Фантастика : Социальная фантастика : Кромешник. Книга 2

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15

вы читаете книгу




Действие романа происходит в преступной среде вымышленной страны Бабилон; в центре повествования – история жизни Кромешника – гения криминалитета, загадочной полудемонической фигуры.

У старой вишни На корявых ладонях Спит белый месяц.

Глава 1

У старой вишни

На корявых ладонях

Спит белый месяц.

Гек увидел своё будущее лицо давно, когда проверял наследство Больших Ванов, оставленное ему Варлаком и Субботой. Было ему в ту пору пятнадцать лет и четыре месяца, и о пластической операции он и во сне не помышлял.

Зима подходила к концу, но была все ещё очень зла на жителей столицы: по ночам доходило до минус двадцати трех по Цельсию. А днём устойчиво держалось в пределах минус тринадцати-пятнадцати градусов. Гек наизусть помнил маршруты во все тайники. Но выбрал тот, с деньгами.

Чтобы добраться до места, требовалось одно: без свидетелей спуститься в один из трех десятков канализационных люков по улице Яхтенной, в одном из тихих старых районов Бабилона. Гек выбрал время в пять утра, когда все уже или ещё спят, а на улице темно. Двум уличным фонарям пришлось накануне «подбить фары», чтобы лишнего не светили. Гекатор обрядился по-спортивному: треники, кеды, вязаная шапочка на уши, только свитера было два и поддёвка фланелевая снизу. Ногам было холодно, но Гек кальсоны (кесы, по-лагерному) не носил, стыдился. С собой он взял спички и огарок свечи, сантиметров пятнадцать длиной, в презервативе (от влаги), «выкидыш» – очень острый и хорошо наточенный, миниатюрный фонарик, белые нитяные перчатки, метровую свивку прочной стальной проволоки с близко посаженными друг к другу узелками, лезвие безопаски, ещё один презерватив (тоже ни разу не надёванный) с литром кипячёной воды, полпалки твердокопчёной колбасы и упаковку кофеиновых таблеток. Все это легко уместилось в непрозрачном полиэтиленовом пакете. Он не рассчитывал застревать в подземелье надолго, но кто знает – о катакомбах под Бабилоном разные слухи ходили, один другого краше…

При спуске Геку удалось прикрыть за собой крышку люка, не перемазаться о стенки колодца, а внизу ориентироваться оказалось исключительно просто. То есть, конечно, если помнить инструкции Варлака. Надо было идти по туннелю как бы к началу Яхтенной, до поворота и входа в другой туннель с иной высотой свода. Дальше был код: 2-2-3-2-3 – это проходы и повороты в чередовании направо-направо, налево-налево, вниз-вниз-вниз…

Тяжеленный, в тонну, наверное, щит, заменяющий дверь, отъехал в сторону бесшумно и почти легко. Гек посветил фонариком, сначала не понял ничего, рыская по отдельным фрагментам темноты, и только потом вздрогнул: на бетонном полу среди кучи истлевших тряпок лежал цельный скелетончик, почти как в анатомическом атласе. Ну, скелет и скелет. Гек достал спички, свечу, зажёг её и поставил на ржавый металлический стол возле стены. Огляделся.

Помещение представляло собой почти правильный куб, с ребром в три с половиной метра. В двух противоположных гранях зияли два проёма, в один Гек вошёл, а другой был так же перегорожен щитом. Стол находился у левой стены, если стоять спиной к входной «двери». Скелет лежал у четвёртой, правой. Было видно, что человек умер в скрюченном положении, видимо, до последнего сидел, прислонясь к стене, а потом повалился.

В помещении было сухо и довольно тепло, изо рта не было пара, температура комнатная. Геку почему-то вдруг стало спокойно и совсем не страшно, словно у себя дома. На столе Гек заметил странную конструкцию: две банки – одна большая, трехлитровая, перевёрнутая горлышком в стол, другая маленькая, плохо различаемая из-за толстого слоя пыли, облепившего верх и бока большой банки. Гек натянул перчатки и аккуратно снял её с места. Маленькая банка, типа майонезной, стояла нормально, донцем вниз, а в ней торчал бумажный рулончик. Несмотря на колпак из большой банки, бумагу и маленькую банку тоже покрывала пыль, но тоненьким слоем, с тем не сравнить. Гек потянулся было к бумажке, но пересилил любопытство, снял сперва перчатки. Бумага потрескивала в руках, грозя рассыпаться в пыль, не хотела разворачиваться, но Гек был настойчив и нежен. Текст был исполнен химическим карандашом и сплошь покрывал маленький бумажный лоскут.

«Друзьям-бродягам последний привет шлёт Джез, по прозвищу Достань. Всего Доброго и Светлого вам, ребята! Я отвалил с Тенчитлага во время Большого Мора, где псы и вояки намудрили и что-то жахнуло. Жмуров там немеряно, кипеш небесный был велик (первую неделю побега его сопровождала непрерывная феерия полярных сияний, небывалых для этих широт). Псы все побросали и драпали впереди. Меня по запарке забыли в шизо, а то бы грохнули, как и многих других (далее шёл перечень расстрелянных, около десятка имён и кличек). Я задержался на денёк и шёл сюда с товаром: ящик с личными делами наших и псов. В Бабле очень горячо, сека повальная. Варлаку на кичу персональный привет и благодарность за этот адресок. Неделю погужевался наверху, но заболел, даже бухло не помогает. Видимо, в лагере заразился. Наших никого не встретил. Решил было в Иневию отчалить, но сил все меньше, чую – кранты скоро. Чудь мерещится всю дорогу. Хорошо – крысы снаружи, все время их слышу. Но к псам наверх не поднимусь. Извините за грязь и запах, похороните по-людски. Умираю уркой. 1956 зима, июль или август, число не знаю. Джез».

«Крысы-то добрались, видать…» – подумал Гек, приглядываясь к чисто обглоданным костям. Потом прислушался в тревоге, но нет, не слышно было привычного с детства писка, такого противного и страшного одновременно. Гек вспомнил, как однажды ночью в приюте крыса укусила паренька за нос – умер потом от заражения крови… Стало жутковато, впервые за все время, проведённое в подземелье, Гек пощупал в кармане нож, вынул его, открыл-закрыл, сунул на место.

«Где же тот ящик?» Он подошёл ко второму щиту-двери и потянул за ручку. Тяжеленная дверь так же послушно и нехотя, как и первая, с тихим скрежетом отъехала вправо. За дверью находилась ещё одна комната, габаритами и формой точное подобие первой. Однако содержанием она отличалась существенно. Во-первых, там не было стола. Во-вторых, в левом переднем углу второй комнаты белел унитаз, а в полуметре от него кран и раковина под ним. И в-третьих, вдоль стены, противоположной унитазу, рядами стояли ящики из-под шампанского, с бутылками в них. Ящики были ещё довоенные, сделанные из толстой стальной проволоки, с шестью гнёздами для бутылок в каждом. Гек насчитал двадцать ящиков – в два ряда, в два слоя, по пять ящиков в ряду. «Как на этапе», – ухмыльнулся про себя Гек. Чёткие геометрические пропорции этого маленького склада нарушал уродливый горб – металлический ящик, дециметров на пятьдесят кубических. Бок ящика и крышка имели по массивной петле, которые, сомкнувшись, похожи были на вывернутые вертикально металлические губы, замкнутые на навесной замок. «Ключ где-то здесь», – решил Гек и принялся искать. Рядом его не было, и возле скелета, в тряпьё, – тоже. Гек осветил стол – нету. Он принялся искать на полу, на стенах – может, на гвозде каком висит?

Вдруг он заметил на стене у входа электрический выключатель (вот черт, говорил ведь Варлак, – забыл, тетеря) и, недолго думая, опробовал. Лампочка внезапно пыхнула и тотчас же погасла, легонечко тренькнув напоследок. Вторая (в другой комнате) вообще не захотела загораться. Но это пустяки, главное – электричество есть. Где же ключи, мать их за ногу?… Ключей не было.


…Достань затаился в камере шизо сразу, как только завыли сирены и началась паника. Он даже лёг вплотную к двери, чтобы его с первого взгляда в глазок не видно было. Он-то знал, в случае чего будут «сбрасывать балласт», а Ван – это очень тяжело. И действительно: сапоги недолго грохотали, через час утихла зона, только в голос выла собака со стороны вахты, тоже, видать, забытая впопыхах. Выйти наружу проблемы не составило: в свои сорок с гаком лет Джез Достань обладал поистине лошадиным, несокрушимым здоровьем и огромной физической силой. Так что он запросто выломал изнутри хлипкий металлический прут оконной решётки, а с его помощью взломал худосочную металлическую дверь, потому что в окно выбраться не позволяли размеры этого самого окна. Было оно примерно с форточку, да ещё намордником прикрыто. Никто не мешал, никто не стрелял. «Третья мировая, что ли, началась? Похоже на то. Это хорошо, может, наших псов на живодёрню поотправляют победители-то. С кем, интересно, воюем?» Достань при любом раскладе не собирался брать ружьё на плечо во имя Родины. В пищеблоке было полно жратвы, хоть в котле купайся, так что даже не пришлось идти к вахте за собачатиной. Зона была пуста. Достань обошёл её всю, шугаясь на вышки по привычке, но не было там «попок», уехали. Так и есть, шестерых отрицал, его пристяжь – всех положили, прямо в бараке. Вот паскуды, в других бараках, видимо, то же самое. Джез заглянул в один барак, в другой – точно так, завалили ребят. Достань скрипнул зубами, но тормозиться для похорон не стал: вечную мерзлоту не продолбишь, а снег все одно весной стает. Надо спешить, ведь и вернуться могут. Или те нагрянут, тоже церемониться не станут. Похаживая да поглядывая, Достань не забывал о главном, то есть о себе: он поменял брюки, рубаху, бушлат, шапку, рукавицы, шарф, прохоря (тёплые, меховые, удобные) – не для фасона, для длинного рывка через сельву. Солдатский вещмешок он с разбором набил самым необходимым и полезным: спички, нож, шпалер, сухари, сало, консервы, мясо вяленое, сырая картошка, лук и морковь – от цинги. Карту – надо, соль – к черту, сахар – к черту, чай – обязательно, бухло и колёса – не время, к черту. Зашёл он и в спецчасть. Идея захватить документы пришла в голову внезапно, и Достань тотчас её осуществил: он по цветам наклеек быстро отобрал дела всех отрицал, Ванов и ржавых, сидевших когда-либо ранее на знаменитом пятом спецу, а также офицеров зоны, ещё кое-что наобум. Все отобранное под нажим уместилось в железном ящике из-под вытряхнутой канцелярской дребедени, потому что это, собственно, были не оригиналы дел, а их сильно уменьшенные фотокопии, сделанные на тончайшей рисовой бумаге, – для оперативной работы с документами и докладов наверх. Ключ и замок были здесь же. Достань наложил замок, запер, распрямился перекурить это дело, ещё разок все оглядеть. «Тяжеловато будет – мешок да ящик, – подумал он. – А на фига ящик? Запихну все в ещё один мешок и баста!»

Сходил за мешком. Вот тут-то и выяснилось, что ключ от ящика надёжно посеян. Достань искал его с час, а потом плюнул – чудился ему рёв моторов, рассекающих по направлению к зоне. Пока не поздно – надо отсюда подрывать. Но о том, чтобы ящик не брать, – и мысли такой не было. Джез Достань был вдобавок необычайно упрям, иначе даже он, при своей богатырской силе, сто раз бы бросил по пути этот поганый ящик. До Бабилона была добрая тысяча с четвертью километров пути, половина по бездорожью, он преодолел тот путь за тридцать восемь дней. Тридцать восемь. И ещё месяц с днями жизни в Бабилоне…

Ядерный реактор, «потёкший» на секретном объекте № 2, выбросил в стороны такое количество тяжёлых изотопов, что в пяти километрах от эпицентра к лету сдохли даже муравьи. Пятый спецлаг лежал в двадцати трех километрах. В те годы, в эпоху своего расцвета, население лагеря, со всеми командировками и зонами, насчитывало более тридцати тысяч человек. И эти люди, сбитые в этапы, нескончаемыми потоками, по пятеро в ряд, брели прочь от страшной невидимой угрозы. Они шли, не зная, почему и от чего бегут, то веря, то не веря в самые невероятные и абсурдные объяснения. Через каждые пятьдесят километров их останавливали, раздевали, прогоняли через дезбараки и походные лаборатории, выдавали новую одежду. Старую сжигали, а новая становилась как бы старой через следующие пятьдесят километров. Многие умирали по пути, их тоже сжигали вместе с тряпками. Джез Достань пошёл напрямик, хорошо зацепив область эпицентра, и схватил такую дозу, что любого другого она убила бы в неделю, а он прожил почти одиннадцать таких недель, сумел найти в себе силы выполнить программу: попьянствовать и даже пару раз перепихнуться с какой-то бабилонской шлюхой, хотя получилось неважно и удовольствия уже не доставляло…


Гек с беспокойством поглядел на огарок, уже сгоревший на четверть, достал моток проволоки с узелками и принялся пилить дужку замка. Пальцам было больно даже в перчатках, но на дужке едва просматривалась в свете свечи полоска-царапина, – сталь замка была чересчур хороша. Гек вдруг замер, символически сплюнул в знак презрения к собственной глупости и взялся пилить «ушки» петель. Это было совсем другое дело: в считанные минуты ящик открылся. Гек знал из записки, что там бумаги, но все же был разочарован: он надеялся, что будет и что-нибудь такое, любопытное…

…Джезиро Тинер, он же Ралф Оуки, он же Гомес Вальдес, он же… 1912 года рождения… урождённый бабилот, уроженец Бабилона, восемь судимостей… неполное среднее… не был, предположительно состоит в уголовно-террористической организации, самоназвание «Большие Ваны», направленной на подрыв и ослабление существующего государственного строя республики Бабилон… кличка «Достань»… склонён к побегам… не злоупотребляет… старшая сестра, проживающая в Кельцекко… рост 182, вес… серые, основание носа прямое… плечом – медведь оскаленный… доедства во время побега в сорок шест… агрессивен… В случаях, предусмотренных секретным циркуляром 41/7 «Военное положение и ситуации к нему приравненные», подлежит гумосанации в первую очередь. (Гек догадался, что означает странное слово гумосанация, хотя от Варлака и Субботы слышал совсем другое название этому кардинальному воспитательному акту.) Отпечатки пальцев, фотография татуировок… (Точнее, одной татуировки, на левой верхней части спины, «медведь оскаленный», обычной среди Ванов, но крайне редкой среди других категорий сидельцев. Тигр, лев, волк, кабан – оскаленные – символы отрицал, впоследствии нетаков. Владельцы таких наколок сразу обращали на себя тяжёлое внимание зонной администрации, но медведь преследовался особо. Почему – один бог ведает…) Фотография анфас, в профиль…

Пачечка листков, сколотых скрепкой, – все, что осталось от Джеза, если не считать скелета, – лежала на самом верху. Гек с острым любопытством вглядывался в лицо того, чей череп в углу оскалился в вечность своими золотыми зубами.

Однако пора было собираться в обратный путь. Унитаз не работал, кран тоже, и Гек решил потерпеть, пока не выйдет наружу. Крышка ящика открылась, а вот закрываться уже не хотела: бумаги за два десятилетия устали лежать в тесноте и пёрли наружу. Распиленные петли Гек неосмотрительно вывернул, и замком теперь можно было разве что придавить крышку сверху. Но вес его был недостаточен, и Гек взялся за один ящик с бутылками, чтобы водрузить его сверху – от крыс. Ящик даже не шелохнулся. Гек, конечно, знал, что в бутылках золотой песок, но с золотом никогда ранее дела не имел и не привык ещё к его «тяжелости». Тогда Гек с усилием – прилипла к проволоке – выдернул одну бутылку и поставил её на ящик. В самый раз. Две тонны золотого песка и мелких самородков хранились в сокровищнице Ванов. Тысячи и тысячи сидельцев южных приисков многие годы намывали Ванам оброк, пополняли их казну, именуемую общаком. Золото превращалось в деньги, деньги в материальную поддержку преступного мира – в первую очередь сидельцев, преимущественно Ванов и их окружения. Урке не положено погрязать в домашнем скарбе, обрастать «жиром», но наиболее уважаемые Ваны, из тех, что все же имели хозяйственную жилку, выбирались в хранители общака и становились, таким образом, первыми среди равных. На южной, Тенчитлагской сходке сорок девятого года Варлак вновь был избран на этот пост. Кроме него, во избежание случайностей, «место» знали ещё четверо Ванов, по выбору Варлака, в том числе и сравнительно молодой, но весьма авторитетный Достань. Пока Варлак сидел, другие знающие по мере возможностей пополняли на воле основной общак, а Варлак организовал зонный, для обеспечения повседневных нужд, коих было великое множество.

Теперь все они были мертвы, и Гек один владел золотом Ванов. Но осознание этого ничуть не вскружило ему голову. Золото – это ещё отнюдь не деньги. Если кольцо, серьги, часы, монеты ещё можно «забодать» барыгам без особых проблем, то за песочек – шалишь, сразу ноги к затылку пригнут. Это приравнено к государственной измене – и без связей и авторитета лучше не трепыхаться. Гек очень хорошо это понимал и решил не спешить – до совершеннолетия ещё очень далеко. А было его, жёлто-красного, родимого, похоже, две тонны, не менее…

После того раза Гек повадился посещать подземелье. Он затащил туда стул, заменил лампочки, ухитрился даже разобрать фановые трубы и пробить грязевые пробки. И вода зажурчала, и свет загорелся, и Гек впервые ощутил, что такое свой дом. Смотреть на золото было довольно скучно, поэтому Гек открывал ящик и читал.

Эти чтения наполнили сердце Гека горечью и смятением. Слишком много мерзости вылилось на него, слишком подлым был окружающий мир. Старые Ваны, Варлак с Субботой, щадили его юную душу и старались в своих рассказах смягчать острые углы, не показывать нагромождения предательства, злобы, тупости и бессмысленности того, что составляло ткань их бытия. Гек и сам все это хлебал полной ложкой до и во время отсидки на «малолетке», но ему казалось, что, может быть, у взрослых это иначе… Но нет, из прочитанного следовало, что и во взрослом мире, мире общепризнанных авторитетов, кумиров малолетних сидельцев, так же правят бал скотство, жадность, глупость и мелочность. Оказывается, не только среди ржавых, но даже среди Ванов встречаются «кряквы», продавшиеся кумовьям за марафет или помиловку… Нет, не все, конечно, такие. На Субботу, который, оказывается, в молодости носил кликуху Анархист, на Варлака, на Достаня ничего порочащего, с сидельческой точки зрения, он не нашёл. И ещё были многие, не сломленные и не запятнанные властями, но… романтика блатной судьбы издохла.

Гек прикинул про себя, смог бы он питаться в побеге человечиной, – и не сумел себе чётко ответить. Хотелось, конечно, думать, что смог бы.

Однажды, разомлев в тепле, он так и заснул на подстилке возле стены, с листочками на коленях… И приснились ему кошмары, да такие мрачные и тоскливые, что он проснулся в смертельном ужасе и наяву испугался ещё больше: вокруг было темно. Сон все ещё мешался с явью, и Гек не мог понять: то ли он действительно ослеп, то ли свет вырублен. Вдруг он заметил слабый «пуговичный» блеск пары маленьких глаз и вспомнил: сквозь сон что-то шевельнулось у него на груди, тёплое, мягкое… Тут-то он и проснулся. Крысы! Гек выхватил нож, щёлкнул им и, стремительно вращаясь вокруг своей оси, стал кромсать темноту. Видимо, крысы были значительно ниже ростом, чем Гек себе вообразил, поскольку нож так и не встретил у себя на пути живой преграды и лишь свистел разочарованно. Геку даже почудился шепчущий хохоток, хотелось дико закричать и проснуться… Нет, руки-ноги слушаются, он себя чётко осознает – это не сон. Главное – не паниковать, а: сориентироваться по стенке, добраться до предохранителя, нажать на пипку.

Гек взял себя в руки и через минуту уже фыркал возле крана, смывал с себя страх. Он потом обшарил и выстукал все углы и закоулки и нашёл все-таки крысиную щель под одним из ящиков у стены. Он набил дыру битым стеклом и металлическим мусором, который насобирал в тоннеле, с тем чтобы в будущем замуровать её наглухо. Уходя, он и железный ящик поставил на унитаз, придавив крышку бутылкой с золотом. Он знал сам и слышал от других, насколько хитры и изобретательны эти твари: они проникают даже сквозь воду унитазной трубы.

После того случая он долго боялся спускаться в «Пещеру», как он это называл. Его смущало, что он вовсе не слышал крысиного писка. И глазки очень уж высоко блестели, откуда бы? «Бабские» страхи он преодолел, но с тех пор не засыпал там ни разу.

Когда пошла катавасия с документами и отпечатками пальцев, Гек сообразил, что если бы к пальчикам ещё и внешность поменять, то он и судимостей лишится, и ненужных обязательств, и сможет начать новую жизнь. Золотишко подождёт пока, никуда не денется… А сидя в сицилийской тюрьме, решился окончательно. Правда, он предполагал, что сделает это в Бабилоне, но уже в Швейцарии решил: чего тянуть – здесь даже надёжнее будет. И доктору Дебюну он дал для образца два отлично скопированных по памяти рисунка-портрета: Джез Достань – в фас и в профиль.

И теперь он оставил львиную часть на номерном счёте в Швейцарии, прихватив с собою новую внешность и две «сотни» в долларах – миллион, если в талерах, а поселился на Кривой улице, в однокомнатной квартирке без телефона за сто талеров в месяц. Далее предстояло решить основную задачу: получить настоящие документы и вновь стать гражданином Бабилона, но уже с другим именем и с другой судьбой. По фальшивым ксивам легко сюда добраться, но жить…

По этой причине Гек старался вести себя тише травы и ниже воды, бóльшую часть времени гуляя по паркам и сидя в публичной библиотеке.

Вооружившись тетрадками и ручками, он часами листал подшивки бабилонских газет, стараясь прояснить для себя события тех недавних лет, когда он скитался на чужбине.

Все мертвы, – если верить газетам. Не понять только – кто кого убивал и кто кого победил.

Гек ежедневно и помногу ходил по городу, изучая настоящее и вспоминая былое.

«Дом» продолжал работать, Гек даже Мамочку Марго видел мельком, но рожи там крутились незнакомые, много латинов и черномазых. Штаб-квартира на Старогаванской – закончилась, весь дом пошёл на капремонт, хозяин сменился. Гек отныне лишён был возможности черпать сведения из той среды, в которой эти сведения рождались, и вынужден был промышлять догадками и невнятными статейками в бульварных газетах. Он хорошо питался, ежедневно не менее трех-четырех часов интенсивно тренировался, читал по вечерам, бродил по городу – времени на все хватало. Но где-то через месяц почувствовал он, что жизнь стала нудной, блеклой и… тревожной.

Да-да. Что же теперь, коли деньги есть – так до старости и тлеть, по киношкам да обжоркам? Ни черта не сделано полезного за всю жизнь, вспомнить не о чем, поговорить не с кем. Сдохни я сию секунду – месяц никто не хватится, пока за квартиру платить время не придёт. Что делать, как жить, кто научит? Кто учил – тех уж нет, а в своей голове, видать, нейронов и синапсов не хватает…

Гек почувствовал, что проголодался, и зашёл в первую попавшуюся на пути забегаловку с чернушным названием «Трюм» (и с дурной репутацией), выгодно расположенную неподалёку от рынка. Времени уже было – четырнадцать тридцать, а он позавтракал аж в семь тридцать.

«Трюм» открылся менее полугода назад на месте бывшей псевдопиццерии, и Гек, конечно, не знал, что его настоящий владелец – Нестор Пинто, он же Нестор, некогда прозванный Гиппопо их общим покойным шефом, Дядей Джеймсом.

Нестор ещё более возмужал, хотя пока не начал обрастать лишним мясом, набрал силу и влияние в окрестностях, но до титула Дяди ему было ещё очень далеко. Однако он был независим, молод и нахрапист и свято верил, что дальше будет лучше. Он сидел в кабинете директора за стенкой, отделяющей кабинет от небольшого, пустынного в этот час полутёмного зала, и пожирал двойной бифштекс с картофелем фри под кетчуп. Ему предстояло ехать в полицейский участок вызволять оттуда двоих своих орлов, набедокуривших вчера в ресторане при казино. Казино – это казино, там на твои плечи и связи никто смотреть не будет: в лучшем случае – пинка под жопу, а то и в полицию сдадут. Это не шалман, и распугивать приличных людей никому не позволено. Так что, хотя Нестор и сам держал долю в пять процентов в этом казино, никаких претензий к охране (те ещё быки!) он не имел.

Звякнул колокольчик над дверью, в зал, отделанный искусственной кожей по стенам – все выдержано в красных тонах, кроме бежевого потолка, похожего на квадратное поле, засеянное то ли мелкими сталагмитами, то ли акульими зубами, – вошёл посетитель. Это был крепкий мужик, ростом повыше среднего, одетый, как всегда одеваются простолюдины, хорошо зарабатывающие на жизнь физическим трудом. Обращали, пожалуй, на себя внимание только малоподвижные черты его лица и не по-людски нехорошие глаза. Когда тёмные бабки-мамки боятся сглазу – они именно такие имеют в виду.

Паренёк в несвежей белой рубашке с галстуком-бабочкой принял заказ на ромштекс и кока-колу, пробил чек и смылся на кухню. Буквально через минуту опять раздался звон колокольчика, и в кафе почти вбежал худой низенький парнишка-наркоман по кличке Рюха. Он бросил взгляд на посетителя, взял у стойки стакан с напитком и пошёл садиться к соседнему столику.

– Ой, господин хороший, – споткнулся он вдруг, – это вы бумажник потеряли?

Гек недоуменно хлопнул себя по карману и машинально ответил:

– Нет, мой при мне.

– И мой при мне. Значит, этот ничейный, надо посмотреть – что там такое? – Рюха поднял бумажник к самому носу Гека и развернул – оттуда торчала увесистая пачка сотенных купюр. – Поделим? По-честному, пополам, а?

Гек с насмешкой взглянул на парнишку и решил подшутить над дешёвым фармазоном:

– Само собой. Давай-кось, я сосчитаю…

Сотенных там было только три верхних бумажки, остальные трёшки и пятёрки. Для весу. Скоро должен был появиться и «владелец» бумажника, а официант все не шёл – видимо, планировал срубить халяву после «раскрутки». Ну и шарага…

Гек, приняв в руки пачку, отвлёк на мгновение взгляд нервничающего Рюхи и тотчас подменил две сотенные на две пятёрки, что были у него в кармане.

– Нет, руки-крюки у меня – сам считай. – Рюха послушно взялся считать и остолбенел: две сотни исчезли, как не было. Сам же заряжал, глаз не спускал, что за черт!.. – Ну считай, считай, неграмотный, что ли? Учти, я смотрю, как ты считаешь!

А в кафе уже ввалился «владелец» бумажника.

– Ребяты, я давеча лопатник потерял, не видели случаем?… А-а-а, вот он, родимый! А чтой-то вы в нем копаетесь, а?

Гек повернул голову и чуть не вскрикнул – Дуст, собственной персоной! После Червончика, видать, остался беспризорным, застрял на марафете и теперь промышляет мелкими афёрами, гадина! Ай да встреча!

Дуст действительно выглядел неважно: по-прежнему здоровенный, как кувалда, он обрюзг на лицо, обносился, ходил небритый и плохо причёсанный.

На шум из зала отвлёкся Нестор за стенкой. Он подошёл к окошку, для зала – зеркалу, и заглянул внутрь. Начинающаяся сцена ничем его не удивила, он недовольно сморщился, но вмешиваться не стал – мир не переделаешь, да и ехать пора. Ч-черт, не харчевня – притон!

Он ещё раз бросил взгляд на участников и замер. Мужика он не знал и не видел никогда, но что-то там было не так. Рюха остолбенело стоит с лопатником в руке – ну, он артист известный, растерялся – с понтом дела! Дуст – тот похуже изображает, но вот мужик… Он ведь ничуть не боится и не менжуется, как у себя дома. И на дурака не похож… Лягавый, может? Ну их всех к хренам, пусть сами разбираются. Нестор вышел через чёрный ход, по пути велев директору приглянуть за ситуацией и доложить потом, если что случится…

Долго ждать доклада не пришлось. Не успел Нестор посадить своих «хулиганов» в мотор, чтобы отвезти в контору да по-отечески с ними «побеседовать», как к нему подбежал один из прикормленных ранее стражей порядка и сообщил, что Нестора обыскались в «Трюме».

«Так и есть, – с досадой подумал Нестор, – на лягавого наскочили. Ну все: эти аферисты пусть сидят, пока не сгниют, а остальных уродов я отважу. Шалман только за счёт „товара“ да отстёжки и держится, сам – убыточен… ну, почти убыточен…»

Действительность оказалась не лучше лягавского прихвата. Дуст, судя по последней информации, умирал в больнице с перебитым хребтом, у Рюхи сломана правая рука и оторваны оба уха, у Пенса, официанта, «молодчика-наводчика», отобраны наличные деньги и оторван указательный палец правой руки (за наводку). Все столы и большинство стульев в зале разломаны, бутылки перебиты. Витрины тоже. Свидетелей не было, патрульных не вызывали. Окружающие – соседи, торговцы, наученные горьким опытом, думали, что все идёт по программе, обычной в этом заведении, только чуть более шумной сегодня.

Пенс, обнимая забинтованную руку, рассказал о случившемся.

Мужик догадался о раскрутке и, видать, рассердился.

– Надо же… – прокомментировал Нестор.

Сначала он разделался с Дустом, как с цыплёнком табака. Выбил ему зубы хрустальным салфеточным стаканом, уложил на пол, на живот, – и каблуком по позвоночнику… Потом взялся за Рюху, потому что тот вздумал бритвой махаться. Он этой бритвой ему одно ухо и откромсал. А потом и второе, но уже пальцами оторвал. Уж как Рюха кричал!.. Пенс все это видел, потому что действительно надеялся, что у мужика после раскрутки аппетит пропадёт и чек останется невостребованным. Мужик его заметил и спросил про свой заказ. А заказ-то ещё не был готов.

– Ты, скотина, и не собирался его делать? Говори как есть, не то вышибу навеки отсюда! – опять перебил его Нестор.

Пенс, его двоюродный племянник, пристроенный к делу по просьбе сестры, виновато вздохнул и продолжил рассказ.

Мужик, узнав, что ромштекс не готов, ударил его в ухо и велел поторопиться… И тогда… ему было сказано… что его ждут большие неприятности…

– Кем было сказано?

Пенс опять горько вздохнул и потупился.

– Дальше…

А дальше мужик стал крушить мебель, бар и витрины.

– А что он говорил при этом?

Ничего мужик не говорил, улыбался только. И деньги у Пенса отнял. А потом палец отломал и ушёл. Но Пенс этого уже не видел – сознания лишился.

Да… Дуст переживал не лучшие свои дни, но на здоровье ещё не жаловался. И в этих краях никто не стремился меряться с Нестором на его поле. И деньги тот хмырь отнял не в виде ограбления, а, похоже, так, для куража… Недаром у Нестора сердце ёкнуло, надо было вмешаться, уж он-то сумел бы утихомирить того гада. Наверное… Но он очень чётко запомнил его лицо, и если встретит, не дай бог… Морды бить – да, если в своём праве, а мебель крушить за чужой счёт – не надо! Ну ничего, он его на всю жизнь в памяти запечатал… Сейчас надо директору рыло начистить и выгнать взашей на рынок, пусть опять за прилавком стоит. А то хитрый больно, слинял, а я расхлёбывай!

Гек после этого случая с Дустом, своим старым врагом, почти неделю держал отличное настроение. Он опять полюбил спускаться в тайники, просиживал там сутками, ночевал. Во втором тайнике он обнаружил толстенную пачищу дореформенных денег, годных теперь только на растопку, кипу самодельных карт южных лагерных территорий, имена, адреса, обстоятельства тех официальных лиц, кто был на крючке у Ванов. Цена этим данным была примерно такая же, как и дореформенным сотням и тысячам, поскольку данные не пополнялись с шестидесятого года и безнадёжно устарели. А последним посетителем тайника № 2, точного подобия первого, был некий Бивень, который и деньги туда заложил, не ведая о местонахождении основной «казны» и о предстоящей близкой реформе.

И наконец, Гек обнаружил ещё одно своеобразное сокровище: небольшую коллекцию «портачных мамок»: матерчатых и кожаных основ с тщательно подобранными в узор иголками. При известной сноровке и аккуратности стоило только смазать иголки и кожу, наложить «мамку» – и татуировка готова. Гек был счастлив, когда нашёл «медведя оскаленного», гордую реликвию Ванов, потому что ни Варлак, ни Суббота не помнили – есть она в том тайнике или на руках у кого-то. Он примеривался и тренировался три дня. А на четвёртый наложил себе мамку на лопатку, под левое плечо, – имел на это законное право. Получилось чётко, не хуже, чем у Субботы. (У Варлака кабан был с двадцати лет, так он его и оставил, перебивать – посчитал несолидным.) Нагноения не случилось, и болело недолго.

А дело шло к зиме, Геку уже стукнуло двадцать. Полгода уже он топтал родную землю, а придумать с документами и перспективами так ничего и не сумел.

Помог случай. Когда ищешь решение трудной, невозможно трудной проблемы, случай почти всегда приходит на помощь. Но чаще всего он помогает тем, кто не опускает рук и неустанно ищет, безжалостно перебирая и отбрасывая сотни возможных вариантов решения поставленной задачи. Большим ловцом удачных случайностей, к примеру, был один английский физик, некий Фарадей…

Гек зашёл в банк, чтобы сдать десятитысячную предъявительскую облигацию, и угодил в вооружённое ограбление. Двое в чулочных масках решили отобрать у кассира деньги, но тот успел нажать на кнопку. Прибыла полиция, началась катавасия со стрельбой, преступников повязали, а заодно и Гека и ещё одного господина, поскольку они были единственными мужчинами среди посетителей. Операционистки и кассир попытались было выгородить их, но сержант мгновенно погасил галдёж криком «молчать!», пообещал разобраться, а этих двоих отправил в отделение. Но на территории отделения располагалась обувная фабрика, где в тот день выдавали зарплату, так что околоток был переполнен мелкими «посетителями», пьяными в грязь. Эти двое были трезвыми и могли помешать спокойно досматривать карманы привычных клиентов. Недолго думая дежурный по отделению направил их прямо в «Пентагон», якобы неправильно приняв их за налётчиков.

Геку не доводилось ещё бывать здесь, в легендарной тюрьме, и он с любопытством изучал окружающее. Его развеселили почему-то металлические подступенки на тюремных лестницах, выполненные в форме пентаграмм, как и оба основных здания. Ну прямо монограммы на бельё, метки владельца. Всего крупных построек было три: две «звезды» и «больничка». В одной «звезде» была тысяча камер и в другой тысяча. В одной сидели подследственные и «переследственные», в другой разматывали срок полноправные сидельцы.

Камеры строились в основном как одиночные и малопоместные, но это было давно. Администрация умело размещала в каждой «звезде» по пяти и более тысяч человек, по тысяче на луч. Гека и мужика (протестантского пастора, как выяснилось позднее) развели, естественно, по разным камерам, и Гек вошёл в свою.

В камере, маленькой и узкой, стояли три двухъярусные кровати. Одна, посередине, была занята, две наполовину свободны. Ту, что у входа, самую близкую к параше, занимал молодой косоглазый субъект с узкой продавленной грудью (по пьяни убил пьяную же мамашу). Среднюю, занятую, населяли двое молодых парней (поножовщина и хулиганка), а на последней, у окна, расположился не старый ещё мужик, не близко под сорок, с татуированной грудью (залётный скокарь из Картагена, отягощённый розыском за убийство и побег и прихваченный прямо на флэту). Все были белые. Тот, который лежал у окна, бросил взгляд на Гека и тотчас подозвал его, указав место на верхней шконке. Гек без лишних разговоров принял приглашение, и уже через четверть часа они мирно беседовали на разные интересные темы. Гек держался ровно, ничем себя не выдавая, в смысле «образованности», его «дело» было пустяковое, и непонятен был пока интерес к нему этого урки, вероятно, из ржавых или под них канающего. Гек упростился по максимуму, чтобы снять с Джима, так тот себя назвал, осторожность и опаску. И тот потихоньку раскрылся. Но не сразу. После ужина Джим хитро улыбнулся и достал колоду карт. Однако ни с кем, кроме Гека, играть не пожелал. Играли в «блэк-джек» по пенсу, без права поднятия ставок. Игра шла в основном честно, но поскольку Гек решил играть плохо, то Джим время от времени передёргивал, чтобы улучшить Гекову карту и выровнять счёт. А тем временем он беззаботно болтал о том о сём, перемежая рассказы вопросами. Поначалу Гек заподозрил в нем дежурную «крякву», какие бывают порою в следственных камерах, но потом его озарило: Джим примеривал на себя биографию новичка, особенно воодушевившись, когда узнал о недоразумении с «кассой». Теперь все становилось ясным. Джим должен его или обыграть и заиграть, или запугать, или уговорить подо что угодно и попытаться смыться, представившись им, Томом Гуэррой (Гек носил такой паспорт, способный выдержать самую поверхностную проверку). Джим, словно подтверждая это, время от времени косился на цивильный костюм Гека. Вдохновение подсказало Геку дальнейшее.

Сокамерники давно уже спали, когда Джим предложил поднять ставки (за три часа выигрыш Гека составил два пенса). Гек согласился…

Когда ставки поднялись до сотни талеров, а проигрыш разгорячившегося Гека до тысячи, Джим окончательно обнаглел в тасовке колоды, и без того меченой. Вдруг он выкатил глаза из орбит и захрипел: Гек левой рукой схватил его за горло и уверенно сжал с нужной силой.

– Ты, порчак, ты какие стиры катаешь? Битые. Это неправильно. И почему у тебя два туза по низу ходят второй раз за одну талию? Бубны в тыкву ударили, что метёлки мечешь перед незнакомыми людьми? – Гек правой рукой разжал Джиму ладонь со злополучными тузами. – Знаешь ли, что положено за такое? Что таких – к крысам приравнивают, знаешь?

– Ты что, офонарел? – прохрипел испуганно Джим. – Я же просто шутил, в виде фокусов…

– Не толки парашу. Перед игрой этой, фратецкой кстати, договаривались – честно играть, то есть без исполнений. Было?

– Да кто ты, свой, что ли? Или куму служишь? – вместо ответа хрипел ему Джим.

– Следи за базаром, я тебе не фратец-лопушатец… Горло отпускаю сейчас, но только пикни громко – удавлю. Понял, я спрашиваю?

– Понял…

– Рассказывай…

Гек угадал: Джим (ржавый, кличка Дельфинчик) хотел сделать отчаянную попытку – отвалить из «Пентагона».

«Терять нечего – или вышак отмерят, или заставят в „парочке“ сидеть. А там, сам знаешь, с нашими разговор короткий, – как псины беспредельного толка действуют».

Про себя Гек сказал лишь, что в непознанке, надеется уйти. Заварили чаек. Гек попил из вежливости. Потом приказал Джиму раздеваться и сам принялся стаскивать с себя пиджак и брюки. Гек захватил неоспоримое лидерство, и Джим подчинился, только спросил причину. Гек объяснил ему, что поддержит его попытку и что в таком виде Джиму даже дёргаться не стоит, надо меняться. Сняв рубашку, Гек обернулся на внезапно окаменевшего Джима: тот смотрел, разинув рот, на медведя и звезды.

– Что вылупился, Джим, не видел никогда, что ли?

– Видел. Очень давно… И звезды с… секретом, точно? От Субботы?

– Точно. Видел и забудь. А то я тебя и в Антарктиде среди пингвинов найду.

– Ой, слушай, только не бери на голос. Мне ведь в моем положении некого бояться. Своего я и так не сдам. А что-то я тебя не знаю вовсе и не слыхал… Кто и где тебя подтверждал?… Если не секрет?

– Не придуривайся… секрет… Меня не подтверждали, меня – нарекли. В Сюзеренском централе. Тот же Суббота, а с ним и Варлак. Тот самый. Понял ли разницу? – Джим замер на несколько секунд, булькнул горлом, но ничего не сказал, лишь усиленно затряс головой, все ещё не усвоив до конца невероятную новость. – Вот и хорошо. Теперь спать. И да поможет нам фарт!.. И помни: до поры – молчи. Пока ты один знаешь. Когда надо будет – сам объявлюсь.

Гек, не вдаваясь во временны́е подробности, рассказал немного о Варлаке и Субботе, по просьбе Джима показал ему бесцветную татуировку, резко растерев для этого грудь. Урка Джим Дельфинчик таращился во все глаза, с почтением и завистливо цыкал…

Не говоря больше ни слова, они поменялись и одеждой, и местами. Гек лёг внизу, приняв это как должное. Помолчали. Джиму не спалось, а Гека вскорости разморило. Уже путались причудливыми сочетаниями мысли в голове, мышцы распускались для ленивого отдыха… Стоп!

– Джим! Спишь?

– Нет, чего тебе?

– Ботва. Стричь надо. Мойка есть?

– А точно, я и не подумал. Есть, но маленький обломок.

– Ладно, у меня есть. (Гек после вановской «академии» всегда носил с собой лезвие безопасной бритвы, листок бумаги, моточек ниток без шпули, иголку и тому подобную дребедень, включая карандашный грифель, компактно упакованные и заначенные в подходящие элементы одежды.) Сначала срежь, потом добреем…

Управились часа за полтора. Гек смочил воспалённую кожу под краном, голову сразу защипало в порезанных местах. Джим тем временем собрал клочки волос и спустил их в унитаз. Сокамерники либо спали, либо благоразумно решили не проявлять любопытства.

Пришло утро. С ним побудка и завтрак. Дальнейший ход зависел от везения.

Брякнула форточка, в ней показался глаз тягуна. Камера притихла, чтобы не пропустить шёпот надзирателя.

– Буква «Гж»? – Гек с досадой подпихнул зазевавшегося Джима.

– Гуэрра, – откликнулся тот вполголоса.

– Имя?

– Томас.

– С вещами. Приготовиться. Выходи…

Морок ли навалился на тюремщиков, или скандала с банком, трясущимся за своих клиентов, они убоялись… К тому же пастора явилась вызволять без малого рота визгливых и бесстрашных старух. Операторша, привезённая для опознания, с трудом, а все же признала и служителя Господа, и гековские костюм с кепкой. Перед обоими извинились, вернули шнурки, ремни, галстуки и отпустили, внушительно напомнив им о государственных интересах и порекомендовав молчать о случившемся.

К обеду Гек точно знал, что идиотский по своей сути побег удался на все сто. Иначе камеру давно бы уже на уши поставили. А тихо, даже кормят… Поскольку Гек не мог заранее всерьёз рассчитывать на такой удивительный исход, ему пришлось думать, куда двигаться дальше, коли первая половина так неожиданно, пусть и приятно, удалась.

Он с отвращением похлебал баланду, успевшую остыть, пока её развозили по другим камерам, уловил недоуменные поглядывания сокамерников, но не посчитал нужным общаться с ними и объяснять метаморфозы.

Через час после обеда тягловый сунул губы в форточку и вызвал на букву Ф, то есть Джеймса Фолка, за которого отозвался Гек. Гек помнил, что «его» должны везти на допрос в Генеральную прокуратуру, как особо важную птицу.

Все вчерашние служивые уже сменились с дежурства, вероятность, что Гека разоблачат по пути, была минимальна. Никому и в голову не приходило, что кто-то захочет примерить на себя подрасстрельный венец или, по крайней мере, получить статью за содействие в побеге. «Как бы их удар не хватил, когда они меня увидят», – Геку почти не терпелось посмотреть на предстоящую немую сцену. Однако здравый смысл возобладал, и уже в «воронке» Гек взялся воплощать наскоро перекроенный план действий.

Он ехал один, если не считать шофёра в кабине и двух охранников – в кабине и рядом, в кунге, но за решёткой-перегородкой. На Геке были наручники со специальной дополнительной цепью, прикреплённой к скобе, которая, в свою очередь, была приварена к металлическому полу.

Гек без особых мучений поочерёдно освободил руки из наручников, кратким и энергичным массажем унял боль во вправленных на место суставах и попросил у распустившего слюни конвойного купить ему пачку сигарет «без сдачи». Дело обычное. Конвойные очень мало получают за свою службу и не видят ничего зазорного в том, чтобы слегка скрасить сидельцу его незавидную участь. За деньги, разумеется.

Конвойный отпер решётку и полез внутрь, чтобы достать из указанного верхнего кармана десятку. Гек держал освобождённые руки между коленей, конвойный почему-то не ждал подвоха и вырубился прежде, чем увидел купюру. Чтобы навести тень на плетень, Гек порвал металлическую цепь, пусть, мол, думают, что и как. Физической силой он был отнюдь не обделён, но по-тупому, «в лоб», с толстой цепью даже ему было бы не справиться. Патрик научил его, как применить правило рычага в подобном случае, когда, провернув цепь «улиткой», цепляешь звеном за звено на излом и резко дёргаешь. Сила и сноровка при этом требуются, безусловно, однако слоном быть не обязательно. Такие штуки способен проделать любой силач из цирковых, вызывая при этом неизменное восхищение публики.

На первом же перекрёстке Гек ударом ноги высадил заднюю дверцу, выпрыгнул из машины и таким образом сбежал, захватив с собою цепь (для понта).

Визг тормозов, крики, выстрелы – все это осталось позади. Гека окружал мирный осенний Бабилон, с лужицами, облаками, солнечными зайчиками на пожухлой листве. Не верилось, что по городу началась облава, тем не менее так оно было на самом деле, и Гек торопился на Яхтенную, с ближайшей «пещерой» под ней, где можно было спокойно отсидеться денёк-другой.

Однако уже к вечеру Гек в очередной раз все перерешил. Существовало два варианта, которые следовало учесть, в зависимости от того, поймают в ближайшее время истинного Джима или не поймают, но тут уж – как будет, так и будет.

Гек решился на очень чёрную шуточку – сдаться властям и легализоваться через отсидку. Срок он поднимет за содействие побегу либо за фальшивые документы, что даст максимум пару лет, а то и год. Имя и фамилию он придумает, происхождение возьмёт магиддское, стандартное для бродяг и непознанщиков, пусть ищут и сверяют. Главное, чтобы его пальчики на самом деле исчезли из картотеки, как обещано было ещё Дядей Джеймсом. Это, в общем, терпимо будет. Да и год впустую не пройдёт – связи нарастут, то да се…

Геку ни разу не приходила в голову простая мысль о том, что честная, мирная, размеренная жизнь почему-то никак не даётся ему в руки либо теряет свою привлекательность при сколько-нибудь длительном, неделю превышающем, пользовании.

Весь кругозор его, все интересы крутились возле потребностей и целей животного мира, класса хищников. Пожрать, потрахаться, поспать, доказать своё я, убежать, догнать, урвать добычу… Это хорошо было видно со стороны – но не было никого в той стороне, чтобы раскрыть Геку глаза. Это было вполне объяснимо для тех, кто знал его прошлую жизнь, но не было живых свидетелей той его жизни. Другой человек выбрал бы другой путь, потому что этого человека выбрала бы другая судьба.

Однако и хищник предпочитает луга с жирными стадами, но не клетку в зоопарке и не охотничий капкан. Хищник будет убивать от голода и жрать в три горла, пока еда имеется. Он будет убивать из озорства, но не станет добровольно отказываться от воли, добычи и жратвы. Он сожрёт своих детёнышей, но не откажется от самки, пока здоров и в силе…

Что же Гек, в зверинце рождённый и в зверя выращенный, что же он решил променять скотское счастье на не менее скотский кошмар? Пусть даже временно, как ему кажется… Зачем? Сакраментальный вопрос, на который нет внятного ответа. Или сто тысяч самых разных ответов, что, по сути, одно и то же.

Рискну дать свой: будучи зверем, Гек сохранил в себе то великое проклятье, которое почуяли в нем старые Ваны и которое обозначили, в меру своего разумения, горьким прозвищем Кромешник… Обречённый на мглу.

Имя тому проклятью – неизбывная жажда познания, стремление отринуть покой, разорвать пределы возможного и увидеть никем не виденное, и понять никем не понятое.

Но утолить эту свою жажду в этот раз он решил не в публичной библиотеке, а в местах не столь отдалённых – видимо, не умел иначе.

С утра Гек навестил старичка-адвоката Айгоду Каца, некогда обслуживавшего цвет уголовного мира. Старичок уже давно не практиковал, но пять тысяч принял легко и пообещал найти для Гека требуемое – молодого, борзого, умного и знающего меру адвоката. С перспективой на постоянное обслуживание, за хорошие деньги, само собой. Необходимые установочные данные он подготовил для Каца заранее, на листочке, добавил кое-что устно и после успешного визита направился в вокзальный ресторан. Повязали его сразу же после обеда, когда он выходил из зала. Полиция сработала оперативно: был составлен добротный фоторобот, который раздали соответствующим работникам на всех «горячих» участках. А вокзальный ресторан безусловно к таковым относился. Гек подстраховался и перед вокзалом облачился в джимовский клифт, узнаваемый за километр из-за своего «зонного» покроя. Гек боялся только, что искать будут не его, а Джима, что сулило дополнительные хлопоты по попаданию в тюрьму.

Однако опасения его на сей счёт были совершенно напрасны, поскольку Джима завернули в «стойло» через сутки после побега: заложила бандерша одной из хат, где решил отлежаться Дельфинчик. Но Дельфинчик не очень-то и расстраивался: он успел связаться по межгороду с Картагеном, и ему уже готовили «дублёра» – того, кто живым или мёртвым возьмёт на себя подрасстрельный эпизод. Таким образом дело выскочит из рук бабилонской прокуратуры и уйдёт на доследование в Картаген. А значит, и сидеть получится не в Пентагонской конуре, а в нормальных условиях. Так что искали адресно Гека, но не знали – кто он такой.

Его крепко отметелили в привокзальном полицейском участке, пока ждали вызванную спецмашину. Но Гек знал порядки и только старался, чтобы ему не повредили важные участки родного организма – печень, зубы, глаза, ребра. Выждав удобный момент, он грянулся оземь от очередного удара, выгнулся дугой, закатил глаза, потом обмяк и захрипел, конвульсивно содрогаясь.

Оперативники вовсе не были садистами и мучителями. Толковые молодые парни нормально делали своё дело, стараясь придерживаться уголовного кодекса. Однако они придерживались и неписаных традиций, передаваемых в розыске из поколение в поколение. Сел – сиди, и вдругорядь не бегай! Деньги, у Гека изъятые, они записали и сдали до пенса. А вот если бы при нем случайно оказалась бы коньячина… ну, тогда она непременно бы «разбилась при задержании».

…Старший опер сразу же испугался – ему основной ответ держать, если этот припадочный галоши отбросит. Дежурный фельдшер пощупал сердце и пульс и сокрушённо кивнул старшему – все в натуре, не симулирует. Гек не пережимал, довольно быстро очнулся от нашатыря, стуча зубами о стакан напился и в изнеможении откинулся на лежак, куда его перенесли после начала «припадка». Тем временем подкатила машина. Гек самостоятельно поднялся, устало подмигнул фельдшеру, заложил руки за спину и пошёл к машине, слегка пошатываясь. Перед посадкой на него надели наручники, чтобы было к чему крепить цепь.

– Уж извини, папаша, не знали мы, что ты такой хлипкий, – старший лейтенант Борис Крогер собственноручно проверил наручники и цепь, располагаясь в кунге рядом с Геком. – По ориентировке-то мы подумали, что ты человек-гора, железо перекусываешь, как нитку, а ты вон как – чуть богу душу не отдал… – Потом окинул взглядом плечи и руки Гека и добавил: – Хотя, видать, в молодости ты был ничего, крепенький… Как же ты все-таки с цепи-то сорвался?

– Цепь? Да ты бы её видел, ту цепь… Дохлого кота на ней таскать – и то не выдержит…

– Бывает. И мы тоже так подумали. Ну а браслетики как снял?

– Молча. Мы пока живём в свободной стране – кругом напильники продают.

– Тоже верно. Куришь? И правильно. И я потерплю, пока в машине. Ну, пока едем, рассказывай, кто ты, что ты?

– Вот дела! – изумился Гек. – Что же ты – ловишь, а кого – не знаешь?

– Только мне и дел знать о вас, мазуриках! Вы все одинаковые, как дубовые чурки одна возле другой. Прихватывать таких – как два пальца… По стандарту действуете, по стандарту и ловитесь. Только не парь мне мозги, что ты Дельфинчик. Его поутру повязали, ещё раньше, чем тебя. Как тебя, запамятовал, Гуэрра?

– Гуэрру освободили, он небось сутки как дома, чай пьёт, детей по головкам гладит…

– Стоп. Это же ты Гуэрра, и тебя освоб… Тьфу, черт! Ты же сбежал из кунга. Стоп, что за бред. Ну-ка, напомни, как дело было, а то я, видать, не выспался.

– А я, думаешь, помню? Ты мне лучше сам объясни, за что ты меня подстерегал и избивал?

Старлей рассмеялся:

– Во-первых, я тебя не избивал, ты припадочный, вот и ушибся. А во-вторых – вот как дело было, я врубился: тебя, как якобы налётчика, привезли на денёк в «Пентагон». Дельфинчик отвалил в твоей одежде и под твоим именем. А ты поехал под его именем в прокуратуру и – настроил лыжи из машины. Вспоминаешь?

– Ты, начальник, совсем меня за дурака держишь. Если я не налётчик – зачем мне бежать. Ведь меня и так бы отпустили?

– А может, ты и есть их сообщник. Или за тобой грехи имеются. Сразу видно – ты не чужой в наших авгиевых конюшнях.

– Это другая тема. Я говорю, зачем бежать – и так бы отпустили, если все было, как ты рассказываешь?

– А может быть, и не отпустили бы. Проверить – пять минут делов. И – ку-ку.

– Ты и впрямь, начальник, не выспался. Отпустили ведь. Факт.

– Кого отпустили?

– Меня.

– Не тебя, а Гуэрру. А ты в побеге был.

– Гм… гм… – Гек с сочувственной улыбкой покрутил головой и вздохнул: – Вот видишь. А только что утверждал, что не Гуэрру, а как его… Графинчика… И отчего же я бегал?

У Крогера руки зачесались – врезать припадочному казуисту в лобешник так, чтобы пеной изошёл. Нельзя, вот-вот на место прибудут… Хотя, если вдуматься, действительно путаница… Мы их ловим, ни пожрать ни выспаться, а они их то под залог отпускают, то в побег… Хрен с ними, мне сдал-принял – и хорош на сегодня. Пожрать, пивка и выспаться.

– …Все. Приехали. Потерпи, папаша, сейчас я тебя отстегну…

– Да ладно, я сам… – Гек небрежно с виду ухватился за цепь, заранее подготовленную, и рванул что было силы. Звено, взятое на излом, не подвело – послушно лопнуло.

– Ы… ы… – Крогер, вытаращив глаза, силился связно высказать свои соображения по данному поводу, но безуспешно. Руки его оказались быстрее языка, кольт был направлен в грудь Геку, но тот сидел смирно и ждал, пока пригласят выйти.

– Сидеть! Выходи, руки за спину. Руки за спину, я сказал! – Гек покорно перекрутил и порвал цепочку наручников, заложил руки за спину и полез из машины. Мера ошалелости Крогера превысила предельную, и он даже не попенял Геку за послушание неправильному приказу, повлекшему порчу служебного инвентаря. Конвойные, услышав истошные крики, тотчас приняли карабины на изготовку. Прохожие служаки во внутреннем дворе остановились посмотреть, словно самые последние штатские зеваки…

Крогер с испугу мог бы и стрельнуть в Гека. Но его остановила неясность со статусом задержанного. Был бы на его месте Дельфинчик – без колебания грохнул бы: на земле только чище бы стало без одного гада.

Ни Варлак, ни Суббота, ни Патрик, ни Дудя, ни дон Паоло в подобных обстоятельствах не пошли бы на подобное глупое бахвальство, но Геку, в его обличье пожившего мужика, было всего лишь двадцать лет, и ему порою очень хотелось дешёвых эффектов, привлекающих внимание к его персоне. Умом и воспитанием он это понимал, сдерживаясь в большинстве случаев. Но ретивое иногда брало верх – уж так хотелось похвастаться удалью и силой… Что сделано – то сделано. Умный человек и из ошибок умеет или пытается, по крайней мере, извлечь пользу. Случай с Геком впоследствии неведомыми путями получил известность среди обитателей «Пентагона» и стал одним из первых кирпичиков, положенных в основу легенд о новом сидельце. Гек вскоре понял это и уже осознанно постарался подрегулировать механизм возникновения таких легенд.

…Теперь уже Гека по полной программе осмотрели – от одежды до заднепроходного отверстия. Были найдены и опустошены все тайники, кроме одного: Дебюн в своё время постарался на совесть и оставил в морщинах за ушными раковинами два маленьких «кармашка». Опыт Субботы, нашедшего применение своему увечью, даром не пропал. В кармашках уместилась вшестеро сложенная пятисотенная купюра, костяная иголка и кусочек грифеля. Металлические предметы помещать туда Гек не рискнул, опасаясь металлоискателя. Можно было бы поставить для таких случаев металлические коронки на дальние зубы, но Гек додумался до этого задним числом.

Шмональщики знали толк и в татуировках. Когда унтера все осмотрели, а Гек наприседался и назалуплялся, к нему приступил мужичок лет тридцати в белом халате поверх цивильного костюма. Он восхищённо поцокал языком, осматривая медведя и звезды:

– Любопытно, весьма любопытно, я бы сказал. На снимках видел неоднократно нечто подобное, но вживую – не доводилось до нынешнего дня. А можно я пошлёпаю вам по груди?

– Жену свою шлёпай, если не пидор! А если пидор – шлёпай мужа, а не меня.

Мужик сделал вид, что не расслышал, и вдруг ладонью резко хлопнул Гека между звёздами. В следующий же момент он уже корчился на полу, придерживая руками сильно ушибленные яйца. Впрочем, Гек был достаточно осторожен в ударе. Двое дюжих унтеров кинулись заламывать ему руки, но Гек не сопротивлялся, только старался, чтобы связки не повредились от резких рывков.

– Чудак человек, ведь ясно же сказал – нельзя.

Гек глядел в каменный пол и держал спокойную интонацию, стараясь не шипеть и не кривиться от резкой боли в локтях и плечах.

– Отпустите его, хватит фиксировать. Хватит! – повторил мужик, кряхтя поднимаясь с пола. – Мы ещё сочтёмся обидами. Не будешь буянить? Или на тебя спецсорочку натянуть?

– Да я и не буянил. Ты не приставай, как баба себя не веди – и нормально поговорим тогда.

– Да уж я сам решу, как мы будем говорить, если будем. Вы уж мне разрешите, надеюсь, обойтись в этом деле без ваших советов. Господин?…

– Стивен Ларей.

– Он же Томас Гуэрра, он же неудавшийся Дельфинчик, он же… Сами продолжите ряд, или нам в картотеке посмотреть?

– Какой ещё ряд? Извините, доктор, что-то я вас не пойму.

– Белый халат на мне доктора из меня не делает, как и придурь с вашей стороны не делает из вас честного человека. Представлюсь: старший следователь по особо важным делам республиканской прокуратуры майор Фихтер Томас. Давайте экономить своё и наше время. Таких наколочек, татуировок, я имею в виду, случайным людям не делают. Аббревиатурка на вашей груди в лучшем случае расшифровывается как сомнение в успехе миссии государственного обвинителя. Что нехорошо, конечно, однако же по-человечески понятно. А в худшем случае… о-о-о…

– Это не ко мне вопрос. Мне за бутылку конины какой-то хлыщ сделал эти звезды – красивые уж очень, всю жизнь о них мечтал. А ни про какие «бритуры» знать ничего не знаю.

– Ясненько. И медведя оскаленного он же колол, тот хлыщ?

– Он, кто ж ещё? Но не помню, как дело было, пьяный был. А разве это медведь? Я думал, что этот… ну… певец… Пресли, да!

– И тюльпанчик – хлыщ?…

– Нет. Это я в детстве, по глупости. Все мальчишки во дворе делали, и я с ними заодно.

– И где этот двор сейчас? Мальчишки небось выросли уже. Подтвердить ваши слова могут?

– А как же, если найти да спросить. А двор под лавой остался, на веки веков, вместе с домом. Из Магиддо я родом. Теперь бомж и сирота.

– Ах, да. Ну конечно, как я мог забыть. Вы… вот что: отдохните пока, посидите денёк, а мы пока поможем вашей памяти нашими средствами. С вас уже сняли пальчики?

– Пальчики? А, да! Что-то такое делали – все руки в краске извозили, как преступнику какому! Вы бы хоть объяснили мне, в чем меня обвиняют да подозревают?

– Всенепременно, в своё время. У нас в запасе для этого целых девять дней, согласно процессуальным нормам. Обвинение будет предъявлено.

– Восемь. Вчерашний день – за полный считается.

– Вот видите: знакомы ведь с нашими порядками, а дурака из себя корчите. Несолидно, господин «Стивен Ларей»… Уведите…

Томас Фихтер был очень настырным следователем. Именно поэтому он до сих пор носил майорские погоны на подполковничьей должности. Если речь шла о деле – только строгий ошейник мог оторвать его от следа и притормозить. Благодаря его неуёмному рвению группа столичных чиновников, успешно разворовавших за год четверть процента городского бюджета, села на скамью подсудимых и получила сорок пять лет на восьмерых. Это при том, что нажаты были все кнопки противодействия. Ан нет: в хорошо отлаженный и тонко настроенный механизм круговой и вертикальной поруки попал некрупный камушек алмазной твёрдости и пустил систему под откос. Эти своё отворовали. На их место сели другие, с заранее наточенными вилками. Но они уже были осторожнее…

После того громкого дела прошёл год, но Фихтеру, кроме благодарности в приказе, никаких иных вознаграждений не предусмотрели, чтобы не зазнавался. И чтобы в следующий раз думал, прежде чем начать махать топором в лесу, в котором сам живёт…

Фихтер повздыхал, но рвения не утратил. Вот и теперь – восемь суток он мурыжил все архивные службы Бабилона – и города, и страны. Этот тип не поддавался идентификации. Что пальчики он затёр каким-то чудом – случается, не на Марсе живём… Но после дактилоскопических архивов пришёл черёд всех остальных. Фихтер лично перебрал тысячи и тысячи личных дел живых и мёртвых преступников от двадцати пяти до шестидесяти лет, чтобы уж с запасом, если отчитываться придётся. Не было там никакого Ларея (ишь ты, имя-то выбрал – как из бабилонских древних саг). Он выборочно перебрал донесения источников (на все жизни бы не хватило, отбирал «перспективные») – по нулям!

Оставалось изучить татуировки, особенности речи, телосложения, манеру поведения…

Вывода напрашивалось всего два. Или это тот самый легендарный последний Ван – что чушь и сказки для кабинетных дегенератов (да и слишком молод и здоров он: зубы только сносились и сердечко, а телом – как тридцатилетний бык), или нелегал, заброшенный к нам с очень оригинальным способом внедрения. Первое – невозможно. Второе – маловероятно. Следовательно – истинно, если выбирать из двух. Минусов много в этой гипотезе – хотя бы и татуировки взять. Их подделать – немыслимо на таком качестве исполнения. Уж это Фихтер знал доподлинно – двадцать лет он страстно коллекционировал татуировки, толстенный альбом с фотографиями собрал, вызывая зависть коллег и экспертов-знатоков. (Злые языки поговаривали, что он и оригиналами не гнушался, заведя особый альбом для кожаных лоскутов.) Да и внедриться к сидельцам за своего, причём прожжённого, не простого, – ничуть не легче, на язык так и просится слово – невозможно. Тем не менее, как учил старик Оккам из вражеской Британии, – не фиг бесперечь плодить сущности. Второе – внедрение – всего лишь трудно осуществимо технически, а первое – Ван… Нет, машину времени и анабиозную камеру ещё не изобрели.

Фихтер, в отличие от начальства и немногочисленных сторонников, знал, что и его кумулятивным способностям есть предел. Может быть, хотя и маловероятно, что ему поверят насчёт английского шпиона (а может и не английского, мне – бара-бир). Но не простят. Мало того что он сбежал из тюрьмы. Он ведь туда попал. А как? Какой такой Томас Гуэрра? Да его отродясь и не было в Бабилоне. Даже тёзок не нашлось, Фихтер проверил. Это значит, что из камеры вышел некто по поддельным документам. А до этого вошёл как к себе домой. Что получается – Дельфинчик вышел-вошёл. На Гуэрру, кроме записи в книге «приёма посетителей», вообще ничего нет. Но тоже – вошёл-вышел. А неведомый Ларей – из тюрьмы бежал. Из тюрьмы, в которой не числился. Паспортная служба, контрразведка, администрация «Пентагона», наконец, – оказывается, мышей не ловят (и даже упускают!). Профессионалу легко показать нехитрую связь событий Ларей-Гуэрра-Дельфинчик. Но беда в том, что ответственные решения принимают высокопоставленные невежды. Поскольку они невежды, то решения принимают случайным образом, не все понимая. Когда жена на них повлияет, когда изжога, а порою и красивее оформленный доклад, подготовленный на ту же тему конкурентной службой. А как же. Наверху ведь и умные люди нередки, осознающие своё невежество и не полагающиеся на одного спецповодыря: заставляют разрабатывать одну и ту же тему разных, не знающих друг о друге, людей.

Ну, если добраться до Господина Президента, можно его спустить на заветное слово «английский шпион». Тогда никто явно не осмелится оспорить. Но – головы полетят: и в тюрьме, и в контрразведке… Сначала их, а потом, когда тайфун уляжется, и его не забудут. Это тебе не зажравшиеся хомяки из министерства. Здесь своя каста зароет – им отступать некуда. Да черта ли мне в том шпионе! Пусть себе живёт… на нарах. Там его быстро на место поставят. Там роль на все голоса не вызубришь. Посадим мы его за бродяжничество. Ай, нет: год – это слишком мало. За побег из следственного изолятора. В случае чего – администрация ответит, я-то при чем? Судить будет Мари-Анна Витторно, это её епархия. Она хорошо подмахивает, стервочка длинноногая, и здесь подмахнёт. Я её потом на море свожу, на весь уик-энд. Кивалы – дадут вердикт, какой им скажут. А я потом, через месячишко-другой, а то и через годик, сомнениями поделюсь с Дэном (то есть с Доффером, однокашником, за счёт связей пролезшим в большие шишки). И у Дэна отныне будут мои… сигналы. Если все будет тихо – то и сигнал угаснет. А если что – я не молчал и не сидел сложа руки. Можно было бы припаять ему дополнительно нападение при исполнении, ну да бог с ним. Начнётся – за что напал, почему шлёпал, как расшифровывается, почему не доложил… Бог с ним, будем считать, что это я сам себя коленом в пах ударил. От усердия. И ещё мыслишка. У меня на руках десяток дел. Могу я отвлечься от бродяги ради особо важных дел? Ответ ясен. Пусть пока попарится в предвариловке, может быть, наскучит ему, не Гайд-парк. А скучать начнёт – говорить захочет. Подсадим кого-нибудь, авось… И Хорхе (начальник режима «Пентагона» Хорхе Домино) надо будет впиндюрить по самый мозжечок за такие подарки – «особо важное, никто не сбегал!..» Подставил, сволочь…

Все получилось как по писаному. Стивен Ларей, родства не помнящий, получил требуемое имя и три года за побег из следственного изолятора. Никого не смутила противоречивость парадигмы «ранее не судимый, под следствием и на учёте не состоявший», но тем не менее сбежавший из мест заключения. Присяжные не понимали и не желали вникать в существо рутинного дела, судья в свои двадцать шесть все ещё была не замужем, а Фихтер, вроде, склоняется… Никому ни до чего не было дела. Защитник, сообразительный парнишка, вёл себя дисциплинированно, упирал, как велено, лишь на пережитое потрясение (трагедия в Магиддо), на слабое здоровье подзащитного. Тщетно. Три года – срок небольшой, но ощутимый. Полгода уже отсижено в предвариловке, а два с половиной предстояло сидеть во второй «звезде».


Содержание:
 0  вы читаете: Кромешник. Книга 2  1  Глава 2
 2  Глава 3  3  Глава 4
 4  Глава 5  5  Глава 6
 6  Глава 7  7  Глава 8
 8  Глава 9  9  Глава 10
 10  Глава 11  11  Глава 12
 12  Глава 13  13  Глава 14
 14  Глава 15  15  Глава 16



 




sitemap