Фантастика : Социальная фантастика : И я там был..., Катамаран Беглец : Наталия Новаш

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49

вы читаете книгу




В сборник включены фантастические произведения разных направлений. Главная их тема — человек, выходящий в космос, за пределы Земли, за пределы подтвержденного тысячелетиями земного опыта. Что новое и непредвиденное встретит он в будущем при контакте с иным разумом? И чего ожидает от этого контакта сегодняшнее — обремененное земными заботами человечество? Как решит оно свои проблемы и каковы пути собственной эволюции?..


Содержание:

Наталия Новаш. Лето с племянниками (повесть)

Наталия Новаш. И я там был… (повесть)

Наталия Новаш. Пока не зашло солнце (рассказ)

Наталия Новаш. Ночь святого Христофора (рассказ)

Владимир Куличенко. Катамаран «Беглец» (повесть)


Художник Е. А. Карпович

Определяющее значение в любом человеческом предприятии имеют качества самих действующих лиц. А. Печчеи. «Доклад Римскому клубу»

Наталия Новаш — И я там был…

Владимир Куличенко — Катамаран «Беглец»


Повести

Лето с племянниками

1

Встав «на зорьке, часов в одиннадцать», как любили говорить племянники, мы знали, что не проспим прелести июньского утра.

Когда мы вставали на самом деле, никто не знал! Высыпались вовсю, а смотреть на часы и в голову не приходило. Единственный дачный будильник стоял незаведенный на комоде.

Лето выдалось не из жарких, по ночам шли дожди, и распогаживалось лишь к полудню. Как раз к нашему пробуждению солнцу удавалось растопить облака, и мы вроде бы заставали утро — выбегая с веранды в росистую после дождя, познабливающую тишину сада… Сад только просыпался. Только-только начинали скользить по зелени холодные краски запоздавшего солнца, выползавшего к нам из-за темной громады соснового леса, что подступал к самой даче. Пулей ворвавшись в дом, мы наскоро завтракали в холодной кухоньке. Бутерброды да кружка молока — на большее не хватало моей утренней фантазии. Сбежав с крыльца, я еще успевала плеснуть себе в лицо обжигающей водой из артезианского крана — эту процедуру мои племянники демонстративно презирали, — и мы шли загорать. Так это у нас называлось. Даже если на всех были куртки, а я прихватывала на всякий случай зонтик… Ох уж это слякотное лето!..

Если на соседних дачах присутствовали наезжавшие время от времени горожане, я брала для солидности шезлонг, книгу, надевала темные очки, и мы, все вчетвером, чинно направлялись к лесной калитке.

Со стороны предполагалось, что я буду читать-посиживать в кресле где-нибудь на солнечной поляночке и время от времени как более старшая — все ж таки год учусь в институте — отдавать ЦУ резвящимся вокруг племянникам.

«Ха-ха! Как бы не так…» — думала я и заранее чувствовала, как разноется к вечеру моя нога, с которой совсем недавно сняли гипс. К счастью, соседи-дачники не были охотниками до леса и тем более до дальних прогулок. Они мирно копались в своих наделах и загорать предпочитали в лучшем случае на крышах дач, дабы не наносить ущерба крошечным угодьям. Не ляжешь же, в самом деле, на клубнику и помидоры?

В то утро за завтраком не было энтузиазма. Катя зевала. Виктор мученически допивал любимую «кислуху» из большой кружки и без очков совсем щурил близорукие глаза.

— Отчего не в настроении, молодой человек? — спрашивала я в высшей степени ободряющим тоном, но ожидаемого эффекта не добивалась.

Племянники не выспались. По обыкновению был превышен полуночный норматив рассказов на сон грядущий: вечных вариаций на темы «про синий ноготь», «черную руку», «светящиеся глаза» и прочих «страшных анекдотов». Я всегда засыпала удовлетворенная под их возбужденный шепот: «Нет, жив, жив еще великий и могучий!..» Когда точно засыпали мои племянники, для меня оставалось загадкой. Какое счастье, что их родители об этом ничего не знали!

После завтрака мы чинно шли по саду меж ухоженных моей тетей грядок, по проложенным с геометрической точностью тропинкам, с обеих сторон которых еще недавно цвели нарциссы, а теперь только зеленым обрамлением щетинились подрезанные серпом листья. Мы старательно обходили разросшиеся кусты роз, избегая стряхивать на себя росу; касались мокрых, еще спящих головок — пионов; вдыхали запахи и резко поеживались от холодной утренней влаги. Но брать с собой лишние теплые вещи мы не любили. Вооруженные удочками племянники вежливо помогали мне нести шезлонг.

Как только мы закрывали за собой калитку и скрывались в соснах от возможных любопытствующих взглядов, я вздыхала с облегчением: «Хватит! В конце концов, я действительно ковыляла здесь чинно, как взрослая, целый месяц!»

Мы вырывались на свободу. Я закидывала шезлонг в кусты, и тут начиналось невообразимое.

— Красота! — звонко говорила Катя, шлепаясь наземь, и, обхватив колени руками, перекатывалась через голову. Тропинка здесь расширялась. По ней никто не ходил, кроме нас, она была тут просто не вытоптанной травяной полянкой. Наше любимое место для утренних упражнений!

— Красота, — восклицала Катя еще раз и снова делала кувырок. Ее совсем голубые теперь глаза были сплошной восторг и ликование. Губы, смеющиеся щеки, все ее милые черты и даже длинные ресницы, сомкнувшиеся вмиг над зажмуренными от удовольствия глазами, — все в ее запрокинутом личике аккумулировало сейчас такую радость, что казалось: вот-вот эта радость вспорхнет и улетит куда-то. Как она умела восхищаться!

Вслед за Катей кувыркался Виктор, ее старший брат, уже ходивший в школу. Но делал он это не так, как Катя, по-своему: не приседал, а разбегался, будто акробат в цирке, и опирался при кувырке на вытянутые руки. Он очень напоминал сестру — такой же худенький и темноволосый, а вот глаза его были карие и страшно живые, как у старшего из двух моих взрослых двоюродных братьев.

Серьезная и молчаливая Наташа — шестилетняя дочка моего второго взрослого брата — наоборот пренебрегала такими забавами. Тоже кареглазая и крепенькая, точно грибок боровичок, смотрела она из-под своей короткой стрижки чуть потупясь и как бы издалека…

Я, мысленно разбежавшись, все же не решалась кувыркаться: опасалась за больную ногу. Может быть, и зря…

Мы проносились через лес и через кусты, а там, на краю черничника, у залитого солнцем поля, где чирикали птицы, нас уже ждал серьезный Димка. Он стоял по колено в клевере; за спиной у него вилась тропинка, взбиравшаяся по склону холма. Он хитро чуть улыбался сейчас, поглядывая на меня издали.

Всеми силами старался подавить предательскую улыбку, но она не слушалась и освещала загадочно его умное лицо, лицо вполне сформировавшейся личности. Порой я даже ловила себя на чувстве, что передо мной — совсем взрослый, много размышляющий человек, который знает, что случится через минуту! И я-то помнила, какими задумчивыми и стеснительными бывали его словно лучившиеся теперь из глубины глаза…

«Держись! — говорили его глаза. — Сейчас я тебе отколю такой номер!»

Уж он-то предвидел, какая реакция последует с моей стороны. «Ну, Димуля, такой-сякой, — скажу я после очередной выходки. — Давай сюда свою руку — и я отведу тебя домой к маме!»

Он знал, что не отведу. Улыбался понимающе и молчал, и я не могла себе объяснить, как этот умный медлительный ребенок, спокойной своей рассудительностью и основательностью слов и действий напоминавший своего деда, как может он превращать моих детей в сущих бесенят?

С ним они полностью выходили из-под моего контроля, что меня, вправду говоря, в глубине души немного оскорбляло. Взрослые считали Димку тихим и послушным ребенком и вовсе не могли вообразить, какой он сатана! Я часто, не скрывая, злилась на него, он же в ответ платил мне подчеркнутым пренебрежением.

Пока я обо всем этом размышляла, на ходу пощипывая чернику, мы приблизились к полю. Димка по-прежнему стоял в картинной позе и на том же месте, где нас с ним как-то сфотографировал Игорешка. Снимок здорово получился. Даже Алесь изъявил желание приехать на дачу порисовать Димку. В пятницу, после экзамена, о чем известил письмом.

В Димке и впрямь было что-то достойное руки художника!

И тут этот бесенок проделал-таки хорошо и заранее, как видно, продуманный им маневр. Взвился неожиданно перед самым моим носом и стремглав кинулся прочь… Но не тропкой, а напрямик, призывая и всех помчаться так же.

И они помчались! Вперед, по полю, по посевам, взметая фонтаны земляных брызг из-под пяток, кувыркаясь и вытаптывая плеши в зацветающем клевере.

Я позволила себе тоже пробежать по полю и все-таки поймала Димку. Молча, с досадой потащила его на тропинку. Мы шли с ним за руку, предоставив остальным беситься вволю. Я знала, что без Димки это скоро кончится. Первое время он еще по инерции вырывался, а потом спокойно зашагал рядом с явно довольным видом, улыбаясь все так же загадочно. Я даже подумала, уж не специально ли затевает он всю эту ерунду? Может, ему просто нравится пройти со мной вот эдак, за руку, и оказаться в центре моего внимания?

Я глянула на племянников. На сей раз безобразие продолжалось дольше обычного. Они умчались куда-то почти на середину поля, и звонче всех раздавался Наташин визг. Как видно, она перехватила инициативу. Озорничая, смотрела издали в мою сторону, кричала мне что-то и явно поддразнивала, чтобы ее тоже половили.

«Черт возьми! — думала я. — Ну и что, что я старше их всех! Почему я должна их вечно осаждать? Почему и я не могу помчаться по полю и, как Катя, например, раскинув руки, рухнуть со смехом в зеленый клевер?»

От обиды я припустила с Димкой через поле и закричала им, что мы первые прибежим к озеру.

«Ага! Не догоните! — входила я в роль, видя, что дети клюнули и выбираются на тропу. — Первое место наше!»

И вот тут-то, с того момента, когда мы действительно первыми подбежали к дороге, и начались события этого странного лета.

Тяжело дыша, мы стояли на вершине невысокого холма. Прямо перед нами лежала пыльная грунтовка, отделявшая поле от начинавшейся за нею пустоши, где в низине, скрытой неровностями местности, и был заветный пруд. Справа, куда спускалась дорога, — за полем и за лесами — была Ратомка. Слева, как на ладони, — небольшой хутор. Мимо нас карабкался на подъем грузовик. Казалось, он взбирается вот так уже вечность… И словно холодом обдало нас после того, когда он, наконец, проехал. Как проехал — вот в чем дело! За этим нам почудилось вдруг что-то неестественное. Даже страшноватое. Мы стояли, остолбенев, и ни одна толковая мысль не пришла мне в голову. Я лишь подумала: «Нет, правда, что-то не так…» А вслух произнесла:

— Машина как машина… А чего-то не хватает… Правда?

Пыль поднялась столбом, и ее медленно сносило в нашу сторону.

— Мотора… — подсказал Димка задумчиво. — Если в гору, знаешь, как ревет?! А тут…

Я не шелохнулась. Действительно… Так могла проехать… телега. Повозка. Но не ГАЗ, не МАЗ и не трехтонка — я не очень разбиралась в этих самосвалах.

— «Колхида» была, — тихо подсказал Димка, и я опять удивленно на него уставилась. И вправду, привычного шумного рева двигателя на этот раз слышно не было. Грузовик удалялся. Беззвучно катился вниз, только погромыхивая на ухабах, и я смотрела во все глаза, как его подбрасывает в разъезженных колеях… Конечно, теперь, на спуске, это не было странным — он мог ехать накатом. Но накатом он никак не мог подниматься в гору. Это мы с Димкой хорошо понимали. Мы по-прежнему стояли и молчали, но я чувствовала: это неожиданное столкновение с чем-то, не укладывавшимся в нашу обыденную жизнь, уничтожило тот неуловимый барьер, который отделял меня прежде от Димки. Что-то вдруг изменилось…

— 39–16… Я вспомнил номер, — прошептал он серьезно и до того, как прибежали эти черти, успел рассказать мне, что уже видел здесь, оказывается, эту «Колхиду» и другие такие же, с бесшумными моторами. А Виктор смеялся и про двигатели не верил, считая рассказы Димки чистейшей выдумкой…

Отставшая было компания шумно догнала нас и, спрашивая на ходу, чего это мы тут, как дурачки, стоим, с криками помчалась к озеру…

Меня несколько удивило, что Димка не стал доказывать Виктору свою правоту. Ведь мог заручиться сейчас моим словом. Вид у него был серьезный — совсем без улыбки, задумавшись, смотрел он в землю… Но это и было как раз на него похоже. Серьезность. Не нужен был Димке легкий выигрыш…

Племянники мои радостно орали на берегу. И мы пошли к ним, все так же — за руку, молча, думая совсем не о чьем-то дутом первенстве, а о странной машине. Теперь мне припомнилось, что были в ней и другие несуразности. Вот, например, цвет. Уж слишком казался ярким для ездившей по таким дорогам машины, простого сельского грузовика. Кабина с номером приличной давности совсем не была обшарпанной или даже пыльной. Вот-вот! Уж непыльной-то быть не могла!

— Раз уж так, — вдруг сказал Димка, опять непонятным образом подхватывая мои мысли, — давай я тебе покажу и трещину! — И он решительно потянул меня к нашему лесу, туда, где давно скрылась машина.

Ну, нет! Племянников я не могла бросить. Черт-те что вытворят там, на озере! Все-таки они были на моем попечении… Я хотела сказать Димке: «Все равно мы ее уже не догоним… Эту машину…» — и только собралась раскрыть рот, как сам он, почувствовав, видимо, мои колебания, передумал. Постоял, что-то молча вычерчивая на песке носком сандалии… и через минуту мы вместе шагали к озеру.

Впрочем, «озеро» наше вовсе не было настоящим озером. Это был пруд, в котором купались и пили коровы и к которому бабушки, пока не было здесь меня, спроваживали с удочками племянников и Димку, чтобы дать им хоть какое-нибудь занятие.

На пруду стояла жарища. Ни единого деревца или кустика не было на берегу. Одни камыши и пустырь вокруг. И хотя обычно, независимо от погоды, целыми днями хорошо клевали караси, рыбалка в этот раз почему-то не клеилась. Мы немножко посвистели на аире, пошлепали босиком по воде, но настроение было неважнецкое. Наши с Димкой задумчивость и даже вялость, видимо, мешали всем. «Без мотора… — думала я, — …без мотора? — и никак не могла избавиться от этой мысли. — Неужели видели только мы?»

2

До конца недели мы все так же ходили «загорать», выбрались еще пару раз на рыбалку, но в общем-то в жизни нашей ничего не менялось, если не считать моих окончательно наладившихся отношений с Димкой. Но он все чаще пропадал где-то со стареньким родительским «Любителем», который, для пущей конспирации, засовывал в полиэтиленовый мешок, предназначенный для маслят. (Одна я знала, что он прячет в этом мешке.) А в пятницу выпросил у меня «Зенит» и, уже без всякой маскировки, с двумя фотоаппаратами за спиной удалился в сторону ратомского леса.

В ожидании Алеся я решила не отлучаться с дачи и устроить хозяйственный день: полить огород, поморить тлю на розах и к приезду родственников навести в доме порядок. Они к нам приезжали по воскресеньям, заваливали нас продуктами, заботливо одолевали хозяйственной помощью и наполняли окрестности запахами парящихся и варящихся деликатесов. Всю оставшуюся неделю я потихоньку варила нехитрые обеды, поливала одни только огурцы и порой страшно жалела, что из-за ноги сорвался мой поход. Но больше всего в такие минуты меня угнетала отложенная на осень сессия. Она омрачала мне в общем-то неплохую жизнь: я боялась, что будет хуже. Конечно, порой скучала без всей нашей ненормальной компании, шагавшей теперь с рюкзаками по тропам Приэльбрусья. Даже по этому оболтусу Алесю соскучилась, но рада была, что не приезжал. Пусть лучше готовится и сдает экзамены, а то снова не поступит в свой театральный и будет весь год изображать непризнанного художника!..

В делах по хозяйству всегда стоит начинать с самого неприятного. Опять розы заела тля! Именно на этот сорт — «Супер Стар» — на всех окрестных дачах нападают болезни… Остальные себе растут как ни в чем не бывало! Я раз за разом сыпала горсть серы в лейку, набирала воды из бочки и тщательно размешивала палкой раствор. Потом начинала методично поливать… И снова вспоминала тот день, когда появилась тут в первый раз…

По обеим сторонам дорожки, где сейчас набирали силу крепкие темно-красные стебли с колючками, отцветали в тот день поздние махровые нарциссы… Пахло травой и влагой, а из зеленого частокола узких торчащих листьев, росших тугими пучками от сильных луковиц, глядели золотистые головки душистых жонкиллей и белых маленьких поэтац.

Лейка совсем засорилась. Я кончила поливать розы желтой гадостью и удовлетворенно глядела на результаты своего труда. Вовремя я успела: неделька — и зацветут! Жалко будет цветы портить. Все листья были в грязноватых разводах, мутными струйками стекал с бутонов раствор… К утру все высохнет, выступит порошком сера, и, пока не пройдет дождь, всем будет видно, как рьяно я борюсь с тлей. А вообще, ну их к бесу, эти розы. То тля, то парша, столько с ними возни!

Я поставила лейку в сарай и, пользуясь редким моментом, когда племянники отсутствовали, решила просмотреть литературу для реферата по психологии. Устроившись на крыльце с монографией Кречмера, в пух и прах разнесенной на лекциях нашего профессора, я наслаждалась, как гурман. Подобрав достаточный материал для критического обзора, усвоив вполне опыт автора, начала мысленно развлекаться, отыскивая скрытые черты преступности в форме черепа родных и близких… И тут в дальнем конце сада я увидела чью-то знакомую толстую фигуру, которая, громко отдуваясь, упорно пробиралась меж гряд… Это была соседка Марья Петровна, она явно несла мне свежую новость. Женщина паникерская и суматошная, она тем не менее вызывала у меня симпатию вечной своей добродушной наивностью; к тому же — а может, это все и определяло — она была любящей Димкиной бабушкой. Я почему-то пользовалась у нее авторитетом.

Одетая в свой затрапезный халат из красной фланели, Марья Петровна приближалась ко мне «задами», охая и вздыхая, осторожно ступая в домашних тапочках по только что политым дорожкам. Подойдя, наконец, к дому, она уселась со мной на ступеньку, опустила ноги на проволочную сетку, лежавшую у крыльца, и долго шаркала тапками, избавляясь от налипшей на них грязи. Я втайне порадовалась за бедных родственников, глядя на эту грязь. Размокшая после полива земля производила впечатление жирного добротного чернозема. «Молодец тетя! Это крупная победа!» — с одобрением подумала я. Сколько ведер навоза и торфа пришлось перетаскать тете на себе, чтобы удобрить почву! Но я постаралась взять себя в руки и не допустить на лицо торжествующую улыбку. Марья Петровна могла ее истолковать неверно: тапки были вконец испорчены, грязь не счищалась, а один помпончик совсем заляпан… Но Марья Петровна не выказывала огорчения. Ей было не до того. Она торопилась отдышаться и приступить к рассказу…

Я даже закрыла книгу, потому что знала: при том словоизвержении, что сейчас обрушится на меня, прочитать не удастся ни строчки. И Марья Петровна начала…

Оказывается, Паничиха, наша толстая сторожиха, зимой и летом одетая в заячью телогрейку и, по причине хронического шейного радикулита, вечно закутанная в серый пуховый платок, видела на дороге посинелого «мужука»…

— Синего? — уточнила я.

— Совсем! — сказала Марья Петровна. — Голого… в шесть утра!..

Из последовавшего далее рассказа я поняла, что, встретив странного незнакомца, кумушка Марьи Петровны жуть как его напугалась. Тот посмотрел на нее — и бежать, а сторожиха чуть со страху не померла.

Димкина бабушка сделала перерыв, посмотрела на меня значительно, и по всему ее виду можно было догадаться, что вот теперь-то будет сказано самое главное. И впрямь, из дальнейшего рассказа последовало, что дело не в мужике и не в Паничихе. Та была, конечно, авторитет не хуже моего! Но видела-то Паничиха на прошлой неделе! А она, Марья Петровна, к тому это вспомнила, что тоже видела — и не далее, как сегодня…

— Я к тому тебе говорю, сторожиху-то вспоминаю… что не просто там одного или даже бы и двоих! Где там! Цельный день, почитай, с утра, ну, куда ни пойду… этих вот мужуков вижу!

Я с опаской повернулась к Марье Петровне. Такой я ее еще не видела… Все вычитанные примеры из учебника психиатрии разом всплыли в моем сознании. А она доверительно продолжала:

— Вот хотя бы тогда, с утра… Видела, представьте, двух мужуков, встретила по дороге! Не голых, зато вдрызг пьяных и с цельными сумками пустых бутылок! По две сумки в руках тащили. Само собой, сдавать несли. Только куда? На станции-то принимают после обеда. Это кто ж в здравом уме в Ратомку-то в такую рань понесет? А шли они как раз от Ратомки — навстречу нам с Димочкой шли. Мы-то с хутора с молоком возвращались… Знать, на хутор они бутылки тащили! Или в Зеленое… Да и там, никак, не с утра принимают! — Марья Петровна даже руками всплеснула в удивлении, но тут же умильно промокнула слезу уголком фартука, как всегда делала, если мысли ее ненароком переключались на Димочку. — А он-то, Димочка, так испугался, так испугался! Покраснел весь, кулачки сжал и гневно так на них смотрит! Это ж, вы представляете, алкоголики! У нас, здесь, пьяницы?! Ну, откудова им тут быть? Один был, ясное дело, сторож, больше некому. А другой — его зять, молодой какой-то, незнакомый. Тогда-то я его как следует не рассмотрела… Потом уже! И как увидели они нас с Димочкой, как увидели, — взахлеб продолжала Марья Петровна, — обомлели враз, глаза выпучили! Сумки в лес — и бежать, так испугались. И уж так мы с Димочкой перепугались!..

Я ничего толком не понимала. Кто кого испугался и кто чьи сумки со страху бросил? А Марья Петровна суматошно размахивала руками, перебивала себя и все бубнила, поводя испуганными глазами:

— Сумки-то — в кусты! Как кинут!.. Бутылки рассыпались, а сами — бежать! И Димочка тоже так испугался. Весь дрожит и, как взрослый, грозно так на них смотрит, вот-вот кинется… Это надо же, так ребенка перепугать!

И опять я не поняла, кто же все-таки бросил свои сумки: они с Димкой или те двое, и кто кого испугался. Надо было выяснить попоздней у самого Димки, от Марьи Петровны толку все равно не добьешься. Решить, что ребенок испугался, могла только она, даже из ее рассказа следовало, что Димка, как взрослый, возмущен и разгневан. И потом, доверять ей было вовсе не обязательно. Женщина она слабонервная. Дышит эдак тяжело, и лицо покраснело. Руки дрожат…

Я обрадовалась, что все так быстро и просто кончилось. Но не тут-то было! Оказывается, Марья Петровна сделала только маленький антракт в рассказе. Была еще и вторая встреча.

— Идем мы после обеда в Ратомку, а навстречу — опять эти самые мужуки… у леса… Одно не пойму… — призадумалась Марья Петровна и растерянно замолчала.

— Что? — спросила я вежливо.

— Отчего это Димочка не накинулся на них, как давеча?.. Утром-то как закричит: «Зачем взяли? Чтобы все бутылки назад снесли!» А теперь — спокойно на них смотрит, будто так и нужно, что они эти бутылки тащут…

— Кто они-то? — не улавливала я нить рассказа.

— Ну, эти, сторож… и его зять, которого утром-то не рассмотрела. Старый промчался, как на пожар! Заведенный прямо, глаза — ненормальные… А второй-то, что сзади шел, спрашивает: «Вы не подскажете, как пройти к садовому обществу «Ромашка»?»

— Ну, и?.. — напомнила я Марье Петровне, которая вдруг отвлеклась и с интересом рассматривала нашу белую сирень у калитки.

— Объяснила я ему на свою голову! Прямо пойдешь, а потом налево… А мы с Димочкой дальше идем. Лес прошли, полдороги до Ратомки остается — как раз на краю поля! И вдруг, батюшки! Под той сосной, где аистово гнездо, сидит этот самый зять! Меня увидал и теми ж в точности словами спрашивает: «Как пройти к садовому обществу «Ромашка»?»

— Может, это не он был?

— Да где ж не он?! Нечистая сила! В синих этих… штанцах обтертых, шарфом своим обмотан и с ящиком за плечами!.. Только вот… без бутылок вроде… — засомневалась Марья Петровна.

Я хотела было поддержать возникшие сомнения, но опоздала.

— Да нет, тот же, тот же красавчик! Патлы длинные. Хоть и без бутылок!.. Зато с сиренью! Целый букет валяется. И шапку желтую нацепил! Ну, думаю, стиляга, побывал уж на наших дачах, в сад к кому-то залез, лесом назад сиганул — и опять спрашиваешь? Думаешь, не узнала? А он, и впрямь, вопрос повторяет — уже громче! Думает, что не слышу. Злость тут меня взяла. «Ах, ты, говорю, алкоголик! Чтоб ноги твоей не было у нас на дачах! Знаю тебя прекрасно. Милицию позову!» Он глаза выпучил, рот открыл: «Откуда вы меня знаете?» Будто четверть часа назад нас не видел! «Зять, говорю, как не знать! Ждем таких зятьев, не дождемся!» Ага! Побледнел весь и шепотом: «Не можете меня знать. И я вас впервые вижу». Тут не выдержала моя душа: «Как это так — впервые? Память, что ли, отшибло? — в глаза бесстыжие его смотрю и на ребенка показываю. Димочка у нас заметный. — Может, его-то хоть вспомнишь?» Он на Диму взглянул и, вижу, узнал его, узнал, голубчик! Покраснел весь и как сирень свою на землю кинет!.. «Ноги моей у вас не будет! Так, говорит, и передайте…» Нахал! Кому это я буду передавать? Сам со сторожем объясняйся! А если дежурить за него вздумал, так деньги мы не тебе платим…

Я отвела Марью Петровну на веранду и накапала валерьянки.

— Фу, фу… — принюхалась она, отталкивая мою руку с рюмкой. — Что ты мне за отраву даешь?

— Валериану… — удивилась я.

— Да знаю я валерьянку! — отмахнулась Марья Петровна. — От рук твоих химией какой-то смердит…

— А… — вспомнила я про серу и засмеялась. — Нечистой силой пахнет!

— Что-что? — всерьез всполошилась Марья Петровна.

— Розы я поливала от болезней раствором серы…

— То-то запах знакомый! — вспомнила с облегчением сразу повеселевшая Димкина бабушка. — И наши давеча все розы брызгали… А у соседей в саду — вообще сплошь белым облито… Любят нынче эту химию… Тьфу!

— Вот видите, — входила я в раж. — И на всех участках так! А ведь в старину считалось: где черт появится — серой запахнет. Как нахлынет теперь на наши дачи нечистая сила!..

— Да ну тебя… Шутишь все! — догадалась Марья Петровна. Но на всякий случай перекрестилась и залпом выпила валерьянку.

— Ох! — всплеснула она руками, отдавая мне рюмку. — Картошка сгорит! Картошку для Димочки варить поставила…

С проворством, которого трудно было ожидать от столь представительной особы, она сбежала с крыльца и заспешила к своей даче.

Я решила не ломать голову над рассказом Марьи Петровны, а отложить новости до Димкиного разъяснения. Но его, как назло, не было в тот день до самого вечера. Где-то он пропадал с моим «Зенитом»… И только когда стемнело и мы с племянниками по заведенной традиции уже уселись у костра печь картошку, появился Димка, хмурый и необщительный, как в те редкие дни, когда к нему приезжали родители. Но поговорить о событиях все-таки не пришлось, потому что у костра появился новый человек.

Костер мы разжигали возле дачи, прямо за проволочной сеткой под соснами. Большой не разводили, чтобы искрами и дымом не опалило хвою. А небольшой костерок с еле заметным пламенем был залогом полного невмешательства взрослых.

Сидели мы всемером, не больше. Обычный наш расширенный состав. Вообще, надо сказать, бабушки мне доверяли и довольно скоро после моего появления, когда, наконец, окончательно удостоверились, что у нас тихо и спокойно, сами на костер перестали показываться, чему были, по-моему, страшно рады. Помню, как уходили они удивленно. На цыпочках. Будто спугнуть боялись наше хорошее поведение!

Я и сама удивляюсь, с чего это у нас так было. Даже Игорь, которого никто не любил, не гонялся за Олькой. Они были самые старшие, перешли уже класс в шестой и вечно дрались. А когда Игорь еще начинал задираться с Катей, а Виктор по-взрослому за нее заступался — тут вообще возникала свалка! А потом, в отместку за все, Игорешка отказывался собирать хвою для костра и принципиально сидел на пустом ведре, греясь за счет других, и тогда «общественность», отстаивая справедливость, вновь принималась на него нападать…

Я всегда защищала Игоря. Он один, не считая Димку, умел пользоваться фотоаппаратом и снимал меня в этой малолетней компании.

В общем, так было только при бабушках и сразу вдруг изменилось в тот день, когда я вздумала прочесть английскую сказочку. Взяла с собой, чтобы инглиш не забывать. Никого я тогда толком не знала, сидела себе, переводила, присматривала за племянниками. И Олька вдруг попросила: «Читай!» Я стала вслух. Как сейчас помню — о чудесных братьях… Один умел жить совсем без воздуха, другой — делать свои ноги какой угодно длины, а третий — придавать телу такую прочность, что не брал даже огонь… И такая вдруг тишина — сидят, слушают! Мне даже смешно стало. Вот что значит — новая информация! Сказку эту, похоже, никто раньше не слышал, даже не знаю, есть ли она на русском. Так и повелось: я им — новую сказку, а они за это — никакого беспорядка. Хотя, конечно, иногда и случалось…

И вот, значит, в тот вечер, в пятницу, когда позже других появился Димка, сидели мы эдак всемером, пекли картошку и вдруг видим: стоит у костра человек. Человек как человек — молчит, греется, запросто так, будто каждый раз с нами картошку здесь печет. Я, естественно, подумала: «Чей-нибудь папаша. Ведь суббота завтра. Как-никак пора и родителям показаться!»

Все так ничего. Костер потрескивает, смолой пахнет, дым глаза выедает. Все сказку слушают, от огня оторваться не могут. Один Димка во все глазищи на незнакомца смотрит. Никогда я Димку таким не видела! А тот человек вроде бы его и не приметил. Сперва. Потом-то, как увидел, — сразу растаял!

Но это все было после. Сидим мы, значит, и ждем картошку. Соль на газетке в руках у Ольки — как глянем, слюнки текут. Холодно меж тем становится, озноб пробирает. У огня греемся, поближе к костру садимся. И гость с нами, будто сто лет знаком. Вид у него, однако, был странный. Домашние тапочки на ногах. С помпончиками, знакомые какие-то тапочки. Одет вроде как в тренировочный костюм — не разобрать в темноте — да еще в безрукавку какую-то сверху, а щека платком обвязана. Может, зубы болят, может, — шея… Ясное дело: в огороде человек работал и пришел свою ребятню проведать. (Я-то их родителей совсем не знала. Только бабушек.) Принес нам какие-то досочки и в костер бросил, щепки какие-то. Строгал, может, что, двор прибирал. Мало ли что в хозяйстве лишнее, а нам на растопку кстати.

Тут Сержик пришел с картошкой. Мне протягивает, просит в долю включить. Его бабушка всегда со своей присылает.

Вообще-то он глухонемой — родился таким, но все по губам понимает и сам пытается говорить, потому что ходит в особый садик, где по заграничной методике учат этих несчастных воспринимать звуки и воспроизводить их, совсем не пользуясь слухом. Если в двух словах — все просто: ребенок и мать или учительница прикладывают губы к туго надутому воздушному шару, что ли… Ребенок попросту чувствует своими губами слова говорящего — в виде вибрационной последовательности — и запоминает… Так и познает мир… и учится сам произносить слова! Правда, странно у Сержика получается, и я всегда поражаюсь: как можно — от рождения не слышать своего голоса, не знать даже, что же такое звук, не нуждаться в нем вовсе — и понять этот, в сущности, беззвучный, мир! Как мы, и почти не хуже нас, и к нам же еще снизойти: научиться издавать какие-то звуки, по-прежнему их не слыша, чтобы мы его — Сержика — понимали! Он-то нас и так понимал прекрасно. Впрочем, и это было мое давнее убеждение: в детстве можно научиться чему угодно! Даже телепатии, лишь бы учили…

Вложили мы картошку, что Сержик принес, закопали в золу, костер передвинули и готовую достаем. Отвлеклась я с Сержиком — он мне втолковывал, что бабушка просит завтра утром молоко за нее забрать у хозяйки на хуторе. Потом прислушалась, о чем все говорили. А разговор как раз с незнакомцем завязался. Слышу, Димка спросил:

— Машину вы где оставляете?

Незнакомец наш как-то привстал, встрепенулся весь, словно вот-вот взлетит… и тут я увидела озаренное пламенем его лицо. И поняла, что сразу показалось мне в нем необычным… Ничего-то наши дети не разбирают, ничего не чувствуют! Привычные они — к странностям, эти дети… И сразу вспомнилось все, что предстояло досдавать в сессию. Патологическая психология с полным курсом психиатрии. Десятки болезненных лиц всплыли в памяти, и стало мне как-то нехорошо.

Старые психиатры называли это «чувством шизофрении». Это когда человек болен или скоро заболеет.

Появляется что-то в глазах… непередаваемое словами, но отлично видимое специалистом. Вот стоит рядом с тобой человек, разговаривает… Но кажется, будто смотрит он не на тебя вовсе и даже не в наш мир. А если и взглянет, то тоже — как бы и не из нашего мира, будто пребывает он наполовину в другом времени и другой реальности и переводит тебе чужие мысли…

Наука пока объяснить этого не могла. Было, как всегда, много гипотез и якобы толкований, совсем не раскрывающих сути. Я же считала, что у большинства людей такого особого выражения глаз просто нет — есть только у меньшинства. Ну, а среди них попадаются, конечно, и больные. Я всегда мечтала встретить нормального человека с подобным взглядом. Может быть — теперь?..

Я не успела даже хорошенько рассмотреть незнакомца, как того вдруг не стало. Он не исчез, нет… но только медленно, при всех, начал таять в воздухе. Изображение его внезапно словно дрогнуло, заколебалось в жаре костра — так воздух колеблется в летний день над раскаленным асфальтом… И мы услышали, как загромыхала где-то недалеко по ухабинам большая телега.

Все были удивлены, даже очень.

— Ой, вот здорово он исчез! — развеселилась Катя. — Надо же! Просто прелесть!

Я улыбнулась. Но вовсе не тому, что он исчез. Вспомнила: не менее восторженно смеялась Катя и в тот самый день, когда привезли меня загипсованную на старенькой таратайке. Мы влезли все тогда в машину, и Виктор был шофером. А Катя, стройненькая и гибкая, эдакий милый бесенок, высунувшись по пояс в окошко, лучезарно улыбалась всем вокруг и рада была без памяти. «Ах, как здорово иметь машину, ах, как здорово иметь машину! — восклицала она таким же счастливым голосом, что и сейчас. — Можно даже в небо смотреть!» И, высунувшись, глядела в небо, радуясь тому, до чего здорово иметь машину.

Вот и сейчас… Разумеется, то, КАК исчез незнакомец, тоже было по-своему здорово и, наверное, прекрасно! Против я ничего не имела. Освоив метод подобного исчезновения, можно было мастерски играть в прятки. И, слава богу, не было здесь сейчас никого из бабушек…

И опять я услышала удивленно-веселый голос Кати:

— Ведь так можно спрятаться, и никто тебя не найдет! Правда?

— Еще, Катерина, неизвестно, спрятался ли он! — вставил Виктор. — Может, он сейчас очень далеко, уже за лесом, или даже на станции… — И знакомая рассудительность старших послышалась мне в его убежденном голосе. Я всегда угадывала в нем интонации моего брата и бабушки, которая любила мягко, но настойчиво втолковывать внукам свои сентенции… И тут я заметила, что Сержик давно уже пытается нам что-то сообщить, очень нервничает, и, как всегда, никто его не понимает…

— Нельзя! Он должен был… так… Еще нельзя… — с усилием выговаривал Сержик. — Мы… не боялись… Плохо!

Виктор подбежал к Сержику, он знал его лучше и понимал быстрее других. Напряженно всматривался в движения его губ:

— Тому человеку… Нельзя было говорить… с такими, как мы, сразу! — переводил Виктор. — У него не было разрешения. Он думал… мы тоже, как те, другие. Не знал. Приносит свои извинения. Говорит — простите…

— Я знал, что это его машина! — прошептал Димка. — Я его уже видел. И бутылки у него стащили…

Я вдруг совершенно растерялась. Даже самое простое не пришло в голову: «А как, собственно, Сержик узнал, что хотел сказать нам незнакомец? Каким это образом он с ним разговаривал и когда?..» Вместо этого в сознании всплыла другая странность — я даже не сразу догадалась, что же так меня внезапно взволновало.

Наконец, я поняла! Ведь мы уже полчаса сидим на месте, а костер наш горит и горит! Это казалось чудом.

Обычно мы с нашими скудными запасами дров — несколько поленьев да кой-какой хворост — не долго позволяли себе засиживаться. Костровым был Виктор, самый опытный среди нас дровосек, но все сухие сосенки поблизости, которые под силу было ему порубить, мы извели и теперь недаром сидели на ведрах. Топили мы в основном всяким мусором: хвоей, листьями, сухими сосновыми веточками и валежником, то есть всем тем, что валялось под ногами. Через каждые десять минут при таком топливе, едва костер начинал затухать, мы вскакивали и бежали наполнять ведра. Вываливали сухие иголки, огонь пожирал их мигом, а через десять минут — то же самое. Заготавливать впрок у нас никак не получалось. Взрослые, конечно, действовали бы по-другому. Но ведь дети — всегда непоседы, и потом, при такой, «взрослой», системе мы попросту не сумели бы ощутить необычность подарка, которым одарил нас незнакомец.

Его щепочек и досочек хватило нам потом еще на неделю. Они обуглились в головешки, но до конца не сгорали. Мы обливали их на ночь водой, а потом разжигали снова.

И картошка у нас в тот вечер, вопреки обыкновению, так и не кончилась. Уже назавтра утром мы нашли в золе еще целую кучу.

Сидели мы тогда долго, допоздна и все вытаскивали и вытаскивали из углей печеную картошку. Витьке пришлось опять бежать за солью, и Катя сказала, что незнакомец, наверное, тоже внес свою долю.

3

В субботу, на заре, когда мы еще спали, понаехали из города родственники. Срочно надо было удирать в лес! К тому же мне привезли из города письмо от Алеся да в придачу свежие журналы — «Знание — сила», «Неман» с очередным детективом и еще какое-то чтиво. Поэтому в то утро мы не закинули шезлонг в кусты, а действительно пошли на полянку — туда, где всегда собирали первую землянику. Так уж пожелал Димка.

Что за чудные это были места! Редко встретишь сейчас такое в двадцати километрах от города! Фантастика! Мы бежали через лес и через кусты, а потом вышли к полю, где полно было солнца и света. Местность тут холмистая, и на холмах между небольшими полями светлели на ветру молодые березовые рощицы. Какая трава, какие полянки оставались справа и слева — на каждой можно было устроиться по-королевски! — но Димка летел вперед. Горожане и дачники игнорировали эти места: от станции далеко, да и от основных дач и хуторов тоже. Поэтому-то трава тут была вовсе не смятая. Она росла здесь такая высокая и густая, что просто загляденье.

Мы мчались, любуясь меняющимся ландшафтом. Холм. Горка. Рощица. Новое поле… И всюду — молодая, почти еще весенняя зелень. Я останавливалась перевести дух — шезлонг приходилось тащить мне! И каждая из травинок, колыхавшаяся на солнце, отчетливо различалась в переплетении стебельков! Но стоило побежать, щуря глаза от света, — и море изумрудных бликов волновалось по обеим сторонам дороги. Блики, блики… А там, во мраке, где деревья давали уже лесную тень, белыми кружевными свечками мерцали душистые ночные фиалки.

Наконец мы выбрали место у самой дороги — залитый солнцем пригорок, крутой и высокий, но, к счастью, с ровным выступом для моего шезлонга. И впервые была идиллическая картинка: я, развалившись в кресле, принялась читать свой «Неман», а племянники, как положено, копошились, рядом, выискивая землянику. И тут я вспомнила про письмо. Почтовый штамп Ратомки вчерашним числом. Я разорвала конверт, вчиталась… и не знала, как реагировать… «За все спасибо. Отбываю ближайшим поездом. В родственники не напрашиваюсь, алкоголиком еще не стал. Приятного отдыха в садоводстве. Горячий привет соседям. Алесь».

«Ну, точно! — подумала я. — Экзамены провалил. Свихнулся там от жары… Но чтобы куда-то ехать!..» Расстроенная, я смотрела на детей: состав был полный — трое моих, Димка и Сержик. Но идиллия длилась недолго, ягоды их не очень интересовали… Все скоро меня покинули. Как всегда, когда не даешь им больше новой для них информации и, отвлекшись чем-то своим, обрываешь невидимую нить контакта, которую по-настоящему умеют чувствовать только дети, они становятся «предателями»… Издали фон их голосов доносил до меня, что снова они «варятся в своем соку»:

— Моя проволока!

— Моя!!

— Не мешай, Натка, — строго кричал Виктор. — Отдай гусеницу!

— Сам жадина, — парировала Наташа.

— Слётай лучше возьми на кухне часы… Слышь, Катька?

— А мне, думаешь, не интересно?

— Ой!.. Чур, это моя стенка!

Но я читала… Я сидела лицом к солнцу, внизу передо мной лежала дорога, становившаяся то желтой, то серой от наплывавших на солнце тучек и обегавшая сейчас мой светлый холмик, как серая речка… убегавшая туда, вправо, в старый ратомский лес. Обычный сельский большак, на котором и за день, впрочем, можно не встретить ни единого человека. Правда, опять поговаривали сегодня, что видел здесь кто-то людей с пустыми бутылками…

А на пологом взгорке по другую сторону большака, словно на противоположном берегу, там, на границе поля и березовой рощи, копошились племянники. Что-то они притихли… Это было довольно странно, и я на всякий случай изредка и с подозрением поглядывала в их сторону.

Димка то и дело уходил куда-то, а сейчас возвращался по дороге из леса, держа в руках пустую бутылку — обычную, темно-зеленую, из-под пива или минеральной воды.

«Ну и ну! — подумала я удивленно. — Все на этих бутылках помешались!»

Хмурый Димка подошел ко мне и рассеянно сказал:

— Слушай… Все равно ты ничем не занята. Сходи домой за часами!

Я ошарашено на него уставилась. Вот ребенок! Когда это у меня были часы? В жизни их не носила! Не знает, что ли… И неуверенно предложила:

— Есть у нас на кухне будильник. Принести?

— Нет… — покачал головой Димка, — мои принеси, с секундной стрелкой… — и покосился через плечо на заголовок статьи, которую я читала: «Вселенная. Гипотезы и открытия». — На тумбочке в моей комнате поищи. А я пока почитаю… «Конечна ли жизнь Вселенной», — шептал он подзаголовок и, заинтригованный, бесцеремонно выдернул из моих рук журнал.

Что оставалось делать? С их точки зрения, я одна сейчас ничем не была занята. Ладно, мне это и впрямь не в тягость. Я покорно встала и не спеша зашагала по дороге к дачам. Бездельники-воробьи заливались в кустах от радости, будто приветствуя мое героическое послушание.

Димкина бабушка пропалывала клубнику.

— Здравствуйте! — сказала я. — Димка меня за часами прислал.

— Погляди сама, — откликнулась Марья Петровна. — Где он там пропадает? А то Игорь спрашивал. Пленки принес.

На веранде у Марьи Петровны была чистота, не чета нашей. Я скинула босоножки и прошлепала по только что вымытому полу к Димкиной комнате, рассеянно открыла дверь, и тут что-то упруго-мокрое плюхнуло мне в лицо.

— Одеяло, гляди, не трогай! — панически донеслось из сада. — Ничего не трогай! Димочка не велит! Аппараты свои в темноте заряжает.

Я включила свет. Осторожно раздвинула фотопленки, сохшие на веревке прямо в дверном проеме, и подошла к столу. Рядом с часами лежали два фотоаппарата, а посередине возвышался «Крокус» — явно Игорешкин, больше ни у кого на дачах не было такого ценного увеличителя. Одеялом было завешено окно. На подоконнике — ванночки для проявления, пачки с химреактивами.

«Неужели этот ребенок уже печатает фотографии?» Но самих фотографий видно не было. Какое-то интуитивное чувство подсказало мне открыть нижний ящик письменного стола. Снимки лежали стопками…

«Ей-богу, творчество сумасшедшего!» — подумала я в полном смятении. На половине снимков не было ничего… Один белый фон. На других — какие-то люди, машины. Старик сторож… А вот — Марья Петровна… Вот опять она, вернее, ее половина… от пояса и до пяток. Ноги в тапочках крупным планом, как у Чюрлениса, есть у него такая картина — гигантские стопы неведомого короля…

— Что ты там… никак не отыщешь?! — взволнованно крикнула Марья Петровна под самым окном, и я поспешно ответила, что порядок, мол, уже нашла, бегло досмотрела пачку и бросила назад в стол. И вдруг рука моя вновь потянулась к верхнему снимку… Я все еще машинально задвигала ногой ящик и — не верила своим глазам!

«Может, это все-таки не он? — я вертела фотографию и так и сяк. — Снят сзади, и поза не его… Но майка! Та самая, с нарисованным на спине надкушенным яблоком! Он сам размалевывал ее в прошлом году!.. И потом, что бы я — не узнала Алеся?!» Сунув фотографию в карман рубашки и зажимая в руке часы, я бросилась вон из комнаты и опять налетела на эти пленки. В голове мелькнула догадка. Теперь-то я решила их рассмотреть. Первая пленка вся была засвечена — одни черные кадры. На второй — уже знакомое: машины, люди… А на третьей равномерно чередовались засвеченные и удачные кадры. Не теряя более ни секунды, я вылетела из дома. И вовремя — на крыльце наткнулась на Марью Петровну.

— Ты там ничего не нарушила? — тотчас затараторила Марья Петровна. — Димочка всем запрещает трогать… Димочка говорит…

— Ничего я там не нарушила! — заверила я, не дослушав. «Димочка! — подумала про себя. — Царь и бог! Вымуштровал бабусю! На цыпочках ходит». — Только свет позабыла выключить! — вспомнила я с досадой и, не вдаваясь в детали, зашагала прочь.

Даже быстрая ходьба успокоила меня не сразу. Только в конце дороги я вновь обрела хоть какое-то душевное равновесие.

Ребенок сидел в шезлонге с пустой бутылкой на коленях и листал журнал «Знание — сила». Увидев меня, он сказал «спасибо», сунул часы в карман, бутылку — за пазуху и, как ни в чем не бывало, сиганул вниз с холма.

Я снова подумала: «Ну, прямо помешались все на этих бутылках! Что-то здесь действительно не так…» Хотела было окликнуть Димку, но передумала и решила сама посмотреть, что они там выделывают, мои дети.

Ковыляя за Димой, я сердилась и проклинала свою несчастную ногу. Она здорово болела. «А ты бегай больше! Мозги — совсем уж набекрень!.. — ворчала я на саму себя. — Вот сломается по новой от всей этой кутерьмы!..» Однако я не исключала, что нога болит и просто — к перемене погоды…

Рожь уже колосилась; словно подстриженная парикмахером, колыхалась сизой волной и была мне уже по пояс. По краю поля, пестревшему васильками, я поднялась на пригорок.

Все они сидели прямо на голой земле. Между полем и березовой рощей тянулась противопожарная полоса, когда-то пропаханная, но уезженная тракторами. Спотыкаясь о комья засохшей глины, я подошла к племянникам и глянула, наконец, через их плечи на то, что так их привлекало. И тогда я увидела… Эту самую глинистую полосу-дорогу поперек — от поля до леса — пересекала какая-то широкая расщелина, словно изрядная трещина в земле. А дети мои сидели с обеих сторон на корточках и, нагнувшись, внимательно смотрели в глубь этой самой трещины.

Наташа сосредоточенно бросала монетки. Очередная копейка выскальзывала из ее пальцев, но не проваливалась в темноту, а как бы прилипала к одной из стенок, точно к магниту. Медная проволочка, подвешенная на нитке, тоже отклонялась в эту сторону. А вокруг — чего только не было разбросано! Катушка из-под ниток, гвозди, шнурки от ботинок и даже сачок с дохлой ящерицей. Валялся тут и букет нарциссов столетней давности.

Издали мне показалось, что трещина похожа на одну из тех — только во много раз увеличенную, — какими покрывается жирная корка высохшей грязи. Теперь же я заметила, что стенки трещины выглядят необычно: будто оплавленные, со светлым металлическим блеском, они плавно закруглялись книзу… но до какого уровня и где был этот низ, сказать было нельзя. Освещалась трещина не до дна, а сантиметров на двадцать пять вглубь, так что в пространстве света уместилась бы только Наташина рука по локоть. А дальше трещина обрывалась в бездонную темноту.

Что-то напомнила мне эта трещина, на что-то была она похожа… И я вспомнила. Однажды, когда я болела, еще зимой, я подолгу просто так смотрела в окошко. На низкие тучи, на серый, вымокший в оттепели район новостроек, на лежалый, тусклый, как небо, снег… И, глядя раз из окна, я заметила одну странную вещь. На стене стоявшего напротив пятиэтажного дома, когда выходило солнце, видна была тень будто от подвешенной вертикально веревки. Веревки толстенной, каких, наверное, и не бывает. Тень металась на ветру, ее трепало и качало. Только оставалось совсем неясно, к чему же могла быть привязана эта веревка, и, главное, едва солнце пряталось, черная извивающаяся полоса исчезала. Словом, это могла быть только тень. Тень от чего-то такого, что, по всем моим расчетам, привязано невесть к чему прямо в воздухе между моим и тем домом. Разумеется, это был полнейший бред!

Полоса тени была широковата, и все мои логические построения вели к одному: там, над пустырем между двумя домами, висит этакая извивающаяся на ветру, невидимая «сосиска», которая, не отражая, пропускает сквозь себя все лучи и остается прозрачной. Но когда солнце все-таки выходит, дает на стене противоположного дома свою собственную тень… «Бывает ли такое в природе?» — думала я, и в этот момент в дверь позвонили. Проведать меня пришел Алесь. Я тотчас устроила ему экзамен: заметит или не заметит? За стол у окна усадила, чашки поставила, а сама — на кухню, подольше варить кофе! Знала: тотчас же уставится на пустырь, вид из окна ему почему-то очень нравился… А когда вошла, чуть не выронила кофейник! Вид у Алеся был безумный… Вскочил, схватился руками за голову и смотрел на меня дикими глазами: «Конец… Это конец Вселенной! Я, кажется, сошел с ума…»

И вот теперь эта трещина… Я вытянула голову над спинами экспериментирующих племянников, чтобы лучше видеть… «Мировая катастрофа! — зазвучало, откуда ни возьмись, в моем мозгу. — Вселенная дает микротрещины!» А почему бы и нет?..

Вогнутые стенки трещины матово серебрились, поблескивали. Словно длинный-длинный рыбий пузырь лежал поперек дороги! Мне вдруг показалось, что та «веревка» и эта «трещина» могут быть в общем-то и одной природы! Ведь обе они не укладывались ни в какие привычные стереотипы! Я подумала: «А что, если тогда, зимой, — тоже была трещина?

Треснуть может земля в засуху, даже земной шар, даже… атмосфера. И даже — Вселенная! Разбегутся галактики, растягивая каждая на себя пространство, и лопнет оно, и будет внутри той трещины абсолютнейшее ничто на тысячи световых лет! И в каждой такой вот трещине — особая «пустота», построенная по своим законам…»

И снова встала перед глазами та черная раскачивающаяся веревка… Что увидел Алесь — я так и не решилась спросить. Тогда я сразу посмотрела в окно, но на доме уже не было никакой тени. А он вдруг успокоился и как ни в чем не бывало тотчас же перевел разговор на другое. Прочитал накануне «Раджа-йогу» и начал мне цитатами голову задурять… А знаешь, говорит, про материю-то и энергию не Гегель выдумал! Еще за тысячи лет до него древние индийцы похоже себе представляли: вначале не было ничего. Только энергия. Это уж потом, из ее движения, возникла материя, а поскольку все развивается циклично, к концу очередного цикла материя опять исчезает и все превращается в потенциальную энергию… Термины называл, но все они из головы сразу выветрились. Потом он словно спохватился, заспешил уходить, но я-то в окно видела… Долго еще бродил там по пустырю, в снегу по колено, руки вверх поднимал, подпрыгивал, будто в воздухе что-то хотел поймать… После того впервые и заболел серьезно…

Катя вскрикнула. Все смотрели, как безжизненно вдруг застыла гусеница, которую Ната медленно опускала в трещину на тонкой щепке. Судорога пробежала по зеленому тельцу. Оно чернело буквально на глазах. Гусеница только начинала подтягивать заднюю часть брюшка, выгнув спину горбом, да так и осталась в этой позе, когда засунули ее в «камеру смерти».

Нежная коричневая шкурка на другой стороне щепки обуглилась, свернулась черными хлопьями и, невесомо кружась, исчезла в темноте трещины…

Тельце гусеницы беззвучно лопнуло и рассыпалось, точно сухой дождевик, на который наступили ногой.

Это было уже вовсе не смешно, и «эврика» кричать не хотелось.

— А пальцы туда не надумали сунуть? — спросила я обеспокоено.

— Нет, пальцы туда нельзя, — сказала Наташа очень серьезно и вытащила пустую щепку, которая выглядела теперь наполовину обугленной головешкой.

— Все, малые! Пошли! — сказал тут Виктор по-взрослому строго. — Вам сказано было — ненадолго! Людям ведь мешаем!

— Не тебе, а Димке разрешили! — запротестовала Катя. — И не командуй!

Но тут подошел Дима и тоже сказал:

— Хватит. Им надо уже чинить.

Димка стоял, повернув голову в сторону старого ратомского леса, явно высматривая что-то, и торопил племянников. Вдалеке на дороге показался человек с сеткой бутылок. Тоже в тренировочном костюме и зеленом платке, как наш вчерашний знакомец.

«Да что у них у всех зубы болят, что ли? — подумала я, вздыхая. — Что за мода в платках ходить?» И бутылки эти с ума меня сводили окончательно. Я решила все, наконец, выяснить.

— Ну, уж, нетушки, — сказала я им обиженно, — так нечестно! Рассказывайте-ка по порядку.

И еще ужасно хотелось добавить: «Вот что, Димуля, давай-ка сюда свою руку, и я отведу тебя сейчас к маме! Что за кашу ты заварил?»

Но он сам подошел ко мне с бутылкой в руке и, отряхивая землю с колен, сказал:

— Помнишь, я хотел тебе показать… эту трещину? Еще вначале, когда на пруд ходили… и грузовик ихний бесшумно проехал…

«Да, — подумала я, — вот, значит, какую трещину хотел он мне показать».

— И давно ты о ней знаешь? — спросила я.

— Они с позапрошлого воскресенья ее чинят, две недели уже. Сначала смотреть приезжали на своих машинах. Без моторов… Но моторы есть! Я сам тайком открывал капот! Никого не было — и открыл. Все новенькое, все блестит: мотор, свечи, аккумулятор… Только сделано все, как бутылки, — не из металла. И бензина туда ни капли не заливают! Даже запаха не слышно… Вот они и приезжали смотреть трещину. И все одинаковые, в зеленых платках.

Только с пятницы джинсы на некоторых появились. Потом — красные работать стали, уже не люди. Потом — прозрачные. Но сперва тот, что на костер приходил. Это его «Колхида». А сторож с зятем у них бутылки украли. Того, второго, сторож так и называл: зять. Я их там, в гущаре, — Димка кивнул на лес, — у бутылок в окопе три дня назад встретил. Сторож так и говорит тому: «Зять, а зять? Три рубля на дороге не валяются. Чего им тут пропадать зазря?» Я им сказал: «Не ваши бутылки!» А он: «Все равно ворованные, так бы тут не лежали». Я тогда говорю зятю, сторож был совсем пьяный: «Не видите, что ли, КАКИЕ бутылки?» А зять: «Молчи, пацан! Небитые, значит, примут». Я совсем тогда разозлился. «Не знаете, — говорю, — что брать не ваше воровством называется?» Сторож замялся, стыдно стало, зятя за рукав тянет. А тот со злостью: «Знаешь разве, чьи бутылки?» — меня спрашивает. А я говорю: «Не важно! Попробуйте только возьмите!» Тогда они ничего не взяли, в тот раз просто так ушли. Сторож сказал, что поздно и на станции теперь не примут, чего их зря до хаты тащить… Это потом мы их с бабушкой у хутора с бутылками встретили…

Я с трудом сдерживала улыбку, представляя себе эту комическую и нелепую сцену. Но вообще смышленому ребенку, считай, повезло. Счастье, что это был здешний сторож, который хорошо знал, где работает Димкин папаша!

Масса вопросов была у меня к Димке. Но я задала самый бестолковый — о бутылках.

— Не знаю… — ответил Дима. — Не знаю, зачем ИМ бутылки… Да они и не стеклянные. Посмотри сама… — и он протянул мне ту, что все время держал в руках.

Бутылка как бутылка. Но едва я взяла ее в руки, сразу стало ясно, что это и вправду не стекло. Под пальцами оставались упругие вмятины, точно на резине. Разбить такую было невозможно. Я машинально ковырнула пальцем наклейку. «Пиво жигулевское». Но и наклейка оказалась не бумажная. Была она из того же самого эластичного материала.

Это были уже не шутки. Насколько я знала, бутылки такие нигде у нас не делают…

Мы уже двинулись в гору. Навстречу нам прошел еще один странный человек в платке. Вежливо поздоровался, не спеша поднимаясь вдоль края поля, а Наташа все еще возилась у трещины.

— Она ее первая обнаружила! — сказал Димка и кивнул на Наташу. — После меня! — не удержался он, чтобы не похвастать. И вдруг остановился. — Видишь? Там уже «красные» свою работу начали.

Я оглянулась, но ничего не заметила. Только тот человек, который поздоровался с нами, теперь, прогуливаясь взад-вперед, о чем-то разговаривал с Наташей.

— Они сузили трещину! Посмотри-ка хорошенько. Раньше-то трещина, знаешь, какая широкая была!.. — Важно докончил Димка, увлеченно наблюдая за чем-то совершенно для меня невидимым. Я изо всех сил начала вглядываться туда, где была трещина. Поначалу мои глаза ничего не различали, и я почувствовала обиду. Но Дима взял меня за руку и сказал: — Смотри туда, смотри внимательно!

…И постепенно я стала различать смутные красноватые тени, которые делались с каждым мигом все контрастнее… И, наконец, ясно увидела, как алые полосы света — в виде танцующих одноцветных радуг — изгибаясь дугами и скрещиваясь, словно бы суетятся над трещиной.

— Видишь? — спросил Димка, показывая на красные радуги, и я кивнула, не отрываясь от завораживающего зрелища и не отпуская теплую Димину ладонь. Пальцы другой руки совершенно непроизвольно разжались и выпустили свернутый трубочкой журнал «Знание — сила», который я как встала с шезлонга, так машинально и таскала с собой. Он беззвучно шлепнулся на дорогу, и только тут я почувствовала, до чего же устали пальцы, не дававшие ему раскрутиться, и с удовольствием потрясла онемевшей кистью.

Красные вертикальные полосы, окаймленные с двух сторон ярким световым ореолом, отчетливо уже выделялись на фоне зелени и голубого неба. Высотой они были повыше человека, а шириною — чуть уже обычной двери. Я так и прозвала их про себя — «двери». Полосы все время двигались: сложно переплетаясь, собирались в какие-то решетки и узоры, излучавшие неяркими струями золотистый свет.

Я вдруг заметила, какое грустное у Димки лицо. Видно, «красные» не были для него новостью, он даже не смотрел на них. Взгляд его был устремлен на дорожку между полем и лесом — туда, где под сплетавшимися радугами слева шевелилась рожь, а справа в яркой траве стояли березки. Стволы их ослепительно белели на солнце, и между рожью и этой зеленью, как траншея, пересекала глинистую дорожку зловещая трещина.

Ната уже спешила к нам, спускаясь кромкой поля. Мы молча обождали ее и пошли домой вместе. Дима сказал, что лучше ИМ не мешать, до обеда все равно не управятся.

Тут я заметила, что нет Сержика. Разозлилась я на себя. Это ж надо — так обо всем забыть! Оглянулась и вижу: на холме между «красными», взад-вперед мечется его фигурка. Я стала ему кричать, махать руками. Совсем забыла, что глухой… Навстречу помчалась. А он уж и сам бежит к нам с горки, зажимая в руке мой журнал.

Тут Виктор на него обрушился, выразительно выговаривая губами:

— Ты зачем людям мешаешь? Ведь просили уйти, как начнут работать! Сказано тебе было… По-человечески!

Понемногу Витькин гнев проходил. Сержик уже отдышался и шел рядом. Димка взял у него журнал, аккуратно смахнул со страницы дорожную пыль. «Ко-нечна ли жизнь Все-лен-ной?» — по слогам прочитала Наташа, заглядывая ему через руку.

— Ну? — спросила я наконец, потому что все были в сборе. — И что вы об этом думаете?

— Мир треснул! — радостно сказала Катя. — Нам Димка так вчера объяснил.

— А он-то откуда знает?

— Знаю, — сказал Дима, — от Сержика. Он с «красными» разговаривать умеет. А я сразу понял, что это пришельцы, когда бутылки их в лесу нашел. Только машины не знаю, где прячут. Может, и нигде, если превращаются в них, как в «красных». Это я еще выясню.

«Да, — размышляла я про себя уязвленно, — Сержик, значит, разговаривать с ними умеет. По-человечески. Димуля наш тоже сразу точки над «и» расставляет. Без всяких там «кто?» и «что?», без комплексов. Правда, выяснить все-таки кое-что еще собирается… Натуля — стеснительная и серьезная — исследовательскую деятельность налаживает. С разрешения, так сказать, свыше. Где уж нам, с нашими способностями… А что тут, впрочем, особенного? Что, собственно, произошло? Мир треснул? Подумаешь! Есть, слава богу, кому трещины заделывать. Заделают — и снова будет, как новенький! И нас ни о чем не спросят! А с другой стороны, чего это они так пекутся? Стали бы мы о каких-нибудь муравьях заботиться? Даже если пол их муравейника обвалится?!

Я вспомнила, что там, за поворотом, под большим дубом, будет сейчас огороженный лесниками муравейник. Да загорись он сейчас весь, стали бы мы тушить? И тут же ответила себе: конечно! Ведь лес тогда может загореться… Все начинается с маленького пожара…

Даже на таком расстоянии чувствовалось, что тянет сюда промозглым холодом, как от того проехавшего мимо грузовика… Вспомнила я почерневшую гусеницу и четкие, продуманные движения Наташиных пальцев. Откуда она знала, что пальцы туда нельзя?

Хотела было спросить, да передумала. Как представила, что ответит сейчас: «Сержик сказал», так снова холодок пробежал меж лопаток. Да кто они такие, черт побери, все эти дети… и какие еще кроются в них способности?!

«Но, похоже, с трещиной дело и впрямь серьезное! — решила я, медленно бредя по дороге. — Если и вправду… мир треснул, то где-то может быть и не такая трещина… Не «микро», как у нас тут, а хотя бы, ну, на пол земного шарика, наполненная эдакой черной космической пустотой! Для Вселенной ведь, скажем прямо, это ерундовые масштабы! Чикнет случайно где-нибудь под носом, и…»

Я снова вспомнила ту странную тень… тень от трещины, похожую чем-то на воздушный шарик, длинный, как колбаска… или на невидимую сосиску, или на прозрачный рыбий пузырь… И пролегла одна такая трещинка здесь, на дороге, тоже вроде бы безобидная и совсем-совсем пустая… Что, казалось бы, опасного в пустоте? А ведь она-то и есть, если вдуматься, самое страшное из всего на свете!

«Вот странно, — подумала я, — а как же сохраняется граница? И как эта вселенская пустота, в которой гибнет все живое, не «смешивается» с обычной, привычной нам пустотой — с тем же воздухом, хотя бы? Как не лопается этот «воздушный шарик», пробуравивший материю?»

И тут в голову мне пришла аналогия. Возьмем пузырек воздуха в воде. Он тоже не лопается… И не сжимается в точку. Внутреннее давление уравновешивает внешние силы. До поры до времени…

Я вспомнила, какая в трещине была напряженность. Как прилипала монетка к одной из стенок, как резко отклонялась проволочка… А какая там внутри пустота? Что мы знаем о такой пустоте? Там могут действовать какие угодно силы, вплоть до внутриядерных, вплоть до… чего угодно! В обычной трещине раздвинуто вещество, но какое-то, пусть и другое, вещество в ней все равно остается. А если раздвинуто так, что и вещества-то никакого больше нет, оно словно всосано в стенки трещины?! Ну, ничего там нет! Какая же плотность и температура должны быть по краям! Представить страшно… И что сильней тогда — это внутреннее давление пустоты, которое способно разорвать буквально все-все-все, или давление внешней среды? Ведь если внутри не останется ничего, а снаружи окажется все, то сопротивление может исчезнуть — сразу, и тогда стенки схлопнутся… Что будет? Взрыв, пострашнее водородной бомбы? Лопнет «шарик»… Или же, наоборот, все трещинки в какой-то миг соединятся, и образуется одна огромная дыра, сжирающая без остатка мир? Взрыв наизнанку… Ну да все едино! Меня даже стало подташнивать от страха, как однажды, когда случайный прохожий вытащил меня за воротник из-под машины…

Я смотрела на своих племянников и видела перед глазами эти оплавленные стенки, видела этот металлический блеск на границе с непроницаемой темнотой. Чернотой бездны. Ведь неизвестно даже, какие там были теперь элементы и какие произошли реакции в оплавленном веществе стенок. При этаких-то температурах! А вдруг!.. Я готова была удариться в панику. Играть рядом с атомной бомбой!

Но тут я вспомнила, как терпеливо прогуливался у трещины незнакомец. Как дожидался он окончания Наташиной игры, серьезно о чем-то с нею беседуя… И жалость к этим несуразным и непонятным пришельцам вдруг проснулась во мне. Именно жалость и еще — теплая какая-то участливость… Потому что чувствовалось: все эти дурацкие бутылки и машины с неработающими моторами — нелепые и досадные промахи, которых избежать при всем старании не удалось. Может быть, они совсем не разбираются в нашей жизни; может быть, они вовсе даже и не люди, все эти одинаковые незнакомцы в зеленых платках, а просто-напросто — такие же «резиновые» бутылки, сделанные лишь для того, чтобы не пугать нас. И каковы они в действительности — никому неведомо. И нужно ли нам это знать — еще больший вопрос…

Дети заметили мое подавленное состояние и тоже притихли. Дима, будто маленькую, взял меня за руку, и так вот, молчаливой гурьбой, мы и дошли тогда до самой дачи.

4

На лавке у калитки кипел самовар. Тетя Рита устроила обед на веранде. Стол был накрыт, ждали только нас. Аппетитные запахи драников и шкварок заставили всех бежать к дому вприпрыжку.

Я уже вымыла руки и с трудом заворачивала тугой кран, когда на дорожке, преграждая мне путь к крыльцу, выросла фигура Марьи Петровны.

— Я к тебе… — она торопливо достала карточку из кармана передника и тут же спрятала. — На полу нашла, когда свет за тобой гасила. Раньше-то там не лежала…

Я покраснела. Она, конечно же, поняла, что я рылась в вещах у Димки.

— Да я ничего! — замахала руками добрая женщина. — Главное, чтобы Димочка не догадался. Ты скажи, куда на место-то положить…

— В нижний ящик, — сказала я кратко и сделала шаг к крыльцу.

— Ага… В нижний… значит! — закивала головой Марья Петровна, но уходить не спешила. Вновь достала снимок и нервно теребила его в руках, не решаясь еще что-то сказать.

— Пообедайте с нами, Марья Петровна! — пригласила с веранды тетя Рита.

— Ах, нет, спасибо, Димочку кормить надо… — засмущалась Марья Петровна и взяла меня за плечо, видно опасаясь, что я могу убежать. — Боюсь я, боюсь… — зашептала она доверительно. — На меня подумает, что взяла… Ты бы ему сама отдала лучше… Зятя этого фотографию, проклятую!

— Какого зятя?

— А того самого алкоголика, сторожева зятя, будь он неладен! Зачем Димочка его сымал? Не знаешь?..

Я не знала, но очень бы хотела взглянуть. Наслышана была премного.

Димкина бабушка теребила меня за рукав. В глазах ее была тревога.

— Как думаешь, он не болен?..

— Кто? — удивилась я.

— Да Димочка! Внучек мой — что-то того… Знаешь, что он снимает?

Сейчас мне это было неинтересно. Жалко было бедную тетю Риту с ее стынущим обедом…

— Ноги мои два дня сымал… А потом велел тапки скинуть, и их тоже — фотоаппаратом!..

Я чувствовала, что дальше испытывать терпение взрослых становится уже неприличным, и потому торопливо сказала:

— Давайте фотографию и не беспокойтесь, отдам. Сама все объясню.

Марья Петровна мигом засунула мне ее в верхний карман рубашки и, всплеснув руками, с криком: «Борщ убежит… Борщ выкипит!», с завидным проворством умчалась на радостях восвояси.

На фотографию удалось взглянуть только после того, как все успокоились и съели первое. Пока убирали тарелки из-под холодника, я вынула снимок из кармана. Господи! Да это была такая же фотография, которую я видела и даже прихватила с собой! Еще одна… Я вытащила вторую из кармана. Что, Димка размножает их, копит?! Ведь на снимке был опять Алесь! Все в той же позе, несколько нелепой, схваченной как будто бы случайно объективом со спины. Ну дела…

От неожиданности я чуть не расхохоталась. А потом спросила тетю, которая все и всех знала, знакома ли она с зятем сторожа. Тетя была знакома. Тот как раз дежурил за сторожа в прошлое воскресенье. Я уточнила, вправду ли он его зять. Тетя сказала, что таких подробностей пока не знает, но можно спросить у председателя садоводства, оформившего молодого человека на полставки со следующего месяца. Поскольку старик сторож совсем спился.

Тут я вспомнила про ратомский штамп, и до меня, наконец, дошло, что письмо-то было отправлено из Ратомки. Все звенья связались в одну цепочку. Ясно делалось, почему человек собирается приезжать и никак не может доехать, отправляя вместо этого письма со станции. Только зачем нужны были все эти уловки? И одно меня особенно удивляло: обиженный тон письма. Я-то в чем виновата, на меня за что обижаться? Но голову ломать не стала. Было нам над чем думать и без Алеся.

5

После обеда, сгорая от любопытства, мы сразу же помчались к трещине. Заодно не грех было прихватить с поляны и оставленные без надзора шезлонг с «Неманом» и Алесево письмо.

Еще издали, подходя к знакомому месту, мы увидели с дороги, как снуют «красные». Они сплетались в еще более сложные решетки и светились куда ярче, чем прежде.

Мне подумалось, что эти красные светящиеся радуги просто-напросто как-то разряжают энергию, накопленную в стенках трещины, так что в итоге все эти ядерные силы, способные катастрофически вырваться наружу, превращаются в обычный свет.

Приблизившись, мы заметили, что щель действительно стала уже, но зато больше освещалась на глубину. И вдруг мне снова сделалось не по себе. По дороге со стороны станции ехал в нашу сторону на велосипеде почтальон. Я представила, что он сейчас увидит…

Почтальон, наконец, поравнялся с нами, а мы, растерявшись, все стояли, словно окаменевшие. Проезжая мимо, он повернул голову в нашу сторону и, как всегда, вежливо со мной поздоровался.

Я машинально ответила ему, но взгляд мой был устремлен совсем в другую сторону, и на лице, кажется был написан совершеннейший испуг. Однако почтальон, по-моему, ничего не заметил — ни моей реакции, ни, самое главное, того, как позади нас сновали «красные»… И как сплетались они в решетчатые светящиеся конструкции — этого он не видел, потому что в лице его ничего не изменилось, а смотрел он как раз куда надо: за наши спины. Мы инстинктивно вытянулись, сдвинулись и стояли теперь, как стенка во время штрафного. Тут почтальон, похоже, все-таки почуял неладное, потому что вдруг притормозил и, приподнимаясь на педалях, начал вертеть головой, силясь разглядеть творившееся за нашими спинами. И опять — вот чудеса! — ничегошеньки не смог разглядеть. Надо полагать, он попросту решил, что мы его разыгрываем. Он сделал строго-обиженное лицо, с шумом втянул воздух и, более не озираясь, резко прибавил ходу. Вскоре почтальона и след простыл. У меня отлегло от сердца.

Тем временем «красные» взялись перестраивать свои решетки, и мы, чтобы не мешать им, пошли туда, где стоял шезлонг. Читать мне уже не хотелось, землянику собирать — тоже. Ею пренебрегали сегодня даже мои племянники, хотя в траве под ногами красным-красно было от вызревших за день ягод. Я просто сидела в шезлонге, рассеянно посматривая вдаль.

На душе было мрачно, разговаривать ни с кем не хотелось. Как перед грозой. И дети мои потихоньку перебазировались к трещине, каждый занявшись своим делом. Один Димка сидел на траве, выписывая детскими каракулями что-то в записную книжку из многострадального журнала «Знание — сила». Оставил бы на даче… Но в конце концов и Димка не выдержал и куда-то смылся. Я нагнулась и подняла с травы брошенные им записи. И вот что я увидела на первой странице:

1. Л.

1. Сторож

2. Зять

3. «Колхида» МБЛ 39–16

4. Бабушкины т-ки

5. Сторожиха в зеленом платке

6. Старый МАЗ с прицепом

7. Почтальон на велосипеде

На второй странице был похожий список:

2. 3.

1. Иск. зять?

2. Иск. сторож?

3. «Колхида» 39–16, иск.

4. Иск. МАЗ с прицепом

5. Незнакомец в тапочках и платке

6. Незнакомец в джинсах

7. Группа прозрачных

И так далее… В следующем списке было восемнадцать пунктов, некоторые повторялись.

Я раздумывала некоторое время, а потом посмотрела по сторонам — где там бесятся «в своем соку» мои дети? Именно бесятся — глагол «вариться» здесь был неуместен, потому что все они, кроме Наташи, в своем собственном обществе умели только беситься. Это она могла тихо петь для себя самой или играть наизусть, перебирая в воздухе пальцами, свою любимую «Вислу». Или же — устраивать исследовательскую деятельность внутри «атомной бомбы». Она и сейчас стояла там, на холме, и, застыв, запрокинув голову, смотрела на решетки. Коротко подстриженная и кареглазая, крепенькая и коренастая, точно бочоночек, совсем не такая, как Катя, и вовсе не любившая нежностей и шумных восторгов, казалась она мне из них из всех самой загадочной.

Димка, сосредоточенно отмеряя шаги, шел через поле вдоль трещины — как видно, определял ее длину. Наконец он остановился и повернул обратно. Рожь была ему по самые плечи. Ого! Трещина-то оказывалась не такой уж маленькой. Интересно, заходила ли она на территорию леса? Выяснили ли это мои племянники?

…Нет, теперь я почему-то за них не беспокоилась.

У меня возникло неожиданно странное доверие к «красным». Не страшно мне было за племянников, и все! Хоть и играли они там, рядом с «атомной бомбой»… Что-то мне на сей раз подсказывало… И опять теплота и жалость к этим несуразным пришельцам проснулись внутри, как утром…

— Добрый день! — раздался голос у меня за спиной.

Я оглянулась. Сзади стоял Алесь. Нет… это была просто кукла с безумным, ничего не выражающим, остекленелым взглядом. «Сгинь!» — сказала бы в данном случае Марья Петровна. И была бы права. А я даже не знала, как реагировать…

— Хорошо, — сказал в голове у меня тот же голос. — Мы не будем разговаривать с вами через фантомов.

И «здань» исчезла… Вот тут-то я всерьез перепугалась и некоторое время сидела чуть дыша. А потом мне захотелось истерически расхохотаться.

«Надо же! — подумала я, стараясь взять себя в руки. — Ну вот… Будет теперь что досдавать в сессию, основываясь на собственных примерах!»

Я, задним числом, ни на минуту не забывала, что в сентябре мне предстояла психиатрия с общей патопсихологией. И — пожалуйста: уже «голоса», Кандинский… знаменитый симптом Кандинского — как начало галлюцинаций… А там и прочая симптоматика появится…

— Добрый день… — повторил голос с некоторым колебанием, словно не был уверен, стоит ли продолжать дальше… И тогда я почувствовала ИХ физическое присутствие. — Вы испуганы? Вот этого мы от вас не ждали… — голос был один, определенно, но в то же время казалось, что беседуют со мной несколько собеседников.

— Добрый день! — ответила я мысленно и про себя усмехнулась: «Чего там от меня не ждали? Здравой человеческой реакции?»

— Вот именно, — подтвердил голос. — Мы считали, что вы разумны. И думаем, что это все-таки так!

— Наверно, — сказала я. — Я же вам все-таки отвечаю. Не стоит меня убеждать в очевидном.

— Отнюдь, — заметили собеседники. — Сомнение — свойство всякого разумного существа. А вот неспособность к гибкости мышления — бездумный прием факта без какой бы то ни было критики или отказ от восприятия нового и непредвиденного — характерны как раз для существ неразумных.

И тут мне захотелось задать им вопрос. Я ведь уже достаточно думала обо всех этих странных событиях, обо всем, что сидело сейчас в моей голове…

— Скажите… вы не гуманоидная цивилизация?

— Совершенно верно, — ответили собеседники. — Мы цивилизация не только не гуманоидная, но и форма жизни на данном этапе — не материальная… в вашем смысле. Мы — цивилизация полиморфная, мы способны принять, по усмотрению, любую разумную форму. Форму всякого разумного существа — и неразумного тоже. Живого и неживого. Те обличья, которые мы принимаем, нужны лишь для некоторых видов деятельности. Как правило, для контактов с материальными формами жизни.

— Как прикажете вас понимать?

— Смотря что вкладывать в понятие «жизнь». На вашей планете это форма существования белковых тел. Но мы рассматриваем жизнь в более широком смысле — как почву для появления разума. И жизнью вообще считаем не субстрат и не способ существования субстрата, а собственно разум или, по крайней мере, антиэнтропийное начало, активно и целенаправленно действующее где-либо во Вселенной. Ибо жизнь всегда разумна. Иначе она — не жизнь.

— Непонятно. Неясно насчет нематериальных форм.

— Не будем пока говорить об этом. Всему свое время. Хотя и предвидели вы нечто подобное, судя по вашей реакции… Не так ли?

— И все-таки, — улыбнулась я про себя. — Тогда — тем более!..

— Ну, что же. Раз уж вы имели подобные догадки, мы объясним. Именно вам. Но в целом, такие знания были бы преждевременны, прими вы их на данной стадии развития вашей науки. Это следует постигать на высшем витке… Хотя, на наш взгляд, вы неординарны. В сравнении с большинством цивилизаций вашего типа — слишком рано сумели избавиться от материально продуктивной деятельности и слишком быстро перешагнули с обеспечивающего уровня на творческий в пределах всего вида. Такое случается редко… Впрочем… наши вопросы мы зададим позже.

Я слушала, в изумлении развесив уши, а они продолжали:

— Итак, мы действительно не только не гуманоидная цивилизация, но форма жизни — не материальная. Нам трудно подобрать адекватное слово, но надеемся на ваше понимание. Наш вид слишком давно шагнул за рамки биологической эволюции. Мы окончательно минули этот этап, мы достигли свободы. Хотя далекие наши предки тоже представляли собой когда-то белковую форму жизни. Жизнь неистребима. Она приспосабливается к неизбежным катастрофам. И единственное, что здесь необходимо, это время. Если у жизни его достаточно, она принимает такие формы, которые пригодны для сохранения в меняющейся среде, и существует в любых условиях. Если даже исчезнет материя — в привычном понимании, — жизнь сможет продолжаться в форме самосовершенствующейся и саморазвивающейся информации, так сказать, информации в чистом виде! Мы — тому пример, и наша цивилизация — одна из таких, достигших высочайшего уровня энергетических форм жизни. Мы готовы уже не только к запредельному расширению Вселенной, если такое возможно, но и к окончательному сжатию Вселенной в точку, то есть — не только к вырождению бытия, к концу цикла, когда вся энергия Вселенной становится потенциальной, но и к началу следующего, когда вновь из ее концентрата образуется вещество. Сверхплотное вещество…

— Стоп! — сказала я. — Подождите, дайте-ка разобраться… Значит, мы — жизнь, закодированная в материи, вы — жизнь, закодированная в энергии?

— Так, — подтвердили собеседники.

— Спасибо! Это я и без вас могла бы предположить. А вот что такое жизнь?! Сказали бы тут что-нибудь новенькое.

— Не получится. В вашем языке нет адекватных терминов.

— Подумаешь… — обиделась я. — Вы мне, как маленькой, объясните… А с терминами я вам потом помогу! Итак, жизнь — это…

— Саморазвивающаяся информация, записанная в энергии или в веществе…

— Н-да, — согласилась я. — Совсем не звучит. «Французского» маловато!

— Что?

— «Смесь французского с нижегородским», — захотелось мне порезвиться. — Образное выражение классической литературы.

— Мы не поняли.

— В прошлом считалось умным говорить на чужом языке… И сейчас, чтобы слово звучало научно, его переводят на какой-нибудь древний язык — греческий или латинский. Итак, живой — био, саморазвивающийся — эволюционирующий. Переводите!

— И вся ваша терминология? Разве что-нибудь изменилось?

— Подумаешь… И без вас переведу, — обиделась я. — Жизнь — это эволюционирующая биоинформация, закодированная в материальном либо в энергетическом субстрате! — и сама себя похвалила: — Вот теперь ничего… Только, скажите… Вы нас хорошо изучили?

— Нет. Недостаточно.

— Тогда, мне кажется, есть тут маленькая ошибка: мы не только материальный субстрат. Скорее — материально-энергетический. И жизнь у нас этакое триединство: материя плюс энергия плюс информация. Каждая из составляющих развивается по своим законам, и лишь все три вместе дают новое качество — жизнь. В итоге — возникаем мы. Вы же — только двойственны: энергия плюс информация. Правильно? Тогда продолжайте!

— А отсюда следует, что вы — информационно-энергетически-материальная форма жизни — исчезнете при сжатии Вселенной в точку и даже еще раньше. Либо при запредельном ее расширении, когда материя выродится окончательно и превратится в мертвую потенциальную энергию.

— А вы в своей форме информационно-энергетического сгустка переживете все концы света?

— Совершенно верно, потому что энергия в какой-либо из своих форм будет существовать всегда: в той фазе, когда мир материален, и в той, когда он только информационен.

— Что значит «информационен»?

— Когда объект исчезает, а информация остается.

— Когда человек умер, а о нем помнят?

— Да. После смерти человек существует информационно… Так вот, если жизнь во вновь рождающейся Вселенной почему-либо не возникнет заново, мы сами сможем принять любую из ее форм, вновь стать биологическими существами — создать жизнь.

— Да разве вы ее создадите… таким вот образом? — возмутилась я. — Вы же сами уже и будете этой жизнью, то есть, существуя вечно, и будете оставаться субъектом, неотторжимым от изменяющейся Вселенной. Иными словами, «жизнь» во Вселенной, другая, самостоятельная, уже и не возникнет никогда — в этой функции вечно будете выступать только вы сами. И получится: бессчетное число вселенных — и одна! — единственная жизнь на все?! То есть земная жизнь при этих условиях и не могла бы никогда возникнуть. Это была бы ваша, информационная жизнь. Ибо — зачем другая? Если есть уже готовый вечный абсолют.

— Не абсолют, — сказали мне в ответ, — есть разум, заинтересованный и в том, чтоб воплощаться вновь и вновь, и в том, чтобы творить: создавать новую жизнь, соответствующую среде и условиям, и рассеивать ее во Вселенной.

— Но зачем? — не понимала я. — Зачем эксперименты и ошибки? Вы уже и есть такая вселенская жизнь! Зачем творить конечное?

— А для того, что мы — информационный разум, и ему всегда необходимо различное вещественное закрепление, через которое он мог бы — в каждой новой Вселенной, не похожей на предыдущие, — набирать новый опыт и новую степень кодировки для саморазвития — бесконечного во времени и пространстве…

— Но это идея бога, — сказала я, — бога-творца…

— …Имеющего абсолютную и недостижимую цель — познание себя через всевозможные формы собственных творений. Ибо сущность его: накопление и реализация информации для того, чтоб не утратить интереса к собственному бытию, чтобы всегда впереди маячил итоговый вопрос: а что же в самом конце, что за концом? Но ответа этого творец не знает, ибо беспределен в могуществе своем, создавая бессчетное число не предсказуемых — по правилам заданной им же игры — вариантов на пути к отыскиваемому ответу. Он их обязан пройти, чтоб получить однозначный ответ. И пройти их все не может, поскольку тогда перестанет быть самим собой. Вот потому во всех вселенных он и порождает разум — каждый раз новый, непохожий на предыдущий. Ему это необходимо, ибо интересно… Ибо это — очередной его шаг…

— Очередной подъем… и очередной спуск — как в мифе о нескончаемом труде Сизифа! Только там это труд бессмысленный и бесполезный. Как и ваши многочисленные воплощения?..

— Ну, иногда они весьма полезны! Например, в вашем мире. Благодаря тому, что наша цивилизация полиморфна, возможен двусторонний контакт.

— А контакт со мной? Как мы сейчас разговариваем?

— Один из видов технической связи. Наподобие мысленного телефона. Без вмешательства в ваше сознание и подсознание.

— А трещина? — спешила я спросить самое главное, будто предчувствовала, что время скоро кончится, а я так ничего и не узнаю. — Что это за трещина? Она опасна?

— Мы вас не поняли. Разъясните, пожалуйста, вопрос.

— Я говорю о трещине, которую вы чините.

— Вопрос не ясен. Разрешите воспользоваться иным видом связи. Выборка непосредственно из подсознания. Думайте об интересующем вас предмете, но старайтесь избежать слов и логических формулировок. Представляйте образно…

Я тяжело вздохнула. Попросили бы еще представить в образах волну-частицу или спин электрона! А лучше — нарисовать… Но делать было нечего, и я начала вспоминать трещину на дороге, моих экспериментирующих племянников и все, что приходило мне в голову о прорывающей вещество пустоте и «атомной бомбе» — как там разрезано вещество и куда могут разрушенные частицы устремиться…

— Ваши представления наивны и совершенно невежественны. Вы даже не знаете, как устроена атомная бомба. Хотя информация эта включена в минимум вашего обучения.

Мне стало стыдно. Щеки мои загорелись.

— То, о чем вы спросили, не является трещиной в каком-либо смысле слова. Ни трещиной на уровне атомов, ни трещиной на уровне субэлементарных частиц, как вы пытались себе представить… Явление это весьма редкое, а в вашей области галактики — и вовсе преждевременное. Мы до сих пор не сумели выяснить, почему оно встречается у вас…

После некоторого — растерянного, как мне показалось, — молчания собеседники продолжали:

— Старение вещества Вселенной — длительный и неизбежный процесс. Постепенно стареющая материя вырождается в энергию, и та проходит ряд последовательных превращений вплоть до своей конечной — мертвой и необратимой — формы. На этом эволюционное развитие собственно Вселенной завершается: отныне все в ней пребывает в форме мертвой потенциальной энергии. Но в действительности это не последняя фаза. Если прежде масса Вселенной была меньше критической, то расширение будет продолжаться. Спрашивается: расширение чего? Все той же мертвой потенциальной энергии — другого уже нет. А это означает, что со временем Вселенная окончательно распылится в Мироздании и обратится в ничто. Мертвое живого уже не породит… И все будет иначе, если масса Вселенной когда-то была больше критической. Тогда, вся перейдя в состояние потенциальной энергии, она, скажем так, эту потенциальность употребит на сжатие. И начнется в итоге новый цикл: Вселенная обратится в точку, в сингулярность, которая под действием спонтанных хаотических колебаний потенциальной энергии, наконец, взорвется, порождая вещество. И начнется новая фаза эволюционного старения материи… Но иногда при старении вещества происходит и преждевременное вероятностное его уничтожение, точнее, самоуничтожение — мгновенная дематериализация с образованием того самого конечного вида энергии. Все это случается локально, в строго ограниченном пространстве. Здесь словно вспышкой форсируется весь процесс эволюции вещества Вселенной с превращением его в форму мертвой энергии. Фактически там, где это вдруг произошло, внутри вещества образуется вакуумная полость, или капсула, с заключенной в ней потенциальной энергией в чистом виде.

Собеседники замолчали, я невольно глянула через дорогу — на холм, где опять, склонив головы над трещиной, сидели мои племянники.

— Мы, естественно, стараемся увеличить возраст реального мира, — продолжали собеседники, — и заделываем, выражаясь по-вашему, все такие «трещины». Потенциальную энергию каждой такой вакуумной полости, как вы верно догадались, мы искусственно разряжаем, превращая в лучистую, световую энергию.

«Значит, все-таки опасно! — подумала я. — Пусть не бомба, пусть не атомная… Да ведь, может, и похлеще этого! Никто ж не знает… Но почему, интересно, раньше не было этих трещин? Ремонтники тут, кажется, впервые… Или прежде чинили… совсем другие? Или мы просто… ничего не замечали?»

— Такая разновидность аннигиляции чрезвычайно редка, — повторили мои собеседники. — Вероятность последовательно увеличивается к концу Вселенной. Но до него далеко… Хотя некоторые факторы на фоне повышенной радиоактивности — например, могучие взрывы с выделением концентрированной энергии — могут по принципу резонанса повышать вероятность… даже там, где старение материи не достигло опасного уровня. Тогда сущность реакций оказывается противоположной. В первом, естественном случае — выделение энергии, в другом же — ее поглощение…

Я вспомнила сегодняшние газеты. Опять где-то в океане взорвали бомбу, опять где-то выбросило на побережье косяки радиоактивной рыбы… А где-то, рядом с человеческим жильем, устроили очередной взрыв под землей…

— Вы находитесь в зоне с повышенной вероятностью спонтанной дематериализации. Вашей зоне обитания угрожает энтропийная опасность.

Красные и зеленые вспышки поплыли перед глазами. Красные и зеленые. Красные и зеленые… Вспыхивали и исчезали.

— И это действительно так серьезно? — тоскливо мне вдруг стало, нехорошо… Словно скрывала я что-то, о чем еще не ведали они… И оттого мучительно боялась покраснеть, будто во всех земных бедствиях была моя вина…

— Повторяем… По неясным пока причинам в вашей области обитания повышена вероятность энтропийной угрозы. В конечном итоге это может дорого стоить Вселенной. Пока эффект контролируется. О вас позаботятся.

«Да, — подумала я, — эти, наверное, позаботятся… — И вспомнила неожиданно тот муравейник под дубом. — А стали б мы печься о муравьях, разведи те какую-нибудь заразу, опасную для всего леса? Как сказать… Однако вот сжигаем же ульи с больными пчелами, чтобы опасность не угрожала всем!..»

И снова поплыли перед глазами вспыхивающие круги.

«А знают ли эти, чужие, о наших мощных взрывах? — билась неотвязная мысль. — Вряд ли… Если уж настолько не разбираются в нашей жизни. И как отнесутся, когда узнают? Станут ли дальше заботиться? Впрочем… «это угрожает Вселенной». Значит, не пустят на самотек… А если бы не было этих, заботливых, что тогда? И еще… — подумала я, — хорошо, если эффект всегда будет «контролироваться». А вдруг где-то выйдет из-под контроля?»

Но собеседники мои молчали. Может быть, они считали, что информации достаточно. Может быть, время у них было ограничено. Красные тени метались вдалеке по-прежнему, но свет, излучавшийся ими, стал менее ярким.

И тогда еще что-то шевельнулось смутно в моем сознании. Еще что-то нужно было у них спросить… Важное и… по существу нелепое.

— А бутылки? Зачем нужны эти дурацкие бутылки?

— Видите ли… вы правы. За короткий срок мы не могли изучить в совершенстве поведение и жизнь людей. Ремонтные работы требовали срочности. И, может быть, в чем-то мы ошибались… Нам хотелось как можно меньше привлекать внимания. Совершенно не привлекать! Было замечено, что люди, которые имеют при себе такие емкости или только что «контактировали» с ними, вызывают у соплеменников реакцию отчуждения и нисколько не возбуждают удивления, совершая странные и нелогичные поступки. Нестандартное поведение получает как бы оправдание. Поэтому мы решили, что «емкости» являются скорей всего амулетами отчужденных — их наличие заведомо снимает у окружающих вопрос, отчего столь резко изменились характерные для всего вида поведенческие акты. Мы хотели застраховаться от ненужного внимания и воспользовались вашими амулетами, чтобы уменьшить процент столкновений. Иными словами, чтобы избежать преждевременных контактов.

— И вы всерьез считаете это амулетами?! — такой наивности в пришельцах я даже и не предполагала. «Надо же! Высший разум!.. Энергетическая форма жизни!»

— Видите ли, — начали они неуверенно, — нам предстоит многое выяснить у вас, обо многом спросить… Но факты говорят сами за себя: индивидуумов, приобщенных к емкостям, стараются обойти!

«Да, — подумала я, — таких и впрямь обходят! Не трогают — просто обходят стороной и не связываются!»

Какое-то возмущение и даже обида внезапно поднялись в душе. Нет, тут не просто — «на всякого мудреца довольно простоты»… Что-то было еще — пренебрежительное, унизительное по отношению к людям!

Я неловко стала объяснять:

— Емкости — всего лишь емкости… И это единственная их функция. В них хранится токсическое вещество, вызывающее отравление, но — с приятными ощущениями. Одурманивание интеллекта на короткое время… Такие пьяницы — они называются «пьяницы», — потребляющие токсин, — агрессивны. Поэтому их обходят. В конечном итоге их личностям грозит деградация…

— Жаль! — сокрушенно, как мне показалось, вырвалось у пришельцев. — Мы все-таки были правы.

— Как это? — не поняла я.

— Грустно иногда убеждаться в собственных предположениях. Продолжайте.

— Все, — сказала я. А что еще было им объяснять? — Частое появление с емкостями — за пазухой или в кармане — говорит в пользу уже наступившего хронического отравления. Обществом это не одобряется. Это уже болезнь. Изменение внутреннего химизма. Порой необратимое.

Ответом мне было длительное молчание. Информация, видимо, озадачила чужаков или навела на какие-то новые противоречия.

— Вопрос, — услышала я наконец в своей голове. — Все ли разумные существа на планете ведут паразитический образ жизни?

— Паразитический? Как это понимать?.. — все во мне буквально возмутилось от их последних слов, и собеседники, видимо, почувствовали это.

— Просим прощения. Паразитический — в смысле чисто творческий… Ученический. Развивающий мыслительные способности. В вашем языке нет подходящего определения.

Я опять ничего не поняла.

— Поясняем. Все ли разумные существа не участвуют в предметном производстве?

— Что-то я опять… Вы же сами подлаживаетесь под нашу технику. Знаете, что у нас есть машины. Есть промышленность, заводы… Разные виды технической деятельности… И как это разумные существа могут в ней не участвовать?

— Участие в предметном производстве не есть признак разумности.

— Да неужели?! Ведь это же главное, что отличает людей…

— О людях мы вас сейчас не спрашиваем, — перебили меня с нетерпением. — Люди и автоматы не разумны. Нас интересуют разумные существа планеты. Все ли они не участвуют в практической деятельности?

— Да почему же не участвуют?! — Похоже, мы окончательно перестали понимать друг друга…

— Мы наблюдали за всем. Следили за вами. Люди и машины снабжают вас пищей, одеждой. Обеспечивают физическим трудом. Вы же заняты лишь творчеством — чисто созидательной и исследовательской деятельностью. Велось постоянное наблюдение за жилищами, образом жизни, всеми связями в наличествующей системе и за подобными вам в других местах на планете. Люди — ваши технические животные?

Лишь теперь, кажется, я начала кое-что понимать!.. Обидно мне сделалось за людей. Горько.

— Мы анализировали коллективный образ мыслей, диапазон интересующих проблем и интенсивность интеллектуального фона… Коэффициент информационной жизни ничтожен…

«Конечно, — думала я с болью. — Взрослые… Так и станут они вам думать о смысле жизни… в диапазоне интересующих вас проблем. Только успел выполоть грядки — вечером снова на электричку! Как бы не опоздать! А там — дом, работа. И мысли все… не о смысле. А бог знает о чем! Уборка. Стирка. Квартира. Химчистка. Раздобыть кусок мяса и кусок хлеба, где-то что-то вообще достать!.. Вечный круг суеты. Сколько людей до конца своих дней обречено жить вот так: словно белка в колесе, не задумываясь о том, что есть, есть в жизни такое, о чем надо бы всерьез задуматься… Что жизнь эта не стоит и гроша, если вся она — лишь в поддержании заданного с самого рождения и непрекращающегося бега по замкнутому кругу. А может, я преувеличиваю? Ведь не может же человек не думать, если есть у него голова? Ее не отключишь! Себя-то ни на миг не представлю в гонке по этому кругу, да еще с выключенными мыслями. Если тело без толку устало от суеты — болит душа. Если бессмысленность одолевает — сомненьями загрызут вопросы. А из переполненного вагона вышел полуживой — душа ликует от восхищения природой! Неужели не выискали пришельцы ничего разумного в людских мыслях?»

И тут мне сделалось страшновато. А вдруг… правы невидимые собеседники? Ведь и я заметила нынче утром, что не о чем мне говорить со взрослыми… Даже в лес потянула скорей племянников. Вдруг я заученно приписываю взрослым то, чего уже нет в них вовсе, что давным-давно они растеряли — еще в детстве?

Эта жуткая мысль, как ни странно, меня отрезвила. Все — фантазии мои, дурная впечатлительность! Не более того. Да еще этот висящий надо мной «хвост» в институте!..

И все-таки, что бы там ни говорили, собеседники мои сумели худо-бедно изучить людские мысли… Только, впрочем, чьи мысли? Кого еще видели пришельцы в нашем садовом поселке, кроме моих загнанных родственников?! Соседей? Час от часу не легче. Суматошная Марья Петровна, вся сплошь в заботах о Димочке… Сторожиха Паничиха, которая за всю жизнь, может быть, не прочла ни единой книги… И мыслей-то у нее — как уберечь мужа от лишней бутылки. Старик сторож да его непутевый зять… Впрочем, зять-то, как оказалось, — Алесь! А он вовсе не дурак, и не такой еще он «взрослый», чтоб по этому разряду проходить!.. Меня же сейчас занимали только взрослые… Так где ж их не замеченный пришельцами разум?

И снова была я с собой не согласна. Не этим исчерпывается человек. Должно быть у него в душе нечто — не зависящее от прочитанных книг, не подчиненное устоям времени, — то нечто, которое свободно от навязанного жизнью прагматизма! Обидно, право же, за людей. Сколько трудов и горя выпало на их долю! Сколько развеялось в прах превосходных, но, по прихоти судьбы, не осуществленных надежд и начинаний!.. И все — ради того, чтобы какие-то случайные пришельцы небрежно посчитали их неразумными?! Да разве поймут они весь трагизм нашей жизни, когда умный ребенок, даже во всем, казалось бы, преуспевая, превращается в глупого взрослого? Была же когда-то и Марья Петровна смышленой девочкой-первоклашкой… О чем-то мечтала… Как там спросили собеседники — технические животные?

Теперь-то я понимала… И вновь взялась, как умела, объяснять:

— Поймите! Множество людей… Все мы… И дети. Это все один и тот же вид. Разница только в возрасте. Разумные — это детеныши, — я старалась говорить их терминами, — да-да, наши дети. О них заботятся. Так принято. А люди — это зрелые, взрослые индивидуумы.

— Что значит «взрослые»? Потерявшие разум? Отчего? Вырождение? Отравление возрастными токсинами?

Хорошенькое дело! Эти вопросы поставили меня в тупик. Возрастные токсины?.. Может и впрямь? Но тогда бы чувствовали люди что-то — необыкновенное, болезненное, проникающее в душу!.. Стали бы искать причину… Ведь — не ищут! Или просто не хотят? Махнули на себя рукой? Но где же тогда их разум?! И чего он стоит?!

— Есть единственный и четко обозначенный критерий разумности, — заявили собеседники.

— Ну же, ну?! — чуть не выкрикнула я, услышав такое. — Какую же контрольную люди провалили? Какой экзамен не выдержали?

— Реакция на контакт, — был ответ. — Критерием разумности является реагирование при контакте. Разумное существо поначалу в контакт всегда вступает, даже если сознательно отказывается от контакта в последующем. Неразумное — отвечает страхом. И только. Если животное в переходной фазе, оно включает защитную реакцию недоверия. Тогда даже слишком очевидные объективные факты оттесняются из сознания и объясняются обманом чувств. Налицо неготовность к анализу непредвиденного. Переходная фаза неустойчива, и потому таких существ мы также относим к неразумным. После многих проб ваша планета была сочтена нецивилизованной, оттого работы велись без должной предосторожности.

— Эх вы, — удивилась я. — Да это же просто халтура… Грубая работа. Мало ли кто у нас тут встречается!

— Лишь недавно были зафиксированы первые контакты с мини-видом, одновременно в нескольких точках.

— И все-таки!.. — ей-богу, обидно мне стало за макро-вид. Несправедливо! Не по правилам игра! Подумаешь, философы вселенского масштаба!.. — Вы же видели нашу технику, видите, как изменена планета! Или тоже объясняете «обманом чувств»?!

— Повторяем. Предметное производство и вообще материально-продуктивная деятельность сама по себе еще не есть признак разумности. Нам известны псевдоцивилизации немыслящих автоматов. Имеются также популяции с направленной коллективной деятельностью — колонии насекомых, преображающие поверхность целых планет по урбанистическому типу.

— Но если не предметное производство, то что же? — не отступала я. — Что самое характерное для цивилизации?

— Производство информации. Информационная сфера общества. Чем более оно информационно, чем выше коэффициент информационной жизни отдельного существа, тем больших высот достигла цивилизация.

— Вот-вот, — подтвердила я, — а как определить разумность этого самого отдельного существа?

— Главным признаком разума является творческая реакция на непредвиденное. В отличие от чувства страха и потребности к вытеснению, характерных для существ неразумных.

Вот теперь все оказалось на своих местах. Мои милые дети не испугались! Не стали увиденное выталкивать в подсознание!.. Их еще просто не научили этому. Не приучили к мысли, что иная всякая реакция — верный признак шизофрении… Разум не должен доверять, не должен видеть в чужеродце друга — эти истины пока не успели им вдолбить.

Я вспомнила того человека в зеленом платке, что появился неожиданно у костра, озаренное пламенем лицо… И взгляд его, вызывающий невольный страх у… понимающего человека.

— Почему он тогда исчез? — спросила я. — Тот, у костра. Почему? Если контакт удался…

— Потому и исчез. Мы не устанавливаем контакты через фантомов. В контакте участвовал только один телепат. Остальные отнеслись толерантно. Некоторые из участников располагали избыточной информацией. Это не предусмотрено для изучаемой стороны при первом контакте.

«Неужто Димка? — подумала я. — Доигрался, черт такой, до «избыточной информации»!»

— Вопрос о новых партнерах решается компетентными службами. Преждевременный единичный контакт рассматривается как случайный. Продолжению не подлежит.

«Ну вот, — усмехнулась я. — Вот вы со мной и поговорили! А человечеству до этого никакого дела. Может быть, оттого это самое человечество и не верит в чудеса, что они для него в принципе… невозможны? Да и не нужны по большому счету… Чудо всегда совершалось для какого-нибудь одного человека, для отдельной личности… А повторению не подлежит».

Солнце садилось, все больше багрянца сияло в его вечерних красках. Красные тени у трещины стали бледнеть, но по-прежнему были заметны.

— Контакт вынуждены прекратить. Дневные работы заканчиваем. О решении будете уведомлены впоследствии. Приносим свои извинения и благодарности.

«Так не говорят!» — хотелось мне их поправить, но это уже было не важно. Что-то еще вертелось у меня на языке. Тоже существенное. О чем надо было обязательно спросить.

— Постойте! — сказала я. — Еще раз ответьте! Критерии разумности, любой — это догма? Как в церкви? Пересмотреть нельзя — нигде и никогда?

В мозгу моем стыло долгое молчание. Уклончивое? Неприязненное?

— Да, посылка остается прежней. Люди неразумны. Но даже в случае разумности промежуточного макро-вида контакт предпринят не будет. Это может нанести моральный ущерб.

— Что еще за такой промежуточный? — удивилась я, но меня словно уже и не слышали.

— Попытки контакта предпринимались. Данные анализировались, — бубнил голос холодно и будто издалека. — Пятьдесят процентов взрослых и промежуточных индивидуумов испытывают безотчетный страх. Сорок — связывают с употреблением «емкостей». Девять и девять десятых — апеллируют к расстройству психических механизмов. Девяносто девять тысячных процента — веруют, но ничего не в состоянии понять. Практическая возможность контакта с макро-видом равна нулю. Возможно поражение вирусом, отравление возрастными токсинами. Генетическая болезнь… лезнь… лезнь. Люди не разумны… — отдавалось в моих ушах, и в сознании, и в подсознании… Звук удалялся, стихал, и, точно железом по железу, лязгало и скрежетало это страшное слово «болезнь»… «лезнь… лезнь…». И вновь — напоследок удивительно отчетливо — в моей голове возникла милая своей неправильностью и вселяющая непонятную какую-то надежду фраза:

— Приносим свои извинения и благодарности.

И все… Как бы на секунду, спохватившись, вернулся человек, вежливо кивнул на прощанье и тихонько притворил за собою дверь.

И тут я вспомнила, что еще об одной вещи забыла спросить. Тоже очень важный вопрос… А вот забыла о нем, отвлеклась. Хотя и об этом ужасно хотелось бы услышать их мнение. Болезнь, болезнь… Ведь не случайно же и они столь многое у нас пытались объяснить каким-либо недугом!..

— Скажите, — хотела спросить я исчезнувших собеседников, — ведь все-таки вы изучили нашу жизнь. Ну, хотя бы количественно. Потому что непросто полностью понять других, даже если вы и высшая цивилизация. Может быть, вам это в принципе не нужно. Но вспомните, встречались ли вам группы, множества взрослых людей, которые тоже не участвуют в практической деятельности? Они собраны в особые коллективы, они изолированы, и их тоже обслуживают, как детей.

И ОНИ наверняка ответили бы: «Да, видели. Это — больные люди».

«Не всякие больные», — возразила бы я и постаралась бы в меру уменья обратить их мысли на тех, при одном взгляде на которых опытных психиатров былых времен — а за границей и поныне — охватывало трепетное чувство сострадательной вины и покаяния за собственную, скажем так, недальновидность.

Я не знала, что ответили бы мне пришельцы и подтвердили ли бы мою точку зрения, но было обидно, что все это останется впредь только со мной… Ибо давно уже приходило мне в голову, тоскливо беспокоя: что же это на самом деле такое, психическая болезнь? «Лезнь-лезнь-лезнь…» Может, и не надо лечить ее так грубо, настойчиво и безуспешно, как поступаем мы сейчас.

Не болезнь это вовсе, которой можно ненароком заразиться, а нечто в принципе другое. Вкривь и вкось, неумело построенный дом. Неправильная, неудавшаяся модель человека. У природы тоже бывают просчеты — способов творения безмерное число, а что до воплощения… И вот такая странная — побочная, наверное, — модель живет. Да, неудачная, и впрямь патологическая, но такая, как уж есть… И это следует понять. Признать, в конце концов, и просто-напросто заботиться о них, об этих, в сущности, неполноценных детях. Не пытаться изменить их в свою сторону — слишком жестокая для них цена. Да, по большому счету, и для нас… Ведь заботимся же мы о других — обычных! — детях, художниках и артистах и не жалеем, не злимся, потому что имеем выгоду. А тут мы ее, этой выгоды, не имеем. Но должны делать все без всякой видимой для себя пользы, потому что польза бывает тоже невидимая. Как давешние собеседники — заботиться, а не «лечить»… Неумело и наугад, пичкая жуткими дозами своих химических достижений, далеко, к сожалению, не замечательных, а ведущих лишь к окончательной деградации. Мы должны осознать, что уже не сумеем сделать этих неполноценных детей похожими на себя, потому что самой природой заложено в них быть другими. Мы должны принять их такими, как есть, этих несовершенных детей, а не обезличивать их окончательно своим вмешательством, тем самым и делая их похожими на себя!

Не пытаемся же мы… изменить корову. Не лечим ее всем на свете: от электрошока до инсулиновых беспамятств, не даем ей кучами глотать таблетки, чтобы она хоть чуточку уподобилась нам. Конечно, не самый удачный это пример. Корова есть корова, и слишком далека она от нас. Но ведь и безумцы далеки тоже. И простые дети тоже от нас, взрослых, ох как далеки! Куда как лучше и насколько способнее они, чем мы!

Все это надобно усвоить раз и навсегда. Потому что сами мы, может статься, покажемся кому-нибудь ничуть не лучше. Такими же нелепыми, непонятными, и даже, может быть, неразумными. А то еще в своем слепом самолюбовании натворим такое, от чего и мирозданию не поздоровится! Нельзя об этом забывать. Вот почему мы не имеем права по-иному обходиться с теми, кто целиком зависит от нашей помощи.

Ведь даже пришельцы!.. Эти немыслимые существа, которые уже готовы, видите ли, к полному исчезновению вещества — к расширению или сжатию Вселенной в точку!.. Им не страшен даже конец Вечности, но и они заботятся… и, может быть, не только о нас. Нас они считают неразумными. Ну, что ж, пускай… Но главное сейчас — не в этом! Они помогают нам без всякой для себя пользы! Польза им уже не нужна. Цивилизация, для которой не важна выгода!

Обидно было, что не успела это обсудить. Ни подтверждения не получила, ни толкового опровержения… Так все и останется лишь моей точкой зрения… А ведь, как знать, вдруг и невыгодные нам дети могут чем-нибудь еще пригодиться и неожиданно нас удивить?! Эволюция, может случиться, не настолько уж глупа и слепа и тупики свои тоже не делает просто так.

Я не знала, что ответили бы мне пришельцы, да, скорей всего, и не стала бы напрямую об этом говорить. Это было важно для меня, конечно, но еще важнее был бы для меня принципиальный, долгий разговор о наших детях. Об обычных детях! Которых мы тоже с успехом делаем похожими на себя. Но в том-то и проблема: на каких себя?!. Нам это удается… Еще бы! А ведь мы, по сути, и не ведаем совсем, какими могли бы сотворить их в лучшем варианте — если бы сами были другими. Если были бы у них лучшие учителя…

Димка быстро бежал вниз с холма. Наперегонки с почтальоном, что налегке возвращался обратным путем. Почтальон притормозил возле меня:

— Вам телеграмма из города. Я оставил ее на даче.

— Спасибо, — сказала я.

— Телеграмма вчерашняя. Могу сказать текст. Хотите?

Я согласно кивнула.

— «Сдал все на пять. Приеду завтра шестичасовым. Алесь». Видите, какая у меня память! — хвастливо добавил почтальон и доверительно пояснил: — Это потому, что свежий воздух…

Я поблагодарила. «Сторожу надо слать телеграммы, а не мне!» — в сердцах подумала я, вспомнив возмутительное поведение Алеся. И еще снимки эти… Я непроизвольно ощупала фотографии в кармане, а затем вытащила наугад одну. Хорош, нечего сказать!..

— Откуда она у тебя? — спросил подбежавший Димка.

— Рылась в твоих вещах.

— А, — понимающе кивнул он, тяжело дыша.

— Не сердись, пожалуйста. Я часы искала, — краснея, соврала я. Но Димка, кажется, и не сердился. — А в столе вот нашла… в нижнем ящике. Знаешь, как бы сказала твоя мама? «Творчество сумасшедшего фотолюбителя». Зачем ты этого зятя снимал?

— Какого зятя? Это художник… — он взял из моих рук фотографию.

— Мало ли что художник! Что ж ему, зятем сторожа быть нельзя?

— Откуда… ты взяла? У сторожа совсем другой зять.

— Здрасьте! Мне бабушка твоя сказала…

— Бабушка сама его перепутала с настоящим зятем. Тогда, у хутора…

— Как это перепутала?

— Запросто. Как всегда, — пожал плечами Димка.

И действительно, мне ли не знать, что Марья Петровна всегда все путает! А тут — поверила…

— И снят здесь не тот художник, на которого бабушка зря накричала там, у аистового гнезда. Это «искусственный» — копия с человека, вроде тех бутылок. Копия-манекен, — Димка задумался. — Между прочим, единственный удачный кадр. «Искусственные» не выходят на фотографиях. Пленка всегда засвечивается. Я вчера на два фотоаппарата снимал. Твоим «Зенитом» — искусственных, а «Любителем» — настоящих. Пленки видела? Игорь их проявил. На одной все засвечено, а другая отлично вышла. Только — что толку?..

— Как знать… — пожала я плечами. — Списки у тебя тут, в записной книжке, — я наклонилась и вытащила ее из-под шезлонга. — Держи. Может, еще пригодится.

Димка сунул книжку в карман.

— Во втором списке — «искусственные», — пояснил он. — И один только кадр получился на старой пленке. А все остальные семнадцать — мимо. Теперь-то я этих, ненастоящих, хорошо различаю.

— А как?

— Глаза у всех ненормальные. И все с бутылками… А если с машинами — еще проще… — Димка опять задумался. — Я и сам теперь запутался, понимаешь? Утром в пятницу мы встретили настоящего зятя с настоящим сторожем. Настоящие, тьфу, ворованные бутылки на хутор несли… — Димка почесал в затылке. — А после обеда, думаю, было так. Художник этот, с мольбертом…

— Алесь.

— Так это был… Понял! Хотел меня рисовать…

— Точно. В пятницу как раз его ждала.

— Ну, все ясно! — хлопнул себя по лбу Димка. — В пятницу он к тебе и приезжал. Шел сюда как ни в чем не бывало, да только не дошел. Бабушка его прогнала. Из-за сирени набросилась, подумала, на наших дачах нарвал.

— Тоже дурень, из города сирень везти…

— Она его за зятя приняла — за настоящего!

— Ничего не понимаю! — сказала я.

— Эх ты!.. Слушай, как дело было. Он приехал к тебе в пятницу после обеда.

— Во всяком случае собирался…

— Пока шел из Ратомки или там, у леса, где аистов рисовал, кто-нибудь из пришельцев сделал с него «искусственного»…

— Псевдо-Алеся?

— Правильно. И манекен, только без мольберта, зато с бутылками, пока Алесь себе рисовал, прошел через лес и встретился нам с бабушкой.

— И спросил у вас, как пройти к дачам?

— Точненько! — обрадовался вдруг Димка, словно сейчас наконец все понял. — Ведь сперва-то нам встретился искусственный сторож. А за ним по пятам шел псевдо-Алесь…

Все равно это не укладывалось в моей голове.

— Настоящий Алесь встретил искусственного сторожа, может, еще в поле или потом, когда рисовал аистов, и спросил, как пройти к обществу «Ромашка». Псевдо-сторож, естественно, не ответил, но он-то как раз и сделал копию с твоего Алеся, которая и шла за ним по пятам. А бабушка сослепу приняла этих двух манекенов за настоящих зятя со сторожем.

— И псевдо-сторож научил искусственного Алеся этому вопросу. Дескать, «как пройти?..».

— А что, они все умеют. Не хуже людей. А потом твой художник, ничего не зная, задал уже нам свой вопрос. Вот бабушка на него и накинулась.

«Не повезло человеку!» — подумала я. Теперь-то, наконец, все было мне понятно…

— Он подумал, что, наверное, бабушка по какой-нибудь старой фотографии его узнала. Может, ты ей показывала когда… Бросил свою сирень и побежал в Ратомку… Я потом его встретил. Он на станции письмо опускал в ящик…

Солнце садилось за облака. Красная верхушка его скрывалась в гигантском синеющем сугробе. Сразу похолодало, и мне в моей легкой рубашке с коротким рукавом сделалось совсем неуютно. Тут я, наконец, вспомнила о племянниках. Со странным чувством посмотрела я на вершину холма, где когда-то была трещина. Радужных теней там уже не было. Дети устало и молча брели по склону.

— Эй! Вы что-нибудь слышали? — крикнула я издали детворе, вспомнив свой разговор с невидимыми собеседниками.

— Что? — не расслышал Виктор.

— С кем-нибудь разговаривали?

— Вроде нет. А зачем?.. — он удивленно оглянулся на остальных. — Мы выяснили только, как они устроены. Сделать тебе «красную»?

— Нет! Ради бога!.. — закричала я, глядя, как между нами — там, на дороге, — появляется красное существо.

— Научились! — удовлетворенно отметил Димка.

— Просим не форсировать контакт. О решении будете уведомлены впоследствии, — внезапно услышала я бесконечно далекий голос. И красная тень исчезла. Но тут я словно «зациклилась». «Не форсировать… — подумала я. — Мало ли, что вы там считаете! Может, это «впоследствии» будет лет через пятьсот! Что вы мне приказываете, в самом деле?!»

— А ты умеешь? — спросила я Димку. Тот кивнул. — Сделай мне «промежуточного», — я решила держаться до конца.

Рядом со мной возник Алесь. Не он, конечно, просто кукла с пустыми глазами и большим букетом белой сирени сорта «Лебедушка», которую всегда продают в сезон у вокзала… Только в городе этот сезон окончился, даже у нас на дачах сирень почти отцвела…

— Просим не форсировать контакт, — вновь прозвучало тихо-тихо. И тогда я смирилась. Попросила Димку:

— Убери его.

Промежуточный испарился. Да он, собственно, и не нужен был больше. Все стало ясно.

Я опять подумала о пришельцах. Все-таки хорошо, что не знают они о нас как следует. И, может быть, слава богу, что из всех нас они встретились лишь с милыми моими малышами, бестолковою сторожихой да ее непутевым мужем… Ведь они не ведают другого, не сталкивались с худшим. Иначе им сделалось бы слишком тоскливо, до того тоскливо, что — как знать? — может, они бы еще крепко подумали, заботиться ли вообще о нас или пусть оно все идет… самотеком, как ему положено.

Но глянула я на своих малышей — и, как всегда, мысли мои повеселели.

«Да кто же они такие на самом деле? — подумала я с невольным умилением. — Словно и впрямь с другой планеты… Не нужны им слова. Не нужны термины. Вид. Популяция. Контакт. Форсировать… Все это для них шелуха. Небось, и без слов знают, как устроены эти красные радуги и куда отбывают сейчас мои странные собеседники. А я? Неужели для меня все это навсегда закрыто?!. Или, пусть и малая, надежда есть?»

Ни с того ни с сего я вдруг вспомнила о телеграмме.

— Который час? — спросила у Димки.

Димка задумчиво достал из кармана часы… Но ответа я не услышала — случайно глянула на дорогу.

Оттуда, из старого ратомского леса, прямо к нам шел человек… В обтрепанных джинсах, майке и синем шарфе, обмотанном вокруг шеи. Кажется, теперь-то уж это был настоящий Алесь! За спиной у него, как всегда, болтался на ремешке мольберт, на голове была желтая смешная кепка, а в руках — отменные оранжевые розы. Эти продаются только в ларьке возле ботанического сада!.. Я вспомнила бдительную Марью Петровну… Какое счастье, что лето в городе начинается всегда на неделю раньше!

И я там был…

1

Мне снова снится белая Галерея Предков. Отполированные ветрами мраморные столбы. Выветренные скалы — гладко облизанные временем бока каменных истуканов. Огромная глыба мрамора, похожая издали на человеческий профиль… Выстроились в линию на горизонте, словно белые облачные химеры. Но это не облака — вершины мраморных гор, как большущие сахарные головы или каменные бабы, созданные самой природой.

Я знаю, что это сон. Нет больше мраморной галереи… Мне не хочется открывать глаза. Пусть длится мгновение. Я вижу все глазами ребенка… Сильные мохнатые животные лениво бредут в упряжке, черная шерсть блестит на солнце… Оглядываюсь назад. Две узкие колеи на пыльной высохшей глине, годами не знавшей ни одного дождя. Погромыхивает сплетенная из лиан повозка, медленно поскрипывают деревянные колеса… Позади — бесконечный степной пейзаж. Меня везут через бурую степь к белому чуду света. На экскурсию. Как всех детей. Воздух свеж и пахнет старой травой. Пар дыхания — как дымок изо рта. Ноги укутаны белым ковром, связанным из шерсти юрба. Все ближе каменный истукан. Вот нос, губы… Строго глядят щели глазниц. И чей-то голос:

— Смотри! Даже камень за миллионы лет может стать похожим на человека. — Это голос моего учителя. Такой живой голос. Как острая белая вспышка боли — память… Так хочется спросить его: «Почему человек сделан из того же камня? Подвластного только миллионам лет… Кто выдумал эту глину?»

…Эволюция? Слепая природа… То, что прежде называли богом, желая видеть хоть какую-то целесоо


Содержание:
 0  вы читаете: И я там был..., Катамаран Беглец : Наталия Новаш  1  Повести : Наталия Новаш
 2  1 : Наталия Новаш  3  2 : Наталия Новаш
 4  3 : Наталия Новаш  5  4 : Наталия Новаш
 6  5 : Наталия Новаш  7  И я там был… : Наталия Новаш
 8  1 : Наталия Новаш  9  2 : Наталия Новаш
 10  3 : Наталия Новаш  11  4 : Наталия Новаш
 12  5 : Наталия Новаш  13  6 : Наталия Новаш
 14  7 : Наталия Новаш  15  8 : Наталия Новаш
 16  9 : Наталия Новаш  17  Лето с племянниками : Наталия Новаш
 18  2 : Наталия Новаш  19  3 : Наталия Новаш
 20  4 : Наталия Новаш  21  5 : Наталия Новаш
 22  1 : Наталия Новаш  23  2 : Наталия Новаш
 24  3 : Наталия Новаш  25  4 : Наталия Новаш
 26  5 : Наталия Новаш  27  И я там был… : Наталия Новаш
 28  2 : Наталия Новаш  29  3 : Наталия Новаш
 30  4 : Наталия Новаш  31  5 : Наталия Новаш
 32  6 : Наталия Новаш  33  7 : Наталия Новаш
 34  8 : Наталия Новаш  35  9 : Наталия Новаш
 36  1 : Наталия Новаш  37  2 : Наталия Новаш
 38  3 : Наталия Новаш  39  4 : Наталия Новаш
 40  5 : Наталия Новаш  41  6 : Наталия Новаш
 42  7 : Наталия Новаш  43  8 : Наталия Новаш
 44  9 : Наталия Новаш  45  Рассказы : Наталия Новаш
 46  Ночь святого Христофора : Наталия Новаш  47  Пока не зашло солнце : Наталия Новаш
 48  Ночь святого Христофора : Наталия Новаш  49  Владимир Куличенко Катамаран Беглец : Наталия Новаш



 




sitemap