Фантастика : Социальная фантастика : 8 : Владимир Михайлов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  7  14  21  28  35  42  49  56  63  70  77  84  91  98  105  112  119  125  126  127  133  140  147  154  161  168  175  182  189  196  203  210  217  218  219

вы читаете книгу




8

Может быть, и странно, но план, возникший у двух беглецов как бы из ничего, оправдался. То ли исчезнувших не очень искали (на самом деле было не так, но им было спокойнее так думать), то ли ловили на современном уровне – то есть в поездах и самолетах, но не на подмосковных проселках и задних дворах, – так или иначе, добраться до унаследованного (хотя еще законно не оформленного) имения парочке удалось без приключений.

Однако же донельзя уставшими, грязными и истосковавшимися по горячей еде. Самым желанным для них сейчас была бы горячая ванна и не менее горячий обед; правда, здравый смысл заставил отказаться от и того, и другого – во всяком случае, до выяснения обстановки.

На первый взгляд она была совершенно спокойной. Похоже на то, что за время отсутствия нового как бы хозяина жилье не навещал никто – даже воры.

С одной стороны, это было понятно: место не было дачным и потому не привлекало профессиональных «чистильщиков», их здесь просто не завелось. Но вот соседи пусть и не совсем рядом, но в окрестности были – хотя бы в той же деревне; им наверняка было известно, что дом пустует, поскольку в него и попасть нельзя было иначе, как проехав или пройдя по главной деревенской улице. Большинство деревенских жителей – люди, разумеется, весьма приличные; но при всем при том прибрать к рукам то, что плохо лежит, считают грехом далеко не все; а в брошенном доме ничто не лежит хорошо. Так что – учитывая примитивный уровень замков – вполне можно было ожидать, что кто-нибудь из них да произвел негласную ревизию и, так сказать, снятие остатков. Поэтому Минич заранее предупредил Джину:

– Скорее всего там хорошо подчищено. Привыкни к этой мысли заранее.

– Зачем горевать прежде времени? Войдем – и увидим…

– Насчет «войти» придется обождать. Сначала обнюхаем территорию.

– Боишься, что в доме засада?

– Это было бы уж слишком романтично. Не такие мы опасные преступники. Просто постараемся понять что к чему.

Для Джины мысль эта так и осталась не вполне ясной. Но в таких случаях – понимала она – лучше не перечить.

– Лишь бы его материалы уцелели, – только и сказала она. – И телескоп, конечно. Остальное – черт с ним…

Пришли они, естественно, ночью, и вовсе не по деревенской улице: знали, что люди их среди ночи, конечно, вряд ли увидят, но собаки – непременные обитатели каждого двора – услышат и учуют и уж никак не промолчат. А им такого рода огласка была ни к чему. Поэтому они свернули с дороги еще не дойдя до околицы и дальше шли по бездорожью, оставив деревню в стороне.

Обошлось без шума. Идти было неудобно: грунт неровный, пашня остается пашней, а кустарник темной ночью, можно было подумать, размножался с небывалой скоростью, так что куда ни сверни – обязательно утыкались если не в куст, то в заросль репейника, что было ничуть не лучше. Пожалуй, последние эти километры дались им труднее, чем все, что было пройдено за предшествовавшие дни.

Минич медленно, по сантиметру, отворял калитку, опасаясь скрипа; но обошлось. По тропинке направились к дому. Тропинка оказалась изрядно замусоренной листьями и ветками, сорванными и сломанными недавним ураганом, прошумевшим, когда они находились под гостеприимным кровом Кудлатого. Никто здесь явно не убирал; это не значило, однако, что никто и не навещал. Минич только предупредил:

– Ноги поднимай повыше, ступай осторожно – поменьше треска чтобы…

Подошли к входу. На крыльце мусора тоже хватало; если бы после урагана кто-то входил в дом, то невольно хотя бы ногой отшвырнул сухой голый сук, ветром, наверное, заброшенный сюда, – иначе дверь было бы и не открыть. Минич, чуть поколебавшись, осторожно отодвинул сук в сторону, но сразу открывать не стал. Медленно провел пальцем по щели между дверью и косяком. И не зря: щель была в одном месте перекрыта полосой плотной бумаги шириной сантиметров в семь-восемь.

– Ну, ясно, – пробормотал он.

– Что ты там нашел?

– Вход опечатан.

– Почему?

– Спроси у них. Надо полагать – чтобы никто не входил. И мы в том числе. Вообще-то понять можно: наследство пока не оформлено, и дом как бы бесхозный.

– Что же – мы так и не попадем под крышу?

– Это было бы уж очень глупо. Попадем – только не через этот вход.

– А другого тут и нет.

– Зато окна есть.

– Будешь стекла бить?

– Ни в каком разе. Заметят. Но тут на окнах запоры не бог весть какие. Найти какую-нибудь железку… Ладно. Пошли дальше.

– Куда еще? – испугалась Джина. – Разве мы не пришли уже?

– Посмотрим, где еще они наставили печатей. Сарайчик и вышку обследуем – и тогда начнем проникать внутрь. Потерпи еще немножко…

– Потерплю, – вздохнула она.

По-прежнему стараясь не шуметь, приблизились к сарайчику. Здесь печатей не оказалось. На двери висел замок. Минич достал ключи, нашарил длинный, плоский, явно кустарной работы. Ключ подошел. Он медленно отворил дверь. Воздух в сарае был застоялый, невкусный. Минич впустил Джину. Затворил дверь. Засветил зажигалку.

– Похоже, ничего не взято. – Джина огляделась, прежде чем прийти к такому выводу.

– Думаю, что и в доме тоже все сохранилось. Его опечатала власть, и теперь что-нибудь унести отсюда – значит украсть у властей. Для негастролера это роли не играет, но для местных – тут все обо всех все знают, и портить отношения с участковым никому не хочется.

Прежде чем погасить огонек, Минич подошел к полке, где лежал немудреный инструмент. Взял долото, сунул в карман – ручкой вниз.

– А нам придется рискнуть, – вздохнула она.

– Нам уже хуже не будет. Пошли.

– Давай заодно посмотрим и вышку.

– Непременно. Хотя думаю, что зеркало стали бы красть, только если бы ничего другого не осталось. Вещь, по бытовым понятиям, никчемная. Даже не побреешься перед таким.

– Ну почему же. Гостей смешить, например, подвыпив.

– Ого – конструктивно мыслишь.

– Не забудь – лесенка там хлипкая. Если ее не поправили, конечно.

Не поправили; это вселяло надежды. Установив факт, Минич сказал:

– Я вскарабкаюсь; обожди здесь.

– Я и не собиралась.

Минич, покряхтев, забрался, минуя сломанную перекладину. Погодя чуть скрипнула дверка, отворяясь. Минуты через три скрипнула снова. Минич осторожно спустился.

– Все как в госбанке: в сохранности.

– Неудачно сравнил.

– Надо было сказать – в идеальном госбанке. Ладно. Пошли вламываться. А то я скоро усну на ходу.

Из окон он выбрал кухонное. Повозился несколько минут. Ставня подалась легко. Тускло блеснуло стекло. Минич занялся рамой. Выругался.

– Что? – встревожилась Джина, стоявшая, прислонившись к стене: уже не оставалось сил держаться прямо.

– Ничего – щепка откололась. Ладно, потом замажем, чтобы не светилась. Кстати, ее и пальцем можно было отколоть: рамы состарились до последнего.

– Люциан, вечная ему память, давно уже собирался затеять ремонт. Но экономика у него так и не успела выправиться – после расходов на астрономию…

– Внимание: вхожу!

Он перевалился через подоконник. У окна стоял кухонный столик; Минич вполз на него. Стал отодвигать в сторону. Что-то упало, судя по звуку – стоявшее у стола ведро. Пустое.

– Нас с тобой никто не слышит… – пробормотал он. – Давай руки. Залезай на завалинку.

– Ты не хочешь зажечь свет?

– Я жить хочу. Ну – раз, два, три… Постарайся коленом достать до подоконника. Ну – я тащу.

Джина забралась почти без его помощи. Он изнутри закрыл ставню, за ней – раму.

– Ну что? Ужинать и спать – или спать и завтракать?

– Спать, спать и спать, – категорически потребовала она.

Кровать Люциана была неширокой, но сейчас им хватило бы и узкой лавочки. Все-таки – не на земле и не под открытым небом. Уснули сразу. И никто их не потревожил. А говорят – чудес не бывает. Надо только учитывать, что чудо – это то, что не повторяется. Тогда это уже – система.


Выспались. А уже на следующую ночь не утерпели – полезли на вышку, к телескопу. Взобрались не без труда, особенно Джина: той, сломанной ступеньки ей очень не хватало. Но и думать было нечего о том, чтобы починить лесенку – хотя работа была бы пустяковой: происшедшее изменение могли бы заметить. Не сейчас, конечно: отважившись лезть на вышку, они уповали, что среди ночи никого не принесет сюда нелегкая – ни проверяющих, ни ворья, которое вроде бы решило обходить это место стороной.

Еще прошлой ночью Минич убедился в том, что власти – или кто это был – не пожалели бумаги: дверца наблюдательной будки (хотя покойный Люциан при жизни не называл ее иначе, как обсерваторией, наверное, слово это придавало ему значения в собственных глазах) была заклеена. На бумагу не поскупились, нет: полоса была чуть ли не в полметра длиной. А вот клея у них то ли не хватало, то ли заклейщик мазнул, не глядя, и поленился, очень по-русски, еще раз макнуть кисточку – так или иначе, половина полосы с печатями держалась кое-как, а вторая просто прилегала к косяку; странно было, как бумажка уцелела при урагане – ну, еще ведь и не так бывает. Так что дверь можно было отворять и затворять, нимало не повреждая казенный символ.

Внутри все было в порядке, только механизм гидирования, естественно, не дышал – за отсутствием команды. Эта следующая ночь выдалась, к счастью, ясной. Минич, будь он один, конечно же, не разобрался бы в астрономической кухне: он вообще на небосводе уверенно находил только Большую Медведицу, а Полярную звезду – уже с некоторым напряжением сил, остальное для него оставалось безымянным.

Но с ним была Джина, а уж у нее хватало опыта и по этой части вообще, и применительно к этой обсерватории в частности: вспомним, что как раз на общности этих интересов и началась ее дружба со стариком. И в литературе, и в его журнале наблюдений, где все было аккуратно записано, она разобралась еще вечером и нашла нужный объект, почти не затратив усилий.

Впрочем, теперь найти его при помощи такого инструмента сумел бы и начинающий: за время, пока тут никого не было, видимая яркость тела достигла шести – то есть человек с нормальным зрением мог бы обнаружить его уже и невооруженным глазом. Она глядела и все не могла наглядеться; хотя, честное слово, тело оставалось световым пятнышком, никакой особенной красотой не отличавшимся от других; но человеку, не заболевшему звездной лихорадкой, этого не понять. Миничу пришлось чуть ли не силой оттащить ее от инструмента, пристыдив:

– Вот уж не думал, что живет в тебе такая жадность!

После этого он стал смотреть сам. Сперва как бы по обязанности: надо же было увидеть то, из-за чего пришлось ему – и еще наверняка придется – подвергаться всяческим неудобствам, чтобы не сказать – опасностям и даже страданиям. Решил с самого начала, что трех минут ему за глаза хватит, а пять будут уже явным перебором. Пять минут проскочили; он смотрел. На что, спрашивается? Пустота ведь при любом увеличении остается пустотой, а звезды – точками. Но эта пустота каким-то непостижимым образом всасывает твой взгляд, и вскоре начинает казаться, что взгляд этот стал как бы материальным, превратился в трос, в якорную цепь, на конце которой якорь так зацепился за что-то там, в бесконечности, что его не поднять больше – придется цепь расклепывать, и так каждый раз терять все новые и новые якоря – и забрасывать их снова и снова. Так он чувствовал с самого первого раза, когда Люциан пригласил его посмотреть в телескоп впервые в жизни. Но сейчас только ощутил газетчик, что родство, постоянная связь человеческого духа с космосом – не слова только, не поэтическая фигура, но реально существующее явление, заставляющее почувствовать, что вселенский простор и мы – одной крови… Он смотрел, а тело чуть трепетало в окуляре и от этого казалось живым и даже пытающимся что-то ему, Миничу, поведать, ему неизвестное, но очень, очень важное…

Теперь уже Джине пришлось отрывать его от инструмента. Оказалось, что чуть ли не целый час он смотрел – явный симптом того, что и он этой болезни был подвержен. А когда он оторвался наконец и потер уставшие глаза, она сказала только:

– Ну?

Он же ответил – столь же кратко и содержательно:

– Да-а…

– Не углядел ничего особенного? Хотя – откуда тебе знать…

– Такое впечатление, словно опять впервые увидел мир… Особенного? Откуда мне знать?

– И правда, – сказала она. – А вот мне показалось…

– Что? – спросил он, потому что она смолкла на полуслове.

– Нет… может, почудилось. Но пока рано говорить; надо вернуться к Люциановым записям и не скользить по ним, а проштудировать всерьез. Тогда, может быть, станет понятнее… Давай установим камеру, и пусть снимает автоматом. Потом сравним – у него были снимки этой части. Тогда и увидим.

– Да что же тебя так смутило?

– Похоже – он вовсе не это тело имел в виду. Но у него там есть, если ты не забыл, раздел такой: «Нарушения конфигурации». Вот в нем и будем разбираться в первую очередь. А сейчас – хватит.

И в самом деле – пора была возвращаться в дом (все тем же путем – через кухонное окошко): на востоке посветлело, а люди в таких местах не спят допоздна и поднимаются с зарей – если, конечно, не пересидели накануне за бутылкой снадобья домашней выделки.

– Да, время, – согласился он. – И проблемы. Ладно, на завтрак нам еще хватит.

– Тут ведь огород.

– Ни-ни. Разве что – если кто-то уже начал его обворовывать, тогда и мы сможем пользоваться понемногу. Иначе – первый же, кто придет проверить печати, заметит, начнет искать следы – и найдет.

Джина согласно кивнула. Как ни старайся, все равно какие-то признаки пребывания здесь людей обязательно остаются. Пусть малозаметные, такие, что не бросаются в глаза, – но они имеются. Другие могут много раз проходить мимо них, не замечая – до тех пор, пока не наткнутся на какой-то ясный, недвусмысленный, который сразу же заставит их мысли выстроиться в этом направлении, – и тогда все то, что только что не замечалось, сразу же начнет выстраиваться в неопровержимую логическую вереницу.

От вышки до окошка они добрались, даже чуть пригибаясь, хотя это, пожалуй, было уже явной перестраховкой. Влезли. Прежде чем снова затворить ставни и раму, Минич, вооружившись веником, свесился из проема и смел с завалинки невидимые сейчас, но скорее всего оставшиеся следы их ног. Сердито фыркал при этом. Джина утешила:

– Может быть, завтра уже сможем выйти открыто. Если тело проносит мимо.

Но сказала она это таким тоном – похоронным, как подумалось Миничу, – что он насторожился:

– Думаешь?..

Она слабо усмехнулась:

– Не обращай внимания. Это у меня с детства: всегда ожидать худшего варианта.

– А как твое ясновидение?

Джина медленно качнула головой.

– Трудно сказать… Во всяком случае, не воодушевляет…

Минич несколько раз прошелся по комнате из угла в угол. Сейчас, перед наступлением момента истины, он просто не мог оставаться в неподвижности: хотелось куда-то идти, бежать, что-то делать, что-то кому-то говорить, кричать, на худой конец – напиться, быть может… Впрочем, эта последняя мысль промелькнула как-то легко, без последствий.

– Не мельтеши, – попросила Джина. – Голова кружится от тебя.

Он неохотно остановился. Сжал губы, прежде чем сказать:

– Ну ладно. Что мы будем делать, если тело уходит, – ясно. А если расклад окажется другим?

Джина медленно подняла плечи. Опустила.

– Погибнем. Как и все другие.

– Глупо, – сказал он раздраженно. – Я не согласен. Если уж все равно конец, надо сопротивляться до последнего. Кричать во весь голос.

– Только покажись на людях. Успеешь ли крикнуть?

– Есть соображения, – сказал он. – Может быть, и успею. Только бы знать. Только бы поскорее узнать!..

– Поспим пока. Я валюсь с ног.

И в самом деле время пришло поспать. Но, начав уже раздеваться, Минич спохватился:

– Знаешь, пожалуй, так не пойдет. Сидеть тут голодными – вовсе не самое разумное. Схожу-ка я в магазин, вот что. Давай поищем тут емкость какую-нибудь – сумку, а лучше – рюкзак. С ним буду больше похож на туриста.

– Что-то не верится мне, – проговорила Джина с иронией в голосе, – чтобы здесь нашелся круглосуточный магазин. Ты все еще мыслишь по-столичному.

– Ошибаешься. Если я сейчас выйду, то пока отойду подальше – так же, как мы сюда шли, крюком, пока по дороге вернусь к деревне, уже не прячась, простым пешеходствующим горожанином, время уже подойдет к открытию: если не в семь, то уж в восемь лавочку наверняка отворят. Тут ведь есть магазин в деревне?

– Есть. Я однажды туда даже заходила. Нормальный для таких мест магазин – всего понемножку. Нужен хомут – купишь хомут, но и съестное тоже есть – без разносолов, конечно, но люди, как видишь, живут…

– На это и рассчитываю. Отоварюсь по максимуму – сколько смогу унести…

– Или – на сколько хватит денег.

– Кстати, как у нас с капустой?

– Какое-то время бедствовать не будем. Пока не проедим последний мой гонорар. Дальше – не знаю.

– Думаю, нас месяцами искать не будут. Найдутся другие дела. Кстати, если там найдется автомат – позвоню Хасмонею. Жаль, что из города не удалось.

Той ночью Минич, как и хотел, позвонил Хасмонею из автомата – раз и другой, и каждый раз никто не снимал трубки. Похоже, на ночь там телефон просто выключали из безобрывной розетки: Минич вспомнил, что у Хасмонея бывали нелады со сном, и он принимал меры, чтобы ночью никто не стал будить его звонком: уснуть после этого было для него невозможным. Но с утра, надо надеяться, он окажется доступным.

– Хорошо. А ты не боишься, что когда пойдешь назад – тебя заметят?

– А я назад и не пойду. Вперед. Пройду мимо поворота сюда, двинусь дальше по дороге, якобы к реке. И в удобный миг, когда никого не будет, сверну и сюда вернусь уже леском. Даже если и увидят, что путник сошел с тракта, ну и что же, значит, приспела надобность, мало ли… Постараюсь набрать столько, чтобы на неделю хватило, если не больше. Чтобы там не мельтешить. Иначе – начнут узнавать, а народ тут любопытный.

– Он везде такой. Ладно – наверное, ничего лучшего сейчас не придумать. Только прошу тебя – будь осторожен…

– Буду. А ты – из дому не вылезай, огня не разводи, на звонки – если будут – не отвечай, словом, тебя тут нет, и вообще никого нет. Уяснила?

– Я что, по-твоему, – совершенно глупа?

– Наоборот. Но горе-то бывает от ума – еще классик сказал. Вдруг захочешь достать снятый материал, заняться проявкой…

– Ничего подобного. Я просто спать лягу сейчас. По-моему, мне после этого нашего анабазиса надо неделю отсыпаться. Тем более если погода позволит ночами наблюдать… Так что будь спокоен. Иди.

– Приятных тебе снов. Только учти: окно и ставни я притворю – чтобы не будить тебя, когда вернусь, в случае если разоспишься.

– Учту. Вот держи.

Она протянула ему неизвестно откуда извлеченный рюкзак; собственно, не рюкзак в полном смысле слова, но некое его подобие – то, что на Руси почему-то носит название «сидор». Минич взял мешок, встряхнул, глянул критически:

– За туриста я с ним вряд ли сойду…

– Никак не сойдешь: у тебя и одежка не та. Ты не турист, а типичный бомж. Или еще лучше: освободившийся из мест…

– Нет. Прическа скорее под бомжа: слишком ее много отросло.

– И то правда. Поцелуй меня.

Он не преминул. И заказал:

– К моему приходу – согрей постельку.

– Уж об этом можешь не беспокоиться.


Содержание:
 0  Тело угрозы : Владимир Михайлов  1  1 : Владимир Михайлов
 7  7 : Владимир Михайлов  14  Глава вторая : Владимир Михайлов
 21  8 : Владимир Михайлов  28  3 : Владимир Михайлов
 35  10 : Владимир Михайлов  42  5 : Владимир Михайлов
 49  12 : Владимир Михайлов  56  5 : Владимир Михайлов
 63  12 : Владимир Михайлов  70  5 : Владимир Михайлов
 77  2 : Владимир Михайлов  84  9 : Владимир Михайлов
 91  6 : Владимир Михайлов  98  3 : Владимир Михайлов
 105  10 : Владимир Михайлов  112  7 : Владимир Михайлов
 119  7 : Владимир Михайлов  125  7 : Владимир Михайлов
 126  вы читаете: 8 : Владимир Михайлов  127  9 : Владимир Михайлов
 133  7 : Владимир Михайлов  140  5 : Владимир Михайлов
 147  12 : Владимир Михайлов  154  6 : Владимир Михайлов
 161  13 : Владимир Михайлов  168  8 : Владимир Михайлов
 175  2 : Владимир Михайлов  182  10 : Владимир Михайлов
 189  4 : Владимир Михайлов  196  11 : Владимир Михайлов
 203  7 : Владимир Михайлов  210  3 : Владимир Михайлов
 217  4 : Владимир Михайлов  218  5 : Владимир Михайлов
 219  6 : Владимир Михайлов    



 




sitemap