Фантастика : Социальная фантастика : Глава третья : Владимир Михайлов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу




Глава третья

1

Мысль, что надо собраться и сходить – или даже съездить – на поиски новой кружки, всё время зудела, не оставляла в покое. Хотя на самом деле посуды тут хватало, даже когда налетали гости, с газеты есть и из горсти пить никому не приходилось. Отчего же такая спешка?

Ре покосился на отворенную дверь в кабинет. Там в полумраке (гардина с вечера осталась опущенной) угадывался письменный стол, и на нём тускло светилась бумага, белая, не измаранная ещё. «Повесят они меня, за что придётся, – подумал старик спокойно. – И правильно сделают. Но не могу же я сесть и спокойно работать, пока и кружки нет, и вообще на кухне бардак». Он знал, что врёт, что может и сесть, и работать; может, да не хочет, в том-то и всё дело. Не хочет же потому, что для работы необходимо полное душевное равновесие, спокойствие, а его нет – и не из-за кружки даже, а потому, что происходящее вокруг окончательно перестаёт быть понятным, прозрачным. И потому сейчас вместо работы он станет заниматься чем угодно, только не делом. Займётся бытом. Он орудовал веником и совком, превращая занятие это в игру, одушевляя мусор и сражаясь с ним, как с некоей живой силой. Да может быть, и не совсем игрой это было, в глубине души он всегда ощущал природу живой, всю, сама планета – чудилось порой – не просто комбинацией элементов была, на таком уровне сложности всё не может обстоять так примитивно, как мы привыкли полагать, и если планета, не говоря уже о живой (по нашему же определению) природе, и не мыслит, то уж рефлексы-то у неё наверняка есть, без рефлексов ей просто не обойтись. И когда нам кажется, что какие-то события происходят лишь по нашему, людскому соизволению, то на самом деле происходящее – это всего лишь наша реакция, отклик на то, что происходит со всем нашим миром, и это улавливается подсознательно – а иногда, может быть, и сознательно, – оттого и беспокойство, и стремление заглушить это беспокойство нормальной повседневной суетой… Что же это? Ураган, землетрясение, всемирный потоп, или хотя бы всероссийский, нашествие летающих тарелочек? Или очередная катастрофа с энергоснабжением? Да-да, это, как говорится, горячо…

От стоявшего на плите большого таза уже шёл пар, назревало великое посудомытие, занятие грязное, но тем не менее приятное, потому что оно – из тех работ, чей результат видишь сразу и получаешь удовлетворение: покрытая засохшей коркой чёрт-те чего тарелка вдруг, подчиняясь твоей воле и движениям, начинает светиться, как голубая луна в полнолуние, и всё больше места высвобождается на столе, который затем тоже будет вытерт до блеска, и не стыдно будет не только самому войти в кухню, но и кого угодно туда впустить.

«Слушай, – спросил Ре сам себя, – а чем это ты, собственно, занимаешься? Кончай возиться на кухне, займись делом, кацо, займись делом! Не то и в самом деле кто-нибудь нагрянет, даже и кроме дочери, обязательно кого-нибудь да принесёт на субботу-воскресенье. Надо провести снятие остатков в холодильнике и, если понадобится, всё-таки совершить набег на магазины – хотя бы на тот, что в километре. Гости, чаще всего, что-то с собой привозят, но основное дома быть должно, чтобы покормить хотя бы первого приехавшего – а уж другие, если возникнут, сами пробегутся до магазинов, чтобы внести свою лепту…»

Сами, сами, конечно. Потому хотя бы, что собственные возможности его сейчас пришли к концу – в сейфе, как он усмешливо называл один из ящичков стола, оставалось уже всего ничего. Бедой это не грозило – в издательстве (ему позвонили вчера) был уже готов договор, а значит – и денежки, проклятая материя. Вот сейчас вместо посуды надо, наверное, собраться с духом, сесть в электричку, доехать до Москвы, до издательства. Можно успеть ещё в рабочее время. Вот прямо сейчас: раз, два – бросить всё, и вперёд! Что ж ты медлишь, дурак старый?

Медлил он потому, что предчувствие говорило: сиди тихо, не рыпайся, тебе здесь надо быть и сегодня, и завтра, ты тут понадобишься, обязательно понадобишься. Интуиция подводит редко. Но на чём-то она, собственно, основывается? Пока всё вокруг вроде бы выглядит нормально. Что гражданский патруль проходит теперь чаще обычного – ну, народ волнуется, ничего удивительного, но пугает его, скорее всего, его собственное волнение, противоречивость ощущений: с одной стороны, привычным было – любить государя, ему верить, в ущерб всем прочим. С другой же – всякая смена государя могла обернуться катастрофой, потому что на какое-то время становилось неясным, кому верить теперь, если один уже ушёл, а на другого надо ещё поглядеть, чтобы решить: а настоящий ли он, тот, которому верить и которого обожать положено? Каждая такая смена – смутное время в миниатюре. А смутное время – это туман, в котором можешь неожиданно врезаться во что-то неизвестное и непонятное, а ещё вероятнее – оно в тебя врежется. А хуже нет, чем когда выходишь из дома в одной стране, а возвращаешься уже совсем в другой: поменяли страну, а тебя даже и не спросили.

Ладно, хрен с ней, посудой – ещё потерпит. Надо всё-таки разобраться с мыслями. И в первую очередь – не о стране (о ней и без тебя есть кому подумать), но о дочери, о единственном родном человеке. Что-то у неё не так. Раньше было ясно: существовал этот, как его… Тимофей, не то чтобы такое уж золото, но мужик вроде бы определённый, деловой. Но что-то там сломалось, возник кто-то другой, подробности неизвестны, кроме того, что – постарше, военный, полковник, не московский к тому же. Дочь, кажется, им серьёзно заболела, но он как-то быстро исчез. А у неё не спросишь: сразу даёт понять, что это – закрытая тема. Ладно, уж она-то не сегодня-завтра приедет, попробуем деликатно спросить… То ли из-за кружки, то ли ещё из-за чего-то.

Сходить в магазин всё же? Чего-нибудь вкусненького для неё? А в движении, глядишь, и придёт что-нибудь в голову, будущее (как бывает порой) приоткроет глазок, подмигнёт… Да.

2

Лаптев Семён Никитич, мэр города Москвы, в это же время занимался делом, совершенно предсказуемым. А именно: отменив ранее назначенную встречу с коллегой из города Будапешта, высвободившийся час использовал для серьёзного разговора с политтехнологом Полканом, давним знакомым, с которым до сих пор деловых отношений не возникало – и вдруг он предложил свои услуги на вполне разумных условиях. Разговор оказался неожиданно полезным: Полкан предложил сыграть против Ладкова, сделать подставу. А кроме того, что было, пожалуй, ещё важнее, – предупредил, что Третий собирается провести в Москве демонстрацию (оставаясь, конечно, за ширмой) в пользу своего кандидата. Теперь надо было спокойно взвесить сложившуюся обстановку, продумать и то, что уже было сделано, и другое, что ещё только предстояло осуществить – или, наоборот, ни в коем случае предпринимать не следовало.

Собственно, главный шаг был им уже сделан: заявлено о выдвижении своей кандидатуры на президентские выборы и начат – демонстративно – сбор подписей в его поддержку. Однако шаг этот хотя и был принципиально самым значительным, но практически наиболее лёгким. Теперь следовало пройти по цепочке дилемм, и в каждой из них найти верный ответ. Выстроить последовательность необходимых решений. А для этого – объективно оценить ситуацию.

А она такова: за Третьим сейчас нет никаких серьёзных сил, чья поддержка могла бы обеспечить выигрыш ему – то есть, Ладкову.

Интересно: на что он может рассчитывать? Таких сил не так уж много. Внутренние? Круг. Внутренний бизнес. Армия? Призрак армии, скажем так. Пожалуй, и всё. Внешние? Зарубежный бизнес, то есть те магнаты – и чужие, и бывшие свои, чей бизнес всё ещё связан с Россией. Политики Запада, две группы: европейские и заокеанские. И политики Востока. Не менее трёх групп. Кто из них сделает ставку на Ладкова?

Если разобраться – никто. Почему? По старой хохме: можно поставить не на ту лошадь, но только идиоты ставят на осла. Ладков на нынешней, промежуточной должности успел показать свою слабость. И для серьёзных политических сил его просто не существует.

Тогда что же?

Можно опираться на большие деньги. У Третьего их сейчас, конечно, немало. Для жизни. Но не для большой политики. Тут можно рассчитывать только на людей большого бизнеса. На тех, которые его, Третьего, так любят, уж так любят – что не дождутся, когда он наконец свалится. Потому что, приводя их к покорности, он перегнул палку. Отказало чувство меры. Показал себя сатрапчиком. Таких очень любят – только задним числом, Поэтому, кстати, сейчас все они за пределами страны – всё в рамках приличий: пора отпусков. А это значит, что они ждут событий именно сейчас, а не в неопределённом будущем.

Третьему остаётся ставить лишь на одно. На то, что кажется ему силой: на народ. Тот самый, которого на деле и нет.

Что такое сегодня народ? – продолжал раздумывать Лаптев, машинально потирая ладонью уже уставший лоб. – Сто тридцать миллионов человек, официально составляющих сегодня население страны? Разбитых на большие и малые кланы по национальному признаку, на богатых и сверхбогатых – и бедных и просто нищих. Ворующих и за это наказуемых – и грабящих и за это превозносимых. Убиваемых пойлом и дурью. Сверху донизу снедаемых завистью и коррозией коррупции. Не верящих более ни власти, ни вообще политикам, ни газетам, радио и телевидению, ни выборам, ни суду и силам порядка, ни даже церкви. Всё глубже усваивающих старый принцип зоны: умри ты сегодня, а я завтра. И медленно, но верно продолжающим вымирать по совокупности причин. А поэтому столь же неуклонно вытесняемых притоком из-за границ – и потому ещё более озлобленным на всё и вся. Может ли кто угодно рассчитывать на них, как на силу?

«Может», – решил Лаптев. Если человек путает виртуальное с реальным. Может.

Вероятно, именно так дело и обстоит. Виртуальную силу, абстрактную цифру, сто тридцать миллионов Третий принял за реальность, на которую может опереться.

Это глупость. Но – опасная. Очень. Для всех.

Поэтому сейчас надо сделать вот что: разубедить его в этой мысли. Доказать, что это – не более чем иллюзия.

Но если он действительно в это верит, то словами его не вразумить. Это могут сделать только факты. Такие, перед которыми его следует поставить.

Значит, вот в чём смысл предстоящей борьбы с ним: показать факты, которые он не сможет опровергнуть.

«При условии, конечно, – тут же дополнил Лаптев сам себя, – что за тобой, в отличие от Третьего, будут стоять реальные силы».

Одна из них, во всяком случае, уже обозначена сейчас: это Москва.

Численно – это всего лишь десятая часть населения страны. Но контролирующая не менее восьмидесяти процентов экономической и девяносто девять – политической жизни страны.

Страна сейчас на краю обрыва. Углеводороды скользят вниз, и, чего доброго, нефть снова остановится где-то на десяти-двенадцати баксах за баррель. И менее, чем сотню, будет стоить тысяча кубометров газа. А ничего серьёзного, реальной альтернативы этим доходам в государстве так и не создано. Отдельные очажки есть, но на них можно будет опереться лишь через годы. И то без гарантии. Потому что эти годы и для ведущих экономик не пройдут зря, они уйдут в отрыв ещё дальше.

Достигать важнейших целей путём сверхконцентрации усилий, как в своё время было с атомной и ядерной техникой, с выходом в космос, страна разучилась, да и правовой основы для этого более не существует.

А получать такой же результат другими способами – не научилась. Потому что все другие способы основаны на умении работать с людьми, теми, кто обладает возможностями поставить нужное дело на ноги – и вперёд, вперёд. Мы, власть, всё ещё умеем работать с людьми только путём угроз и репрессий. Но если раньше в пресловутых «шарашках» посаженные в тюрьму люди занимались именно нужным делом, то у нас они в зонах шьют рукавицы, или в этом роде. Иных путей мы до сих пор не видим. И у нас может родиться десяток Биллов Гейтсов – но они смогут реализоваться, только слиняв за кордон.

Почему так? Потому, наверное, что качать из земли нефть или газ – дело в принципе простое и долго было сверхдоходным. Тут разобраться в основах можно и без нужного образования и опыта – на то есть специалисты, всё давно придумано и реализовано. А чтобы разобраться в технологиях и идеях, только ещё предлагаемых, нужно иметь в голове ещё что-то, кроме жадности, злопамятности и способности к интригам. Вот почему все, тяготеющие к нему, ничего подобного в стране не сделают.

Третий отлично знает, что открывать Америки в промышленности и экономике – отнюдь не его талант. По природе он – купец. Пока мир платил за энергию, можно было обходиться и без таких способностей. А нынче уже нельзя – если действительно хочешь поднять страну. Но оставить пост человеку, который на такие дела способен, – оно ему нужно?

Третьему сейчас нравится тот положительный образ, который лейб-историографы успели уже создать для будущего. Но если настоящие успехи начнутся при возможном Четвертом – имя Третьего станет связываться главным образом с трудностями и провалами. С порой откатов во внешней политике государства. То есть сделанные раньше глупости сейчас со всех сторон возвратятся – и нанесут удар за ударом. Поскольку в международные шахматы доверено было играть людям, неспособным увидеть на доске даже двухходовую комбинацию. С ним самим во главе.

Нет, он не будет драться до конца: настолько у него хватит даже не ума, но инстинкта самосохранения.

«Господи, – подумал Лаптев. – Какая куча дел впереди! Но сейчас не время для отдыха. Терпи! Главное – не теряй уверенности: любой ценой ты придёшь в Кремль хозяином, ты станешь делать всё для того, чтобы работать с людьми так, как нужно для поднятия страны. У тебя это получится. Обязательно!»

3

Закат задыхался, задушенный облаками – тяжкими, как перегруженные корабли, медленно тонущими, безнадёжными. Словно тяжёлая, мокрая тряпка, они стёрли свет с небосвода, и теперь лишь хилые струйки его ещё пробивались на горизонте.

Но их слишком мало оставалось, чтобы сделать ясно различимым и обширное кочковатое пространство впереди, покрытое жёсткой, как проволока, стернёй, и – восточнее – посёлок вдалеке, где в окошках приземистых домиков уже затеплились огоньки. А прямо впереди – круглые баки бензохранилищ, светло отблескивавшие и казавшиеся привнесенными сюда, в угрюмую природу, из другой цивилизации. Из мира других понятий и ценностей.

Темнота быстро съедала всё сущее. Однако прибор ночного видения позволил полковнику Курилову убедиться в том, что первый батальон тридцать четвёртого, которому добираться было дольше всех прочих, уже вышел на исходный рубеж.

Ракеты! – проговорил он негромко, даже не обернувшись: знал, что команда будет услышана и немедля выполнена.

Ракеты взвились. Войска пошли. Полковник представил себе, как хрустит сейчас стерня под тяжёлыми бутсами солдат, как вполголоса командуют офицеры, и сержанты дублируют услышанное: каждое подразделение должно получать команду от своего командира, а не через голову. Других звуков и не должно было быть.

Очень не хотелось довести дело до стрельбы, но предварительные переговоры ни к чему не привели: дивизии были нужны, необходимы бензин и солярка, без которых дивизия застряла бы здесь, на полпути к железной дороге, а значит – вовремя не погрузилась бы в вагоны, безнадёжно срывая все расчёты, весь план операции; если бы база согласилась поделиться запасом (для неё это была, в общем-то, мелочь), то дивизия задержалась бы ровно на столько времени, сколько его потребовалось бы для двух заправок – одна в баки, вторая, резервная, – в цистерны заправщиков.

Переговоры с базой произошли накануне вечером и были предельно короткими: полный отлуп. Видимо, гнев хозяев, нефтяных супербогачей, казался здешнему управляющему страшнее армейского воинства. Продать – да, на это он соглашался, пусть и со скрипом. Но такими средствами Курилов не располагал, и известный конфликт возник: золота и булата.

Полковник, кстати, понимал управляющего, зная, что будь сейчас управляющим он сам, а нынешний – командуй дивизией, оба они поступали бы сейчас точно так же. Жизнь не оставляла других выходов. А хорошо это было или плохо – будущее рассудит, если когда-нибудь кто-нибудь вспомнит об этом, мелком, в общем-то, эпизоде.

Однако дальше размышлять на эту тему Курилов себе не позволял: приказ был до него доведен должным порядком, и следовало его выполнять, никоим образом не обсуждая и не сомневаясь.

Сейчас важнейшим звеном было – заправить дивизию и взять запас. И двигаться дальше. Всё остальное было лишним.

Издалека долетел протяжный крик – расстояние делало его едва ли не музыкальным, хотя на самом деле то было всего лишь обычное «Ура!». Это потому, что противником были свои же люди; иначе подошли бы бесшумно и стали бы просто резать кинжалами. Не врага всё же атакуют, не родину защищают… А что же? А чёрт его знает, что. Сложный вопрос.

Дали бы сразу топливо – всё обошлось бы.

Он прислушался. И нахмурился: стреляли. Одиночный огонь, не автоматический. Да и звук не тот. Значит, база всерьёз решила отстоять свои ёмкости? Только бы не зажгли – сдуру или нечаянно. Тогда и вовсе всё окажется зряшным. Придётся бросать технику. А она ещё понадобится – на это Лосев перед убытием сделал особый упор. Но там, у бензохранилищ, сейчас должен находиться разведбат – ему было приказано обеспечить сохранность горючего, захватить баки, как только начнётся атака.

Курилов повернулся к радисту:

– Симакова мне.

И через секунды:

– Симаков? Не слышу доклада.

– Только закончили, товарищ командующий. Всё в порядке. Можно заправляться. Приём.

– Понял. Потери?

– На уровне синяков, товарищ командующий. Похоже, им надо было только обозначить сопротивление, для отчётности.

– Ну, вы там с ними аккуратно. Но чтобы не сбежали: заправлять-то им придётся, не охране, конечно, а персоналу.

– Так точно; да не сбегут они – свои ведь мужики.

– Ладно. Оставайся там. Скоро машины пойдут. У меня всё.

Курилов прислушался. Всё стало тихо. Завершилась героическая операция. Сейчас командир тридцать четвёртого доложит, что объектом овладели. Одержали героическую победу, – он бессознательно искривил губы в ухмылке. «Это я им запомню, – тяжело подумал он. – Этого – не забуду. Накликают, сами накликают на свою голову. А уж тогда»…

Кто – они? Да… Они – значит, они. Наверное, те, кто…

– Товарищ командующий, третий на связи.

– Третий? Слушаю тебя.

– Товарищ первый, докладывает третий. Приказ выполнен, объект занят. Сопротивление подавлено.

– А было сопротивление?

– Так… чтобы пар стравить. Они все тут злые. Но не на нас, у них свои какие-то разборки.

– Потери?

– Без потерь, товарищ первый.

– Кто вёл огонь?

– Они. Но в воздух.

– Понятно. Переночевать-то пустят?

– Да конечно. Не чужие ведь.

– Отбой операции. Давай, гони транспорт на заправку – толкай, чтобы быстрее, проследи, чтобы никаких перекуров в зоне – там наверняка всё обозначено, значит, соблюдать железно. Корми ужином. И чтобы насчёт женщин – никакой самодеятельности.

– Их тут и нет, товарищ первый, – тут вахтовики, как и на промыслах.

– Всё равно – будь настороже. Женщина, знаешь, как автомобиль: только что дорога пустая, никого нет, отвёл взгляд на секунду – и вот она, неизвестно откуда вдруг вывёртывается, подрезает тебе нос…

Командир полка позволил себе вежливо, на три такта, посмеяться. Когда начальство шутит, смеяться обязательно. Это не шутки, это служба.

«Женщины, – подумал Курилов, чувствуя, как разгоняется в жилах кровь и невольно учащается дыхание. – Настя ты, Настасья. Анестезия… Сколько уже тебя не видел? Ох, чувствую – грешишь ты там, да…» – и тут же грубо оборвал эту нить мыслей: ну, нашёл время и место, кобель…

– Надобин, еду к тебе. Занимайся, как положено. У меня всё.

– Виноват, Артём Петрович. Тут как раз парламентёр от здешнего управляющего. Приглашает поужинать вас, командиров полков – в общем, начальство.

– Вот как. По праву победителей, а?

Курилов постоял ещё немного, как бы прислушиваясь к безмолвию. Спустился с пригорка, осторожно нащупывая ногами путь. Уже совсем стемнело, задул холодный, неприятный ветер. Подъехал подполковник Свиридов, начальник ГСМ.

– Разрешите отправлять технику на заправку?

– Тридцать четвёртый – первым, их заслуга. О танках только не забудьте: хотя они и на трейлерах, но чтобы все баки – полные.

– Само собой, Артём Петрович. Здесь ночуем?

– На это не рассчитывайте. Отсыпаться будем в эшелонах. Покормим людей, и сразу же – только вперёд. На час двадцать минут уже отстаём от графика движения.

– Понял. Разрешите убыть к заправщикам?

– Распорядитесь – и тоже подъезжайте в дирекцию, на ужин. И чтобы в темпе, в темпе!..

4

Наверное, не помогай им уже обвыкшийся в этих местах журналист, у них ничего бы и не получилось. А с ним – удалось нанять маленький Як и сторговаться с пилотом – он же владелец – о доставке троих в соседнюю область, чтобы оттуда уже лететь нормально. Предлагали и журналисту присоединиться – тот, поколебавшись, всё таки отказался, пообещал потом, в Москве уже, увидеться. Объяснил, что сюда командирован для освещения предвыборной кампании. Чьей? Да Ладкова, чьей же ещё. Произнося эту фамилию, журналюга как-то странно усмехнулся, но углубляться в эти материи улетавшие не стали.

Пока всё это делалось, наступил вечер. Пассажиры засомневались было: не лучше ли обождать с вылетом до светлого времени. Лётчик, однако, возразил:

– Тогда ищите другого: у меня на утро заказ уже есть, хороший.

– В какую цену? – поинтересовался адвокат Каплин. Пилот усмехнулся:

– Тут деньги не суть. Так что летим сейчас – или я снимаю заявку.

Смирились. Полетели догонять солнце. Хотя ясно было: на такой стрекозе его не настигнешь. Было облачно, так что наверху светлее если и сделалось, то очень ненадолго. Внизу ни черта не было видно – только какие-то огоньки изредка. Лётчика темнота, похоже, не смущала: когда вошли в свой эшелон, включил автопилот и вроде бы расслабился, только глаза оставались внимательными, раз за разом обегая иконостас приборов. Так прошло около часа, неизбежное при полёте волнение улеглось, адвокат задремал, Татьяна тоже уснула, Котовский всё не мог до конца расслабиться – мысли о ближайшем будущем не оставляли в покое. Раньше казалось, что главное – выйти из зоны, а дальше всё будет складываться как-то само собой. Теперь же выяснилось, что чёткого, логичного плана действий у него нет, есть лишь какие-то возможные направления, но какое предпочесть и как по нему двигаться, оставалось неопределённым. Сейчас бы и задуматься всерьёз об этом – но не получалось, всё сильнее становились мысли о семье, до встречи с которой оставалось всё меньше времени, и предчувствие её оказывалось сильнее всего прочего, заставляло сердце биться учащённо, губы – бессознательно улыбаться, какой уж тут сон… Полёт проходил гладко, почти не попадалось воздушных ям. Потом далеко впереди внизу почудились огни, не один-два, а целая россыпь – но тут же лётчик взял управление на себя, и огни стремительно ухнули вниз и вправо: самолёт вошёл в крутой вираж. Котовский перегнулся вперёд, спросил:

– Что там было такое – промысел? Или просто меняем курс?

Пилот ответил не сразу:

– Не промысел, нет. Просто посёлок. Можно даже сказать – городок.

– Если не промысел – чем же они там живут? А название у него есть?

– Новый Ямыньин. Чем живут? Лесом. Ну, и сеют-пашут, конечно, – для прокорма. Китайский городок.

– Никогда не слышал. Недавний, что ли?

– Ну. Хотя – года три уже будет. Их в наших краях уже полдюжины. Всё законно, власти в курсе, только звонить об этом не любят.

– Жаль, что пришлось свернуть: интересно было бы сверху посмотреть.

– Может, и так. Но есть указание: над ними не пролетать. Вроде бы такое соглашение с ними. Вот и приходится зря топливо жечь.

– До места-то хватит? – на всякий случай спросил Котовский.

Пилот покачал головой:

– Нет. Я с вами полетел на остатках, предполагал заправиться рано утром, а тут вы подвернулись. Это не беда, скоро присядем тут в одном местечке, там зальём по самое никуда. Вам же всё равно среди ночи в области делать нечего. Так что не дёргайтесь. Всё будет о’кей.

Котовский лишь пожал плечами: его мнение тут не решало. Ощущение непредвиденной затяжки было неприятным, однако лётчик справедливо рассудил: в области сейчас всё равно пришлось бы ждать. Пожалуй, даже лучше, что так: тут хоть никаких сюрпризов не будет, ни хулиганов, ни китайцев. А ждать – что же, ждать он привык за годы, проведенные в зоне. Полезная привычка, что ни говори.

Ждать пришлось ещё часа полтора. Потом лётчик заговорил с кем-то – просил разрешения на посадку. Получил. И «Як» заскользил, снижаясь, разворачиваясь. Дремавшие проснулись, тёрли глаза, глядели в окошки. Котовскому вдруг почудилось, что места внизу знакомы: полоса, мачта, домик в стороне, а ещё дальше – большие ёмкости, производственный корпус. Только неожиданно много народу и техники, померещилось даже, что были среди неё и танки, и прочие военные машины. Нет, в месте, какое ему показалось было, ничего такого быть не должно.

Приземлились без происшествий, подрулили к вокзалу – так именовался павильончик с башенкой. Лётчик сказал:

– Все выходят. Сейчас заправщик подъедет. Вы туда идите, под крышу.

Пошли. Заходить не стали, остановились у крыльца. Заправщик всё не ехал. Местный мужик подошёл, сказал – не извиняясь, просто ставя в известность:

– Придётся обождать – сейчас все работают на армию. Вы, надо полагать, сверху видели. А чтобы не огорчались – директор всех вас приглашает поужинать, там и согреетесь, и всё такое.

Трое переглянулись, Каплин сказал:

– Из двух зол выбирают то, что повкуснее. Ладно, надеюсь, самолёт без нас не улетит.

– Без меня уж точно, – согласился пилот.

5

Серый дым стоял под низким потолком, не убывая, хотя уже и форточки все пооткрывали. Курили все без передышки, уже поев сытно, да и выпито было, хотя и в допустимых пределах, но не так уж и мало – а разговор как-то не завязывался.

Потому, скорее всего, что положение было по меньшей мере глупым. Всё происшедшее вроде бы нельзя, да и не хотелось, ни той ни другой стороне принимать всерьёз, но всё же было ощущение, что – всерьёз это было, никуда не денешься. И если бы база попыталась действительно оказать сопротивление – кровь пролилась бы. Чувство это заставляло командиров держаться строго и чинно, чтобы лишний раз подчеркнуть, что не разбойники они с большой дороги, а регулярное воинское соединение. Сейчас всякая попытка чрезмерного дружелюбия привела бы к обратному результату: здешний народ всё же чувствовал себя обиженным – судя по тому, что и на их стороне стола улыбок не замечалось.

Наверное, не случайно и расселись так за сдвинутыми в здешней столовой столами: фронт против фронта, по одну сторону – военные, по другую – местные с управляющим во главе, мужиком уже сильно немолодым, но крепким. И явно – очень неглупым. Он тоже положение чувствовал, похоже, правильно и почему-то не хотел, чтобы и разошлись они так же, как встретились – во взаимных обидах.

Военные – на то, что их заставили брать базу с оружием в руках, вместо того чтобы сразу же, тихо-мирно, отдать бензин (судя по количеству и размеру хранилищ, две дивизионные заправки не нанесли бы здешним существенного ущерба), а для оправдания непредвиденного расхода Курилов сразу предлагал выдать им соответствующий документ.

Здешние же тоже испытывали обиду – и сам управляющий прежде всех других – потому, что армия не пошла на его предложение: обождать, пока он не свяжется с самим владельцем, чтобы получить его разрешение. Не было сомнения в том, что разрешение хозяин дал бы хоть потому, что кому нужно – иметь лишнего врага в лице хотя бы армии?

Тогда на переговорах Курилов соглашался ждать не более получаса, Сайдхужин же, управляющий, заявлял, что ему нужно не менее трёх часов – поскольку владелец находился, конечно, не тут, да и сейчас вообще не в России, и даже не в своём жилье где-то на тёплых морях, а куда-то отъехал, и пока его разыщут, и пока – через спутник, понятно, – удастся с ним снестись, пройдёт никак не меньше времени.

Курилов чувствовал, что график к чертям ломается, и это было плохо, поскольку он знал: вагоны на станции, к которой дивизия направлялась, долго стоять не могут, рассчитано было так, что полк размещается в двух составах – и эшелоны уходят, освобождая место для посадки и погрузки следующего полка, тридцать шестого. Случись тут задержка – и на путях возникла бы пробка, не такая, какая бывает от автомобилей на городских улицах, а серьёзная, фундаментальная, с раскатами по всей трассе, если не по всей стране. Командовало дивизией сейчас время, и это должен был понимать всякий, даже гражданский человек.

У Сайдхужина были другие соображения. И вот сейчас, видя, что ни рюмка, ни закуска, хотя и были уже тосты и за общее здоровье, и за дружбу, и за армию, напряжения не сняли, и офицеры ничего не делали для того, чтобы разрядить обстановку, понимая, что это выглядело бы попыткой извинения, они же считали себя правыми, зная, наверное, что-то, чего гражданским случайным знакомцам знать никак не полагалось, – видя и понимая всё это, снова налил себе и даже встал, чтобы проговорить:

– Товарищ командир, все товарищи офицеры, вот послушайте, что я вам скажу. Был я молодым, жил в посёлке, а напротив жила другая семья, муж был уже в годах, а жену себе недавно привёз из деревни – совсем молодую, красивую. И вот она мне понравилась, так понравилась, и я ей, похоже, тоже пришёлся по вкусу. Муж её так работал: три дня был в степи, потом три дня дома. И вот стал я к ней заходить, ухаживать, слово сказать – склонял ко греху. А она – ни в какую. А я вижу, что ей и самой хочется. Но не соглашается. И вот под конец я совсем обиделся и говорю ей: «Уйду совсем и больше не приду, раз ты такая упрямая». А она мне тихо так говорит: «Да порви ты очкур, совсем глупый, до сих пор не понял!» И тут только я сообразил – и правда тупой был тогда, очень тупой, – она греха боится, и сама по доброй воле никогда со мной не ляжет. А если я очкур – шнурок на её шароварах, кто не знает, – порву, то это будет считаться, что её силой заставили, а в этом её греха никакого не будет, все грехи на мне. Так у нас, мусульман, заведено. Я шнурок разорвал – и всё сделалось. Так вот, я сегодня был, как та женщина: мне надо было, чтобы на мне греха не осталось, да?

Он видел, как стали возникать улыбки, хотя и сдержанные. Но главного он ещё не сказал.

Помешали. Снаружи вошёл человек (надо думать, кто-то из дежуривших по базе), торопливо подошёл, заговорил – негромко, не для общего сведения. Сайдхужин слушал, чуть приподняв брови, потом сказал, не секретно, нормально:

– Ну что же, раз такое дело. Приведи сюда – пусть погреются, наверное, и от ужина не откажутся. Пилот тоже пусть приходит – после заправки. Давай, давай.

И снова обратился ко всем – продолжил:

– Да, чтобы без греха, значит. Но я всё-таки не совсем, как та женщина. Потому что она своему мужу никогда ничего не сказала. А я всё-таки с хозяином связался и доложил. Потому что грех перед хозяином – он ближе, чем прегрешение перед Аллахом. И вот что он мне велел: заправить вас без разговоров, сколько потребуется. Это раз. И два: поднять нашу автоколонну – большая у нас тут автоколонна, – проводить до места, чтобы там ещё раз дозаправить, чтобы вы погрузились, имея полные баки.

Докладывавший человек снова появился – но уже не один. Вслед за ним вошло ещё трое: двое мужчин средних лет и женщина помоложе. Остановились, как бы даже несколько растерявшись от такого многолюдного застолья. Сайдхужин что-то сказал – их подвели к столу, потеснились, усадили, вдоль стола передали чистые тарелки, вилки, налили.

– А что касается расчётов, – добрался наконец Сайдхужин до конца своей здравицы, – то хозяин сказал так: он знает, где вы будете, и, может быть, с вами встретится уже там. Он умный человек, да? Вот давайте выпьем за умных людей и за то, чтобы они между собой не ссорились. А больше не будем, потому что вам и правда надо двигаться. Но поедете по нашей дороге, она короче и лучше. Так что не опоздаете.

Все охотно подняли стакашки. Вновь пришедшие – один поднял, и женщина тоже, а другой спросил, как бы для ясности:

– Это ведь Роснефти предприятие? Бубукина?

Сайдхужин глянул на него с укоризной. Раскрыл рот – хотел, наверное, попенять гостю: тосты в уточнениях не нуждаются, в них что сказано, то и сказано. Но не сказал. И рта не закрыл. Не сразу, с заиканием пробормотал:

– Айаталлах!..[2]

Что-то тут оставалось для Курилова неясным. Но стакашек разгонный он поднял с лёгким сердцем. И малая эта доза как-то вдруг всё прояснила. Поставила на места. Вспомнилось всё: и фамилия этого человека, и судьба, и то, что Настя была как-то связана с его делами и о нём немало рассказывала…

Он поднялся. Подошёл к прилетевшим. Обратился к Котовскому:

– Полковник Курилов. Если не ошибаюсь, вы направляетесь в Москву?

– Да, – прозвучал после краткой паузы ответ.

– Видимо, у вас сложности. Между тем, нам по дороге. Присоединяйтесь. Во всяком случае, безопасность могу гарантировать.

Наверное, прилетевшие успели уже разобраться в обстановке. Так или иначе, Котовский ответил, более не раздумывая:

– Мы с радостью воспользуемся вашим приглашением.

6

Отношение Москвы к предстоящим главным выборам было ещё более подчёркнутым, чем во время думской избирательной кампании. Оно проявлялось уже в том, что средства наглядной агитации в пользу Ладкова существовали на улицах считанные минуты, а затем бесследно исчезали – даже растяжки на высоте третьих-четвёртых этажей, даже громадные рекламные щиты. А также и в том, что телевизионные передачи в пользу первого претендента, занимавшие всё больше эфирного времени, стремительно теряли рейтинг прежде всего именно в Москве.

В то же время московские ТВ-каналы не жалели времени для Лаптева, у которого одним из главных пунктов программы было изменение налоговой политики в пользу регионов, расширение их участия в разведении денежных потоков.

Для того, чтобы исправить положение, о том же стал говорить и Ладков. Особенно выступая в регионах. И там усилились новые призывы: голосовать за Ладкова, и тоже Игоря – но только Федотовича. С заглавным «Т» в середине отчества.

В Москве давно уже не происходило многолюдных демонстраций, за исключением разве что таких, когда людей выводили на улицы, чтобы показать свою преданность правительству и вообще верховной власти (потому что только такие выступления и разрешались).

Зато теперь необычайно умножились относительно малочисленные и скоротечные уличные собрания, на которых Дума призывалась к пересмотру многих, принятых за последние несколько лет законов, а правительство страны и администрация критиковались неожиданно резко, то есть теперь москвичи делали это повседневно, хотя и частным порядком, а не организованным.

Теперь Кремлю стало совершенно ясно, что городская верхушка после осенних выборов прошлого года – тех, что по новым законам считались состоявшимися, хотя голосовать пришло менее десяти процентов, – почувствовала, что Кремль перестал быть абсолютной силой.

Фактически федеральная власть могла оказаться как бы в окружении. Ей грозило стать кем-то вроде заложников столицы.

В Москве и прилегающей округе у Кремля было, казалось бы, достаточно сил, чтобы не только пригрозить горожанам, но и принять меры. Была милиция, был ОМОН, были молодёжные организации, неофициально давно уже получившие название «штурмовых отрядов».

Только на этот раз рассчитывать на них Федерации было трудно, потому что это была московская милиция и московский ОМОН, а «штурмовики» сами по себе годились для тусовок под охраной – но никак не против неё. Прибегнуть к помощи армии даже не пытались: армия и сама была недовольна давно и основательно. Потому и пришлось отсылать дивизии на манёвры и искать выход в другом месте.

И он был, как мы уже видели, вовремя подсказан Полканом. Привести город в сознание должна была Россия, возглавляемая действующим президентом под лозунгом «Покончить с московским паразитизмом, уравнять город с остальной Россией». Всё то же древнее: отнять и разделить.

Все предыдущие дни и Кремлёвская власть, и московская наперебой стремились показать своё спокойствие и уверенность в том, что всё идёт именно так, как и следует. Поэтому в июне самой обсуждаемой – могло показаться, самой важной вообще – темой стали приближающиеся Олимпийские игры в Лондоне, шансы российских спортсменов на золото, серебро и бронзу. Затевались дискуссии по поводу «обгоним мы, наконец, Америку по медалям или нет», и далее в этом духе. Кроме того, время от времени затевались громкие, хотя и совершенно несерьезные свары с кем-нибудь из соседей – чтобы электорат не очень углублялся в анализ реальной ситуации (приём не новый, но продуктивный).

А сейчас доверенные люди стали разъезжаться по регионам, чтобы проверить и доложить о готовности страны выступить в поход. Это предполагалось сделать как раз в дни Игр – потому, что весь мир в те дни будет настолько занят событиями в Лондоне, что московские дела не привлекут ничьего внимания. А когда мир спохватится, здесь уже восстановится полный порядок.

Для демонстрации в защиту президента в Москве сил хватало. Правильная молодёжь заблаговременно была объединена в организации вроде «Юной Гвардии», «Своих» и других. И были приняты срочные меры для того, чтобы их собрать, поставить задачу и пустить по улице. На сей раз молодые (и не очень) люди примелькавшегося уже облика шли не с привычными плакатами и знамёнами, призывавшими очистить столицу от мусора, иммигрантов, всех вообще людей кавказской, а заодно и тюркской, иранской и прочих национальностей, включая китайскую, вьетнамскую, индийскую, а заодно и все европейские, о жидах и жидовствующих уже и не говоря, – а совсем с другими: «Россия – за президента», «Вылечим Москву – больное сердце страны», и подобными.

Демонстрация была мероприятием совершенно законным, поскольку разрешение городского правительства, мэрии, было вовремя получено. Вышли на Тверскую, по которой и двинулись по направлению к центру. Маршировало, как говорят, не менее двадцати тысяч человек, но никак не более сорока. Хотя аналитики могли и ошибаться.

Но Москва не дремала. И в противоположном направлении, вверх по Тверской, от Охотного ряда двинулась другая колонна – столичная. Она шла под лозунгами типа «Москва – лицо России», «Москва – сердце России», «Москва – это лучшие люди страны» и, наконец, главный: «От президента Москвы – к президенту России!».

Предполагалось, что когда обе массы сойдутся лицом к лицу, то без потасовки никак не удастся обойтись, это будет, так сказать, свободным волеизъявлением граждан. Команда на выступление последовала с таким расчётом, чтобы встретить вторую колонну на Тверской примерно в районе улицы Медведева, когда Триумфальная будет уже пройдена, – чтобы не перекрывать движения по кольцу. Там и случится беспорядок. Замысел в самом деле выглядел весьма привлекательно.

Естественно, что такой поворот событий заставил аккредитованный в Москве журналистский корпус – и отечественный, и тем более иностранный, со всеми их камерами и микрофонами – слететься к местам действия и сопровождать колонны в их неторопливом, но всё более уверенном течении. И те милицейские силы, что сопутствовали колоннам с самого начала, вынуждены были (согласно полученной команде) заняться прежде всего отражением атак пишущей и снимающей братии: они оказались в роли как бы защитников колонн от посторонних сил, вместо того чтобы эти колонны привычно рассеять.

Так получилось, потому что эти милицейские силы были московскими, а противостояние на сей раз спровоцировала федеральная власть, которой нужен был беспорядок, доказывающий, что московское руководство не контролирует положение в своём городе и тем показывает свою полную некомпетентность. И лишь после того, как это будет убедительно запечатлено всеми средствами массовой информации, можно будет дать отбой.

Однако была допущена – от усердия, видимо, – ошибка: первая демонстрация оказалась куда более многочисленной, и грозила вторую просто-таки поглотить без следа. И московская колонна настраивалась на свободное волеизъявление до тех самых пор, пока не появилась впереди и не стала приближаться та масса, с которой предстояло помериться силами.

Уйти, оставив поле предполагавшегося боя противнику, было нельзя: скомпрометировать столицу до такой степени было бы совершенно недопустимым. И обе группы остановились почему-то не там, где намечалось, а именно на Триумфальной площади, где памятник поэту советской власти стал между ними как бы пограничным столбом.

Возникла пробка, законный повод применить силу, чтобы предотвратить поражение столицы. Сперва, как полагается, милиция потребовала от молодых федералистов, первыми вышедших на поле боя, чтобы собравшиеся разошлись, а поскольку те медлили – ударили из водомётов. «Свои» и прочие изрядно возмутились: им-то за что досталось, они же выступили в защиту власти! Такое с ними происходило впервые. Пришлось добавить.

Затем московская демонстрация дошла до центра без приключений и по команде рассеялась. Так что большой драки не вышло – так, отдельные мордобойчики, не более того…

Но хотя на другой день средства массовой информации в большинстве своём на происшедшее почти не отреагировали, словно бы ничего и не случилось (речь не идёт, конечно, о зарубежных агентствах), слухи о столичном беспорядке стремительно разлетелись по всей Руси великой.

В этом ничего нового, конечно, не было. Но если прежде подобные слухи быстро затухали без видимых последствий, то на этот раз получилось иначе.

Одни поняли, что дело не ограничится случившимся и Москву в покое не оставят.

Другие – что теперь уже есть все основания апеллировать к России.

И – пошла писать губерния.


Содержание:
 0  2012 : Владимир Михайлов  1  Глава вторая : Владимир Михайлов
 2  вы читаете: Глава третья : Владимир Михайлов  3  Глава четвертая : Владимир Михайлов
 4  Глава пятая : Владимир Михайлов  5  Глава шестая : Владимир Михайлов



 




sitemap