Фантастика : Социальная фантастика : Поединок : Майкл Нортвуд

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Нортвуд Майкл

Поединок

ГЛАВА 1ВРАГИ В ПУСТЫНЕ

Через пески пробирались двое. Оба в плотных холщовых рубахах и штанах из крепкой синей ткани и в кожаных сандалиях с толстыми подошвами. Оба с увесистыми ножами, покоившимися до поры до времени в веревочных ножнах поверх рубах. Оба чем-то неуловимым похожие друг на друга, но все-таки разные.

– Без кактусов нынче житья нет, – вздохнул один. Его сухое остроносое лицо с большими карими глазами резко выделялось на фоне светло-бежевого, почти белого песка своей смуглотой. Со смуглотой резко контрастировали рыжие, как солнце, курчавые волосы до плеч. – Особенно летом. Крики совсем пересыхают, песок покрывает все, вода уходит глубоко-глубоко. Возьми даже многоногих: они в другие времена мирные, а тут становятся бешеными, цапнуть норовят, то-го и гляди! И всякие другие твари тут как тут. Да что многоногие, вот один поселенец из соседнего кампуса как-то рассказывал, что на него Большой-С-Клешнями напал, так он еле ноги унес. Подошву кайдов так об песок стер, что впору выбрасывать. Помню я его кайды: дорогущие, из кожи аллигатора, отдал за них, наверное, не меньше пяти кувшинов воды, – и остроносый сокрушенно покачал головой.

– Меньше такие не стоят, разве что у людей с островов, – поддакнул второй путник. Этот человек, напротив, почти сливался с пустыней: бледнолицый, с выцветшими светлыми, почти белыми волосами. От мочки уха до подбородка бледнолицего простирался неглубокий, но заметный своей шириной шрам – след давней встречи с каким-то свирепым животным. Если бы сторонний наблюдатель внимательно присмотрелся к движениям этого человека, он смог бы подметить, что левой рукой бледнолицый шевелит с некоторым усилием, впрочем, едва заметным. – Островитяне ушлые: привозят кайды из кожи варанов, а выдают за аллигаторов. С ними держи ухо востро: хорошо обрабатывают шкуры, не отличишь. Так обмануть и норовят. Кто не разбирается – дрянь получает взамен своей кровно заработанной воды…

Бледнолицый с досадой взмахнул рукой, словно недавно и сам был обманут островитянами. Шагал он среди песков своеобразно: то и дело через колеблющееся марево жары озирал из-под приставленной ко лбу ладони горизонт и постоянно шарил взглядом по бугоркам дюн, большим и поменьше, на которых едва-едва выбивались из-под песка одиночные пожухлые травинки. Рыжий же во время ходьбы слегка наклонял туловище вперед: такой наклон характерен для людей менее осторожных, но отличающихся природной храбростью и меньшим жизненным опытом.

– Вот здесь недавно рос кактус, кто же его обкорнал-то так? На след ножа вроде не похоже. Жвалы? – Рыжий шагнул в сторону и присел, чтобы рассмотреть остаток растения. Его предположение подтвердилось: на песке возле небольшого пенька виднелись легкие углубления, еще недавно очерченные более четкими краями. Словно кто-то громоздкий прошелся тут недавно отнюдь не с мирными намерениями.

– Слишком ровные следы, – бледнолицый нахмурил лоб, множество морщин на котором напоминало высохшую после долгой засухи глинистую почву. В такие моменты и остальное лицо его подергивалось сеткой мелких морщин. – Такие оставляют многоногие. Или Большие-С-Клешнями? У тех, конечно, жвалы и лапы поострее, но все же не настолько. Надо поосторожнее: прошлым временем наш Дэд предупреждал, что в песках встречаются очень опасные твари, некоторые из наших мужчин их видели… Про себя он подумал: «А тот, кто увидел, больше ничего и никогда не увидит», – вслух же добавил:

– Многие наши – считай, человек двадцать – только на моей памяти сгинули. И еще с десяток женщин…

Остановившись, бледнолицый внимательно оглядел отдельно возвышавшуюся кучку песка, подошел к ней и носком правой ноги принялся разгребать. Из-под песка выглянул коричневый сморщившийся остов кактуса: было понятно, что верхние мясистые, сочные стебли кто-то уже успел сорвать или срезать.

Бледнолицый тяжело вздохнул и продолжил свой путь по пустыне, слегка прибавив шаг, чтобы поспеть за рыжим, который не очень-то обращал внимание на неприметные, но точные и верные признаки опасности, постоянно грозящей среди песков.

Тишину, не нарушаемую даже тихим шорохом, какой исходит иногда в пустыне от песчинок, подрагивающих под дуновениями ветерка, снова прервал остроносый:

– На днях Бернард-Глаз опять видел следы скорпионов возле кампуса. Вообще-то, он снова попивать начал. Хлещет, наверное, огненную воду из Запасника, который нашел, а другим селянам не говорит. Ну, Берн всегда жадностью отличался. А Доре отец говорил, еще когда они соединялись в законную семью: «Не давай этому сопляку пьянствовать!» Вот Дора запах-то и почуяла, следить за Берном стала. Тот, разумеется, все дальше и дальше уединяться начал: мужчины слышали, как Дора скандалит с ним по ночам. Ну, и заметил однажды следы. Вот уже пятый день не пьет, с ножом не расстается, везде ему Большие-С-Клешнями мерещатся…

Он говорил, не глядя на бледнолицего спутника, словно того и не было рядом, и рыжий рассуждал про себя, вечером трудного дня, устало сидя в доме у огня с кружечкой огненной воды, наполовину разбавленной соком кактусов. Впрочем, по выражению лица бледнолицего было понятно, что к этой черте характера своего приятеля он привык.

– Хотя вообще-то Берн наблюдательный… Морщинистый бледнолицый, уже догнавший спутника и шедший рядом с ним, повернул голову и внимательно взглянул в глаза рыжему:

– Значит, это не видения от огненной воды. Скорее всего, подходят Большие-С-Клешнями к кампусу по ночам.

Про себя же он подумал: «Надо будет ребятне велеть и жене сказать, чтоб не выходили из дома затемно», – и улыбнулся, вспомнив женщину по имени Лайла, с которой ему посчастливилось сыграть свадьбу около сорока Времен назад. Но сразу же поджал губы: расслабляться не следовало – времени оставалось мало, до заката нужно найти и собрать хотя бы по мешку кактусов. Ради той же Лайлы и их маленьких ребятишек, а еще ради семьи рыжего: вон как смотрит, точно голодная курица…

Еле заметная тропинка среди скоплений песчинок стала слегка опускаться, уводя путников вниз, в своего рода ущелье – углубление между двумя большими холмами песка.

Там, в понемногу надвигающейся тени, морщинистый человек разглядел несколько столбиков светло-зеленого цвета. Это возвышались над песками долгожданные кактусы и, ткнув рыжего локтем в бок – смотри, мол, цель достигнута, – бледнолицый быстрыми шагами приблизился к ним.

Здесь он позволил себе припрыгнуть от удовольствия, вызванного видом долгожданной находки:

– Ишь ты, как спрятались, голубчики! От меня не спрячешься. Лайла говорит, что у меня цепкий взгляд: все замечаю, – бледнолицый потирал ладони. Со стороны это казалось выражением предвкушения, но на самом деле он просто разминал руки, чтобы затем, с силой орудуя ими, замахиваться ножом и опускать острый металл на основания стеблей. Напарник пошел дальше, к следующей группе растений, и бледнолицый шутливо поддал коленкой под тощий зад приятеля, когда тот проходил мимо. – Цепкий или не цепкий, а, Рыжий?

Тот с деланным возмущением ойкнул:

– Ну, все или не все – не знаю, а кактусы заметил, – и направился к следующим зарослям.

Бледнолицый между тем бормотал:

– Так-так, сколько же тут их? Ого, шесть… семь… восемь. В мешок поместятся? Мешок-то совсем прохудился, пора новый подыскать. Да вроде и этот дорог как память, и младшей, Розе, пора обновку: выросла девчонка уже из нынешней одежки. Ну ладно, вот пройдет лето, а в осень, как сезон начнется, пойду на аллигаторов охотиться, они перед зимой вялые становятся, близко к себе подпускают. На этот раз отловлю их кожи ради, и шкуры обменяю у людей с Островов на одежонку какую-нибудь, а с мясом пусть Лайла возится: завялить надо будет на зиму… – он рубил по твердому основанию стеблей расчетливо, точными ударами ножа отсекая сочную съедобную мякоть.

Рыжий тоже перевесил мешок со спины на грудь и вытащил нож из ножен. Он так же проворно наклонялся к своим стволам кактусов и снова поднимался, складывая свежесрезанную мякоть, истекающую густым соком, в мешок. Лоб рыжего быстро покрылся влагой, и пот понемногу стекал вниз, на брови, и дальше – в глаза. Бледнолицый же, напротив, так и не вспотел: по всему было понятно, что к подобной работе он привык лучше и делал оттого свое дело проворнее рыжего.

Уходящее за дальние холмы песков солнце бросало свои щедрые лучи на ближние холмы, а те отшвыривали тени на кактусы, и сочные растения постепенно приобретали синеватый оттенок.

– Тихо как здесь… Словно нет больше в мире ничего, только мы и кактусы, – прервал молчание бледнолицый. Он выпрямился и медленно, тщательно огляделся по сторонам. Лоб его опять нахмурился. – Не бывает так, чтобы совсем никаких звуков. Рыжий, ты слышишь что-нибудь?

Смуглый тоже приподнялся; для удобства он присел на корточки.

– Вроде песок слегка шуршит, – ответил он. И действительно: где-то рядом раздавалось тихое «шурш-шурш-шурш», как это обычно бывает в пустыне в предвечернее время суток.

– Как живой… Может, песок тоже живой? И вообще: неужели все в мире живое? Говорили, бывало, старики и тот же Дэд, что деревья плачут, когда их рубят…

Бледнолицый усмехнулся:

– Настроение у тебя, как будто хочешь понять все тайны мира.

Про себя он думал: «Тяжелый мешок получается, донести бы и не уронить. А то ведь годы уже не те: в Старинной Книге сказано, что До Того люди жили и до пятисот Времен, а сейчас сто пятьдесят стукнет – и уже стареешь. Хорошо хоть, мне еще Времен сорок-пятьдесят осталось бодрым ходить…»

Бледнолицый не успел додумать эту невеселую мысль. Он даже не успел понять, что шуршание песка успешно скрывало совсем иное, гораздо более грозное шуршание, идущее извне в это углубление среди пустыни. То перевалило через холмы страшное создание – огромный черный скорпион с громадными твердыми клешнями, вдоль внутренних соединяющихся половинок которых росли острые зубцы.

Чудовище высотой почти по горло человеку и длиной свыше десятка шагов приползло в эту впадину издалека, также влекомое кактусами. Не ради пищи искало чудовище сочные стебли кактуса: самка гигантской твари готовилась разрешиться от бремени и оставить в надежном месте несколько яиц, из которых спустя положенный срок должно было явиться в этот мир ее потомство. Самка уже съела своего самца, утолив голод – долгий, мучительный, но необходимый для вынашивания ее продолговатых яиц. Теперь ей оставалось пристроить потомство так, чтобы вылупившиеся скорпионы на первое время имели поблизости пищу. Затем отвратительному и ужасающему созданию оставалось снова подкрепиться, собраться с силами и уползти дальше – туда, где можно найти самца, с которым так страстно и уютно коротаются времена осени и зимы, и заодно разведать место исполнения главного природного долга – зачатия и рождения потомства. Медленно, не спеша, поочередно переваливая тяжесть отблескивающего матовым хитином тела с одной пары лап, покрытых густыми темно-коричневыми, очень чувствительными волосками, на другую, и помогая крепким конечностям клешнями, чудовище ползло по песку и поводило из стороны в сторону длинными верхними усами.

Толщина этих органов обоняния, издалека чувствующих запах добычи и кактусов, приближалась к толщине руки девочки-подростка; отдельные сегменты, составляющие их, удивительно гибко для такой махины поворачивались в любой плоскости. Нижние короткие усики, состоящие из меньшего числа сегментов, напоминали размерами и формой удочку из многолетнего тростника; эти усики, чутко реагирующие на колебания почвы или песка, слегка свисали, едва цепляя песчинки тупыми окончаниями, и оставляли на верхнем слое песка неглубокую линию следа.

Глаза чудовища, то и дело вылезая из орбит, яростно вращались по кругу на толстых своих основаниях, напоминавших толщиной нижнюю часть кактуса. Из пасти твари крупной вязкой каплей свисала еще не упавшая на песок слюна и доносилось отвратительное зловоние – это не успели еще перевариться остатки предыдущей добычи. Однако природная жадность чудовища к еде сейчас заглушалась одной из главных задач в его жизни, довлевшей над всеми остальными…

Злобное создание всеми доступными ему средствами искало колыбель для будущего потомства. Но на пути самки огромного скорпиона встали два Двуногих.

Двуногие отделяли питательные стебли кактусов от основания, с каждым движением ножей оставляя потомкам скорпиона все меньше шансов на сытное, спокойное детство. А потому чудовище собрало силы, резко оттолкнулось от склона песчаного холма и, точно рассчитав своим небольшим, но чрезвычайно эффективным мозгом точку приземления, прыгнуло на первого Двуногого сверху.

Рыжий человек, занимавшийся теми кактусами, что росли ближе к гигантской самке скорпиона, в первые секунды внезапной атаки не понял, что произошло. Он, отрубая ножом очередной стебель кактуса, только успел заметить краем глаза бесформенную тень. Затем нечто грубое, тяжелое и острое сбило его с ног, свалило на песок и впилось в правую голень, а потом потянулось и к левой. И только тогда смуглый человек сообразил, что рискует расстаться не только с ногами, но и с жизнью.

– Тварь! Поганая тварь! – закричал человек что есть силы.

Мощный хвост скорпионьей самки угрожающе изогнулся, чудовище приготовилось нанести третий удар, который стал бы, скорее всего, смертельным для человека. Из припухлого окончания хвоста выдвинулось упругое жало, из крохотной дырочки на конце которого на песок упала и тотчас же впиталась вглубь капля яда. Бледнолицый вскочил со своего места, как только услышал глухой звук удара об песок и крик рыжего.

На бегу вытирая нож об рукав рубашки (клейкий сок кактусов мог сыграть скверную шутку, пустив лезвие ножа вскользь), бледнолицый ринулся на помощь приятелю, мысленно прощавшемуся с жизнью. Лоб человека снова прочертился сетью морщин; он явно был из тех мужчин, что не боятся опасностей, но всякий раз преодолевают их, в первую очередь, с помощью опыта и знаний, а не просто отваги. Еще на бегу бледнолицый высматривал на лоснящемся боку чудовища наиболее уязвимые места и прикидывал, как удобнее добраться до них ножом, не получив в ответ удар мощных клешней или смертельную дозу яда.

Рыжий между тем швырнул свой мешок со стволами кактусов вбок и перехватил нож левой рукой. Стальной клинок, длиной почти с руку, зловеще сверкнул в надвигавшихся сумерках и стремительно понесся вниз, к округлому окончанию хвоста скорпиона. Удар, удар, удар! Глаза огромного скорпиона выдвинулись из привычных орбит и завертелись в разные стороны – один по часовой стрелке, другой против – и надулись сильнее обычного; чудовище заскрипело жвалами и издало негромкий, но пронзительный визг. Пока рыжий пытался в меру сил колоть и рубить чудовище, к месту схватки подоспел бледнолицый.

Его длинный нож первым ударом отсек жало громадной самки скорпиона от основания, а вторым надрезал припухлое окончание хвоста чудовища. Из ран хлынула вязкая жижа – наполовину оранжевая, наполовину гнойно-зеленоватого цвета.

Несколько капель яда все же разбрызгались в разные стороны; ни рыжий, ни бледнолицый не заметили, куда именно попала смертоносная жидкость. Нож бледнолицего снова впился в тело скорпиона, пробив жесткий хитиновый панцирь, дважды мелькнув в тусклом свете сумерек бледно-стальной полосой.

Скорпиониха забилась на песке резкими, судорожными рывками, ее клешни уже отпустили голени рыжего, на которых остались глубокие кровоточащие порезы; несколько раз в импульсах агонии распахнутые клешни чудовища зацепили мечущегося человека, добавив к первым ранам еще несколько менее глубоких, но таких же болезненных. Бледнолицый, ровно и сосредоточенно дыша, старался нанести чудовищу как можно больше увечий.

– Мерзкая тварь! – кричал рыжий. Его необычайно громкий от боли голос быстро гас среди песчаных холмов, но человек продолжал орать изо всех сил.

Один глаз скорпиона внезапно лопнул: оболочка не выдержала напряжения истерзанного тела. Песок вокруг головы чудовища, трепещущего в последних судорогах, щедро увлажнила кровь и блеклая слизь, а несколько клочков фасеточной оболочки шлепнулись на рубашку человека, да так и застыли, прилипнув к грубой ткани.

Затем бледнолицый отсек еще часть больших усов и оба малых усика. Скорпиониха отчаянно замотала головой и сама же раскидала части тела далеко вокруг. Она перевернулась на спину и забилась в последних движениях по песку, как бьется оторванный хвост ящерицы.

Рыжий продолжал отчаянно кричать. Забыв на миг всякую осторожность, он вскочил с песка, подобрался к чудовищу и несколько раз воткнул в него свой длинный нож. В спустившейся темноте он уже почти не различал контуров тела гигантского скорпиона, поэтому бил наугад. К счастью, лезвие ножа, несмотря на крепкую преграду, не согнулось, не хрустнуло и не сломалось.

Бледнолицый работал своим ножом целенаправленнее: он уже примерно понял, где под хитином находятся нервные центры твари, и старался втыкать нож именно туда. Усилия приятелей не пропали даром: бившийся в агонии монстр после ударов ножей в брюхо внезапно замер, а на лица рыжего и бледнолицего обильно хлынули потоки мерзкой кашицы из крови и внутренностей…

– Какая мерзость! – кричал рыжий, когда бледнолицый пытался оттащить приятеля за плечи подальше от агонизировавшего чудовища. – О боги Средних Мест, никогда не ощущал и не видел ничего более отвратительного. Фу, липкая гадость!

Мысли бледнолицего работали более трезво:

– Главное другое. Отмыться теперь где? На запах этой гадости могут сбежаться другие многоногие, и тогда нам несдобровать. Давай хотя бы песком ототремся.

Но было уже поздно, и никакая чистка не помогла бы людям избежать новой, еще более зловещей встречи – на вершинах песчаных холмов возникли мрачные, расплывчатые среди окружавших сумерек, восьмилапые силуэты…


* * *

Вечером в медленно остывающих песках шастают не только двуногие, не только искатели сочных вкусных кактусов, не только готовые разрешиться от бремени самки громадных скорпионов и не только эти обитатели песчаных мест. Конечно, редко какая птица долетит хотя бы до середины того пути, который проделали за день рыжий и бледнолицый: раскаленный воздух, поднимающийся от скрипучих песков, изжаривает легкие пернатых в полете. К тому же птицы не находят в пустыне воду. А если им на глаза и попадаются сочные кактусы, то рядом, как правило, случаются и люди, мало способные проявить жалость к несчастной птице, а то и куда более опасные твари.

Четырехлапые животные тоже редкие гости среди песков. Зато в пустынях хватает других вечно голодных и коварных обитателей суши: скорпионов, пауков, многоножек и насекомых, которых редкие обитатели континента называют попросту многоногими или, уважительно, – Большими-С-Клешнями.

Огромные многоногие способны издалека, особенно ночью, чуять запахи и с помощью чувствительных волосков на лапах улавливать тепло или шаги, разносящиеся по песку. Именно эти их способности оказались роковыми в судьбе двоих усталых людей.

Недалеко от ущелья, где разыгралось сражение между людьми и громадной самкой скорпиона, зеленел небольшой оазис, который издавна обходили далеко стороной путники – и одиночки, и идущие по своим делам группами. Восемь высоких, несмотря на суровые условия песков, деревьев с голыми стволами и роскошными кронами росли в небольшом ущелье между песчаными холмами, корнями уходя глубоко вниз, минуя пески и глину и добираясь аж до каменистой почвы и потайных ручейков, несущих животворную воду.

Когда-то очень давно люди облюбовали это уютное местечко, где можно было добыть немного вкусной освежающей жидкости – сока деревьев, – сделав на их коре неширокие надрезы и подставив туда сосуд; за время недолгого разговора сосуд наполнялся остро пахнущей, необычной на вкус, но прекрасно утоляющей жажду влагой. Потом среди ветвей и листьев появились первые восьмилапые обитатели – сначала относительно небольшие, всего лишь с голову осла в размахе конечностей, но затем их постепенно сменили более крупные.

Крупные хищники беспощадно уничтожали меньших, занимая сети и коконы, поедая яйца и уже вылупившихся младенцев, оставляя болтаться среди листвы высохшие опустошенные шкуры и сплетая все новые и новые нити и расширяя тем самым свои владения. Спустя несколько поколений, вид с окрестных холмов на оазис для случайного путника представлялся ужасающий: ущелье, посреди которого поднимаются укутанные клочьями паутины несколько стволов.

Зеленые листья деревьев едва виднелись из-за плотных комков паутины, а торчавшие из них то тут, то там огромные лапы с устрашающими шипами и зубцами не внушили бы доверия никому. Впрочем, путники теперь старались как можно быстрее миновать это некогда приятное местечко…

Вот отсюда и пришли в соседнее ущелье многоногие. Легкий вечерний ветерок вместе с песчинками принес в их вертеп запах крови – и родственной, и совсем чуждой, но все равно, крови. Восьмилапые всеми своими чувствительными волосками внимали запаху, но недолго: хватило всего двух порывов ветра, чтобы они снялись с насиженных мест.

Устроившиеся в ветвях толстопузые самки, сидевшие возле коконов с яйцами и еще не давшие потомства, робко взиравшие на самок стройные самцы, ползающие вокруг деревьев в ожидании добычи, и крупные чудовища, набравшие силы и вес, – почти все поползли в ту сторону, откуда исходил запах…


* * *

– Ох, как болят ноги… – рыжий стонал, рассматривая нанесенные скорпионихой порезы. – А здесь что? Проклятье, какие раны!

Бледнолицый сердился. Сам он редко когда жаловался на боль, если случалось попадать в переделки, предпочитая молча терпеть, а потому резко бросил:

– Боги Средних Мест явно на тебя за что-то рассердились: ты ведь только что говорил о Больших-С-Клешнями? Вот и на тебе!

Про себя же сухощавый человек подумал: «Проклятье, не хватало только, чтобы сейчас у него ноги отказали! Хорошо хоть, яд эта тварь не успела выпустить, иначе, в лучшем случае, сожгла бы кожу, а в худшем и думать страшно. Как бы не пришлось теперь рыжего на себе нести!..»

Именно в этот момент его голова, отсеченная от туловища, отскочила в сторону, и кровь хлестнула из обрубка шеи. Глаза вмиг остекленели, их взгляд навсегда остался удивленным, губы раскрылись в последнем, так и не вырвавшемся крике, а цвет кожи быстро стал приобретать восковый оттенок, впрочем, невидимый в сумерках. Резкий, страшной силы удар мохнатой лапы паука, внезапно возвысившегося над двуногим, смахнул голову человека непринужденным, слегка ленивым движением – как порой взрослые дают подзатыльник расшалившемуся ребенку.

В наступившей темноте рыжий не увидел, что произошло с его приятелем. Он был слишком занят своей болью, а потому даже не встрепенулся, когда приятель неожиданно замолчал. Но немного спустя ветер донес до него странные чавкающие звуки: восьмилапые, сгрудившись вокруг обезглавленного трупа, разрывали на части охладевающее тело.

Рыжий с трудом подавил стон и закрыл обеими руками рот, чтобы не привлечь внимание многоногих.

К счастью, вскоре после того, как многоногие расправились с трупом, их внимание привлекло нечто другое, вдалеке от этого ущелья. Видимо, запах крови и растерзанной плоти так насытил воздух в углублении между песчаными холмами, что многоногие не ощутили другой свежий запах, еще живого человека. Передвигая вымазанные кровью угловатые конечности, они сгрудились в стадо и поползли прочь, оставив рыжего целым и невредимым, а песок в ущелье – изрытым следами побоища…

* * *

Рыжий двинулся в путь, едва только хищники скрылись за гребнем дюны. Он совершенно забыл про оставленный возле поверженного чудовища мешок с сочными стволами кактусов и быстро шагал по почти неразличимой в темноте тропке, хромая и издавая негромкие стоны от боли. Правой рукой он прижимал к боку обнаженный нож, собираясь в любой момент пустить его в ход.

Человек несколько раз делал привалы: кровь продолжала струиться, и ему приходилось отрывать от рукавов рубашки продолговатые лоскутки и крепко обвязывать ими голени чуть ниже и чуть выше ран, чтобы хоть немного остановить кровь.

Между тем над пустыней ярко засияла луна, облегчив путь человеку: теперь он ориентировался лучше, чем в темноте, лишь слегка подсвеченной нечастыми звездами, и уже точно знал, куда следует направиться.

Силуэтов многоногих видно не было, но рыжий, вспоминая, что те сделали с его приятелем, каждый раз вздрагивал; в конце концов, это вздрагивание превратилось в нервный тик, от которого бедолаге, наверное, не удастся избавиться до конца своих дней…

Рыжий брел по пескам и, с каждым шагом понемногу теряя остатки сил, твердил про себя: «Ближе к побережью стоит вышка. Там есть люди. Наверняка, есть люди! Они меня спасут, помогут промыть раны и остановить кровь. Про Килаюка лучше не говорить. От него вообще ничего, наверное, не осталось… Люди на вышке, может быть, даже дадут мне немного воды – плохой воды, соленой воды, не для питья. Воды, чтобы смыть с рубашки и с лица эту гадость. Я, конечно, останусь у них в долгу. Ну и что? Летом охота будет удачной, и я людям с вышки отдам долг кожами аллигаторов. Главное – дойти до вышки. О, боги Средних Мест, до чего же больно! Только бы ни капли яда Большого-С-Клешнями не попало случайно в раны! Тогда я точно лишусь ног…» Теперь рыжий беспрестанно оглядывался по сторонам – так же, как это делал его друг, когда они еще только направлялись сюда на поиски съедобных кактусов.

«Нож Килаюка… – с сожалением вспомнил он. – Надо было найти и забрать, ведь ценная вещь… Мой стоит, поди, не меньше сотни кувшинов воды, а его нож еще дороже… Да как бы я смог подобрать, если там копошились эти твари?! Бедный Килаюк…»

Ближе к рассвету на горизонте показалась вышка, еле различимая в свете луны на фоне черной пустыни и такой же черной прибрежной полосы. Еще было довольно темно, и рыжий подумал, что оказалось бы очень плохо, если вышка, которую он увидел, – только мираж, потому что силы уже на исходе, и ноги вот-вот откажут из-за потери крови. Но освещенное первыми лучами только что взошедшего солнца строение, вознесенное высоко над землей на толстых сваях, не было миражом.

Раненый невольно застонал еще громче и, вперив взгляд в цель своего пути, укорил шаг, чтобы успеть дойти, пока есть еще хоть какие-то силы. Они оставили его, когда до лестницы, ведущей на площадку третьего этажа вышки, оставалось несколько шагов.

Рыжий все же успел увидеть, как качнулась свая и ударила его в лицо, а затем глаза застила мгла…


* * *

Самка гигантского скорпиона, истерзанная человеческими ножами, в это время еще дрожала и тряслась в агонии, а потом застыла на песке. Неожиданно возле надломленного хвоста послышался тихий шелест. Черный, с тонкими светлыми полосками хвост в нижней части зашевелился и увеличился в толщине, а потом с тихим треском раскрылся, вывернув часть яйцеклада наружу.

Из открывшегося отверстия вниз скатились несколько яиц, затем еще несколько, еще и еще. Эти комки с твердой оболочкой и составляли главное и основное сокровище самки гигантского скорпиона.

Основной инстинкт – инстинкт размножения – победил смерть, и уже мертвая, казалось бы, самка исполнила свой последний долг – долг всего живого на этой грешной и безумно прекрасной планете: дала жизнь новому поколению. Вылупившись к утру из яиц, маленькие пока еще скорпиончики шустро расползлись по пустыне, жадно ища первый в своей жизни корм – хоть какие-нибудь растения. Пройдет еще немного времени, и крохотные монстры совершат первое нападение на подвижную пищу – какое-нибудь небольшое животное, обитающее среди песков или случайно забредшее сюда. Затем, постепенно вырастая, скорпионы сделают охоту, это увлекательное и опасное занятие, своей основной привычкой.

Охотиться и есть, и снова охотиться, едва завидев добычу. Через четыре времени, к следующему лету они превратятся в громадных особей, смертельно опасных уже не только для мелкой живности, но и для самых больших обитателей пустыни – сколопендр, пауков, медведок. И, разумеется, для существа, все еще мнящего себя хозяином континента, – человека…

ГЛАВА 2СТОРОЖЕВАЯ ВЫШКА

Стая многоногих ползла медленно, словно нехотя. Без сомнения, не торопились они потому, что палящее в зените солнце действовало даже на жуков. Пекло немилосердно испаряло влагу отовсюду – из хитиновых панцирей, из узкой щели пасти, из жировой смазки, слегка сочившейся из суставов глянцевых лап. Твари двигались в сторону вышки медленно, но явно не собирались сворачивать со своего пути.

Первым полз продолговатый жук со светло-коричневым туловищем. Он занимал место чуть впереди остальных, ощупывая усами ближайший клочок поверхности и старательно избегая кочек, неровностей и ямок глинистой почвы.

Когда жук приблизился к небольшому эвкалипту высотой в два человеческих роста, он, ничуть не напрягаясь, подмял все дерево под свою округлую и достаточно неповоротливую тушу. «Хр-р-рясь!» – издал треск молодой эвкалипт, и его ствол, не выдержавший веса жука, лопнул в нижней части, распространяя в воздухе резкий пряный запах.

Жук поводил головой из стороны в сторону: аромат сломанного дерева ему явно не нравился, и он нервничал. Так же, как обычно раздражается скорпион, набредя на оставленный человеком след костра.

Предчувствие близости двуногого придает многим животным решимости и наглости. Эти многоногие исключением не были: когда передний гигантский жук замер, протянув вперед и немного вверх чувствительные усики и улавливая ими тончайшие запахи людей, четверо остальных, ползших позади вожака выстроились в ровную шеренгу и замедлили ход. Они (и с вышки это заметили) явно к чему-то готовились.

Мирейн, который вел наблюдение, откинул со лба длинные светлые волосы, взмокшие от пота и, не отрывая от бойницы длинного острого носа, сказал вбок, обращаясь к Ларсу и Деггубэрту:

– Кажется, началось.

– Что там? – забеспокоился Старший смотритель.

– Пока пять многоногих, – подсчитал Мирейн. У него руки чесались спустить стрелу арбалета, не дожидаясь команды Деггубэрта. – Дальше к пескам больше не видно, – он оторвал руку от спускового крючка и добавил, с сомнением почесав голову. – Вроде бы.

– Сколько до них? – задал уточняющий вопрос Деггубэрт.

– Стрелы уже могут долететь, – приблизительно оценил Мирейн.

Все караульщики успели надеть легкие доспехи, обязательные при любом столкновении: наклепанные на рубаху полоски тонких металлических пластин, закрывающих спереди ноги, руки и грудь с животом; на головах – проклеенный изнутри войлоком шлем, с которого на лицо спускался длинный наносник. Щеки со скулами защищались нанизанными на ремень гнутыми бронзовыми щитками.

Ларс-Недотепа, тряся объемным животом, направился к соседней бойнице. Его лицо обычно потело от жары, нетерпения или предвкушения битвы. Родители с младых ногтей приучили юношу сбривать волосы наголо, открывая взорам почти детскую, нежного поросячьего цвета кожу огромного черепа и продолговатые мясистые уши, торчавшие по бокам головы, наподобие свеколин из земли, если их наполовину вытянуть за ботву.

Деггубэрт покачал головой и велел приготовить побольше стрел. Он выглянул в третью бойницу вышки и распорядился:

– Пойду подниму лестницу и запру нижнюю дверь. Когда услышите, как она стукнет, начинайте. Свист рассекающих воздух стрел старший смотритель услышал, уже поднимаясь обратно, и сразу же выглянул в третью бойницу, открывавшую вид на далекие пески. Мирейн и Ларс стреляли быстро и споро. Правда, Мирейн прицеливался более метко, а у Ларса попадания в цель случались реже.

Громадные жуки остановились, передними парами лап поднимая с земли те арбалетные болты, которые в них не попадали и, помогая себе нижними жвалами, ломали, подобно тому, как срывает и ломает человек низкие сухие травинки по дороге через луг. Видимо, не в силах дотянуться до людей, вымещали злость на оружии своих извечных врагов. К счастью, промахов было мало; не успели многоногие проползти полпути до вышки, как их спины и головы оказались утыканы стрелами.

По мере приближения жуков, смотрители стреляли метче. К Младшим присоединился Деггубэрт, первые же выпущенные им стрелы попали в глаза двум жукам – переднему и одному из тех, что ползли шеренгой поодаль. Левый глаз переднего жука лопнул и забрызгал окружающую почву ошметками, а вторая стрела проткнула насквозь глаз жирного многоногого с продольными серыми полосками на туловище, и чудовище завертелось от адской боли. Воздух огласился жутким скрежетом, отдаленно напоминавшим стрекотание ночного сверчка, но остальные жуки не обращали внимания на поверженного собрата и продолжали размеренное движение вперед, к укреплению двуногих.

Следующее меткое попадание случилось сразу же за выстрелами Деггубэрта и пришлось на везение Ларса: выпущенная из его арбалета стрела угодила переднему жуку прямо в пасть, проткнула голову, и ее мощное острие размером с человеческий кулак вышло в месте сочленения головы многоногого с шейным сегментом.

Чудовищное создание остановилось, ошеломленное новым потоком боли, дернулось всем телом и попыталось, работая передней парой лап и нижними жвалами, вытащить орудие смерти, но тотчас же опрокинулось навзничь. Дерту показалось, что жук сдох – но он внезапно зашевелился, переваливаясь с бока на бок и странно сотрясаясь, сделал несколько судорожных шагов и только после этого окончательно затих, выпустив открытой пасти струю тошнотворной желеобразной массы.

Три оставшихся многоногих между тем продолжали подползать, все ближе подступая к вышке, и Деггубэрт крикнул:

– Стреляйте без промаха, парни, стреляйте чаще!

Пот струился со лбов Мирейна и Недотепы, проступал через рубахи, но младшие выполнили приказание Старшего смотрителя, и следующим повезло Мирейну. Его стрела попала третьему многоногому в верхний сегмент одной из передних лап, и чудовище остановилось. Оно принялось освобождаться от этой острой и доставляющей сильную боль штуковины другими лапами и жвалами, тщетно пытаясь дотянуться до стрелы – тут Деггубэрт вспомнил, как мальчишкой он пробовал укусить собственный локоть. Спустя считанные мгновения три следующих арбалетных болта, выпущенные Мирейном, впились в голову жука в разных местах, разнеся ее на клочки. Поверхность почвы оросилась мерзкой жижей, чудовище забилось в агонии на земле. Правда, и это не остановило оставшихся двух тварей.

Эти явно отличались от других сородичей особой живучестью: даже будучи истыканы метко попадавшими стрелами, словно гусеница – ядовитыми шерстинками, они упорно приближались к вышке.

Деггубэрт поморщился и велел прекратить стрельбу.

Смотрители бегом скатились вниз, не дав многоногим приблизиться к самой невыгодной для людей позиции – у опущенного нижнего фрагмента лестницы. Бой завершился в нескольких шагах от вышки. Ларс-Недотепа ухитрился первым же ударом тяжелого топора снести голову жука, израненного стрелами. Другим занялись Деггубэрт с Мирейном.

Шестилапое чудовище сражалось яростно и умело – смотрители еле успевали уклоняться от ударов его мощных передних и средних лап, отвечая, в свою очередь, рубящими и колющими ударами мечей и топоров. В какой-то момент Деггубэрт не на шутку испугался: многоногий, истекая липкой вонючей кровью, привстал на задние лапы и с размаху рухнул на одну из свай вышки, возле которой находился Мирейн. Обрушить укрепление даже своей колоссальной массой жук, конечно, не мог, но надломить сваю ему было вполне по силам.

Однако именно в этот момент Мирейн рубанул мечом поперек брюха многоногого, а длинный топор воткнул в шейный сегмент жука. Многоног упал на спину, хлюпающими звуками плоти, которую продолжали разрубать Деггубэрт и подоспевший Недотепа, возвещая свою неминуемую гибель…

Потом началась самая нудная работа. По всем правилам, было положено уничтожать трупы убитых многоногих, расчленяя их и предавая затем куски огню. Делалось это для того, чтобы аппетитные для других голодных созданий и отвратительные для людей запахи падших тварей не привлекали внимание иных чудовищных обитателей окрестностей. До глубокого вечера, пока луна не взошла на небо и звезды не замерцали среди редких облаков, смотрители рубили туши поверженных врагов, оттаскивали куски подальше и сжигали их на разведенном костре. Сладкий будоражащий дым поднимался над землей и уносил в небеса превратившиеся в прах частички многоногих. Единственная радость – некоторые самые мясистые куски можно было не сжечь, а просто поджарить, и караульные в этот день наелись вдосталь.

Следующий день выдался для смотрителей гораздо более легким, но не без новых неожиданных сюрпризов. Как, впрочем, и вечер…

* * *

В последние времена по ночам на Старшего смотрителя Поста накатывались волны воспоминаний. Мало кому Деггубэрт говорил об этом: не хотел, чтобы знакомые шутили по-дурацки – «Стареешь, парень! Может, на покой пора? Отдыхать в тенечке, купаться в глубоких ямах криков и прудах, да на правах Старого знающего деток поучать, а?» Не хотел на покой Деггубэрт, потому как знал, что тогда скорее помрет – от простой скуки и безделья. Долго, очень долго старый воин служил верой и правдой поселенцам нескольких десятков кампусов, разбросанных в окрестностях места, о котором Старые знающие говорили уважительно «а, это та самая Ульдия», как-то особенно выделяя слово «Ульдия», на миг снижая голос до шепота.

Деггубэрт пришел простым Младшим смотрителем на эту вышку восемьдесят Времен назад; затем на Земле двадцать раз успели смениться времена: лето – осенью, осень – зимой, зима – весной, весна – снова летом. Служба Наблюдения за Пустыней тогда еще полностью подчинялась двору Его Величества Правящего монарха Новой Южной Страны и лишь потом оказалась переведена в подчинение поселенцам. В подчинение – и одновременно, на обеспечение местным жителям. Двор экономил деньги…

Многое видел Деггубэрт, и много печального видел, но очень редко люди приходили к вышке за помощью – и дело совсем не в том, что поселенцы скверно относились к служителям постов. Наоборот: смотрителей уважали безмерно, но даже если в сторону прибрежной полосы несется ужасающей силы ветер, поднимая тучи песка и неся их в сторону людского жилья, застигнутый врасплох поселенец никогда не остановится у вышки, а на бегу крикнет смотрителям – так, мол, и так, ветер поднялся – и поспешит в свой кампус, к дому.

Часть шевелюры Деггубэрта стала за эти восемьдесят времен совсем седой, а глаза цвета морской волны привыкли при малейшей опасности сжиматься в узкие щелочки: а ну как ветер пустит в них струю светящегося по ночам песка? Старые опытные люди говорили, что ежели попадет такая струйка на лицо, то кожа в тех местах облезет за день, если же попадет на тело человека несколько горстей светящегося песка — сильно заболеет бедолага и станет потом калекой. Ну, а ежели человека полностью засыплет таким песком – это уже непоправимо, в самую пору готовить несчастному глубокую яму, подальше от криков и колодцев.

Такое несчастье Деггубэрт видел несколько раз, но не близ вышки, а в своем кампусе: детишки в муках умерших людей ревмя ревели, вдовы же сноровисто сортировали вещи покойника: эти, с песком, – налево, те, чистые, – направо. Отложенные налево потом относили в специальную яму и засыпали плотной глиной, чтобы светящийся песок не попал случайно на здоровых поселенцев.

Песок, песок… Деггубэрта песок окружал всю жизнь, и к унылому виду окрестностей вышки привыкать ему не пришлось. Песок и неизменно яркий свет солнца сделали его волосы седыми, лицо – морщинистым, а стройное некогда, тело слегка согнутым в пояснице и в шее. Таким делается тело человека, привыкшего шагать навстречу сильным порывам ветра, а Деггубэрт привык, что все время – ветер с песком, чаще слабый, но зачастую и порывистый.

Песок чаще всего нес в сторону кампусов зло. В лучшем случае, ветры приводили с песком долгую засуху, и часть поселенцев оставляли свои обычные занятия и становились землекопами: крики пересыхали, так что с виду их рукава уже не напоминали русла мутных рек, и пресную воду – главное, что нужно для жизни среди пустынь и близ соленого океана – приходилось добывать неимоверным трудом.

Иногда в отсутствие воды люди сходили с ума, впадали в бешенство и нападали друг на друга. В кампусе Светловолосого Робина, например, прошлым летом истощился колодец, Дэд кампуса был вынужден ввести ограничение на воду: по кувшину в день на поселенца. Мелкий Грэг, мастер починки кампуса, споткнулся и уронил свой кувшин, только что наполненный, и ночью вернулся к колодцу, чтобы украсть немного воды. Сторож его остановил, но Грэг напал на сторожа и сильно ранил его ножом. Нож перед этим Грэг, естественно, не помыл, и раны сторожа загноились. Что такое гниющие раны в здешних местах? Сегодня рана лишь подернута мутно-светлой зеленоватой пеленой, завтра кожу и плоть вокруг нее уже следует вырезать, а послезавтра приходится резать целиком руку или ногу… Сторожу оттяпали все конечности, а Грэга увезли в Страшные Дома. Те, кому посчастливилось вернуться из этих владений Его Величества, никогда не рассказывали о том, как им жилось в Страшных Домах, а головы и тела их были начисто лишены волос. Жить близ пустыни без шевелюры, бровей и ресниц означает лишь немного оттянуть смерть, и побывавшие в Страшных Домах обычно долго не выдерживали: или умирали от первого же светящегося песка – или всеми правдами и неправдами стремились уехать поближе к побережью.

До побережья смертоносные песчинки теперь добирался гораздо реже, чем тогда, когда были еще живы старики, помнившие прежнего монарха. Когда-то очень-очень давно люди возвели на пути песка заграждения – узкие, но длинные рощи деревьев, не имевших особой ценности, чтобы ни на бревна поселенцы не порубили, ни на дрова. Угловатые, ветвистые, покрытые множеством колючек, с густыми кронами, деревья надежно защищали густонаселенные прибрежные районы материка. Здесь даже кое-где еще встречались крупные города – остатки древней эпохи перед Пришествием Кометы. Пусть и заметно разрушенные временем и ураганными ветрами, мародерами и наводнениями, города все же являли собой примету существования на планете организованной жизни.

Деггубэрт не любил города. Когда кто-нибудь в его присутствии заговаривал о том, как, мол, хорошо жить в городе, старый воин начинал щуриться и поджимал губы, так что уголки их опускались, а лицо бороздили ранее незаметные морщины, и восторженный рассказчик, углядев разительную перемену в лице собеседника, невольно замолкал.

Деггубэрт считал, что города – прибежище человека беспутного, суетливого и мелкого. К местностям же, где изредка встречаются кампусы, он давно привык. Здесь все было спокойно, потому что понятно – человек сопротивляется стихии, как может, в силу своих способностей и возможностей, а иногда через силу совершая настоящие подвиги, справляясь с напастями окружающего мира.

В городах же все было иначе. В городах его попросту не замечали бы, обходили стороной. А суровые гвардейцы Его Величества, блестя на солнце продолговатыми каплевидными шлемами и звеня в такт размашистым шагам наградами, нанизанными на тонкие жилы и перекинутыми через шею, отгоняли бы его пиками к стенам домов и заборам, торопясь по каким-то важным своим делам.

Здесь же, на вышке, Деггубэрт и его помощники были нужны всем. Погонит поселенец в степь, ближе к пескам, на травяные пастбища молочную животину – непременно зайдет на вышку: «Скажи, Деггубэрт, ветра не ожидается?» Пойдет какой-нибудь небогатый человек искать сочные кактусы для пропитания – мимо проходя, обязательно крикнет: «Деггубэрт, как считаешь, успею до ветра насобирать мешочек?»

Когда же несметные полчища многоногих устремляются из Средних Мест сюда, в сторону побережья, и когда приходится спешно вызывать отряды обороны, – тут уж Деггубэрт и другие смотрители незаменимы. В такие дни окрестности вышки оживают и кишат народом: воинами и их женами, прибежавшими со снедью и водой навестить защитников, гвардейцами Его Величества и придворными знатоками, почтительно обращающимися к Старшему смотрителю и его помощникам не по привычным именам-прозвищам, а по полузабытым фамилиям из метрик с трепетным прибавлением слова «мастер».

«Мастер», правда, – еще не «господин», но уже не презрительное «житель», характерное для чванливых чиновников. «Мастер» означает, что Его Величество и население монархии надеется на тебя, на твои умения и усердие.

И еще кое-что приятное означает «мастер» – это уж сам Деггубэрт за долгие времена успел заметить. Чем чаще все эти пришлые, которые не из кампусов, произносят обращение «мастер» – тем большее число кувшинов воды по окончании набега многолапых выдадут в дополнение к подарку от имени Его Величества. Правда, подарки эти и вода, обещанные «сразу, вот только прогоним чудовищ», неизменно задерживались в пути. Пока гвардейцы Его Величества доберутся до удаленных от столицы мест, пока Двор примет решение, пока отгрузят награды – много песка принесут ветры…

Деггубэрту всегда нужно было много воды. Мать-Природа и родившая его пара что-то упустили, и с раннего детства Деггубэрт отличался от других ребятишек большей жаждой. Пил, пил, бывало, и напиться не мог. Иногда ополоснуть лицо не хватало, и тогда Деггубэрт находил какие-нибудь негодные в пищу или на корм скоту травы и, выжимая из них ладонями сок, смачивал кожу. Оттого лицо его часто имело зеленоватый оттенок – и давно ребятня родного кампуса Деггубэрта прозвала его Зеленолицым. Но руки Деггубэрта от этих постоянных упражнений с травой крепчали, и вскоре не стало равных ему по силе.

Обидное прозвище улетучилось само собой, когда на кампус поползли из Средних Мест полчища многоногих. Однажды летом Деггубэрт встал в общий строй со взрослыми мужчинами и женщинами и даже смог пробить копьем огромную волосатую паучиху, которую интуитивным чутьем выбрал из потока восьмилапых.

После этого полчища многоногих словно застыли на месте, остановились и растерялись: стали крутиться на месте, кто где был, нелепо тыкаясь мордами друг в друга и в дома с заборами. Поселенцы тут же перешли в атаку, навалились на чудовищ и до первых сумерек выгнали их из поселка.

Одноглазый Стив из числа опытных воинов потом объяснил Деггубэрту:

– Понимаешь, все эти многоногие – что гвардейцы Его Величества: сами, может, и не дурные, но пока монарх не велит – ничего делать не будут.

– Как же самка многоногих им велела напасть? Мы ничего не слышали, кроме ее визга перед смертью… – удивился Деггубэрт.

– Сам точно не знаю, но когда-то давно, много Времен назад, один умник из придворных знатоков говорил мне, что мысли они друг дружке передают, – почесал Стив бровь над пустой глазницей. – Наподобие того, как мы из своего кампуса в другой кампус, до которого полдня идти пришлось бы, передаем с помощью дыма или костров сигналы беды или праздника.

– А из Средних Мест, где песка больше, чем неба, люди ушли, потому что дыма днем не видно, а ночью костры можно со светящимся песком спутать? – поинтересовался Деггубэрт.

Одноглазый Стив ухмыльнулся, потрепал Деггубэрта по плечу и кивнул:

– И поэтому тоже…

Вышка, сколько Деггубэрт помнил, всегда стояла здесь. С самого низу, из глубин почвы – смеси плотного песка и твердой глины – вверх поднимались несколько свай из материала, названия которого Деггубэрт не знал: этот прочный и всегда прохладный материал, серый, с мелкими камешками и крошечными пузырьками воздуха, надежно держал три этажа вышки.

На первом, построенном также из этого материала, аккуратно были отдельно расставлены тяжелые и легкие доспехи и оружие. Второй этаж представлял из себя небольшой дом с ложами для отдыха, очагом для приготовления пищи и специальными шкафами для хранения сухого пайка; окон на этом этаже почти не было, если не считать узкую щель рядом с лестницей, сделанной, как понимал Деггубэрт, скорее чтобы воздух внутрь проходил, а не для того, чтобы разглядывать окрестности.

Третий этаж был чем-то похож на крепость-дворец Его Величества, как видел его Деггубэрт на рисунке в книге: этакая башня с бойницами и деревянной крышей. В бойницы можно было просунуть руку или ложе арбалета, но ничего более широкого. Из них хорошо просматривалась местность, и когда многоногие наступали полчищами на людские поселения, смотрители замечали их орды издалека.

К счастью, такое происходило нечасто. Последний раз ужасающее нашествие многоногих, когда за их тушами даже земля не просматривалась, пришлось отражать около тридцати Времен тому назад. Это можно было смело назвать нашествием: от тысяч жуков, скорпионов и пауков люди оборонялись несколько дней, тщательно, экономя каждую стрелу, прицеливаясь в самых крупных тварей и убивая их наповал.

Многоногие тут же начинали жрать друг друга, а люди с надеждой оглядывались за спину, нетерпеливо ожидая подходя гвардейцев Его Величества с добровольными помощниками – отрядами самообороны из кампусов и городов. Много тогда полегло храбрых воинов; нескольких Деггубэрт знал лично – Билла-Хромоножку, Рыжебородого Свена, Мэйвила-Аллигатора, Строгого Дастина – и сам закрывал им, погибшим в жестоких схватках, глаза…

И целый день потом совместными усилиями караульщики отдирали от вышки липкие нити, которые выделяют многоногие. Пауки окрутили ими все столбы и лестницу. Смотрители еле оторвали эту дрянь, и притом здорово изрезались. А от гниющих туш смердело так, что в кампусе Белой Птицы (а туда идти, пожалуй, с половину дня) женщина морщили прелестные носики и прикрывали личики влажными платками…

Вышка за эти десятки Времен стала для Деггубэрта родным домом. Жены у него уже давно не было: красавица Мона сорок Времен назад умерла, так и не родив Деггубэрту ни сына, ни дочери. Придворный знаток, случившийся с инспекцией Службы Наблюдения за Пустыней, сказал – от какой-то болезни, вызванной светящимся песком.

Мона перед смертью сильно страдала: говорила, когда хватало сил, что у нее внутри словно Большой-С-Клешнями сидит и тянет все силы из нее, ох, как больно тянет. А как испустила дух – сразу такой тоненькой стала, иссохшей, словно воды не пила целый день… Вот с тех пор, как закопал Деггубэрт свою Мону в глубокую яму, и не тянуло его обратно в родной кампус. Иной раз даже в дни, свободные от Службы, оставался Деггубэрт на вышке – чинил что-нибудь, за оружием и доспехами ухаживал, окрестности проверял: не отложили ли где-нибудь свои яйца чудовища, пришедшие из Средних Мест? Да еще читал старинную толстую книгу, неведомо как оказавшуюся в укреплении. Называлась книга тоже смешно: «Энциклопедический Словарь», как значилось на выцветшей обложке. Написана она была на малопонятном наречии: язык вроде родной, а слов мудреных, неизвестных в ней было больше, чем медуз в прибрежных водах. Смысл слова «Словарь» Деггубэрту еще был понятен, а вот насчет второго слова он тщетно ломал голову и сдвигал брови, так за долгие времена и не приблизившись к разгадке его значения…

Слова и буквы Деггубэрт читал с трудом. Он родился еще до того, как нынешний Его Величество из-за оскудения казны отменил своим Указом общедоступное обучение. Однако все равно – добираться из их кампуса в ближайшей город, где имелась школа, было нелегко, он пропускал много занятий. Когда Деггубэрту исполнилось тридцать Времен, отец и мать отказалась и от домашнего знатока: плата за обучение в размере пяти кувшинов воды в неделю показалась им непосильной.

Зато Деггубэрту повезло с наставниками потом, во время службы. Тот же Одноглазый Стив преподал ему основные уроки чтения и счета, научил, как узнавать звезды и различать по одежде ранг вельмож. Но читал Деггубэрт все равно лишь по слогам, и то с трудом. Стократ легче давалось ему понимание следов на земле и песке: вот здесь недавно проползла ящерица, тут сидели птицы, изредка слетавшиеся из прибрежных районов в пески. А вон там пробивается глубоко из-под земли корень эвкалипта – значит, нужно огородить это место, чтобы выросло дерево, крона которого спустя много Времен будет спасать одиноких путников от палящего солнца…

Деггубэрт любил читать следы на земле и песке. Иногда, когда обстановка наводила на смотрителей скуку, а многоногие не беспокоили своими набегами, Деггубэрт спускался вниз и бродил по окрестностям, разгадывая появившиеся за прошедшие дни знаки.

Чаще следы не предвещали ничего особенного: свежие тонкие полоски песка за ночь надует, или мелкие риски от коготков молодого скорпиона останутся. Но иногда подобные черточки оказывались глубокими и длинными – и тогда он поднимал караульщиков с насиженного места и устраивал погоню за Большим-С-Клешнями. А если все было спокойно – старый воин открывал книгу и начинал вчитываться в странные слова, чтобы не забыть хотя бы ту грамоту, которой успел научиться.

Младшие смотрители коротали ожидание, до очередного нападения многоногих, за картами, нарушая обязательный порядок, утвержденный задолго до того, как от Службы Наблюдения за Пустыней отказался двор Его Величества. Деггубэрт махал на это рукой, хотя не отказывал себе в удовольствии слегка поворчать: распустились, дескать, совсем нюх потеряли. Ларс-Недотепа и Мирейн за несколько Времен совместной с Деггубэртом службы показали себя хорошими смотрителями: простоватый Ларс отличался прилежностью и исполнительностью, а наблюдательного и внимательного Мирейна Деггубэрт мысленно даже прочил себе в замену. Впрочем, изредка Ларс и Мирейн соблазняли и самого Старшего смотрителя карточной партией…

– Ты слышал? – Деггубэрт тревожно поднял голову и опустил карты.

– Чего слушать-то?! – удивился Ларс-Недотепа. – Ход пропустишь, бей!

– Да постой ты со своими играми! – искренне возмутился Деггубэрт. Впрочем, он положил свой набор на стол аккуратно и повернулся в сторону окна, выходившего в направлении пустыни. – Там кто-то шел нетвердыми ногами и стонал. Я это точно слышал!

– Ерунда, показалось, – осклабился Мирейн. – Ветер часто так начинается: то стоны чудятся, то вой, то плач. Верный признак того, что ураган вот-вот будет. Выйдешь, бывало, за дверь, а там никого. Потом понимаешь: ветер…

– Вот что, ребята, – распорядился Деггубэрт. – Спущусь-ка я и взгляну, на всякий случаи, а вы приготовьте оружие и латы: мало ли, кого там носят боги Средних Мест…

Старший смотритель поправил портупею с ножнами, в которых красовался небольшой, но хорошо отточенный меч. Деггубэрт всегда поправлял портупею, когда собирался вниз по лестнице вышки, даже если к строению подходили обычные торговцы, решившие сократить путь из одного кампуса в другой и пройти какое-то расстояние по пескам, – мало ли что может случиться? Рукоять оружия всегда должна находиться на привычном месте.

Он не торопясь принялся отсчитывать ступени, остановился на нижней площадке. Здесь поднял с пола большой фонарь – факел из восьми эвкалиптовых веточек, плотно прикрытый с четырех сторон от ветра прозрачными высушенными рыбьими пузырями, что приносили жители ближайшего к вышке кампуса в качестве обязательной помощи Посту Наблюдения. Затем вышел наружу.

Ларс-Недотепа и Мирейн исподтишка перевернули карты Деггубэрта, но моментально хлопнули ими по столу, вернув в прежнее положение.

– Идите сюда! – крикнул снизу Старший смотритель. – Здесь человек, и ему нужна помощь…

Он поставил фонарь на песок и приподнял голову какого-то рыжего бедолаги с окровавленными ногами.

Все тело человека избороздили глубокие порезы. Особенно пострадали голени, кровь сочилась из ран, и Деггубэрт велел Ларсу принести ткань для повязки и лекарства против нагноения, а Мирейну – воды, чтобы промыть раны, и другой воды – огненной, чтобы продезинфицировать. Когда караульные спустились с требуемым, пришелец сидел, прислонившись спиной к свае вышки, и рассказывал что-то Деггубэрту.

– Как, говоришь, выглядела эта тварь? – переспросил Деггубэрт.

– Огромная, очень сильная. Самка: яйцеклад у нее уже был наготове… – незнакомец ненадолго задумался. – Мне показалось, что она не хотела нападать на меня, но… пришлось. Что-то ей нужно было: может, кактусы? Я же начал их срезать и в мешок складывать.

– Старые знающие люди говорили мне, что встречаются близ светящихся песков Большие-С-Клешнями, которые откладывают яйца не в голый песок, – нахмурил брови Деггубэрт. – Выбирают своему потомству местечко поаппетитнее: кактус там какой, или гниющий труп. Видно, ты, парень, здорово этой твари помешал!

– Да уж, помешал, это точно, – махнул рукой пришелец и невольно скривил губы от боли. – Мешок вот бросил там, теперь детишки будут голодные…

– А те многоногие, что твоего приятеля головы лишили и сожрали? – Деггубэрт сделал паузу, дав отдохнуть жилистым, но с каждым временем все быстрее устававшим рукам.

– В темноте я их толком не разглядел, – рыжий помотал головой, отгоняя от себя страшное видение прошедшего вечера. – Прости, но мне трудно говорить об этом. Они же… от друга моего… совсем ничего не оставили… – Пришелец едва не сбился на приглушенные рыдания, но все же совладал с собой.

– Извини, парень, за любопытство: ты из какого кампуса? – Деггубэрт перевел разговор на другую тему, поняв, что сейчас лучше отвлечь раненого от гнетущих воспоминаний. Он ловко орудовал тонкой сетчатой тканью, крепко-накрепко обвязывая лоскутами порезы и прокладывая между слоями мазь с резким травяным запахом. – Издалека, видно, шел: вон как кайды о песок стесались…

– Из кампуса Серебряного Ручья, – человек внимательно посмотрел на Деггубэрта. – Слышал о таком?

– Да я мало о каких кампусах не слышал, – усмехнулся Деггубэрт, обрабатывая новую рану. – Если идти в любую сторону, кроме Средних Мест, день и еще полдня, мало наберется селений, где нет у меня знакомого человека. Серебряный Ручей – это который, кажется, вскоре после Большого Холма?

– Так оно и есть, – кивнул пришелец; кончики рыжих волос колыхнулись, а лицо снова исказила гримаса боли. – Проклятая тварь! Надо же, как она меня порезала.

– Терпи, терпи, мил человек, – Деггубэрт закончил возиться с тканью и мазью и несильно хлопнул пришельца по плечу. – Жить будешь. Надеюсь… – добавил он уже немного тише.

– Да спасут тебя боги Средних Мест! – с жаром воскликнул незнакомец и уже более спокойно произнес, внимательно посмотрев прямо в непрозрачные черные зрачки Деггубэрта. – Чем смогу я тебе отплатить? Может, помочь чем-нибудь?

– Не знаю, мил человек… – Деггубэрт, конечно, не воспринял эти слова всерьез: он за долгие времена успел понять, что из чувства благодарности люди готовы обещать что угодно, но чаще всего – невыполнимое. «Обещают, обещают… – думал Деггубэрт. – А чего обещать-то? Сам ведь знает, что вряд ли когда-нибудь еще увидимся на этом свете». Впрочем, вслух он все-таки произнес с совершенно серьезным лицом:

– А вот скажи мне, что означает слово «энциклопедический»? – и, видя, что незнакомец недоуменно раскрыл рот, подытожил: – Вот видишь, не знаешь. Так что ничем ты мне не поможешь, выздоравливай себе с миром. Отправим тебя утром с гвардейцами поближе к твоему кампусу.

И не слушая ответного бормотания пришельца, Деггубэрт направился к лестнице.


* * *

Утро следующего дня принесло смотрителям еще одну стычку. Они только успели позавтракать, как со стороны пустыни раздалось низкое гудение. Такое случается обычно перед самым началом урагана, когда слепая стихия с таким остервенением трясет стволы высоких эвкалиптов, что те издают невообразимые звуки, разве что не рычат. Деггубэрт выглянул по очереди в бойницы с разных сторон: не надвигается ли ураган?

Нет, признаков грядущей бури не наблюдалось ни со стороны песков, ни близ побережья. Воздух уже мерцал над нагревшейся под жарким солнцем почвой, но стоял неподвижно. Зато с горизонта Средних Мест, увеличиваясь на глазах, летело нечто прекрасное и ужасное одновременно. Длинный хвост стрекозы, плавно переходивший в упитанное туловище, непропорционально большая голова с огромными глазищами, сверкающими в свете солнца всеми цветами радуги и состоявшие из тысяч многоугольников, короткие лапки, подрагивавшие в воздухе, – все это неслось над самой землей на четырех прозрачных сетчатых крыльях, трепетавших вниз-вверх с такой скоростью, что об их существовании можно было только догадываться по размазанному облачку.

Только богам Средних Мест, наверное, было известно, каким образом удалось любящей водные просторы стрекозе добраться до местности Ульдия. Такую тварь сам Деггубэрт никогда не видел и не смог, как ни старался, припомнить, чтобы о подобных созданиях рассказывали старики. Он понимал, что в мире стало происходить нечто странное – иначе трудно объяснить, как тяжелое создание, в длину достигавшее нескольких шагов, смогло на своих тонких крыльях пересечь невесть какое расстояние и прилететь сюда, к вышке.

Не успевшие причесаться после сна, Ларс и Мирейн застыли, как вкопанные, завидев это диво, но Деггубэрт растормошил их, предчувствуя столкновение. Мирейн с Ларсом принялись облачаться в тяжелые доспехи из полос металла толщиной с треть пальца, помогая друг другу надеть шлемы, латы, наколенники и налокотники, чтобы все тело оказалось полностью закрытым от неприятеля; все это довольно громоздкое сверкающее снаряжение было выковано так, что между телом и доспехами оставался не только промежуток для войлока (им оклеивали изнутри металл, чтобы при ударе снаружи воин не получал сколько-нибудь серьезных повреждений), но и слой воздуха – иногда доспехи очень сильно нагревались, и их создателям пришлось придумать что-то во избежание ожогов. Но не успели младшие смотрители облачиться и зарядить арбалеты, как чудовище уже подняло тучу пыли на высохшей земле в десяти шагах от вышки. Оно, казалось, что-то искало.

– Может быть, голодная? Нас учуяла? – пробормотал Деггубэрт и дал караульщикам команду открыть огонь.

То ли из-за вчерашней усталости, то ли по причине легкой утренней сонливости, но первые стрелы, посланные арбалетами Мирейна и Ларса, цели не достигли. Пролетев близко от чувствительных крыльев чудовищного создания, стрелы только раздразнили насекомое, и оно рассвирепело.

Сделав круг над вышкой, гигантская стрекоза снова спустилась почти к самой земле и попыталась протаранить здание толстой головой – но тут же напоролась фасеточным глазом на стрелу в арбалете Недотепы, готовившегося выпустить ее в грудь хищницы. От внезапной боли тварь отпрянула, попыталась набрать высоту, но сделать это ей смотрители не дали.

На стрекозу обрушился град стрел, на сей раз попавших довольно метко. Еще в воздухе из туловища, глаз и лап потекла кровь. Хищница на миг зависла в воздухе почти неподвижно – и рухнула наземь, забившись перед вышкой. Прямо на кончик длинного носа Мирейна упала капля слизи, и смотритель стер ее рукавом рубашки уже на бегу.

Выскочив наружу, караульщики спутали крепкими веревками крылья чудовища и опять заработали топорами и мечами, рассекая эластичный хитин и еще живую плоть. Неторопливый увалень Ларс, тяжело дыша, рубил с плеча, широко замахиваясь, Мирейн наносил точные, скупые режущие удары, а Деггубэрт отводил руку, согнутую в локте, ровно на такое расстояние, чтобы хватило на рассчитанный глубокий разрез. И снова дым от сгорающего на костре мертвого создания потянулся в небо, заставляя брезгливо морщиться даже много чего повидавшего Деггубэрта. А потом наступил вечер…


* * *

Гвардейцы промчались мимо вышки ровно в положенное время, вскоре после полудня. Раненого разбудили и передали из рук в руки этим доблестным воинам – высоченным, как на подбор, жилистым, немногословным парням, со здоровенными кулаками и молодцеватой выправкой.

– Что с ним делать? – сердито надув щеки, спросил у Деггубэрта капрал. Он сдвинул набок шлем и почесал вспотевший висок коротким толстым указательным пальцем с грязью под ногтем. Старший смотритель заметил, что начинающая лысеть голова гвардейца покраснела от жары, а усы слегка загнулись к уголкам рта от привычки мусолить их всякий раз, когда возникает нужда осознать нечто более сложное, чем военный строй колонной по трое.

– Ближе к дому доставьте, – Деггубэрт посмотрел на капрала, как смотрят обычно на капризного ребенка. Потом, взяв за локоть и отведя в сторону от израненного рыжего пришельца, вкратце пересказал все то, что сам узнал от бедолаги.

Капрал уставился на Деггубэрта мутными рыбьими глазами, силясь понять, что означают эти сведения, но до его уставного мозга все доходило слишком медленно:

– А что знатокам-то при дворе Его Величества передать? У нас на посту сейчас как раз очередной поселился. Инспекция у него, нас проверяет. Доложить-то мне нужно, откуда парень взялся, такой изрезанный…

– У самого бедолаги лучше пусть не спрашивают, тяжко ему сейчас. Вот что доложи: мужчину сильно поранила самка Большого-С-Клешнями, судя по описанию, такие здесь раньше не встречались. А его спутника убили и сожрали восьмилапые.

– Не нравится мне этот случай, – капрал задумчиво прикусил губу, склонил голову налево и заморгал. Кончик правого уса потянулся в узкую щель рта. – Конечно, не первое в этом времени нападение, но… не нравится, хоть убей.

– Вот что на самом деле странно: таких Больших-С-Клешнями здесь не водится, это точно, – Деггубэрт выделил слово «таких» с особой тщательностью, чтобы туповатый капрал передал его слова знатоку с той же интонацией. Капрал внимал, стараясь запомнить сказанное Старшим смотрителем. – Что-то их погнало в нашу сторону, поближе к побережью. Но что именно, мне непонятно. Надвигающийся ураган из светящегося песка? Или кто-то живой?

– Может, и кто-то… – теперь и левый ус капрала задергался вверх-вниз. – Ладно, все доложу, – буркнул напоследок служака и, развернувшись к своим солдатам, рявкнул на них. – Что уставились, дылды? Шагом марш, олухи!

Процессия гвардейцев удалилась; четверо сели верхом на тощих ослов, а другие четверо маршевым шагов двинулись по бокам, в охранении. Того требовали и правила службы, и насущная необходимость неспокойной жизни, когда из-за любого возвышения может внезапно выползти опасный и сильный враг.

Пришелец, весь обмотанный полосками ткани, пропитавшимися мазью, сидел за спиной у одного из рядовых гвардейцев и держался за шипастые выступы на тяжелых доспехах, выкованных по особому фасону – с витиеватыми выпуклыми узорами на каждой детали, чем-то напоминающими заковыристую подпись на Монаршем указе. Он оглянулся, еле заметно улыбнулся и помахал рукой Деггубэрту.

– Прощай, прощай, – кивнул старший смотритель. – Больше не свидимся. Не такие у нас места, чтобы гостей привечать.

* * *

– Думаешь, правильно передадут знатоку то, что ты понял про тех Больших-С-Клешнями и многоногих? – спросил Старшего смотрителя Ларс-Недотепа.

– Думаю, капрал передаст точно, – скупо ответил Деггубэрт и вскинул брови. – Так, парни, идем наверх: что-то отвлеклись мы от Службы…

Смотрители поднялись по лестнице на третий этаж, и Мирейн принялся оглядывать окрестности. На первый взгляд, ничто не предвещало необычных событий, и Мирейн, успокоившись, через некоторое время предложил Деггубэрту и Ларсу:

– Может, пора обедать?

– И то верно, – Деггубэрт бросил взгляд на солнечные часы. Тень от деревянного стержня показывала почти два пополудни, и старший смотритель распорядился принести продукты. Обед обычно готовили сообща, если у кого-то из смотрителей не было неотложных дел, и сейчас Деггубэрт также не хотел делать исключения из неписаного правила.

Они принялись за стряпню. Ларсу-Недотепе поручили очищать кактусы, срезая с них тоненькими слоями верхнюю кожицу, Мирейн песком приводил в порядок сковородку, а сам Деггубэрт разводил огонь в очаге. Пламя среди крупных сероватых камней с океанского берега, из которых был любовно сложен очаг, обычно разгоралось плохо: добрые поселенцы неизменно приносили смотрителям худшие дрова, исходя из принципа «в кампусе не пригодятся, все равно выбрасывать».

Разведение огня на вышке поэтому требовало особого терпения, не свойственного молодым смотрителям. Пару раз Деггубэрт поручал младшим это нудное занятие, но в результате приходилось тратить гораздо больше времени, чтобы успокоить и помирить Ларса и Мирейна. После этого Деггубэрт решил, что лучше огнем будет заниматься он сам, тем более что во время этого своеобразного ритуала можно выкурить трубку-другую близ очага…

– В моем кампусе недавно новую ферму достроили, – заговорил Мирейн. Он аккуратно расстегнул ремень с ножнами, чтобы не мешать работе, и закатал рукава рубашки, которую поутру разглаживал на горячих камнях. Мирейн отличался гораздо большей тщательностью, чем Недотепа. – Хотели сперва строить цех, обрабатывать кожи аллигаторов, но потом старики посовещались, и Дэд велел строить ферму. Кевин-Ходок принес из северных мест личинок, а пока строили ферму, Хелен-Одиночка выходила их, вырастила. Теперь тли уже взрослые и вот-вот дадут потомство. Дэд приказал ни одну не забивать на мясо, чтобы как можно скорее расплодились. Хотя было бы кого трогать: Кевину всего три пары удалось донести, еще две по дороге сдохли. Путь-то неблизкий: считай, туда-сюда Ходок за два времени обернулся.

– Почему цех не стали строить? – Ларс оторвал взгляд от кактусов и поднял глаза на Мирейна.

– Не знаю, – пожал тот плечами. – Когда у Дэда спрашивали, он не сказал. Но думается мне, перед советом стариков, когда о строительстве кумекали, навестили нашего Дэда островитяне и намекнули ему, что спалят кампус, если цех все же построят.

– Отчего так думаешь? – Ларс продолжил очищать кактусы.

– Вроде, похожий случай был в соседнем кампусе, – неопределенно пожал плечами Мирейн. – Сам-то я не видел, но у Большого Кактуса местные жители как-то рассказали мне, что их чуть всех вместе с домами не спалили, а уж цех сгорел так быстро, что ни одну шкуру не успели вытащить. А все потому, что островитяне крепко держат в своих руках выделку кож аллигаторов. И торгуют ими. А ежели, говорят, кто-то еще начинает заниматься тем же ради пропитания и воды, немедленно являются и требуют одуматься. Иногда бьют больно. А случается, и убить могут. Но точно этого никто не знает, только говорят…

Да черти с ними, со шкурами, послушай лучше про ферму!

– Ферма – это хорошо… – мечтательно произнес Ларс и улыбнулся каким-то своим мыслям. – Ферма – это тлиное молоко: вку-у-усное… Скажи, а этот ваш… как его?.. Ходок… Он сильно пораненный вернулся из северных Мест?

– Не сильно, – помотал головой Мирейн. – Муравьи его поцарапали немного, а еще кожу обожгли кислотой в нескольких местах, но это у него вскоре прошло, сейчас даже следов не видно. Но говорил, что защищали своих тлей шестилапые яростно, только Священный Дым помог. Кевин-Ходок всегда с собой носит Священный Дым, даже если к девкам из соседнего кампуса ходит. Спрашиваем: «Зачем, Кевин? Ты им под юбки дыму напустишь, что ли?» Отшучивается…

– Долго строили-то? – перебил Ларс.

– Ферму? Недолго. Примерно за одно время построили, может, чуть быстрее, – прикинул Мирейн. – Фундамент сделали: обожгли кубики глины и выложили из них, а стены из дерева. На кровлю пошел металл: нашли в Средних Местах какую-то диковину из металла, разрезали на ровные полосы и ими покрыли крышу.

– Не светится крыша в темноте? – усмехнулся Ларс.

– Вроде не светится. Если бы светилась, Дэд запретил бы из этого металла класть, – Мирейн посмотрел на Ларса такими глазами, словно хотел добавить: «Ну и олух же ты!», но подытожил:

– В общем, тлям на ферме очень хорошо. А нам теперь будет еще лучше.

– Заходил внутрь? – Недотепа сделал вид, что не заметил презрительного взгляда приятеля. Он давно не обращал внимания на такие выражения лиц, которые явственно говорили, что прозвище свое Ларс получил не напрасно.

– Заходил, – кивнул Мирейн. – У каждой – свое стойло, своя поилка и кормушка. Сыты, довольны и молока много дают. Правда, пока его только мамашам из кампуса хватает: грудных детишек ведь чем-то надо кормить! Дэд велел выдавать тлиного молока мамашам столько, сколько им требуется, – Мирейн поднял руки от сковороды и стал загибать пальцы, считая вслух: – У Милли-Толстухи два чада родились в позапрошлое Время, у Маленькой Лайзы дочка совсем недавно родилась, у Кевина-Ходока с Пушистой Ниной тройняшки пока еще не перешли на обычную пищу, да у Зенны-Охотницы мальчику четыре времени от роду. Всего семеро грудных младенцев. А скоро и Мэри разродится…

– Твоих не намечается? – осклабился Ларс.

– У какой-нибудь лапочки?

– Мне рано еще, Дэд пока не разрешил, – грустно вздохнул Мирейн. – Ничего, Красотка Джейн никуда от меня не денется. Да она и не хочет куда-то деваться… Так что будет праздник и на нашей улице.

– Большой у вас кампус, – хмыкнул Ларс. – Ферму, наверное, тоже побольше строили? А к тлям страшно подходить?

– Да, на ферме стойл сорок, а то и все пятьдесят. Дэд правильно все рассчитал: нашим вполне хватит молока от двадцати тлей, а все остальное будем менять на воду, кожи, металл и многое другое, – по голосу Мирейна было понятно, что Дэда своего кампуса он сильно уважал. – Ну, иногда про запас заваривать: сгущенка-то хранится долго, а в наших местах, сам знаешь, всякое случается… Страшные ли тли? Нет, совсем не страшные. Они же совершенно ручные! Можно даже погладить, только от удовольствия эта полезная тварь запросто нагадит на руку…

– А возле Богов Средних Мест, наверное, тоже свои вкусности есть… – уныло пробормотал Ларс, никогда не видевший тлей и не пивший их сладкого молока. – Как думаешь, кто-нибудь доходил до самих Богов?

– Вряд ли, – ответил Мирейн. Сковородка в его руках уже блестела. – Свечение там сильное. А если и свечение сразу не убьет, то многоногие уж точно сожрут…

Деггубэрт сморщился, словно от острого приступа зубной боли, отвернулся от караульщиков и пошел наверх. Ему, в отличие от молодых смотрителей, довелось однажды увидеть, как поступают с людьми обитатели пустыни, когда двуногие оказываются в их полной власти. Это было довольно далеко отсюда, времен тридцать назад. Деггубэрт шел по улицам небольшого города, который с незапамятных времен называли плавно и распевно: Элбэни. Он заехал в такую даль, чтобы поговорить с одним знатоком, что всю жизнь провел в городе, о появившемся возле вышки странном роде многоногих – приземистые, от силы человеку по пояс, но длинные, по тридцать-сорок шагов в длину, и с огромными жвалами, они походили на череду нанизанных на тонкую нить шариков, каждый из которых имел четыре лапки. Нужно было узнать, как лучше всего бороться с ордами этих существ, начавших то тут, то там прорываться к побережью в общих стаях с кузнечиками – продолговатыми, с мощными длинными задними толчковыми лапами. Эти существа прыгали на невообразимое расстояние, за один раз преодолевая такой отрезок пути, какой человек прошел бы стремительным шагом за полчаса. Причем совершали свои прыжки столь быстро, что приноровиться к ним не имелось никакой возможности, и даже самые меткие стрелки не попадали в них из арбалетов, как ни старались.

Деггубэрта в Элбэни подвезли на исхудалом осле гвардейцы Его Величества, они же обещали его доставить обратно на вышку, попозже вечером. Со знатоком воин переговорил достаточно быстро: седой дедушка с удивительно благообразным лицом, опираясь на клюку, потащил смотрителя к тамошнему зверинцу и показал на диковинное существо со странным именем «кенгуру», а потом стал объяснять, как правильно стрелять подожженными стрелами. Деггубэрт вежливо кивал, мысленно прикидывая, что огненные стрелы – это, конечно, бред, пользы от них никакой, а вот способ стрельбы залпами, сразу по десятку болтов в одну цель действительно может принести пользу. Еще более интересной оказалась лекция о способе приготовления ядов из трупных тканей, и уж ее караульщик запомнил слово в слово.

После того разговора старик неожиданно быстро распрощался и ушел, а он, не зная, чем заняться до возвращения гвардейцев, принялся бесцельно бродить по Элбэни.

Он свернул куда-то вбок с ровной, аккуратной центральной улицы городка, по которой торопились по своим делам поселенцы и маршировал взвод воинов Его Величества Монаршей Армии, катил открытый экипаж, в оглоблях которого был запряжен упитанный, холеный осел с лоснящейся кожей, щедро смазанной маслом эвкалипта. Прогуливались нарядно одетые румяные женщины, носилась со всех ног играющая детвора. Боковая улочка была не в пример уже, по ней вряд ли смогли бы пройти три взрослых человека, не столкнувшись плечами. Зато домики, стоявшие вдоль этой улочки, показались Деггубэрту более уютными и аккуратными, вид их был менее строгий, чем на центральной улице, и строили их без особых изысков.

В окруженных невысокими, пестрыми заборами огородах целыми семьями копошились земледельцы – мужчины, женщины, пожилые люди и ребятишки. В нескольких местах росли фруктовые деревья – Деггубэрт увидел, как в одном из двориков совсем молоденькая женщина, расправив подол платья, собирала крохотные, величиной не больше птичьего яйца, слегка перезревшие плоды, от которых на всю улицу растекался тонкий головокружительный аромат. Из глубины другого двора, из-за высоких лопухов перед сараем, неслось куриное квохтанье, и полная женщина в ярко-желтом платье, что-то чистившая коротким узким ножом на пороге сарая, приподнялась с нагретого места, раздвинула лопухи и вытащила из зарослей запутавшегося среди стеблей птенца. Голозадый мальчонка в белоснежной рубашонке, только-только начавший ходить, медленно, осторожно, выверяя каждый шаг, смешно передвигался внутри следующего дворика вдоль забора: крепко хватался за доски после каждого короткого перехода и сосредоточенно сопел. Мужчина с усталым, но довольным лицом закончил возиться с грядкой и, стерев тыльной стороной ладони пот со лба и прислонив к дереву с узловатым стволом мотыгу, жадно выпил одним глотком половину воды из прозрачного кувшина, заботливо прикрытого от солнца тряпицей, а потом подхватил малыша на руки, высоко подбрасывая его над головой.

Так Деггубэрт шел вдоль домов и наслаждался здоровой, спокойной, почти беззаботной жизнью, не кипевшей – текущей здесь, словно свежий крик после зимы. Улочка привела его к вышке – точь-в-точь такой же, как и его родная. Но не совсем такой: смотрители, как было видно в чуть более широкие бойницы, лениво дремали, опершись на незаряженные арбалеты и почти не двигаясь, и только Старший сквозь дремоту привычным движением смахивал со лба пот. Деггубэрт понял, что полчища многоногих здесь, в этом тихом городке, на этой милой улочке, – слишком большое диво, к которому поселенцы не привыкли. Он подошел к лестнице, чтобы подняться на вышку, разбудить Старшего смотрителя и поговорить с ним, но не успел занести вверх ногу для восхождения, как вдруг все вокруг переменилось.

Небольшой, поросший густой зеленой травой холм, в который упирался конец улицы и прямо перед которым стояла вышка, внезапно почернел и покрылся длинными бесформенными тенями. Воздух наполнился запахом гниения; волна запаха как бы выдавливалась вниз с вершины холма тем, что с нарастающей скоростью катилось вниз, к окраине городка. То мчалась к мирным домам и зеленеющим дворникам густая масса пустынных тварей. Разглядеть отдельных монстров на такой скорости было невозможно; мелькали лишь лапы – отвратительные, волосатые, цепкие, с острыми ребристыми краями. Не успел Деггубэрт толком оглядеться, как волна придвинулась вплотную к ближайшему забору и без малейшего труда затекла в огороженный дворик.

В Деггубэрте сработала какая-то незримая пружина: он тремя прыжками поднялся по лестнице на нижний этаж вышки и рванул на себя дверь, затем махнул на третий этаж, где дремали смотрители, и стукнул Старшего в плечо.

– А?! Что?! – встрепенулся тот.

– Хватит спать! Восьмилапые! – Деггубэрт, показал на дворик, в котором кишели многоногие.

Глаза Старшего смотрителя вышки широко распахнулись и он засуетился, расталкивая младших. Деггубэрт сразу же присоединился к суете с арбалетами, знаками показав начальнику, что сам он с делом знаком не понаслышке, и подхватил кипу из нескольких десятков стрел.

Между тем часть многоногих, найдя в занятом дворике грудного младенца, сгрудилась вокруг него, и Деггубэрт еще крепче сжал зубы, чтобы не застонать: в воздух стрельнула тонкая струя густой крови, раздался истошный и закончившийся глухим бульканьем тонкий вопль, и твари заработала жвалами. Другие же волнами катались из одного угла дворика в другой, будто искали что-то, ориентируясь по запаху, но пока не натолкнувшись на искомое. В доме, стоявшем посреди двора, кто-то истошно заорал, в окне мелькнуло искаженное лицо – Деггубэрт так и не понял, был то мужчина или женщина. Похоже, люди увидели, что случилось с их ребенком. Та куча многоногих, что возилась, пожирая малыша, качнулась вбок, черной мохнатой волной приподнялась и снова опустилась, но чуть в стороне: оттуда до вышки донесся короткий взвизг, закончившийся хрипом. Мелькнул среди волосатых туш белый пушистый клочок – и пропал, а к забору полетела голова большой собаки с пятнами крови на бежевой шерсти и огрызком шеи.

Несколько многоногих, подпрыгнув, свалились, – застигнутые врасплох караульщики наконец-то начали стрелять. Но мертвых и бьющихся в судорогах раненых товарищей тотчас поглотили их сородичи. Деггубэрту казалось, что он наблюдает безумное пиршество демонов смерти: живые многоногие накинулись на своих собратьев так, словно те были заклятыми врагами, и стали откусывать лапы и головы поверженных и разрывать на части туши.

Наконец, кишащая масса разделилась. Четыре-пять десятков многоногих, дожиравших остатки собственных сородичей, оставались на месте, а еще три-четыре десятка ворвались в дом. Тех, что остались снаружи, смотрители довольно быстро постреляли, внося еще большую сумятицу. Повсюду слышалось громкое чавканье и легкое пощелкиванье жвал, и все явственнее сюда доносился омерзительный запах, от которого чуть ли не выворачивало все внутренности.

Видимое с вышки окно домика треснуло и с оглушительным звоном лопнуло изнутри, в волну многоногих вонзились осколки стекла, но ни одно из созданий не обратило на это ни малейшего внимания. В окне показалась женщина – точнее, лишь ноги, подол платья, исподние юбки. Верхнюю половину тела и руки скрывало нечто темное и мохнатое, а нижняя яростно дергалась, и непонятно было, пытается ли женщина в последней, бесплотной попытке отбиться от схватившего ее чудовища или же трясется в агонии. Вскоре она перестала двигаться, и из окна на землю хлынул поток крови, вслед за которым, выдавливая раму и часть глиняной стены, из домика показалась туша самого крупного из напавших многоногих.

Скорпион, довершив свое кровавое дело, медленно двинулся вглубь дворика, быстро вращая глазами, далеко выступившими из глазниц, и трогая передней парой острых лап все предметы, встречавшиеся на его пути. Хищник искал новую жертву, и Деггубэрт вспомнил полученный сегодня от знатока урок. Обмотав несколько стрел паклей, воин смочил их в огненной воде, зарядил арбалеты смотрителей, поджег и велел всем метиться в того самого многоногого, что только что сожрал женщину.

Все четыре горящие стрелы вонзились в ядовито-зеленую спину твари. Они тут же потухли, но явно продолжали причинять многоногому страдания – скорпион заметался, подпрыгивая и бесполезно клацая клешнями, изворачиваясь лапами и хвостом, но так и не сумел дотянуться до стрел. Покружив по двору, Большой-С-Клешнями вскоре остановился и упал, сомкнув под брюхом лапы и клацая жвалами в бессильных попытках продолжить движение. Вокруг огненных стрел образовалось пятно угля, сладковатый запах тлеющей плоти потянулся с этого двора в сторону соседних, где затаились поселенцы – во всяком случае, теперь ни в одном из двориков с аккуратными домами не виднелось ни души.

Постепенно насыщаясь, другие многоногие переставали интересоваться своими павшими сородичами и обитателями дома, и стали выбираться назад во двор. Заметно поредевшая, но все еще грозная масса обитателей пустыни, покружив близ мертвого скорпиона, откачнулась назад и потекла широкой полосой обратно за холм. Так и не притронувшись к вышке, извечные враги двуногих в считанные мгновения скрылись из виду. Смотрителям, уже прекратившим стрелять, оставалось только созерцать страшную картину на разоренном дворе, где оставались лишь растерзанные туши многоногих, сломанные кусты и сарайчики, раздавленные гроздья алых сочных ягод и растоптанные клумбы и грядки. И лужи крови, пятна, потеки и брызги которой теперь повсюду виднелись на прежде столь аккуратном и трогательном в своей уютности дворике.

И только спустя долгое время, когда Деггубэрт спустился из укрепления на улицу, из соседних двориков послышались человеческие голоса – то выли, стенали, рыдали и кричали в запоздалом негодовании соседи уничтоженных поселенцев…


* * *

– Слышал я от стариков еще один странный рассказ, – сказал, кинув очередной сочный ствол в общую кучу, Мирейн. – Будто бы много-много времен назад удалось одному смельчаку из какого-то города добраться прямо до Долины Страха в Средних Местах. Он не умер лишь потому, что знал о свечении многое, если не все, и когда его путь углубился в пески, надел особенную рубашку и штаны. Такие прочные, что их ткань не пропускала свечение. Смельчак этот выжил и увидел много интересного и ужасного. Он вернулся в свой город и показал свои рисунки, которые сделал в Долине Страха. А нарисовал он огромных многоногих – гораздо больше, чем видим мы на границе с песками и по краям пустыни. Нарисовал Больших-С-Клешнями – таких же громадных и страшных. Нарисовал богов Средних Мест, но эти рисунки показывал далеко не всякому… Много чего нарисовал.

– Куда же потом девался этот смельчак? – Ларс, увлеченный рассказом Мирейна, открыл рот и забыл о своем занятии.

– Ты чисть кактусы! – буркнул Мирейн. – Давно это было, слишком давно, чтобы знать. Даже старики, наверное, не помнят, да я и не спрашивал. Разве что говорили они, будто смельчак тот направился в Средние Места совсем не из наших краев, а со стороны Западного океана.

– Туда тоже добираются ветры со светящимся песком? – спросил Ларс.

– Там такая же жизнь, как в наших краях, – грустно ответил Мирейн. – Поселенцам на западном побережье тоже туго приходится, там есть свои вышки и свои смотрители, точно такие же, как мы. Но, говорят, у них больше ветров со светящимся песком, а огромных тварей меньше. Значит, местных поселенцев реже, чем нас, тревожат нашествия многоногих полчищ. Но вот светящиеся пески… В общем, на западном побережье люди умирают от этого чаще, – Мирейн поставил сковородку, подошел к Ларсу почти вплотную и оглядел очищенные кактусы. За его спиной начали потрескивать разгоравшиеся дрова. – Ну что ж, можно готовить.

… Блюдо удалось на славу. Поджаренные на свежем маисовом масле ровные овалы кактусов с хрустящей корочкой, с обеих сторон присыпанные набором пряных, острых трав и сдобренные густым соком сладкой агавы, таяли во рту и создавали приятно тяжелое ощущение в животе. А сваренный затем крепкий травяной чай с небольшим добавлением огненной воды настроил Деггубэрта, Недотепу и Мирейна на спокойную, безмятежную, полную умиротворения ночь.

Вечера на посту Службы Наблюдения за Пустыней, если озирать окрестности с верхнего этажа вышки, – красивые. Деггубэрт любил спокойными вечерами смотреть, как плавно темнеет небо на горизонте, постепенно меняя ярко-синий цвет на оранжево-красный, вокруг заходящего солнца, потом – на темно-фиолетовый и, в конце концов, на полную, почти непроглядную – если бы не звезды – черноту. Он садился перед узкой бойницей и, прихлебывая из потертой глиняной кружки ароматный отвар, попыхивал трубкой, глядел и не мог наглядеться на извечную небесную красоту.

И в этот раз темнеющее небо было такое же прекрасное, как и всегда. За его спиной резались в карты Мирейн и Ларс-Недотепа, изредка беззлобно, добродушно поругиваясь, в очаге догорали уголья, внизу тихонько поскрипывали песчинки, пересыпаемые с места на место легким ежевечерним ветерком, идущим от океана.

«Странно, – думал Деггубэрт. – Прошло столько времен, что только боги Средних Мест знают, сколько точно. А карты как были, так и до сих пор остаются всегдашней забавой скучающих людей…»

Тени на стенах, отбрасываемые предметами и людьми, становились все больше и шире, дотлевать угольям оставалось недолго, вот-вот должна была наступить полная темнота. Мирейн и Ларс уже откровенно позевывали и играли нехотя, видимо, желая поскорее отойти ко сну, прерываемому поочередными дежурствами у бойниц. Внезапно комната озарилась светом, гораздо более ярким, нежели мог испустить остывающий очаг. Младшие смотрители встрепенулись.

– Что это было? – голос Мирейна показался Деггубэрту совсем не сонным.

– Падающая звезда, должно быть. Они летом часто появляются, – отмахнулся было Деггубэрт, но заволновался и Ларс:

– Падающая звезда так долго светить не может! Что я, падающих звезд не видел? – Недотепа вскочил с табурета, направился вдоль стены, переходя от одной бойницы к другой, и наконец обнаружил то, что испускало яркий свет. Глаза Ларса округлились, и рот непроизвольно раскрылся.

Со своего места вскочил и Мирейн. Он подошел к Недотепе и беззлобно подтолкнул его локтем, чтобы Ларс подвинулся и дал посмотреть. «Ерунда какая», – подумал Деггубэрт. Предчувствие чего-то очень нехорошего, неподвластного уму подтолкнуло и его, заставив покинуть уютное место у очага и присоединиться к младшим смотрителям.

Нечто неподвижно висело в небе над пустыней, в отдалении от вышки, освещая пески. Впрочем, Деггубэрт сразу понял, что эта неподвижность – только видимая, на самом деле нечто очень медленно опускалось.

Огромный ромб, заполненный прозрачными маленькими квадратами, почти белый, ярко – до боли в глазах! – сияющий, углы которого едва заметно колыхались вверх и вниз, имел такие же примерно размеры, как десять… нет, двадцать… все же, наверное, тридцать солнц в яркий летний день.

– О, боги Средних Мест! – выдохнул наконец Мирейн. – Что же это такое? – Краем глаза он заметил, как побледнело лицо старшего смотрителя, как напряглись его скулы, как сжались кулаки – так, что кожа побагровела.

Деггубэрт и впрямь заволновался. Так волнуются люди, когда впервые в жизни видят, скажем, безбрежный океан – чудовищного размера массу воды, протянувшуюся от горизонта до горизонта. Или когда на их глазах жесточайший ураган сметает, словно играя и шутя, большущий дом с несколькими десятками орущих от ужаса жителей.

– Проклятие богов Средних Мест! – хрипло выдавил из себя старший смотритель, когда нечто опустилось к самой поверхности земли. С вышки казалось, что каждая песчинка искрится под лучами сияния, исходящего от ромба.

– Далеко… – сдавленным голосом произнес Ларс. – Считай, часа полтора пути до него, а то и два.

«Недотепа прав», – прикинул Деггубэрт.

Может, он, конечно, и недотепа, но все же именно Ларс догадался, что явление это – прежде невиданное и требует их присутствия. В подобных случаях смотрителям полагалось экипироваться полностью, запереть вышку, поднять нижний сегмент лестницы, боевым порядком – старший смотритель впереди, младшие сзади, слегка по бокам, – выдвинуться вперед для разведки, попытаться понять, что происходит, и по возможности скорее вызвать к месту происшествия гвардейцев Его Величества.

И Деггубэрт отдал Младшим смотрителям соответствующие команды…


* * *

Караульщики нескоро приблизились к этому нечто. Они шли, почти бежали – сперва по земле с постепенно редеющей травой, затем по ссохшейся глине с нечастыми кустиками колючек, а потом и по щиколотку утопая ногами в песке. Глаза слезились от боли – такой сильный свет исходил от загадочного предмета. Странное нечто оказалось даже дальше, чем в двух часах пути – пришлось бежать часа четыре.

До края огромной сети оставалось всего несколько десятков шагов. В том, что это именно сеть, Деггубэрт уже ничуть не сомневался. Но каким образом кому-то неизвестному удалось соорудить гигантскую сеть и сбросить ее с небес? При мысли об этом сердце старшего смотрителя наполнялось ледяным ужасом. За шиворот повлажневшей боевой рубашки, теперь плотно прилегавшей к металлу доспехов, чуть пониже шеи потекли едкие струйки пота, и Деггубэрт велел перейти на ровный, более спокойный шаг.

Гигантская сеть еще подрагивала, когда смотрители подошли к ней почти вплотную. От нее исходил жар, быстро нагревший доспехи – но, к счастью, не до такой степени, чтобы пришлось их сбрасывать. Нити, из которых состояли крупные ячейки, еще светились, но это бледно-зеленое сияние уже не было таким нестерпимым, как раньше, и Деггубэрт мог рассматривать сеть, не щуря глаза. Тонкие, примерно с палец толщиной, и почти прозрачные нити напоминали Деггубэрту что-то знакомое, что видел он довольно часто, а потому – как это нередко происходит – в голове никак не могла сформироваться отчетливая мысль, с чем же все-таки они столкнулись? Как завороженные, стояли смотрители перед сетью, а когда она остыла, Мирейн пальцами попробовал тронуть нити с металлическим отливом. Деггубэрт, нахмурив брови, следил за движениями младшего смотрителя. Наконец тот выпрямился и осмотрел руки – не прилипло ли к ним чего-нибудь, не обжег ли ладони?

– Что это? – спросил Деггубэрт.

– Похоже на… – голос Мирейна еле слышно дрожал от удивления, но ему-то и удалось уловить ту догадку, что никак не давалась Старшему смотрителю, и он выпалил, так и держа руки разведенными в стороны. – Похоже на обычные нити многоногих!

– Многоногих! – шлепнул ладонью по лбу Деггубэрт.

Он понял, он понял! ВОТ ЧТО ему напомнила эта сеть! Конечно же, паутину, так щедро сплетаемую восьмилапыми в самом конце лета и начале осени.

– Нож! – спохватившись, старший смотритель указал на поясное оружие Ларса.

Недотепа понял без ненужных уточнений. Он снял с пояса свой нож и попробовал на прочность одну из нитей. На ровном лезвии образовалась кривая зазубрина: прочный боевой металл, без особого труда справлявшийся с хитиновыми панцирями многоногих, треснул. Отколовшийся кусочек упал в песок, и Ларс опустился на колени, зашарив ладонями в поисках частички оружия.

– Глупо! – заметил Деггубэрт, и Ларс вскочил, уставившись на огромную сеть. Впрочем, на неправдоподобное творение взирали теперь все караульщики: на поверхности нити отсутствовали следы хотя бы слабого пореза.

Первым опомнился, как и полагалось более опытному воину и смотрителю, Деггубэрт.

– Еще раз! – неожиданно для самого себя рявкнул он на Ларса, а про себя подумал: «К старости нервы сдавать стали, что ли?»

Недотепа, суетясь, снова попробовал порезать нить боевым ножом – и от лезвия оружия опять откололся кусочек. Внезапно рассвирепев, Ларс принялся что есть сил рубить нить ножом, но ничего не добился, кроме пинка Деггубэрта:

– Недотепа и есть недотепа!

Деггубэрт крайне редко поднимал руку на Младших, но сейчас понял, что иначе Ларса не остановить: так люди начинали беситься от слепой, а потому бессильной ярости. А сумасшедшие Деггубэрту на вышке не нужны.

– Прекрати немедленно, это же боевое оружие! Забыл, как наказывают за его порчу или потерю?!

– Так… ты же сам приказал ее резать! – растерялся смотритель.

– За свой приказ я отвечу, – покачал головой старый воин, – а коли сломаешь, отвечать будешь ты.

Ларс, оставив пререкания, выпрямился, стряхнул с доспехов прилипшие песчинки и вновь тупо уставился на сеть. Мирейн между тем смотрел куда-то вдоль бесчисленных ячеек сети, уходящих далеко за холмы песка. Деггубэрт проследил направление его взгляда и опешил – ночной пейзаж пустыни приобрел новую деталь, которой прежде здесь не имелось: над холмами возвышалось еще одно нечто, более всего напоминавшее… вышку, только впятеро выше и толще, с более округлыми формами и со странными бойницами. Эти бойницы, в отличие от уже потемневших нитей, продолжали светиться в ночи ровным рядом круглых пятен, за которыми мелькали какие-то причудливые силуэты.

А затем в боку гигантской вышки, примерно посередине, возникло еще одно пятно света – овальное, больше каждого другого в ряду. Оттуда в ночь вывалился темный клубок и стал стремительно приближаться к смотрителям – так быстро преодолевая песчаные холмы и ущелья между ними, как не двигалось ничто из ранее виданного людьми. И Деггубэрт ощутил противный упругий комок, который невозможно проглотить, подступивший прямо к кадыку, и влагу пота на всем теле…

* * *

– Они подошли слишком близко, Побеждающий!

– Убейте их!

– Они могут нам пригодиться: мы же еще ничего не знаем о населении планеты!

– Убейте их!

– Нам нужны хотя бы несколько пленных. Необходимо понять, можем ли мы здесь дышать?

– Можем, я чувствую это! Убейте их!

– А что сделать с поверженными врагами?

– Можете употребить их в пищу…

– Как угодно, Побеждающий, как угодно: повиноваться и завоевывать!

Из посадочной лодки на поверхность Земли вышли четырнадцать крупных пауков. Преодолеть большое расстояние, отделявшее их от любопытных двуногих существ – видимо, обитателей этого мира, оказалось делом весьма трудным: тяжесть, гораздо большая, чем та, к которой привыкли восьмилапые, придавливала их к поверхности планеты. Но приказ есть приказ: Священная Задача, к которой старшие собратья приучили их, еще совсем молодых воинов, не позволяла ни обсуждать приказы командиров, ни щадить свои жизни. Да, жертвы будут: об этом им твердили с самого Кокона. Но что такое эти жертвы, когда Священная Задача грандиозна и величественна, масштаб во времени и пространстве! – а потому нужно повиноваться и завоевывать, выполняя приказы.

«Повиноваться и завоевывать!» – этот лозунг висел в каждом помещении главного дома и в каждой каюте посадочной лодки, любовно завязанный в узелки нитяного письма. Для писем и плакатов плелись особые нити – такие же прочные и почти невесомые, как и для солнечного паруса, а может, чуть прочнее и легче. «Повиноваться и завоевывать!» – звучало ежедневно из разума командиров в главном доме и в посадочной лодке: три раза после пробуждения, четыре раза во время дневной пищи и три раза перед отдыхом. И еще – после каждого важного сообщения, которое Побеждающие произносили в посадочной лодке, а Повелители – в главном доме. А еще – несколько раз во время ежегодной речи Великого Кормчего. И, конечно же, в ходе печальных церемоний прощания с братьями и сестрами, безвременно отдавшими себя без остатка Священной Задаче, либо же просто завершившими свой жизненный путь. А когда происходили редкие, но трудные для всех пауков ритуалы наказания посягнувших на Святость и Устои, этот лозунг и произносился, и думался одновременно тысячами верных Священной Задаче и оттого праведных братьев и сестер.

И сейчас, направляясь выполнять приказ Побеждающего, четырнадцать многоногих со сладостной привычкой слаженным хором повторили, проскрипев вслух и направив в сторону старшего брата эти суровые, но необходимые слова…

Двуногие, малоподвижные, неустойчиво опирающиеся на поверхность планеты, заметно уставшие и такие маленькие! Противник оказался не самый сильный. Восьмилапые без труда парализовали их волевым ударом. Люди застыли на месте, и воины, подбежав, впрыснули в них желудочный сок, немного выждали над телами, трепещущими в судорогах боли, а после этого всосали в себя сладковатую жижу, сытную и богатую полезными веществами…

– Побеждающий, мы не смогли выполнить приказ полностью, – мысленное послание содержало в себе эмоции сожаления и покорности.

– Неповиновение? Бунт? Предательство Священной Задачи?!

– Побеждающий, мы не смогли найти третьего двуногого, – признал командир передового отряда.

– Вы слышали его мысли?

– Мы слышали их, пока видели двуногого. Потом мы перестали его видеть. Он исчез, Побеждающий, и мы больше не ощущали его присутствия. Повиновение и завоевание!

– Проклятье! Это странно: не мог же он перестать думать? Низшим формам это искусство недоступно! Может, хоть слабые ощущения?..

– Нисколько, Побеждающий, ничего…

* * *

… Голова Деггубэрта раскалывалась от тонких, пронзительных звуков, оглушительно звенящих, казалось, прямо в черепе. Но он продолжал неподвижно лежать под тонким слоем песка, которым успел присыпать себя, когда разобрал в темноте, кто спешит к ним из центра изумительной сети, и когда Ларс и Мирейн застыли на месте, как вкопанные, без единого движения, с вмиг окаменевшими лицами.

– Ложись! – успел крикнуть он, упал в небольшое углубление среди песков и лихорадочно заработал ладонями, загребая песок со стороны и сыпля его на себя. Песчинки забывались в глаза, уши, в нос, рот – но он терпел, повернув голову набок и тихонько всасывая воздух, с трудом проходящий через рыхлую преграду. Что случилось с Недотепой и Мирейном, Деггубэрт толком не слышал, но понимал, что ничего хорошего младших смотрителей не ожидало. Но тут уж он ничего поделать не мог, раз им оказалось не по силам спастись самим…

Наконец глухой топот гигантских лап по плотно сбитому песку стих вдали, но Деггубэрт еще долго лежал не шелохнувшись, пока не убедился, что в пустыне наступил покой. Только теперь он заставил себя приподняться, сбросить с лица песок, хорошенько встряхнуть головой и осмотреться.

Вдали слабо мерцали круглые бойницы паучьей вышки, но большого овального пятна света – двери, как он понял – уже не было на том месте, где оно так неожиданно появилось. Никаких звуков с той стороны не доносилось, ни одна тварь возле причудливого предмета не просматривалась. Он торопливо отряхнулся, стер с лица песок, а потом старательно ощупал глаза, веки, брови и скулы, проверяя, не впилась ли в кожу случайно оставшаяся крупица. С пустыней шутить нельзя, светящийся песок может оказаться в любом месте… Затем он перенес вес тела на колени и встал на четвереньки. Приподняв голову, чтобы не упустить из виду чужую вышку, и пятясь задом, подобно Большому-С-Клешнями, он медленно, стараясь не производить ни звука, пополз в сторону побережья…

ГЛАВА 3ПРОПАВШИЕ ЭКСПЕДИЦИИ

Сильнее, Серый! Бей его клешнями! – раздавались со двора крики, и Его Величество раздраженно поморщился: Правящий монарх Новой Южной Страны не разделял со своими подданными придворных забав, полагая их глупыми и низменными, хотя и не запрещал их.

– Пусть тешатся, лишь бы не интриговали, – говорил он иногда Линде Прекрасной, вышедшей за него замуж еще в те времена, когда имя нынешнего монарха писалось не так, как на монарших грамотах – Кеннет Первый, а гораздо проще – Кеннет Точный. Собственно, точность и привела его на престол. Однажды, три десятка времен назад, во время небольшой заварушки в королевском замке кто-то весьма метко попал безвременно почившему монарху кинжалом в сердце… После этого поселенцам Новой Южной Страны гвардейцы нового Его Величества объявили, что Марвел Восьмой скоропостижно скончался от сердечной болезни, и на три дня весь континент погрузился в большой траур. А потом настали празднества по случаю вступления на престол Кеннета Первого – и всем подданным еще три дня надлежало пить огненную воду и веселиться. Было заколото немало домашней скотины, и почти на каждой улице кампусов и городов коптились на кострах туши большущих упитанных жуков или мясистых тараканов…

Слуга-подавала, уловив брезгливый взгляд монарха, поспешил задернуть темную штору, но Линда Прекрасная отвела ее белоснежной холеной рукой и выглянула в окно.

Во внутреннем дворе Крепости-Дворца шли бои Больших-С-Клешнями. Специальную породу этих тварей, питавшихся исключительно сородичами, побежденными в схватке, вывели придворные знатоки еще при прежнем монархе, который и открыл моду на это жестокое и леденящее кровь зрелище. Как и сейчас, во дворе устраивался специальный загон из столь высокого и крепкого частокола, что он легко противостоял мощным клешням злобных скорпионов. В высоту закрытый со всех сторон загон достигал трех ростов, в ширину и длину отмерялось по тридцать шагов. К единственной двери в начале каждого боя вплотную подвозили клети с Большими-С-Клешнями и впускали шестилапых гладиаторов на место поединка.

Затем судья боя доводил чудовищ до бешенства уколами специальной пики, наконечник которой вымачивался в уксусе. Жгучая жидкость разъедала рану, и в какой-то момент рассвирепевшие твари начинали бросаться друг на друга.

Сейчас в загоне во внутреннем дворе Крепости-Дворца бились два Больших-С-Клешнями, особенные любимчики двора Его Величества – Серый и Крестоносец. Серый был уже стар, хитин его от возраста выцвел и вместо черного казался почти белесым. Крестоносцу еще времен десять назад детишки прислуги в шутку ляпнули кувшин с краской об спину, и сиреневые потеки случайно составили кляксу в виде креста. Отмывать его, естественно, никто не стал – жить всем хочется. Даже отягощенного страстью самоубийства сумасшедшего остановил бы тяжелый сумрачный взгляд твари, каждая клешня которой была размером с полугодовалого осла – и он выбрал бы более спокойный способ уйти в иной мир. Так и осталось крестообразное пятно, дав кличку чудовищу, изборожденному шрамами – следами многочисленных побед над сородичами.

Томас Честный, судья боя, наконец-таки раздразнил Крестоносца; тот попытался даже просунуть клешню и выбить несколько столбов загона, да куда там! И в бессильной ярости Крестоносец заметался по загону, случайно зацепив загнутым вверх мощным хвостом тушу Серого. Этим нечаянным касанием он привел себя в окончательную свирепость: жвалы Крестоносца завибрировали с такой скоростью, что почти пропали из вида; во все стороны забрызгала слюна из широко раскрытой пасти. Скорпион запрыгал вокруг Серого и в конце концов напал на него – ударил слева и справа по голове врага обеими клешнями одновременно. Собравшиеся придворные огласили пространство дружным ревом.

Ошеломление Серого было велико, в первые секунды он вообще не двигался, и Томас Честный даже забеспокоился, не убил ли Крестоносец соперника с первого удара – такое иногда случалось и вызывало неодобрение публики. Судья обошел загон, приблизился вплотную к загону в том месте, к которому ближе всего находился скорпион, и кольнул Большого-С-Клешнями пикой через специальное отверстие. Серый рявкнул, дрогнул, успел оттолкнуть пику и ринулся на Крестоносца.

Тот остановился, задвигал хвостом параллельно земле, три пары его коротких лап засучили по земле, а глаза набухли от ярости. Он примерился и прыгнул на Серого, ухитрившись весь свой вес обрушить на голову противника. Что-то в голове скорпиона хрустнуло, но он вывернулся и мигом оказался позади Крестоносца, который не успел опомниться, как уже получал удар за ударом чудовищными клешнями. Клешни Серого кромсали хвост Крестоносца сверху и сбоку, вырывая куски хитина из составляющих панцирь пластин, а вместе с ними – кусочки плоти, от которой исходил неприятный болотный запах.

Толпа внутри Крепости-Дворца снова взревела. «Добей его, Серый! Крестоносец, атакуй! Томас, поддай им пикой!» – неслось со всех концов дворика. Томас Честный, впрочем, не обращал на вопли внимания и следил лишь за ходом поединка; главной задачей для него было не допустить нечестных действий зрителей, делавших ставки на одного или другого Большого-С-Клешнями. Так как суммы иногда доходили до заметных величин, некоторые особенно заинтересованные зрители могли решиться на что угодно. На памяти Томаса еще не потерял свежесть случай, когда очень-очень незаметно в финале поединка к загону прижался зритель-неудачник и надрезал острым ножом лапу одного из боевых скорпионов. К счастью для Томаса, в тот день он не судил бой, а лишь наблюдал схватку, и потому негодование придворных обрушилось не на него. В итоге пришлось полюбоваться зрелищем того, как судью избили до полусмерти, после чего Марвел Восьмой, тоже азартный зритель, сгоряча приказал казнить бедолагу…

Оттого-то во время своей судейской работы Томас Честный старался подмечать все мелкие детали происходящего и внутри, и вокруг загона. Вот и сейчас он потребовал прекратить крики, – иной раз зрители слаженно кричали не просто так, а целенаправленно: существенные колебания воздуха могли подействовать на чувствительные усики Больших-С-Клешнями и тем самым оказать влияние на исход поединка.

Толпа недовольно затихла, а Крестоносец неожиданно очнулся. Он развернулся мордой к Серому и неожиданно для того и для зрителей вонзил левую клешню в глаз противника. Серый тут же перестал лупить Крестоносца и отвернулся вбок, хрюкнув от боли. Из основания его глаза закапала оранжево-зеленая жидкость; Серый как-то странно повел головой вниз, наклонив ее раненым глазом к земле, и замер. Томас успел подумать, что, может быть, эта рана смертельна, но тотчас же Серый резко прыгнул, взвившись в воздух на пружинистых лапках. Он упал на голову Крестоносца точно так же, как тот еще пять минут назад – на его голову. Но свое падение Серый исполнил точнее, вложив в массу удара весь вес своей крепкой туши.

Крестоносец не успел вильнуть и уклониться от прыжка Серого, и его расплющенная о плотную поверхность загона голова треснула поперек хитинового панциря – на землю шмякнулись несколько кусков мясистой желеобразной массы, прежде составлявшей мускульные ткани и мозг гладиатора, потекла густой струей оранжево-зеленоватая жижа. Однако последними агонизирующими движениями клешней Крестоносец успел схватить Серого за победно сжавшиеся передние лапы и откусить одну из них.

Вскоре, однако, Крестоносец замер, его левая клешня дернулась еще раз, но так и не смогла подняться на достаточную высоту, чтобы обрушиться на Серого и нанести тому хотя бы еще одну рану…

Толпа вразнобой разразилась криками: одни придворные как могли выражали радость от победы Серого, другие сердились и ругались меж собой, третьи сожалели о быстро завершившимся бое, четвертые костерили судью, пятые…

Томас Честный передал судейскую пику следующему своему сотоварищу и направился за ворота замка, чтобы в ближайшей таверне пропустить кружечку-другую кактусового пива, от радости, что сегодняшний бой закончился для него удачно.

Между тем к загону подвозили следующие клети с Большими-С-Клешнями, и мало кто из присутствовавших придворных обратил внимание на неприметного бородатого всадника в запыленной, пропитанной потом и грязью одежде. Мужчина, уворачиваясь от дворовой суеты, проехал на скаковом осле мимо загона, остановился у Монарших Залов и спрыгнул с усталого животного. Тяжело дыша, путник открыл массивную деревянную дверь, обитую бронзой, что-то сказал и показал тяжело вооруженному стражнику при входе и стал подниматься по узкой, крутой каменной лестнице. Его плечи были ссутулены, из-за плохо скрываемой усталости.

Монаршая опочивальня – широкая комната с очень высоким потолком, увешанная мохнатыми шкурами зверей, давно не виданных в здешних местах, и заставленная мебелью из настоящего древнего дерева красновато-коричневых тонов, освещалась плохо. Чтобы в ней стало светло, можно было бы открыть все шторы и распахнуть окна. Но правитель хорошо знал, что обязательно найдется смельчак, готовый метко пустить арбалетную стрелу из внутреннего дворика, а потому предпочитал не впускать в опочивальню солнечный свет. И теперь Его Величество, переходя от одного светильника с ослиным жиром к другому, подносил уголек к фитилям и выговаривал женщине, соединившейся с ним в браке:

– Послушай, дорогая, это развлечение не для нас! Для придворных, для гвардейцев, для стражников, для простых пастухов, в конце концов. Но не для правящих особ! Нам другими делами интересоваться следует…

– А мне нравится! – Линда Прекрасная капризничала редко, но сейчас как раз настал тот миг, когда ей хотелось хоть что-то сказать наперекор повелителю. – Кровь разгоняет, заставляет сердце биться сильнее, да и интересно ведь: какой Большой-С-Клешнями победит?

– Какая мерзость… Давай хотя бы пригласим в замок музыкантов! – Кеннет Первый зажег все светильники, но продолжал раздраженно шагать по комнате, сжимая и разжимая кулаки. – Говорят, в Брисбене есть мастера, так дергают струны, что душа распахивается… – он остановился прямо перед Линдой и уставился в лицо супруги.

Линда Прекрасная души не чаяла в Кеннете Первом, но откровенно побаивалась его. Очень крупный, крепко сложенный, без малейших признаков жира, с мускулистыми руками и выносливыми ногами, способный при надобности пройти пешком не одну тысячу шагов или поднять ее саму, словно пушинку, действительно мог внушать неосознанный страх. Большое круглое лицо монарха вид имело хоть и моложавый, но явно принадлежало человеку бывалому, хорошо знающему жизнь. Густые короткие черные волосы слегка вились над светлым лбом правителя, часто прикрытым шлемом, а прямой длинный нос чуть загибался крючком, придавая лицу мужа, даже в минуты ласки и нежности, несколько угрожающий вид. Широкие ладони Кеннета Первого, с мощными узловатыми пальцами, словно с самого рождения были прекрасно приспособлены, чтобы держать меч, кинжал и арбалет, не выпуская оружие в самых безнадежных ситуациях. А глаза цвета морской волны с золотистым отливом смотрели столь пронзительно, что редко кто выдерживал немигающий взгляд правителя.

– Музыкантов… – зардевшись, прошептала Линда. Ее прелестные пухлые розовые губки расплылись в улыбке смущения, а громадные светло-серые глаза расширились: то был верный признак грядущей бурной ночи. Женщина поправила выбившиеся из-под платка пшеничные локоны и удивленно переспросила: – Неужели? Это же безумно дорогое удовольствие…

Его Величество молча кивнул головой и приблизил свои губы к устам Линды, чтобы запечатлеть на них монарший поцелуй, но тут его неожиданно прервали.

Снаружи глухо стукнули три раза в узкую невысокую дверь, обитую плотным синим войлоком. Подавала, до того незримо стоявший у двери, приоткрыл ее на ширину руки. Он выслушал краткие слова постучавшего, кивнул головой и подал голос:

– Ваше Величество, здесь человек из Бинэка. Со срочным сообщением, говорит, очень большой важности.

Кеннет Первый легонько оттолкнул Линду, так и не коснувшись ее губ. Лицо монарха нахмурилось, на скулах заиграли желваки, а вокруг уголков рта образовались несколько складок, говоривших о сильной озабоченности и тревоге. Линда ушла за ширму – на свою половину опочивальни. Его Величество отодвинул тяжелый стул с высокой спинкой и сиденьем, недавно заново обитым ослиной кожей, и уселся за стол. Потом велел слуге: «Пусть заходит».

– Ваше Величество, у меня дурные вести, – торопливо заговорил мужчина, то и дело прерывая слова глубокими быстрыми вдохами, будто боясь не успеть досказать.

Кеннет Первый взял с сундука, стоявшего близ стола, свернутую вчетверо мохнатую шкуру, бросил ее гонцу и велел:

– Садись. Рассказывай, не торопясь, все, что знаешь.

Тот опустился на шкуру, поджал под себя ноги в грязных, рваных штанах, отдышался и продолжил уже более спокойным голосом, но с прежним выражением лица – словно затравленный среди дюн тушканчик:

– Повелитель, я добирался в столицу восемь дней. Шел пешком, бежал, скакал на ослах, чтобы как можно скорее сообщить Вашему Величеству крайне неприятное известие.

– Хорошо, что ты так старался, воин, – похлопал монарх гонца по плечу, а про себя подумал: «От Бинэка до Блэкуэрри можно было бы добраться и за семь дней. Не хотелось бы казнить парня только за вранье: ведь он, наверное, к своей жене забегал, чтобы успокоить ее. А скорее всего, и детей хотел краем глаза увидеть…»

– Отряд, Ваше Величество… – гонец помолчал, подыскивая как можно более мягкие слова. – Ваш особый отряд пропал среди песков в неделе ходу от Бинэка! – и мужчина в огорчении всплеснул руками.

– Руками не маши! – строго проворчал монарх. – Как это «пропал»? Особый-то отряд, лучшие силы, не мог пропасть просто так!

Кеннет Первый занервничал. Особые отряды действительно были его гордостью, очень мощными подразделениями, созданными не только и не столько ради ведения войны, а для иных целей. Там были представители всех групп поселенцев: и воины, и мастера, и знатоки, и гулящие девки, ублажавшие мужчин. Задания Особые отряды – монарх самолично отдавал им приказы – выполняли не совсем понятные придворным, привыкшим к рутинно-разнузданной жизни при прежнем правителе. Мало кто из вельмож мог догадаться, зачем правитель велел знатокам одного из направленных вглубь страны отрядов рисовать окружавшую их местность тонкими угольками и чернилами из корня редкой, скверно пахнущей травы. Причем не так, как территория эта смотрелась обычным взглядом, а как бы с высоты.

Только сами знатоки, возможно, о чем-то догадывались, но и их монарх не посвящал в свои тайны. Лишь по возвращении из похода сводил вместе Верховного придворного знатока и тех знатоков, которые участвовали в походе. Но и эти совещания также тщательно окутывались завесой строжайшей тайны. Каждую новость, пришедшую из тех далеких мест, куда направлялся очередной отряд, Кеннет Первый приказывал сообщать ему в первую очередь. И сейчас было очень важно, чтобы гонец рассказал все, что знал сам, и все, что ему мог передать командир отряда.

– Пропал, Ваше Величество. Они пропали все до единого. Я успел увидеть и понять совсем немного.


* * *

Его Величество был монархом отнюдь не таким простым, не столь чванливым как многие его предшественники. Еще когда при Марвеле Восьмом Новая Южная Страна стала приходить в запустение, а поселенцы потянулись прочь, в соседние страны, Кеннет Первый сам себе дал клятву возродить некогда обширную и могущественную империю.

То, какой была его родина прежде, будущий правитель прочитал в древних книгах. Там встречалось множество слов, совершенно непонятных ему, старикам и даже – это Кеннет Первый понял позже, уже сев на трон, – придворным знатокам. Но общий смысл прочитанного доходил сразу, и ум восхищался несоизмеримым превосходством далеких предков, умевших очень многое, что ныне позабыто напрочь.

Жившие здесь тысячи времен назад люди умели передвигаться по воздуху с помощью диковинных сооружений с длинными рядами круглых окон и ревущих, словно сказочные драконы. Не моргнув и глазом, исторгали они огонь из металлических палок длиной с руку, убивая все на своем пути. Могли без труда говорить друг с другом на непомерно больших расстояниях посредством маленьких коробочек, умещавшихся в ладони. И были способны еще очень, очень на многое…

Возродить эти умения теперь вряд ли было возможно: слишком много времен прошло с тех пор. Никто не мог сказать, как получались в древности все те чудеса – ну, хотя бы умение говорить на таком расстоянии, которое и на осле не проскачешь за десять дней. Так что чародейства пусть останутся чародействами, считал монарх, а кое-что – былое могущество, например, большой по численности народ вернуть вполне в состоянии. Но страна, которую Кеннет Первый намеревался превратить в цветущую империю, по сути, была совершенно ему неизвестна. Ее границы, горы и долины, крики и пруды, количество кампусов и городов – все представлялось только в общих чертах.

Особые отряды, которые первым делом создал новый правитель, и должны были ее исследовать. Кроме того, хорошо оснащенные подразделения защищали обитателей далеких селений от постоянных набегов многоногих. Сообщения о стычках со скорпионами, пауками, цикадами и прочими тварями приходили постоянно, и очень скоро Кеннет Первый начал видеть главную угрозу своей империи не в соседях-людях, а в чудовищных тварях, пришедших на приграничные земли невесть откуда. Они нападали все чаще, а сами все увеличивались и увеличивались в размерах, словно трава после редкого дождя.

Два времени назад он решил нанести ответный удар и послал крупный особый отряд в пустыню: найти гнезда многоногих и уничтожить там самих тварей и их яйца. Каким способом воины смогли бы выполнить указ Его Величества, придворные знатоки пока не ведали. Ученые мужи не знали даже, где у монстров наиболее уязвимые места, куда лучше целиться из арбалетов и какие части тел лучше рубить топорами, а какие – колоть пиками и резать мечами. Но как-то следовало начинать борьбу, и посланным в поход знатокам предстояло это узнать.

О своем пути отряд докладывал каждые три дня, и в посланиях содержались вести, одна печальнее другой. Про начисто разоренные кампусы, опустевшие вышки, разрушенные дома, запятнанные высохшей кровью мужчин, женщина и детишек, вытоптанные дворы с огородами и садами, засыпанные песком колодцы – главное сокровище поселенцев. Про сморщенные шкуры ослов и собак с полностью высосанными внутренностями. И во всех поселениях – сети, сети, сети… развешанные между деревьями и сплетенные внутри домов, протянутые от забора к забору и слипшиеся комками в выкопанных заранее ямах… сети с останками попавшейся


Содержание:
 0  вы читаете: Поединок : Майкл Нортвуд    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap