взбирался всё выше и вдруг замирал, подавленный безукоризненной строгостью Крепости. Черные стены казались естественным продолжением Скалы. Создавалось впечатление, что Крепость растет вверх из гранита.

И над всеми этими колоссальными сооружениями высилась самая большая башня Города и не было выше её ничего на всём Острове. Это был Корабль, колыбель жизни. Из него вышли наши предки, отторгнутые небом, бывшие небожители, заключенные в клетке среди звёзд...

...Сейчас, когда я вспоминаю себя тогдашнего, мне не стыдно за себя. Все мы были одурачены и оболванены теми, кто правил нами на Острове. Мы жили в замкнутой системе, жили в порядке, заведенном раз и навсегда, мы жили в мире, где всё известно и определено заранее теми, кто имел на это право, подкрепленное силой. Только сейчас я имею право судить, как же мы жили тогда. Для меня это было восемь лет назад. С таким же успехом я мог сказать – «тысячу лет назад» или «вечность», что толку?! Моего прошлого нет и пустые улицы Города и его мёртвые дома – живое подтверждение этому. Жива лишь моя память. Только сейчас я могу поражаться тому, как мы жили. Как же была перемешана дикость и цивилизация, наука и суеверие, как же вообще всё было перемешано в нас и вокруг нас!

Болеизлучатели законников и складные ножи. Контроль за рождаемостью с принудительной стерилизацией молодых девушек с разбиением по социальным группам. Электричество на улицах и в домах в Среднем и Верхнем Городе и керосиновые фонари на окраинах. Автомобили на сжиженном газе и крестьянские телеги на улицах бок о бок. Запрет на ношение оружия, комендантский час и перестрелки в кварталах-гетто. Разлучение детей и родителей при сокращении жизненных норм. Сиротские дома, сироты, имеющие живых родителей. Запрет на передвижения из одного района в другой при отсутствии спецпропусков. Нищенство на улицах. Официальный приказ о расстреле любого при обнаружении огнестрельного оружия. Аресты за попрошайничество без лицензии. Дни Разрушения.

Чтобы хоть как-то упорядочить тот хаос, возникший в моей голове, я вспоминаю те сведения, которые я вытащил неделю назад из главного компьютера, установленного на Корабле. Эти сведения отрывочные и неполные, по ним трудно представить полную картину всех событий, которые произошли на моей планете, но это всё, что у меня есть...

В результате аварии гиперпривода капитан корабля был вынужден произвести посадку на территории Города в районе Крепости. Первые вылазки в Город были ошеломляющими, людям казалось, что они вернулись домой: двух-, трёхэтажные дома были такими же, как в районах старых городов на Земле, мостовые были вымощены булыжником, на площадях были фонтаны, во всех районах были разбиты небольшие скверы, в которых росли деревья, удивительно похожие на земные – тополя, березы, яблони, явно посаженные заботливыми руками. В домах сохранилась деревянная мебель – шкафы, кровати, столы, стулья. Всё казалось до боли привычным и знакомым, казалось, Город когда-то был населен людьми, что это один из Городов средневековой Европы, в котором, по необъяснимой причине, остановилось время...

Я не знаю, почему некоторым людям так нравится управлять другими, я не знаю, почему одни люди всегда так стремятся обрести власть над другими людьми. Я не знаю, почему существуют люди, способные лезть всё выше и выше по трупам, почему эти люди способны перегрызть глотку каждому, кто встанет у них на пути. Наверное, невозможно назвать нормальным человека, для которого власть – это наркотик, а не безумно тяжелое бремя долга перед людьми. Нельзя назвать человеком того, кто рвется к власти, только из-за того, что считает себя несомненно и категорически выше остальных.

Я не знаю, почему капитан корабля решил захватить власть. Может быть, он понял, что находится за сотни световых лет от Земли без всякого контроля со стороны. Может быть, за двадцать лет полета капитан привык, что его приказам беспрекословно подчиняются все. Может быть, ему не хотелось выпускать власть из своих рук. Может быть, мысли о том, что он, повелитель корабля, от поступков которого зависела жизнь десяти тысяч людей, теперь, после высадки – никто и ничто, бывший капитан корабля, которому уже никогда не суждено покинуть планету, свели его с ума. Я не знаю причин и, скорее всего, никогда не узнаю. Я могу принять всё, что произошло за сто с лишним лет до моего рождения, как свершившийся факт.

Как известно, во время полета власть на корабле была сосредоточена в руках капитана и команды. Пассажиры корабля были колонистами, обладающими правом оплаченного проезда до конца транспортировки. Они превосходили команду численностью и капитан предпринял очень простую попытку захвата власти, которая увенчалась успехом.

Он предложил колонистам расселиться по острову. Никаких проблем при распределении земли, благодаря огромной площади острова, не должно было возникнуть. Надо понять, что люди после долгих лет в корабле были в состоянии восторга, если не сказать, эйфории, когда они обрели новую родину. Воспользовавшись всеобщим подъёмом, капитан скромно предложил возложить все невероятно сложные организаторские и управленческие функции при распределении земельных участков на плечи свои и навигаторов, как на людей, разбирающихся в математике и имеющих неплохое образование.

Колонисты с радостью согласились. Навигаторы занялись перепрограммированием главного компьютера корабля. Им был дан определенный срок – три календарных месяца. За это время команда корабля подготовилась к последующим событиям гораздо лучше, чем остальное население Острова.

Спустя 92 дня после приземления капитан объявил, что верховная власть переходит к нему и его команде, что вводятся налоги на пользование землей и пресной водой, что торговля переходит в руки государства, что вводится контроль за рождаемостью и соответствующее законодательство, создаются органы управления и прочее, и прочее, и прочее.

Колонисты, расселившиеся вокруг Города, предприняли попытку поднять восстание, но было слишком поздно. Капитан и его навигаторы успели навербовать около двухсот человек разного сброда, который как тараканы, появляется везде и всегда. Этому сброду всегда наплевать, что будет потом, лишь бы сейчас были водка, мясо и бабы.

Попытки к сопротивлению были подавлены с минимальными потерями с обеих сторон. На стороне нового правительства были вертолеты, вездеходы, оснащенные пулеметами, и два скуттера (летательные аппараты на реактивной тяге, оборудованные ракетными комплексами), не говоря уже о смертоносных лазерных установках корабля, которые с легкостью могли уничтожить любое здание в пределах Города и за его окрестностями – вспомогательный реактор корабля мог проработать еще триста лет при соответствующем техническом обслуживании. Вся техника была в руках горожан. У колонистов, которые собирались заниматься сельским хозяйством, самым внушительным оружием были разве что охотничьи ружья, поэтому исход восстания был предрешен.

Через месяц было окончательно сформировано так называемое правительство. Капитан и двенадцать навигаторов стали Первыми Королями. Исполнительным инструментом действующей власти стало министерство закона, которое впоследствии так стало и называться – Закон. Карательной силой стали солдаты Внутренней Армии, сформированной из двух батальонов наемников.

Население было поделено на крестьян вне стен Города и горожан, которые, в свою очередь, были поделены на привилегированных – Правители и законники, – и низших – ремесленники, рыбаки, мелкие торговцы, повара, пекари. К низшим слоям была отнесена и так называемая богема – поэты, весьма немногочисленные писатели, музыканты и актеры.

Электронные устройства сами по себе ни на что не способны – они лишь подчиняются воле своих «хозяев», компьютеры просто выполняют заложенные в них программы. Вряд ли кто-нибудь назовет компьютер, который рассчитывает траектории межконтинентальных баллистических ракет, злым. Компьютер просто выполняет поставленную перед ним задачу, придуманную людьми. Так же нельзя назвать «злым» главный компьютер корабля, соответственно перепрограммированный навигаторами. В его память были загружены данные об общей площади острова, сравнительное количество и характеристики природных ресурсов, природные факторы, предполагаемые темпы роста населения, шкалы различных слоев населения при соответствующем разбиении на социальные группы. Тогда-то и было «подсчитано всё на свете», как любили говорить Короли, тогда и стали всем известны нормы рождаемости и жизненные нормы, индексы нормальности и социальной пригодности.

Тогда, под жестким контролем законников прошла принудительная перепись населения и информация о каждом жителе Острова была занесена в банки данных Главного корабельного Компьютера. Были введены предложенные компьютером системы образования и медицинского обслуживания, энергоснабжения, трудоустройства и социального разбиения.

Через шестьдесят-семьдесят лет только старики помнили, что раньше все люди были равны, и что их родина – где-то там, далеко, за несколько сотен световых лет. Что же говорить обо мне и всех тех, кто родился спустя сто пятьдесят лет, после того, как люди покинули Корабль? Мы принимали то, как устроен мир, как должное. Наш мир был таким, каким его сделали люди, пришедшие к власти с помощью оружия и удерживающие заведенный порядок с помощью террора...

...Бревенчатый настил моста кончился. Едущая впереди телега запрыгала по плотно подогнанным друг к другу булыжникам, грохоча и покачиваясь. Я вступил на правый берег Диссы. Прямо передо мной стояло высокое здание медицинского центра Карпенум, главного медицинского центра Города. Он был окружен высоким проволочным забором с колючей проволокой наверху. За забором ходили охранники в темно-синей форме, с электродубинками и тяжелыми револьверами в больших кожаных футлярах на поясах. Сторожевые собаки шагали рядом с ними, натягивая крепкими шеями тугие цепи поводков.

Я повернулся и зашагал дальше по дороге Науры, ведущей к самому большому району Города – Фритауну. На каком-то из старых языков это название значило – «Свободный Город». В каком-то смысле это был город внутри Города, здесь было перемешано всё – хорошее и плохое. Его северные улицы подходили вплотную к стенам Среднего Города, выходя на южные переулки можно было слышать шум волн океана. Здесь жили служащие, имеющие допуск в Средний Город, клерки и бухгалтеры, много музыкантов, докеры, моряки, рыбаки, в равной степени много уголовников и законников, ремесленники, вольнонаемные рабочие, мусорщики, старьёвщики, торговцы, купившие лицензию на торговлю в Верхнем городе – в общем, практически все слои многослойного людского пирога, испеченного по воле Королей.

Я не знал этого и вступил на его улицы не подозревая, что проведу на них лучшие годы своей жизни. По крайней мере, те годы, о которых я жалею только по одной причине – они пролетели слишком быстро...

Я свернул с дороги сразу же после того, как заметил мундиры законников. Я испугался и нырнул в первый же переулок. Кажется, чего я мог бояться?! Меня здесь никто не знал, но всё же время от времени меня продирал мороз по коже. Мне казалось, что вот-вот из-за угла выскочат, как черти из табакерки, люди в коричневых мундирах и кто-то из них истошно заорет, показав на меня: «Держите, его он из Селкирка!».

Когда я вышел на улицу Веспас-Ави, одну из четырех основных улиц Фритауна, я сразу заметил башню Судьбы, самую мрачную башню Города. Она была облицована искусно подогнанными друг к другу гранитными блоками. Камни были сложены в странные узоры, вызывающие чувство, близкое к суеверному страху, граничащему с отвращением. Казалось, башня из черного гранита нависает над тобой и множество её черных безжалостных глаз смотрит на тебя из камня, прожигает раскаленной иглой твое сердце, выжигает твою душу и исчезает, оставив привкус железа во рту.

Так мне показалось тогда, но я был голоден, напуган и я очень устал. Потом, когда я много раз видел башню Судьбы просто проходя мимо по своим делам, она не действовала на меня так сильно, как в первый раз, когда я увидел её.

Оказалось, что я просчитался с выбором направления, потому что площадь, на которой возвышалась башня, площадь Судьбы, была административным центром Фритауна, а первые десять этажей занимал участок Закона.

Выйдя на площадь, я врезался в колонну законников. Коричневые мундиры, черная кожа портупей и ремней, короткие рыжие ботинки на толстой подошве, подбитые металлическими скобами, на поясах, у правой руки – болеизлучатель, в открытых кобурах – деревянные рукояти пистолетов. На груди у каждого был золотой щит служителя Закона. Они, наверное, даже не заметили меня, оборванного, босого, с глазами, полными ужаса, а мне показалось, что они пришли за мной. Они о чем-то оживленно разговаривали, а я стоял, как столб, ошалело уставившись на них. Они обходили меня, скользнув по мне презрительным взглядом.

Я обхватил плечи руками, как будто мне стало холодно, и зашагал прочь от башни, прочь от всего, лишь бы уйти подальше. Всё, что я пережил днем раньше, снова всколыхнулось во мне, и я снова ощутил себя загнанным зверем.

Я шел, не разбирая дороги по улице, которая, как я узнал потом, называлась Безар, пересекая Фритаун, уходила к океану. Дома здесь были богатые, отделанные мрамором. Улица была достаточно широкой и вымощенной булыжником. На многих домах висели вывески: «Кафе Морли. Милости просим», «Ресторан „Посейдон“, все дары моря», висели вывески с названиями магазинов. Маленькие переулки вели к увеселительным заведениям с красными фонарями, ожидающими вечера.

Фритаун был переходной ступенью от Среднего Города, где жили люди побогаче, к Нижнему Городу, там жили люди, работавшие весь день на небольших фабриках по переработке морских продуктов или в порту. Фритаун был условно поделён на Северный и Южный районы относительно башни Судьбы. Северный Фритаун, примыкавший вплотную к Среднему Городу, был сравнительно богатым районом, по сравнению с Южным. Дома в Северном были побольше и подобротнее, заведения, рестораны и бары пореспектабельней, мостовая почище. В Южном дома были похуже, мостовая повыщерблена, в переулках – мусор и ветер швыряет с места на место обрывки газет. Респектабельность и надутая важность сходили здесь на нет. Южный квартал был меньше застроен, дома здесь часто разделялись пустырями, а многие дома на окраине вообще были разрушены или постепенно разваливались сами. Здесь было пристанище для всех таких, как я – без дома и семьи.

Повзрослевшие преждевременно лица, хитрый блеск в глазах, хваткость и цепкость рук – вот что отличало таких, как я. Жить захочешь – будешь вертеться.

Я не видел их, таких, как я, в тот день. Снова на Город опускался вечер, жизнь в Северном квартале начиналась – район развлечений вспыхивал огнями, зазывая всех, у кого водятся деньги.

Южный начинал засыпать. Возвращались домой те, кто тяжело работал весь день от рассвета до заката, все возвращались домой и их встречал не электрический свет, а керосиновая лампа, не перина, а продавленный матрас, не развлечения, а неторопливый ужин и сон до рассвета, чтобы отдохнули, наконец, натруженные за весь день руки и ноги.

Во мне боролись два чувства – голода и усталости. Я ничего не ел с утра, и, вдобавок, шагал весь день. Когда впереди в наступающих сумерках выросли развалины большого каменного дома, я не колебался ни секунды. Первая же ниша в серой, поросшей мхом, стене приняла меня, как родной дом. Под головой вместо подушки – рука, одеяла никакого, и, слава Богу, что ночи ещё не слишком холодные. Я скрутился в комок, поджал под себя ноги, подышал немного на озябшие колени и заснул, не зная того, что зашёл я в один из самых опасных районов Фритауна – Восточный тупик...

Накануне я очень устал и поэтому спал я долго, так долго, что проспал почти весь следующий день – я думаю, что это было последствием шока. Меня разбудили камни, упавшие со стены. Кто-то ходил наверху. Я с минуту лежал неподвижно, ещё не проснувшись толком. Когда я поднялся на ноги, напротив меня стояли, полукругом прижав меня к стене, восемь таких же, как я. Я переводил взгляд с одного лица на другое и что-то плохое было написано на них, что-то совсем не доброе, – губы презрительно кривились в злых усмешках, кое-кто подбрасывал на ладони кусок камня, кто-то покачивал отполированное дерево дубинок. Все стояли, молча глядя на меня.

Вперёд вышел черноволосый, со сросшимися густыми бровями, острым длинным носом и широким ртом, толстые губы обнажали ряд потемневших зубов. Руки с большими лопатообразными кистями он скрестил на груди.

Я смотрел на него, ещё не зная, что стою лицом к лицу со своим врагом, врагом с большой буквы, врагом на всю жизнь.

– Никто не смеет находиться на моей земле, – коротко отчеканивая слова, сказал мой враг.

Я продолжал смотреть на него, а внутри меня толчками, идущими от сердца, рос страх, перехватывающий горло.

– Что ты молчишь, идиот?! – вскричал он и в его глазах я увидел бешенство, исказившее его губы в неровной усмешке.

– Я просто здесь спал, – запинаясь, сказал я и увидел растущую злобу в его глазах, дикую злобу безумца.

– Наверное, ты видел сны, идиот, – он оскалил зубы в усмешке, – видел красивые сны.

Я молчал и страх рос во мне, наполняя рот привкусом меди.

– Никто не видит сны, пока я не скажу, – он перестал улыбаться, – никто!

Камень, брошенный чьей-то меткой рукой, ударил мне в голову и кровь брызнула мне на лицо. Сквозь кровь, заливающую глаза, я увидел, как он развёл руки, сжатые в кулаки, в стороны, и услышал его безумный голос:

– Давайте сделаем так, чтобы этот идиот больше не видел снов.

Я бросился к нему, ударил его головой в лицо, сбил с ног и бросился бежать. Страх сделал это за меня, страх вёл меня, когда они бросились за мной, что-то крича.

Я вытер кровь с лица на бегу. Я боялся оглянуться, я не оглядывался, но знал, что они – за мной. Камень пролетел мимо моего уха и ударился о выступ стены. Я бежал вниз по холму, вся ложбина внизу была усеяна огромными камнями, наверное, обломками колонн. Я почти ничего не видел вокруг, ноги несли меня, я бежал, прижав левую руку ко лбу, останавливая кровь.

Судя по крикам, они гнали меня, окружая с обеих сторон. Я задыхался от усталости, в боку кололо тупыми спицами, я со свистом втягивал в себя ставший вдруг раскалённым воздух. Я устал, и когда что-то ударило меня по голове так, что мне показалось, что в моей голове взорвалось солнце, я упал и покатился по траве с единственной мыслью: «Ну вот и конец...»

Они окружили меня кольцом, они тяжело дышали, в их глазах было предвкушение завершения охоты. Двое из них отошли в стороны и я увидел, как он идёт ко мне, поигрывая небольшим ножом, с таким видом, как будто бы он придумал неплохую шутку и нож должен сыграть в этой шутке важную роль. Из его острого носа текла кровь, он вытер её ладонью, как бы отмахиваясь.

Он словно бы и не запыхался, когда подходил ко мне. Я лежал на избитой камнями спине и когда я упал, то разбил руки в кровь. Тупая безнадежность овладела мной. У меня не было сил встать и никакого желания бороться. Я был на грани помешательства и, когда мой враг медленно подходил ко мне, мне казалось, что ко мне идёт солдат с карабином в руках. Вот он оттягивает затвор, загоняя патрон в ствол, и целится в меня, небрежно держа оружие в левой руке.

Через миг видение исчезло и ко мне подходил парень, едва ли старше меня, одетый в черные штаны и потрепанную рубашку. Его черные башмаки давили пожелтевшую траву и солнце блестело на лезвии его ножа. Он с улыбкой опустился передо мной на колени и чьи-то ботинки с хрустом придавили к земле мои руки, а чья-то палка прижала правую ногу так, что вздрогнул от боли.

Его рука схватила меня за волосы, он заглянул мне в лицо, его сумасшедшие глаза не отражали солнечный свет, и в них я увидел себя, распростертого на земле, обессиленного и слишком загнанного, чтобы сопротивляться. У меня не было сил даже для того, чтобы кричать.

Он сжимал нож в левой руке и я почувствовал холод отточенной стали на своей шее. Он медленно провёл лезвием по моему горлу, его глаза горели безумным весельем, и его губы медленно произнесли:

– Теперь ты не увидишь снов.

– Брось его, Никиш! – раздался чей-то громкий голос.

Мой враг медленно отпустил меня и обернулся, поднимаясь на ноги.

Они стояли на невысоком холме, возвышаясь над остальными. Их было восемь человек и каждый из них был личностью, известной в Южном Фритауне.

Сама судьба явилась ко мне в виде крепко сложенного высокого светловолосого парня с голубыми глазами. Сила чувствовалась во всём: в его движениях, быстрых и небрежных, как у кошки, уверенном взгляде, властном голосе.

Мой враг поднял нож:

– Это не твоё дело, Артур. Здесь моя земля.

– Мне есть дело до всего, чего я хочу, Никиш, – ответил светловолосый парень, спрыгивая с камня, на котором он стоял.

Рядом с Артуром встал Арчер, правая рука Артура. Он был одет в безрукавку, черные брюки и длинный, до земли, плащ. Черноволосый, узкие тонкие губы, карие глаза всегда сохраняли спокойно-холодное выражение. Он никогда и ничего не боялся. Он встал рядом с Артуром и вытащил из-под плаща обрез – двуствольное ружьё с отпиленными стволами и прикладом. Стволы уставились на моего врага и я услышал щелчок взводимых курков.

Третьим спрыгнул Лис, рыжеволосый, ухмыляющийся, ловкий, гибкий, хитрый, он был игроком, его ловкие пальцы неплохо управлялись с карточной колодой или игральными костями, ему часто везло, он был непредсказуем и отлично блефовал, когда требовалось.

Четвёртый и пятый – братья Паговар, старший и младший. Младший, Нино, вспыльчивый, взрывной. Когда его подначивали на драку, ему было всё равно кто был его противник, хоть с гору величиной. Нино не отступал никогда. Он был красивым, его темно-карие глаза убивали девушек наповал через полквартала. Из-за этого он влезал в драки гораздо чаще, чем остальные. Его давно бы убили, если бы не его старший брат Пако, силач, каких мало. Он был спокойным, даже казался медлительным, но это было кажущееся спокойствие. Когда он принимал решение, он действовал без колебаний. Он всегда стоял за брата горой. Вообще это было их правило – стоять друг за друга всегда.

За ними спокойно сошёл вниз Чарли, советник и мозговой центр банды Артура. Чарли учился в школе когда-то и мозги у него всегда работали отлично. Он мог договориться с любым человеком, знал лично несколько десятков торговцев краденым и имел с ними деловые отношения. Его лицо было лицом немного уставшего от жизни лорда, он всегда следил за своей одеждой и был очень аккуратным во всём – и в делах, и с людьми.

Любо – почти непримечательный, если не считать рассеянного взгляда добрых серых глаз. Его нельзя было назвать красавцем, его лицо было обыкновенным, такие лица вы каждый день видите на улицах и не замечаете их. Он отлично играл на губной гармошке, с которой никогда не расставался. Он знал всех музыкантов Фритауна и его знали почти все, кто имел отношение к музыке. Любо немного подрабатывал в кафе района, но это было для него не главным – главным была музыка.

Последним, но далеко не самым последним по значимости, был Блэк. Лошадей он любил с детства, всё свободное время торчал на ипподроме, изредка делая ставки. Любая лошадь слушалась его, как прирученная. Он мог с одинаковым искусством править и телегой и экипажем. Часто он воровал лошадей и продавал их и с видимым сожалением. Блэк с искусством лихого кучера владел хлыстом длиной метра три и управлялся с ним, как с прирученной змеей.

Таков был состав банды Артура. Все, как один, соучастники грабежей, краж, все один за одного.

На тот момент, когда предводитель банды Восточных по имени Никиш собирался выпустить мне кровь, я ничего этого не знал, а узнал лишь спустя некоторое время.

Нож был убран от моей шеи, я был освобожден, а стволы обреза медленно, но верно, приближались к голове Никиша. Никиш указал ножом на Артура и сказал, махнув рукой своим людям:

– Ещё увидимся, Артур.

– Проваливай, Никиш, проваливай, – улыбаясь, ответил ему Артур.

Я посмотрел в его глаза, понял, что люди, спасшие меня, не желают мне зла, и потерял сознание...

...Вот так я был спасён. Спасён от гибели, от ножа сумасшедшего убийцы, ставшего моим вечным врагом. После моего разрушения прошло два дня, но кто-то решил, что с меня достаточно, и этот кто-то дал мне шанс жить, спокойно жить. Жить среди людей, которые любили меня и которых любил я. Эти годы, которые я провёл в банде Артура, я вспоминаю без боли. Это были годы тяжелой жизни, но во мне всегда жила надежда на лучшее, я знал, что мне помогут, что всегда найдётся рука, которая поможет мне. Я жил среди людей, помогал им, и они помогали мне.

Банда Артура насчитывала гораздо больше, чем восемь человек. Они жили общиной в большом четырёхэтажном здании, которое называли замком Артура. Там жили все, кому Артур доверял. Там жили нищие, просившие милостыню на улицах Фритауна, калеки, музыканты, игравшие на улицах, несколько разносчиков товаров, три битюга из команды Блэка (битюгами почему-то называли извозчиков). Отдельно в доме жили девушки, работавшие в домах Северного Фритауна кухарками или прачками. Девушки содержали замок и огороды на его территории.

У нас был общий котёл, куда все складывали свои заработанные деньги. Так мы и жили. Основная банда восьмерых занималась кражами из богатых домов, правительственных складов, магазинов и лавок. Награбленный товар продавался скупщикам краденого и это было основным доходом общины. Артур и парни грабили, тащили всё, что, по их мнению плохо лежало. Они прекрасно понимали, что идут против закона. Они понимали и другую сторону медали. Они вынуждены были жить так, как они жили. Всё вокруг них подталкивало их к грабежу. Они ничего не умели, кроме этого. Они занимались этим с самого детства. Они жили так и всё. Так пришлось жить и мне.

Если ты тонешь, то единственное, что ты можешь сделать, чтобы выжить – это выплыть. Чтобы остаться в живых, ты будешь хвататься за всё, что попадется под руку. Также и в жизни: если с самого рождения ты никому не нужен, если всё, что ты получаешь от внешнего мира – это пинки и затрещины, если ничто в этом мире не дается тебе просто так, то не стоит удивляться, что в то время, когда обыкновенные дети ходят в школу и гоняют мяч, ты превратишься в мужчину. Мужчину, у которого тело двенадцатилетнего мальчишки, мужчину, который вынужден зарабатывать себе на жизнь тем, что стянет с прилавка на рыбном рынке. Ты будешь готов ответить ударом на удар, ты будешь готов подчиниться силе, чтобы остаться в живых, но ты никогда не будешь рабом, ты будешь готов умереть, но не быть шестеркой. Ты научишься превыше всего ценить помощь друга, вовремя протянутую руку, черствый кусок заработанного хлеба будет казаться тебе вкуснее куропатки в ресторане Северного Фритауна.

Если ты вырос на улице – у тебя есть много дорог, которые в конце сходятся в одну. Эта дорога так или иначе приводит тебя к тому, что люди называют «преступлением».

Сначала ты воруешь, чтобы было что пожрать. Потом тебе нужно украсть одежду, потому что старая уже разлезлась в клочья. Потом тебе нужно украсть что-то еще, а потом еще и еще. Ты воруешь, потому что так делают все, кого ты знаешь, с кем общаешься каждый день на улицах, с кем спишь в развалинах, кишащих крысами на Старом пляже, с кем делишь подобранный окурок сигары, с кем болтаешь, смеешься, дружишь, дерешься. Словом, с кем живешь бок о бок.

Нельзя объяснить глухому от рождения, как прекрасна музыка. Нельзя объяснить сытому, что такое – настоящий голод. Нельзя объяснить человеку, закутанному в меха, что значит – замерзать на морозе. Если кому-нибудь из вас нужно объяснить, почему в жизни происходят такие вещи, как смерть родителей, как Разрушение или Закон – я не смогу объяснить этого. Я не смогу объяснить, как дети, потерявшие родителей или брошенные родителями, вынужденные жить на улице без чьей-либо помощи, становятся ворами. Я сам был таким, но объяснить человеку, который никогда в жизни не голодал, что это значит: украсть буханку хлеба, чтобы поесть – я просто не смогу.

Я не прошу жалеть нас – мы ненавидели жалость посторонних людей и жалость к себе. Вы не имеете права осуждать нас – вы не жили так, как были вынужден жить мы. У вас нет прав, чтобы осуждать нас или жалеть, реально вы можете сделать только одну вещь – понять нас. Просто понять...

– Ну, что, оклемался? – сквозь шум в ушах услышал я чей-то голос.

Я с трудом разлепил глаза и увидел светловолосого парня, склонившегося надо мной. Голова моя раскалывалась пополам, я чувствовал, как коркой запеклась кровь на лице. Приподнявшись на локтях, я увидел черноволосого парня в длинном плаще. На его боку под расстёгнутым плащом я увидел кожаную кобуру и патронташ с десятком патронов в гнёздах. Из кобуры торчала отполированная рукоять обреза. Парень в плаще перехватил мой взгляд и внимательно посмотрел мне в лицо.

Чьи-то сильные руки приподняли меня и усадили поудобнее, спиной к большому камню.

– Ну, что будем делать? – услышал я.

– Не бросать же его здесь.

– Эй, малый, – встряхнули меня за плечо, – ты идти-то можешь?

Я промычал что-то подтверждающее.

– Ладно, джентльмены, берите его и пошли.

– Жрать охота, – кто-то зевнул.

– Успеешь ещё, – проворчали ему в ответ.

Меня рывком поставили на ноги, забросили мои руки за свои плечи и мы зашагали куда-то. Я болтался между парнями, как белье на веревке в дождливый день. Мы шли довольно быстро, хотя я с трудом переставлял ноги. Скоро мы выбрались из района развалин и зашагали по узкой пыльной дороге. Пыль бархатом касалась моих ног. Я заметил, что свет стал красноватым: солнце садилось.

Дорога постепенно забирала вверх на холм. Я поднял голову и увидел большой дом, придавивший своим фундаментом вершину холма. Дом был похож на один из замков Верхнего Города, но был далеко не так прекрасен: в высоких и узких окнах верхних этажей не было стекол, некоторые были забиты досками. Все окна первого этажа были заложены обломками кирпичей и камнями. Дом казался нежилым, но потом я заметил дым, поднимающийся из трубы на высокой, выложенной потрескавшейся и потемневшей от времени черепицей, крыше. Пыль под ногами сменилась камнем и, когда мы вышли на ведущую к дому дорожку, посыпанную песком, я услышал шум волн океана.

Я увидел высокую стрельчатую арку, открывающую полутемный проход. Мы вошли в прохладный тоннель и остановились перед огромными воротами, оббитыми листами металла, в разной степени покрытыми ржавчиной, отчего ворота были похожи на одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов.

Высокий светловолосый парень подошел к воротам и постучал по ним кулаком два раза, подождал, потом постучал еще два раза и, после небольшой паузы, еще раз.

В ржавой броне ворот появилось серое пятно: открылось невидимое глазам окошечко.

– Это Артур, – сказал блондин.

Лязгнули, открываясь, замки, скрипнули петли и правая створка ворот со скрежетом отошла в полумрак.

– Добро пожаловать в Замок над Морем, – ухмыльнулся рыжий, блеснув в темноте белыми зубами.

Мы вошли и, пока мои глаза привыкали к сумраку, сзади, с тем же стуком и скрежетом, закрылись ворота, лязгнули засовы в кованых скобах. Так закончилось мое путешествие с севера на юг через весь Город...


Глава 2. Замок над Морем


Перед нами стоял черноволосый смуглолицый парень лет двадцати, одетый в черную куртку без рукавов, черные штаны и потрепанные сандалии. Его флегматично-холодное лицо с блестящими карими глазами навыкате, длинным носом с горбинкой и упрямыми складками вокруг тонких, плотно сжатых, губ, было обращено к нам. В руках он держал длинное ружье с неуклюжим коротким прикладом. Судя по оружию и строгому выражению лица, именно он был здесь кем-то вроде привратника.

– Привет, Элмер, – сказал светловолосый.

Привратник поднял руку в приветствующем жесте и осторожно поставил ружье на деревянную стойку у стены.

– Как дела?

Ответом был кулак, поднятый вверх.

– Хорошо, – сказал явно удовлетворенный пантомимой блондин.

Элмер был нашим немым привратником. Он был одной из многочисленных жертв медицинского центра Карпенум, там палачи (у меня не поворачивается язык назвать их врачами) удалили у него голосовые связки. Но это было еще далеко не все: Элмера там вдобавок еще и кастрировали. Все это было еще до того, как стало проще стерилизовать девушек.

Именно Элмер нашел Замок над Морем, починил ворота, окна, замки. Он вообще любил все чинить, это у него хорошо получалось, на все руки мастер был, мог плотничать, столярничать, умел немного по металлу работать. В свое время он пустил в Замок всю банду Артура просто потому, что устал жить один. Он вообще-то был замкнут по натуре, но Саймон, мой первый учитель, говорил, что Элмера за это винить нечего, столько вытерпеть и остаться жизнерадостным невозможно. Палачи не просто изуродовали его тело, они растерзали и его душу.

Он был привратником и домоправителем Замка, его хранителем. Элмер редко выходил из Замка, примерно раз в неделю он отправлялся в какой-нибудь близлежащий бар на берегу, где заказывал стакан-другой вина и просто спокойно пил, глядя на вечерний океан.

Ребята повели меня дальше по галерее, свет в которую проникал через окна второго этажа. Красные пятна рассеянного света усеивали серые мраморные плиты, приятно холодившие мои усталые ноги. Мы вошли в большой, высотой в три этажа, зал, освещенный чадящими светильниками. По левую руку от меня широкая мраморная лестница с резными перилами поднималась вверх, на галерею, опоясывающую зал на уровне второго этажа, многочисленные двери уводили с неё в темные коридоры. Прямо передо мной стоял огромный стол из дуба, окруженный скамьями, стульями и табуретами, на столе стояли массивные подсвечники с горящими желтыми свечами. Стена справа была задрапирована пыльными бордовыми занавесями, они вздувались и медленно опадали, подчиняясь гулявшему по залу сквозняку. Эхо наших шагов гулко отдавалось под потолком.

– Марта! Марта! – громко крикнул Артур.

Мы остановились и я устало вздохнул. Артур посмотрел на меня:

– Что, малыш, устал? Ничего, теперь мы отдохнем. Марта, ну где ты? – крикнул он снова.

Драпировка отлетела в сторону, отброшенная сильной рукой, и в зал быстрым шагом вошла высокая светловолосая девушка. На ней была просторная полотняная блуза серого цвета, вылинявшая от многочисленных стирок, длинная цветастая юбка и платок, небрежно повязанный вокруг головы. Она нахмурила светлые брови, от чего ее нос стал выглядеть чуточку воинственней. В ее руках было полотенце и она на ходу вытирала им руки, покрасневшие от горячей воды.

– Чего разорался, любимый мой? – сказала она, останавливаясь перед нами.

– Ты что-то не в духе. Марта, – осторожно сказал Артур.

– С чего бы это мне быть в духе? – фыркнула хозяйка.

Она казалась рассерженной, но в её светло-голубых глазах прыгали насмешливые искорки.

– Мари и Роза, – сказала она в пространство.

Парни стояли перед ней навытяжку. Уж насколько мне было всё непонятно, но я заметил выражение их лиц. Их молчаливые физиономии говорили: «Если этого нельзя избежать, то нужно перетерпеть».

– Мари и Роза, – повторила она и добавила уничтожающим тоном, – две неуклюжие гусыни, которые ничего не умеют делать правильно.

– В чём дело, Марта? – спросил Артур своим самым деловым тоном.

– Одна вывалила на другую ковш кипятка, теперь вся кухня в крике, слезах и соплях, я делаю компресс из сырой картошки и масла и всё в доме вверх дном из-за ваших девок, Чарли и Блэк.

– Ну, Марта, – усмехнулся Артур, – я думаю, что ты со всем справилась как надо.

– Правильно думаешь, дорогой. А это что ещё за червяк с вами?

Только теперь Марта соизволила заметить меня, болтающегося между Блэком и Пако, как мошонка между ног.

– Мы нашли его в Восточном тупике, – ответил Артур.

Марта немедленно подбоченилась, её сжатые кулаки упёрлись в упругие бёдра, она вздёрнула подбородок:

– Артур...

– Хватит, Марта, – мягко сказал Артур, – ты хозяйка в доме и на кухне, ты моя жена, но дай мне разбираться со своими делами самому.

– Артур, – её голос сбавил пару оборотов, – в доме полно людей.

– Я знаю, я прекрасно это знаю, но это – моё дело. Вода готова?

– Да, готова. Ужин через полчаса.

– Вот и прекрасно, – он поцеловал её.

Парни понесли меня наверх по лестнице. В результате перемещения по полутёмным коридорам, я оказался в ванной комнате, где стояли два больших корыта с водой. Пар висел в воздухе мокрой паутиной.

– Всё, дальше я сам, – пробормотал я и сильные руки отпустили мои плечи.

Я сделал несколько нетвёрдых шагов и чуть не упал, поскользнувшись на мокром полу.

– Тихо, малыш. Не упади! – Артур схватил меня за руку.

Я стащил с себя разорванную рубашку, штаны и неуклюже полез в воду. Горячая вода нежно обняла моё тело и раскалённой кочергой впилась в подсохшие ссадины. Шипя от боли, я встал, взял лежащее рядом на полке мыло, намылился, растёрся жесткой мочалкой и снова погрузился в воду с головой. Я чуть было не заснул, когда кто-то легонько потряс меня за плечо. Я открыл глаза: передо мной стоял Артур с мокрыми волосами.

– Ну, как дела, малыш?

– Неплохо, – ответил я.

Он помог мне насухо вытереться большим полотенцем и протянул мне штаны, серую рубаху с длинным рукавом и чёрный жилет явно от дорого костюма.

– Одевайся.

Он вышел, но вскоре вернулся с парой башмаков из парусины, положил их на пол рядом со мной.

– Ну вот, ты вроде бы и одет. Пошли вниз, пора ужинать.

Он повел меня в тот огромный зал на первом этаже. За столом длиной, как мне показалось, с милю, сидели люди, человек пятьдесят, парней и девчонок. На столе стояли деревянные тарелки и ложки, кастрюли, исходящие сводящим с ума паром, сковороды с жареным мясом и овощами, в плетеных из соломы блюдах лежал нарезанный хлеб. Все переговаривались друг с другом, стоял гомон, кто-то смеялся. Обрывки разговоров долетали ко мне с нарастающим гулом, как прибой.


– Сижу я это на углу Мидл-лейн и Страсборо, как всегда, значит, кепка на земле, завываю, как голодный пёс: "Подайте, кто сколько может! " Подходит старуха в чёрной шали, все пальцы в кольцах. Я – к ней: «Подайте, мадам, ради ваших детей». Эта выдра как фыркнет: «Ты моих деточек не поминай почём зря, оборванец». И пошла себе дальше. А я ей: «Чтоб тебе всю жизнь ежей рожать, старая ведьма!» Та как завизжит, закричит. Я, недолго думая, хватаю грязи пригоршню, да и бросаю. Гляжу – у неё всю морду залепило, ну чистая ведьма.

Хохот.


– Эй, Мэтью, Булли Окхауз завтра подряжает нас на перевозку. Просит пять подвод.

– Хорошо, сделаем. За сколько договорился?

– Ну, он обещал мешок муки, мешок-два картошки, маленький бочонок рыбы вяленой.

– Лучше б деньгами дал.


– Да не психуй ты, Нина. Это просто. Подворачиваешь, делаешь пару стежков и...


– Завтра нужно будет в Среднем Городе поработать у кабаков. Говорят, там больше подают.

– Посмотрим...


– Я к ней, мол, чего такая красавица скучает в такое время.

– Ну, ну.

– Ну, она перья распустила, как курица, то, сё.

– Ну?

– Ну и тут я её обаял, как всегда.


– Марк ещё ничего, девочки. Высокий такой, весёлый, не жмот. Но тот дружок его – тьфу! Плюгавый такой, рожа в прыщах, ноги колесом. Вот у Блэка на конюшне мул есть – так он точь-в-точь как тот плюгавый. По правде сказать, мул в тыщу раз красивее.

Девичий смех.


Мы с Артуром спускались по лестнице в зал, полный разговоров и сводящих с ума запахов горячего ужина. Артур посадил меня рядом с собой по правую руку, по левую села Марта. Гул разговоров постепенно затих.

Артур пододвинул ко мне тарелку с едой. Просить меня дважды не стоило и я набросился на еду, как волк, помогая себе куском мягкого домашнего хлеба. Я ел с такой скоростью, что казалось – я голодал с неделю или больше.

– Нельзя сказать, что у него нет аппетита, – негромко сказала Марта Артуру.

Я смущенно поднял голову от тарелки. Артур и Марта улыбались, глядя на меня.

– Ешь, ешь, – сказала Марта, улыбаясь, – в этом доме никто не отказывается от еды, если не хочет иметь дело со мной.

– Да, мэм, – сказал я и снова принялся за еду.

– "Мэм", – сказала Марта довольно, – по-моему, это мне нравится, Артур.

– Конечно, это тебе нравится. Марта, – сказал Артур, отхлёбывая из стакана.

– Из него выйдет толк, судя по тому, как он ест.

– Конечно, из него выйдет толк. Марта.

– Я, конечно, ничего не утверждаю. Поживём – увидим.

– Поживём – увидим, – согласился с ней Артур.

Наконец я удовлетворённо отвалился от стола. Артур подлил себе вина и пододвинул ко мне свой стул.

– Теперь, малыш, давай послушаем твою историю.

Я вздохнул.

– Я – из Селкирка. Это – район на севере Города. Два дня назад пришли солдаты...

Я задохнулся.

– Спокойно, малыш, спокойно. Продолжай, – сказал Артур.

– Район окружили, все дома подожгли. Людей сгоняли на площадь. Несколько человек взбунтовались и убили законников. Тогда всех начали расстреливать из пулемета. Я пролез через заграждение и убежал.

– Ясно, – сказал Артур, сделав большой глоток из стакана, – теперь слушай меня. Я дам тебе крышу над головой и возможность не умереть с голоду. Но ты должен пообещать мне кое-что.

– Хорошо, – сказал я.

– Ты не должен воровать у своих. Ты не должен предавать своих.

– А кто это – «свои»? – спросил я.

– "Свои" – это те, кто сейчас находится в этом доме, малыш, – усмехнулся Артур.

Марта положила руку на плечо Артура и сказала мне:

– А как твои мама и папа?

– Не знаю, – чуть слышно прошептал я.

– А вот плакать не надо. Слезы никогда никому не помогали, – ласково сказала Марта.

– Марта права, малыш, – сказал Артур, посмотрев на меня своими глазами, одновременно грустными и добрыми,

– Меня зовут Алекс, – срывающимся голосом сказал я.

– Я – Артур, – сказал он и пожал мою руку.

– Вот ещё что, малыш. Никто больше не обидит тебя, никто не сделает тебе больно в этом доме, понимаешь?

– Да.

– Здесь все живут вместе, цепляясь друг за дружку, иначе нельзя, по-другому пропадёшь. В этом городе пропасть – плёвое дело, малыш, понимаешь?

Я кивнул головой, слов не было, сердце билось еле-еле, горло давил колючий комок.

Его жесткая ладонь вытерла мои слезы.

– Не плачь, малыш, не плачь. Давай-ка я познакомлю тебя со всеми.

Он легко подхватил меня и поставил на табурет.

– Эй, друзья! Разрешите мне представить вам Алекса, – громко сказал Артур, положив руку мне на плечо, – он будет жить с нами. Поздоровайтесь с ним.

Я шмыгнул носом и исподлобья огляделся. Все смотрели на меня и мне было неловко от множества глаз, глядящих на меня. В этих глазах отражалось пламя свечей, стоящих на столе, маленькие золотые огоньки плясали в глазах людей, смотревших на меня.

Наверное, я был смешон в тот момент – растерянный, испуганный, усталый, взъерошенный, как мокрый воробей, окруженный незнакомыми людьми, стоящий на высоком табурете в незнакомом доме, после долгого пути в неизвестность.

Они улыбались, глядя на меня, и каждый из них вспоминал, как он или она в первый раз стояли перед незнакомыми людьми в чужом доме, с неровно бьющимся сердцем в груди, и так же, как я, растерянно смотрели по сторонам. Они понимали, что творится в моей душе, какое смятение переполняет меня, и они улыбались, глядя на меня.

– Здравствуйте, – мои непослушные губы разомкнулись и прошептали в наступившую пустоту это простое слово : «Здравствуйте».

Пять десятков улыбок и сияющих глаз были мне ответом, все, кто был в этом зале, тихо сказали мне: "Здравствуй " и их тепло коснулось моего сердца...

Я спал в одной из комнат холостяков. Все, имевшие постоянных подруг, размещались в другой части дома. Сон мой был беспокойным, снились отец и мама, я долго беспокойно ворочался. Моей постелью был мягкий тюфяк на полу и теплое одеяло. Где-то около трёх часов ночи мне стало холодно и я закутался поплотнее в одеяло. Вдруг на меня накатило и я беззвучно заплакал. Я ревел и дрожал, как от свирепого холодного ветра, постоянно дующего с океана зимой. Слезы катились по щекам, я утирал их ладонями молча, стараясь не шуметь. Я предпочёл бы умереть со стыда, чем показать этим новым, что я плачу. Мне было так жаль себя, что я ревел очень долго. Мало-помалу я согрелся, озноб отпустил меня. В последний раз я вытер слезы кулаком, натянул на голову одеяло и заснул.

Проснулся я рано, как мне показалось, и, ещё до того, как я открыл глаза, я знал, что я – не дома, я за много миль от дома, что когда я открою глаза, то увижу не относительно белый потолок своей старой комнаты, а выщербленную штукатурку моего нового дома. Я отбросил одеяло, встал и снял с гвоздя, вбитого в стену, подаренную мне одежду. В комнате никого не было и я торопливо одевался, чтобы пойти разузнать – куда же все подевались?

Дом казался пустым, но, прислушавшись, я понял, что это не так. Снизу доносились звуки, как из маминой кухни: позвякивание тарелок, и скрип створок открываемых шкафов с посудой, хлопанье полотенец, негромкие женские голоса. Всё почти, как дома, только дома моего больше не было, но много думать об этом не стоит.

Я вышел из комнаты и зашагал по коридору. Я находился в правом крыле замка. Хотя слово «замок» было слишком громким для полуразрушенного здания на известняковом холме.

Правое крыло предназначалось для холостяков, все комнаты второго этажа были в их распоряжении. Левое крыло, в котором в нормальном состоянии сохранился лишь первый этаж, было предназначено для свободных девушек. Помещения средней части здания были отведены семейным парам.

Рабочий день начинался рано, практически с восходом солнца, для некоторых (например, парней Блэка) даже раньше. Девушки, работавшие в городе, уходили тоже очень рано. Многие из них работали в прачечных или на фабриках по переработке морских продуктов. Несколько парней работали докерами в порту, трое были матросами на рыболовецких шхунах. Нищие отправлялись на промысел немного позже, им приходилось идти через весь Фритаун к Среднему Городу и рыбному рынку Росса. Артур с парнями работал нерегулярно. После очередного дела они отсиживались дома три-четыре дня, в зависимости от тяжести совершенного преступления. Иногда они могли пропадать в Городе неделями, изредка поодиночке наведываясь домой.

Я спустился вниз, никого не встретив по дороге. В зале сидели друг против друга Артур и Чарли. Они о чём-то негромко говорили, над головами подымались вверх струйки дыма их дешевых сигарет. За столом сидел Арчер, перед ним стояла стеклянная бутыль с темной жидкостью (ружейным маслом), на чистой тряпке лежали части револьвера. Лис играл в карты с братьями, судя по его ухмылке, играл более успешно, чем они. Любо сидел на столе, поджав под себя ноги и выводил на своей гармошке заунывную мелодию. Я подошел к Артуру.

– Что мне делать, Артур? – спросил я, переминаясь с ноги на ногу.

Артур и Чарли посмотрели друг на друга, непонятно чему улыбаясь. Чарли кивнул головой и Артур повернулся ко мне.

– Что ты сказал, Алекс? – хитро прищурив глаза, спросил Артур, раздавливая в пепельнице окурок.

– Ну, это... что мне делать? Я же всё это, – показал я на новую одежду, – и поесть, и крышу над головой не зазря получаю. Вот я и интересуюсь, как мне за всё это рассчитаться.

– Что же ты умеешь делать, Аль? – Артур откинулся на спинку стула.

Я молчал, глядя в пол.

В зал выползли наши нищие. Они уже были одеты в выходные костюмы, как они их называли, – грязную рвань, скреплённую лоскутами, заплатами и хитроумной системой веревочек. Мига, их предводитель, притворялся слепым. Это мастерски у него получалось. Он заводил глаза к небу, как будто видел там, наверху, что-то недоступное людскому глазу, и становился похож на одну из статуй, установленных на первом внешнем ярусе башни Судьбы. С ним было двое слепцов – Ихор и Саймон. У Ихора не было правого глаза и он обычно повязывал голову черной тряпкой. Выходя на улицу, он снимал повязку и представлял миру вид своей пустой глазницы – как будто подсохший кусок сырого мяса посреди лица. Вторым глазом он видел отлично, как коршун. Иногда он сам добывал себе милостыню, не утруждая менее сердобольных граждан процедурой залезания в карман за деньгами. Во время одной из таких процедур он и лишился своего правого глаза.

Саймон был слепым на самом деле, у него была официальная лицензия на нищенство, благодаря которой вся процессия «слепцов» могла при случае отмазаться от закона. С собой он носил большой ящик, сплетенный из ивовой соломки, с самым разнообразным товаром – лентами, бусами, платками и прочей дребеденью для женщин.

Артур небрежно через плечо посмотрел на них.

– Мига!

– Ну? – отозвался тот.

– Ты говорил, что вам нужен поводырь?

Мига задумчиво почесал в затылке.

– Ну, вообще-то не мешало бы какого-нибудь пацана помельче: богатые дамочки на таких клюют.

– А ну-ка посмотри на этого.

Мига подошел поближе и, прищурив левый глаз, посмотрел на меня.

– Ну?

– Что «ну»? Подходит или нет?

– Откуда я знаю, Артур? Откуда я знаю, умеет ли он подвывать, как побитая собака «Подайте на хлеб насущный»? Умеет он сделать вид, что он подыхает с голода? Может он весь день ходить по Среднему городу или сидеть на солнцепеке?

– Спроси у него, Мига.

Артур повернулся ко мне:

– Умеешь просить милостыню?

Что я мог сказать в ответ?

Я видел нищих и боялся их, они казались мне грязными и страшными. Это были маленькие дети, до того замурзанные, что виднелись только белки глаз. Это были старики, неподвижно сидящие на земле перед брошенной мятой шляпой, уставившиеся в пустоту. Это были старухи в черных платках и туфлях из войлока, причитавшие: «Подайте во имя Господа, подайте ради спасителя нашего Иисуса Христа», они крестились без остановки, глаза у них были хитрыми и шныряли по сторонам, никогда не глядя прямо в глаза.

А может быть, это я никогда не смотрел им в глаза?

Так или иначе, я ничего не умел, но не мог в этом признаться.

– Да ни черта он не умеет, Артур, – рассерженно проворчал Мига.

– У меня есть идея, – сказал Артур, не слушая его. – Лис!

Рыжий оторвал голову от карт.

– Неси «корсет», бинты, тряпки, спецодежду и возьми ещё на кухне миску с куриной кровью.

Я весь напрягся, как перед прыжком.

– Что за дела, Артур? – начал было Мига, но Артур прервал его:

– Я делаю тебе поводыря, Мига, так что, пожалуйста, заткнись и дай мне поработать.

Лис вернулся быстро.

В течение минуты я был переодет в спецкостюм: изодранные штаны и черную жилетку размера на два больше. Артур усадил меня.

– Закатывай правую штанину.

Всё это было похоже на то, как мне вырывали зуб полгода назад, правда, Артур плохо смотрелся в роли доктора. Он ухмыльнулся и взял в руки десять штук тонких, гладко обструганных, реек, связанных сыромятными ремнями. Он обернул их вокруг моей ноги и туго затянул ремни так, что я не мог согнуть ногу в колене. Он забинтовал «корсет» бинтами и тряпками и вымазал повязку в крови. Несколько мазков сажи на лице и груди, несколько капель крови на ногу и Артур отошел назад – полюбоваться своим творением. Он сунул мне в руки палку и похлопал по плечу.

– Всё, малыш, теперь у тебя есть работа.

Мига опять поскрёб в затылке:

– Хромой поводырь...

Его лицо выразило смесь сомнения с недоверием.

– Ну, ладно, малый, пошли.

Мы пошли к выходу и Артур сказал вслед:

– Мига! Как следует покажи малышу город, чтобы он знал, что к чему.

– Ладно, – проворчал Мига в ответ.

И мы вышли из дверей в яркий солнечный свет...

Мига и Ихор шли впереди, о чём-то оживлённо переговариваясь и жестикулируя, а я вёл Саймона. Я волочил ногу и был натянут, как струна. Сай тихо заговорил со мной и от неожиданности я подпрыгнул.

– Тихо, тихо, – проворчал Саймон, – спешка нужна только когда блох ловишь, да и то не всегда.

– Просто... я...

– Знаю, малыш. Всё всегда бывает в первый раз, как сказал один мой приятель, подцепив триппер в пятнадцать лет.

– Я... не... – мямлил я.

– Да, ты не понимаешь, что тебе делать, малыш. Протянуть руку трудно, особенно в первый раз. У всех своя канава, как говорила одна моя знакомая жаба. Я вынужден это делать, потому что ослеп в медицинском центре Карпенум, да будет проклято всё отродье врачей, чтоб их семя засохло вовеки! – яростно сплюнул Сай себе под ноги.

Его лицо исказилось, как от боли, и я с сожалением посмотрел в его невидящие и ненавидящие глаза. Наверное, он почувствовал, что я смотрю на него, и на его лицо, как паутина, наползла тень: морщины разгладились, напряженные мышцы расслабились, глаза потухли и злоба, горевшая в них, угасла. Мы медленно шли и Сай тихо говорил под аккомпанемент шумной перепалки «слепцов».

– Они забрали меня на улице, давно ещё. Меня и ещё много таких, как я. Я мало что помню, но у меня вся башка в шрамах. Они втыкали в нас провода. Я и еще пятеро практически всё время были в «шире», ну, кололи нас всё время какой-то дрянью и мы ни черта не чувствовали, как тряпичные куклы. Даже боли нормально не чувствовали, так, как спицами в вату. Не помню точно, сколько времени вся эта бодяга тянулась, но один раз меня так утыкали проводами, что я оклемался и начал орать. Ну, и кто-то из них, наверное, перестарался. Стало больно, как пилой череп пилят, и свет погас. Медленно...

Сай проводит ладонью по губам, словно стряхивая что-то липкое, противное. Его глаза стеклянно смотрят перед собой, как два перламутровых серых шарика. Его ноги уверенно нащупывают дорогу, а рука с тонкими сухими пальцами бережно держит меня за плечо.

– Тут я вырубился, а оклемался погодя чуть. Слышу – стоят надо мной двое и спорят, кончать меня или не надо. Один говорит: «Да ладно, пять кубов сориума и всё. Быстренько в холодильник». Второй ему отвечает: «Ну да, буду я на эту мразь костлявую ширево переводить. Звони дуболомам, пускай выбрасывают его за территорию. Он всё равно слепой, как крот, да и сдохнет там быстрей, чем тут. Нам в морге только спасибо скажут, чтоб не валандаться с этим скелетом».

Он снова замолкает, а я покрываюсь холодным потом, представляя, как же это – два голоса в темноте решают – жить ему или сдохнуть.

– Вытащили меня охранники, да и бросили на пустыре за центром. Сдохнуть бы мне, как собаке прибитой, да Артур взял меня к себе. Повезло, – Сай иронически кривит рот в усмешке.

– Да, повезло. Слепым сделали, а всё-таки живой, – не совсем связно бормочу я.

– Во-во, малый. Во всём своё везение есть, как сказала одна старуха на костре, когда сырые дрова гореть отказались, да вдобавок дождь пошел.

– Почему? – шепчу я, мысленно ругая себя за дурость и переживая потому, что он может меня не понять.

Он понимает:

– Почему я это тебе рассказываю, малыш? Слух у меня музыкальный, – смеется Саймон. – Всё я вчера слышал вечером про тебя, про родичей твоих. Мы с тобой одинаковые, как близнецы от разных матерей, – смеется он.

– Ты не ответил, – неожиданно для самого себя упрямо говорю я.

– Настырный ты малый, – добродушно ворчит Сай. – Ты – жертва этого мира, ты ни в чём не виноват, но на тебя валятся горести и беды. Но тебе повезло – ты живой, ты у хороших людей, и если Артур захочет, то ты не пропадёшь, малыш. А ты не пропадёшь, – ухмыляется он.

– Жертва? – спрашиваю я.

– Это Чарли может говорить умно, а я не могу. Он-то слово это и сказал как-то – «жертва», а я запомнил. Потому как мысли эти у меня в башке бродили, как овцы потерянные, а я не мог словами их выразить. А тут нужное слово – и мысли в порядке.

– Значит, мы – жертвы? – спрашиваю я, пробуя на слух новое слово.

– Все мы жертвы, малыш, – тихо говорит Сай, – но мы-то в этом совсем не виноваты. Вот так-то, – он тяжело вздыхает и его рука на моем плече слегка подрагивает.

А может, это просто кровь так бьётся у меня в жилах.

Мои мысли разбегаются под натиском событий и людей, входящих в мою жизнь. Я кажусь себе маленьким червяком, медленно ползущим по улицам просыпающегося Города. Солнце, отражаясь от запыленных стекол, тусклыми бликами бьёт нас по лицам.

– Всё, пора работать, калеки, – похохатывает Мига и Ихор щерится выбитым передним зубом.

Мы выстраиваемся в цепочку, я – впереди, остальная команда сзади. Я тяну фальшиво хромую ногу и медленно вывожу «слепцов» на улицы Среднего Города. Фритаун встречает нас шумом и грохотом проезжающих мимо экипажей и телег, голосами прохожих, хаосом и суетой. Жизнь кипит. Здравствуй, новый день!

...Саймон осторожно держит меня за плечо.

– Главное – не бойся, малыш. Всё это проще, чем ты думаешь.

Я – растерян, испуганно шарю глазами по сторонам. Толпа становится всё гуще – мы выходим в Средний Город.

– Что мне делать, Сай? – шепчу я пересохшими губами.

В ответ – лёгкое пожатие пальцев.

– Прежде чем начать просить, малыш, вспомни самое грустное, что случилось с тобой. Тут надо уметь, малыш, но всё это просто.

Я иду, отупело шаркая онемевшей ногой. Сзади шипит Мига:

– Давай начинай выть, задрыга! Всех нас попалишь!

– Что «выть»? – сиплю я.

– Да что хочешь, калека, только быстро, – его сжатые губы выплёвывают слова, как иголки.

– Спокойно, малыш, спокойно, – шепчет Саймон, – дыши глубже, тихо!

Делаю вдох – и шум толпы стихает. Выдох, вдох – тишина мягким войлоком вползает в мои уши. Вдох, выдох – и перед глазами появляется неясный образ матери. Я вспоминаю, как нежны и прохладны были её руки, касавшиеся моего разгоряченного лба, когда я болел. Жалость к себе переполняет меня, горячей волной поднимаясь к глазам. Я делаю глубокий вдох – и снова звуки улицы, переполненной людьми, бьют меня наотмашь, яркий свет бьет огненными иглами, вонзается в мои глаза.

Слезы текут по щекам, солёные тёплые слезы, я растираю их грязными ладонями, вряд ли осознавая, какие живописные разводы появляются на моем перекошенном лице. Я иду и мне кажется, что это не мой занудно тянущийся голос негромко гнусавит: «Подайте кто-нибудь ради Христа Спасителя. Подайте моим братьям на хлеб насущный». Кто-то из «братьев» всучивает мне в руку оловянную кружку и моё невнятное «Господь вас благослови» провожает каждый медный грош, падающий в неё. Я иду и не вижу людей, я смотрю в землю. Все они кажутся мне мешаниной из ног, обутых то в дешевые башмаки и сандалии на веревочной подошве, то в дорогие ботинки из кожи и узкие «лодочки» дамских туфель. Мне кажется, что я капитан корабля, потерпевшего крушение, мой корабль медленно дрейфует в океане людских тел без видимой цели, без всякой надежды на спасение.

«Подайте ради бога на хлеб насущный. Благослови вас господь. Да не оставит он вас в недоброе время, да пребудет его рука с вами вовеки». Дзинь – в кружке. «Благослови вас бог». Секундная пауза. «Подайте моим несчастным братьям. Мы умираем от голода». Дзинь. «Да пребудет с вами бог, милосердная леди. Подайте Христа ради».

Мы выходим на площадь Согласия, свернув на неё с улицы Безар, Я все ещё не поднимаю глаз, но вижу, что движение становится всё гуще, всё больше дорогой обуви движется по плотно пригнанным камням мостовой, всё больше подолов длинных шелковых юбок скользит по мостовой.

Я продолжаю бубнить, время от времени позвякивая кружкой. Пальцы Саймона сжимают моё плечо:

– Заворачивай вправо, малыш. Всё в порядке.

Бросаю вправо взгляд исподлобья.

Собор святого Петра, один из четырех больших храмов, построенных в Городе Королями. Не надо обольщаться, церковь – это тоже форма власти, только прикрывается она не солдатской винтовкой, а распятием. Для людей униженных вера в бога была отдушиной, но надеяться на помощь «слуг Божьих» было бы глупо – каждый священнослужитель заботился в первую очередь о самом себе, потому что любой священник, уличенный в помощи неимущим, сразу же лишался сана и получал от пяти до десяти лет каторги. Так очень просто власть разобралась с теми, чья работа заключалась в помощи всем нуждающимся.

Вообще, все методы борьбы против инакомыслящих были чрезвычайно простыми – арест, тюрьма, каторга, казнь. Методы, многократно проверенные временем...

Мой корабль медленно заходит к серой прохладной стене собора с подветренной стороны, раздвигая одиночных конкурентов, и становится на якорь справа от входа, рядом с широкой мраморной лестницей. Саймон стаскивает со спины массивный короб с товаром и я помогаю ему, сунув кружку в руку Миге. Мы с Саймоном развязываем веревки, раскрываем ящик, приглашая полюбоваться нехитрым скарбом на продажу. Я слышу, как за спиной звенит мелочь и Ихор шепчет Миге:

– Малой ещё ничего.

Тот молчит, судя по звукам, сортируя монеты. Закончив, он тихо бурчит себе под нос:

– Посмотрим.

Саймон улыбается мне:

– Ты молодец, малыш. Всё нормально.

Я молчу, на душе – гадко, как будто песок хрустит на зубах.

– Ты что, малыш? – Саймон сразу чувствует перемену во мне.

– Ничего.

– Ой, токо не надо мне заливать суп?! – Саймон сразу ощетинивается, как потревоженный ёж. – Что, противно тебе, да?! – его язвительная усмешка жжет меня, как уксус, – противно, да?!

Я упрямо молчу – мне нечего сказать ему в ответ.

– На улице нельзя быть чистым, малыш. Тут или как все или...

Он не договаривает, но у меня уже хватает рек мозгов понять, что значит второе «или»...

– Я же обманываю их всех, Сай. Неужели ты не понимаешь? – срывающимся шепотом хриплю я.

У меня нет сил смотреть в его слепые глаза, я просто не могу.

– Ты обманываешь их, – я слышу в голосе Саймона горькую усмешку, – ты их обманываешь... Черта с два, малыш! – коротко рубит он ладонью воздух, – черта с два! Если не обманешь ты, обманет кто-нибудь другой или обманут тебя. Тебя уже обманули и не я, и не они. Этот Город надул тебя по крупному, малыш, и теперь у тебя два пути – делать всё, что надо, для того, чтобы не помереть с голоду, либо подохнуть. Третьего нет ни для кого и для тебя тоже.

Он наклоняется ко мне и яростно шепчет мне в ухо, каждое его слово обдает меня жаром.

– Да, это поганая работа, да, меня тоже тошнит от неё иногда, а иногда и наплевать на всё хочется. Но я сижу здесь и мне бросают в кружку, а если я не буду этого делать, то и жить мне будет не на что. Пойми одно простое правило: хочешь жрать – работай! Вот теперь это твоя работа, понял?!

– Да, Сай, – а у самого чуть слезы не катятся из глаз.

– Ну и всё, замнём это всё для ясности, как ничего не было, идет? – спрашивает он меня и теперь в его тоне столько тепла, сколько в мягком полуденном солнце.

– Идет, – шепчу я в ответ.

– Вы чё это, задрыги, шепчетесь? – подходит Мига.

– Небось наш золотой запас хотят потырить, – щерится своей глупой шутке Ихор.

– Ну всё, за дело. Ты, малый, стой рядом с Саем, покупателей зазывать будешь, ну, и понятно, на господа бога больше налегай, – дает мне указания Мига, – ну, а мы тут неподалёк у входа сядем. Если что случится, прибежишь. И вот что, малый, – Мига хватает меня за воротник, – не вздумай чего из выручки заначить – полетишь ко всем чертям.

Я бросаю на Мигу быстрый взгляд исподлобья, полный презрения, или, во всяком случае, полный чего-то неприятного, потому что в глазах Миги мелькает неуверенность. Движением локтя я сбрасываю лапу Миги:

– Не сомневайся, у своих не ворую.

Мига осматривает меня с головы до ног, как будто увидел впервые, молча кивает. Я стою и смотрю, как он с Ихором, постукивая палками по ступенькам лестницы, поднимаются наверх, к колоннам перед входом в собор.

Я встаю рядом с Саймоном. Забинтованная нога болит, ну просто сил нет. Я опираюсь на хромоногий костыль, но от этого мало толку. Саймон медленно садится на землю рядом с коробом и из его потемневших потрескавшихся губ легко вылетают невесомые слова:

– Купите товар на загляденье,

Купите, было бы хотенье.

Купите бусы, из серебра косицу.

Потратьте грош – Господь воздаст сторицей.

Купите жемчуг, купите хризолит.

За это вас господь вознаградит!

Он ещё долго нараспев бросал в толпу слова, как рыбак раскидывал свои сети, и его лицо было похоже на лица святых, чьи образки мы продавали, только его лицо было гораздо добрей и казалось освещенным солнцем. Я стоял рядом с ним и твердил своё: «Благодарствую покорно. Господь вас благослови...»

Было уже где-то за полдень, когда законник, стоявший на углу и от безделья ковырявший в зубах пожелтевшим ногтем, направился к нам.

– Закон, – тихо шепнул я Саймону.

– Спокойно, – отозвался он.

Законник остановился перед нами, широко расставив ноги в форменных брюках, воротник его мундира был расстёгнут: было жарко. Его глаза, заплывшие жиром, уставились на нас.

– Ваше здоровье, добрый господин, – широко улыбаясь, пролебезил я.

С таким же успехом я мог бы разговаривать с камнем. Он недовольно оглядел весь наш скарб.

– Документы, – его толстые губы разошлись и сошлись, как два толстых земляных червяка.

Саймон молча вытащил несколько бумаг, сунул мне в руку, а я передал их законнику. Он с недовольным видом рассмотрел их и бросил мне под ноги.

– Как торговля? – его слова камнями падали на землю.

– Плохо, достопочтенный офицер, плохо, – прошелестел Саймон, глядя в пространство.

Я в это время корячился, пытаясь подобрать с земли бумаги, и моя проклятая нога давала мне очень мало возможностей сделать это. Он наблюдал за мной с тупым злорадством, я не видел этого, да это и не нужно было, я это знал и так. Его коричневый кожаный башмак лениво притопывал напротив меня.

– Плохо, говоришь? – лениво протянул он. – А ну?

Саймон молча протянул ему потертый кошель, сплетенный из тонкой бечевы. Я наконец ухватил бумаги и с трудом выпрямился, хватаясь за костыль. Он вытряхнул на свою огромную, противно-белую, как брюхо лягушки, ладонь монеты, по хозяйски выбрал все крупного достоинства, а мелочь небрежно швырнул Саю на колени. Деньги из его руки перекочевали в необъятный карман брюк. Он наклонился и вытащил из кучки полудрагоценных безделушек нитку мелкого жемчуга.

– Ваша супруга будет очень довольна, добрый господин, – снова залебезил я перед ним.

Он посмотрел на меня так, что мой язык пожалел, что не остался в покое.

– Кто тебе сказал, что это для жены, щенок? – выдал законник самую длинную фразу и ухмыльнулся – как змея изогнула свой хвост.

Его взгляд упал на документы, которые я держал в руке, и я, без слов, снова протянул их ему, он бросил бумаги на землю, отхаркнулся и плюнул на них. Потом он посмотрел мне в глаза и я опустил взгляд в землю, потому что боялся той ненависти, звериной злобы, которая, должно быть, горела в моих глазах. Я с трудом присел, выбросил забинтованную ногу вбок, подобрал документы и вытер плевок о штанину. Схватился за костыль и со змеиным шипением, вырвавшимся из моих крепко сжатых зубов, поднялся. Подобрал кошель с земли и начал помогать Саймону собирать монеты, разлетевшиеся вокруг. Я готов был заплакать от злости.

– Как же деньги, Саймон?

Выручка была действительно неплохой – мы продали несколько коралловых ожерелий с крестиками из жемчуга, несколько брошек с полудрагоценными камнями, несколько образков Пречистой Девы, два деревянных резных распятия из дуба ручной работы и ещё кое-что по мелочи.

Саймон улыбнулся впервые с тех пор, как я предупредил его.

– Он ушел?

Для верности я огляделся по сторонам.

– Да, ушел.

– Нагнись-ка ко мне.

Он поднял рубаху и на тонком пояске я увидел кожаный мешочек.

– Основное – здесь, малыш, – он похлопал себя по животу и монеты чуть слышно звякнули.

– Тот большой кошель – для таких дуболомов, как закон, понял? Там всегда лежит что-то из денег, для отвода глаз, понимаешь?

Медленно подошли Мига и Ихор, ни дать, ни взять – два благообразных слепца, поддерживающих друг друга.

– Что пёс хотел? – тихо спросил Мига.

– Всё в порядке, – ответил Саймон, – хабар вручен, наша касса на месте.

Мы пообедали хлебом с вяленым мясом из запаса, щедро выделенного нам Мартой, закусили виноградом. Посидели немного в тени, пережидая послеполуденную жару, и снова разошлись по местам.

Ближе к вечеру собрались и я снова повёл свой корабль, на этот раз в центр Фритауна, чтобы взять на абордаж богатую публику, выходящую в город в поисках развлечений. Теперь моё «Подайте» уже не было таким тягостным для меня. Я проходил мимо дверей шикарных ресторанов, освещенных яркими огнями, бары были увешаны стеклянными светящимися шарами. Все люди были одеты очень богато и, для моего неприхотливого вкуса, очень красиво. Богатство и роскошь выпирали здесь отовсюду, из богатых экипажей, останавливающихся рядом с увеселительными заведениями, из каждого ослепительно освещенного дома. Мы, наша оборванная одежда, грязные лица, повязки на глазах были здесь, среди всей этой роскоши, как соринка в глазу. Маленькая – а больно, маленькая – а так режет глаз!

Поэтому-то и сыпались в мою кружку монеты, поэтому никто из них не и смотрел мне в глаза, а я шел, глядя прямо перед собой, и гудел невпопад: «Подайте... Вознагради вас...» Они бросали нам свою мелочь потому, что мы были камешком в их ботинке, маленьким надоедливым камешком. Но вот брошена монета – и камешка нет, ещё одна – и неприятное ощущение проходит так, как будто бы его не было.

Я шёл, устало волоча свою ногу, переставляла костыль.

«Благодари вас бог». Дзинь. «Благодари вас бог». Дзинь. «Благодари...» Дзинь. Дзинь.

Они бросали нам свои деньги, зная одно: когда деньги брошены – мы уходим. Мы даем им шанс сделать вид, что они милосердны – ради Бога! Вот пара – молодые, богатые, красивые. Я поднимаю глаза.

У девушки прекрасные светлые волосы, убранные под сетку, покрытую мелкими жемчужными бусинами. Голубое платье с белым узким поясом открывает плечи и руки. Она смотрит на меня, в её взгляде – смесь сожаления и отвращения, как будто я хорошенький щенок и она с радостью взяла бы меня на руки, да только я весь в грязи и по мне прыгают блохи, а ей не хочется пачкаться.

Её кавалер, высокий, молодой, со щегольскими усиками, в ослепительно белом костюме и лаковых туфлях перехватывает её взгляд, смотрит на меня и со снисходительной усмешкой лезет в карман брюк. Я молча смотрю на них, я смотрю прямо на них, но мне они кажутся какими-то прозрачными, нереальными. Мне кажется, что я смотрю сквозь них.

Франт бросает мне серебряную монету, сверкнувшую в луче электрического фонаря, и я ловлю её.

Она с удовольствием смотрит на него, поправляя прядь волос, выбившуюся из-под сетки.

– Дай Бог вам счастья, добрые господа, – говорю я, кланяясь.

– Дай бог счастья вам обеим, – повторяю я им вслед.

Я тоже добрый сегодня. Я устал, я весь день на ногах, но я добрый и Бог добрый – ведь я столько раз за день повторял его имя и обещал всем, что он их вознаградит. Какой добрый Бог! Я всем обещал счастье и всевозможные блага от его имени. Какой добрый Бог! Добрые люди, швыряющие нам мелочь на ярко освещенных улицах, добрые, богатые, хорошо одетые люди, бросающие нам деньги, чтобы мы поскорей убрали свою вонь и грязь с их ухоженных, чистых, ослепительных улиц. Какой добрый Бог! Наша кружка потяжелела. Видно, Бог был добр к нам сегодня. Но тут он решает, что хватит для нас добра – законник в парадном мундире и белых перчатках повелительно машет нам жезлом, чтобы мы поскорей убирались отсюда. Мы повинуемся доброте закона. Закон тоже добр, мог бы огреть дубинкой, забрать мелочь, да и вообще врезать раз-другой ботинком по ребрам, а он просто прогоняет нас. Какой добрый Закон, какой добрый Бог, провались они все в ад, к чертовой матери, ко всем чертям, к дьяволу!

Бешенство переполняет меня, но я молча иду по светлым улицам. «Подайте Христа ради. Благодари вас Бог».

Темнеет и мы возвращаемся домой. Бешенство, охватившее меня, перешло в усталость. В первом же темном переулке я стаскиваю с себя «корсет» и с наслаждением сгибаю и разгибаю затекшую ногу. Мне кажется, что ни одно наслаждение мира не может сравниться с этим ощущением свободы. В наступившей темноте я почувствовал себя так, как будто носил весь день на спине сорокакилограммовый мешок и только теперь смог его сбросить.

– Ночь на порог – заботы с плеч, – говорит Саймон и я полностью согласен с ним.

Мы взбираемся на холм и, когда я вижу темнеющую глыбу замка Артура, я чувствую что-то очень и очень знакомое. И только тогда, когда лязгнули запоры и замки на воротах, и когда из осветившегося дверного проема на меня пахнуло теплом, и мой голодный нос, как у собаки, учуял запахи готовящегося ужина, я понял, что это было за чувство.

Я вернулся домой.


Глава 3. На улице


Так я ходил всю зиму. Зима была сравнительно теплой, но слишком дождливой. Дождь шел непрерывно, так, по крайней мере, мне казалось. Дождь и ветер, ветер и дождь – и так день за днем. С утра до вечера на знакомом месте у собора, вечером – рейд по центру и домой.

Дни были похожи друг на друга, как костяшки молитвенных четок. Я выучил все улицы и переулки Фритауна, я бредил ими, они снились мне во сне. В снах улицы были пустыми и безлюдными, и я бродил по ним без конца в каких-то бесплодных поисках. Наяву переполненные улицы Фритауна были частью моей жизни и работы, я был их плотью и кровью, их неотъемлемой частью. Я перезнакомился со всеми нищими Фритауна, узнал, как они живут, и понял, как мне повезло, что я попал к Артуру. Я видел, как люди перебиваются с хлеба на воду, подбирая гроши, небрежно швыряемые к их ногам. Я видел, как люди катятся всё ниже и ниже, как они болеют и умирают, как беспощадный закон преследует их безжалостно и неумолимо. Я увидел всю грязь улиц, но я увидел несколько вещей, достойных уважения. Я познал всю жажду жизни обитателей улиц. Каждый день готовил им боль и страдания, но как же они хотели жить! Просто жить, дышать, видеть это серое зимнее небо. Просто жить...

Зима заканчивалась, дождь шел всё реже. Грязь на улицах превратилась в пыль, зазеленела трава и весь Город ожил, воскрешенный моей первой весной на улице. Я стал другим, мое тело и душа покрылись рубцами ран и сомнений. Долгие размышления при постоянном стоянии на костыле наталкивали меня на странные мысли.

Однажды мы укрылись от дождя под настилом у входа в собор, я стоял, бессмысленно глядя на плотную пелену дождя. Саймон, развлекавший меня свежими уличными сплетнями и давно уже не получавший внятного ответа, замолчал и стал перекладывать товар в коробе. Я думал, как же я, теперешний, отличаюсь от того, кем я был четыре месяца назад. Четыре месяца... Для меня они казались вечностью, прошлая жизнь – неясным сном, родители – светлым воспоминанием, светлым, но смутным. Их лица постепенно меркли в моей памяти и часто я вообще не мог вспомнить, какого цвета были у мамы глаза.

– Ты всё молчишь в последнее время, – сказал Саймон.

– Ты не заболел, малыш?

– Нет, – тихо ответил я, глядя как струя воды из водосточной трубы буравит мостовую.

– Что у тебя на уме, малыш?

Я не ответил.

– Мы ведь через многое прошли, малыш. Ты можешь сказать мне, что мучает тебя.

Да, мы действительно прошли через многое. Четыре раза мы дрались с конкурентами, два раза со строккерской шпаной из-за нашей выручки, просидели два дня в пересылочной тюрьме, попав в облаву. Чарли выкупил нас и стоило это недешево. Так что мы действительно прошли через многое. Мига поручил мне охранять Саймона и в двух последних переделках мне здорово досталось. Хоть ничего существенного не сломали. Нос не в счет, нос это ерунда. Ихору сломали руку, a Миге – пару ребер. Я дрался, как мог, а на последнем из нападавших просто висел, как бульдог, вцепившись в него зубами. Держался до тех пор, пока мне не врезали по голове. Так что шрамов у меня прибавилось, но я не жалел. Нечего тут жалеть. Жизнь такая, вот и всё.

Парни ничего не говорили мне, вытаскивая меня из отключки, но я знал, что я всё делаю, как надо, и что они довольны мной. Помню, как-то мы засиделись за столом, вернувшись после драки из города. Мига рассказывал всем, как я орудовал челюстями, все ржали, как лошади. Даже я смеялся, хотя у меня всё тело болело и во рту всё ещё стоял привкус крови. Тогда мы все порядочно выпили и Марта прижала меня к себе:

– Ты классный парень, малыш, ты классный парень.

От неё пахло так же, как от мамы, и я прижался к ней, как к маме, обнял ее изо всех сил. Когда Марта обняла меня, я увидел на тыльной стороне ее левой ладони черную шестиконечную звезду. Тогда Саймон рассказал мне о «звёздах» – девушках, которых ещё девочками сделали бесплодными в Карпенуме. Это было сделано, когда возникла угроза перенаселения Города. Тысячи девочек из социальных групп низкого уровня были пропущены через лаборатории центра и всем им после операции выжгли на ладонях черные звезды.

Марта была одной из них. Когда она оттолкнула меня легонько, улыбаясь, чтобы я шел спать, я увидел в её глазах слезы.

Вот так стоял я под навесом, смотрел на дождь и думал о всяких невеселых вещах.

– Что ты молчишь? – в голосе Саймона скользнула нотка раздражения.

– Мне нечего говорить, Сай, – ответил я.

Он сплюнул в сердцах:

– Тьфу ты, «говорить ему нечего», – буркнул он и замолчал, раздраженно звеня товаром.

– Надоело мне всё это, Сай, – бросил я, не оборачиваясь.

Звяканье прекратилось.

– Надоело мне «стрелять», Саймон, надоело, – вздохнул я.

Вода неслась по тротуару, сметая мелкий мусор и закипая на водостоках.

– Уходишь? – тихо, одними губами, спросил он.

– Нет, Сай, от вас я никуда не уйду, вы мне, как семья. Работа мне э


Содержание:
 0  вы читаете: ГЛОРИЯ : Вадим Михальчук    



 




sitemap