Фантастика : Социальная фантастика : Глава 2

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15

вы читаете книгу




Глава 2

Оводы поют,

Леска звенит… Жизнь щедра -

Всем еды хватит.

Томас Фихтер напрасно рассчитывал, что Гек будет скучать по второй «звезде», сидя в первой. Нет уж, предварительный срок засчитывается в основной, в подследственном корпусе – лучше будет. Мелькали дни, менялись соседи, камеры, и было скучновато, по правде говоря. Кормили плохо, однако можно было покупать. Или отовариваться официально в тюремном магазине, покуда деньги имеются на тюремном лицевом счёту, или втридорога через обслуживающий персонал. Подследственные к работам не допускались, а нетрудовые накопления могли переводиться на лицевой счёт в размере 25 талеров ежемесячно. Гек работать не собирался, голодать тоже. Пятисотенную бумажку он постепенно проел с помощью сговорчивых надзирал, так что через месяц, когда деньги кончились, один из служивых, наиболее прикормленный Геком, с энтузиазмом ринулся выполнять его поручение – перегнать весточку адвокату Айгоде Кацу. Нет ничего предосудительного в том, что заключённый хочет есть и готов платить, тем более что чифира, спиртного и наркоты не заказывает. И адвоката хочет нанять – что тут такого противозаконного, почему не помочь?

Естественно. Если бы Гек, гнусно ухмыляясь и цинично подмигивая, предложил бы этому надзирале, «омеге» среди своих собратьев, за кругленькую сумму нарушить присягу, продаться с потрохами и предать товарищей-сослуживцев, тот отказал бы ему в резкой форме и потом долгие годы гордился бы своей неподкупностью. А так – мало-помалу, колбаска да сахарок, да тёплые носки, да списочек книг из тюремной библиотеки, да свежая газетка… Благодарю, голубчик, уважил пожилого человека… И постепенно Норман Вильский, двадцати трех неполных лет, привык в свою смену шестерить перед спокойным, внушительным, богатым, а главное – не мелочным узником. Говорят – уголовник, пробы ставить негде… Так все бы сидельцы такими были, горя бы мы с ними не знали. Попроси тот что-нибудь запретное – доложил бы по команде и глазом не моргнул, но ведь не просит…

Айгода Кац помнил, что ему придёт весточка от щедрого заказчика под именем Стивен Ларей и он должен будет прислать ему молодого и прыткого адвоката со способностями. Способности бывают разные. Его внучатый племянник по младшей сестре был молод (тридцать лет), шустр и обладал невероятной способностью вытрясать из родственников деньги, подарки, услуги и всякую иную материальную выгоду. Молодой Менахем Кац, член районной коллегии адвокатов, крепко раздражал своего дедушку, но сейчас был на мели и являлся единственной опорой бабки, его, Каца, выжившей из ума сестры. Старый Кац вкратце обрисовал ему ситуацию, напичкал на скорую руку дельными советами и отправил в «Пентагон» на заработки.

Первое же свидание оказалось и последним. Менахем Кац решил, видимо, сразу дать понять этому пентюху, какую ему оказывают честь. Обращаясь к своему клиенту на «ты» с первых же слов, он держался глупо и спесиво, совершенно вразрез с той линией, которую порекомендовал ему дедушка. Мало того, спрашивая Гека, он постоянно его перебивал своими комментариями и замечаниями типа «…ну, тебе, родной, этого не нужно знать, я это сам продумаю…»

Гек сначала вообразил, что его разыгрывает администрация тюрьмы, потом, в ходе встречи, убедился, что адвокат – действительно посланец старого Каца. После этого Гек взял себя в руки и спокойно выслушал все рассуждения этого наглого индюка, сводившиеся к тому, что теперь ему придётся платить и делать это много, часто и с глубокими поклонами в сторону своего благодетеля, Менахема Каца.

– …таким вот образом, дружок! На сегодня хватит. Есть ещё пожелания? (Оговорённую заранее тысячу он и не подумал передать – в первый раз, мол, опасно. У него репутация.)

– Есть. Рекомендации у тебя хорошие, но сам ты говно. Пшел вон и навеки. Да!.. Не забудь вернуть деду тысячу и моё о тебе мнение. – С этими словами Гек встал и повернулся в сторону надзирателя, сидящего поодаль и наблюдающего за встречей, и таким образом закончил свидание. Вильский получил последние полсотни «на транспортные расходы» и повёз записку по тому же адресу. Старый Кац уже успел выслушать до слюней возмущённого родственничка и теперь читал записку, освещающую позицию другой стороны.

«Ты кого прислал, старая ты сволочь? Мне нужен компетентный, с мозгами и знающий меру. Вспомни себя в молодости и поищи как следует. Плюс двадцать. Подателю сего дай тысячу, нашинкованную по десять и двадцать. Остальное – под отчёт. Стив».

– Что верно, то верно, – подумал вслух Айгода, бросая письмо в камин, – и жадный, и дурной у меня внучек-племянничек. – Кац не знал, как ему реагировать на это лапидарное командирское послание: хотелось оскорбиться за «сволочь», но ведь тут же и лести таки подсыпал, уравновесил…

Оскорбление и лесть долго бы ещё качались в коромысле весов друг против друга, но на сторону лести бухнулось увесистое и звенящее «плюс двадцать» – ещё двадцать тысяч наличными в абонированном сейфе аграрного банка, с номером ячейки на двадцать единиц бóльшим, чем семизначный номер, заранее оставленный ему Геком. Старик знал, что будут ещё номера с посланиями, Гек его предупредил об этом. (У него было абонировано шесть таких ячеек на общую сумму восемьсот тысяч талеров, с предоплатой – почти сто тысяч, – внесённой на пять лет вперёд.) Что ж, придётся поискать…

Новый адвокат, молодой коротышка Джозеф Малоун, пришёлся Геку по душе. Холерик и непоседа, он сразу засыпал Гека сотней терминов и ссылок на уголовный и гражданский кодекс, доказывая, что по отношению к Геку было допущено беззаконие вопиющее, подлежащее расследованию и наказанию виновных. Но Гек не хотел без надобности ворошить муравейник и велел Малоуну не встревать в ход следствия, ограничиться тщательным сбором и изучением материалов по данному делу. Наружу – ни гу-гу, никаких протестов.

– Господин Ларей! Мне чётко объяснили, что вы не любите платить деньги за просто так (Гек поморщился при этом выражении). Извините, но я привык, если не на процессе, говорить и действовать напрямик. Так вот, я тоже не привык получать деньги за просто так…

– Сделай милость, говори «ни за что»…

– …Получать деньги ни за что. А вы…

– Брек. Не тараторь. Я буду говорить тебе «ты», если не возражаешь. Я старше, необразованнее, и я заказчик. Не против?… Благодарю. Как бы там дальше ни было – ты уже гораздо лучше того парня, что был до тебя. Быть хуже – очень трудно. Кроме того, ты не родственник старому Кацу и появился через месяц после рекламации. Значит, старик искал тщательно. А его мнение очень ценится среди… ценителей его таланта. Я ищу парня, которого намерен знать долгие годы, по обе стороны «колючки». Работы хватит, равно как и денег за неё. А покривился я на некоторые твои выражения, имеющие здесь иной смысл, чем на воле. Я буду всецело доверять твоим знаниям, но и ты доверяй моим. Постарайся впредь избегать выражения «просто так» – при мне хотя бы. Тут его применяет всякое шакалье по гнусному поводу. Дальше. Чтобы тебе спокойнее жилось на этом свете, некоторые ответы я проговорю вперёд твоих вопросов: мой адвокат должен быть честным человеком, это очень выгодно. И я не побеспокою тебя просьбами пропулить мне что-либо запретное. Бабу, деньги, жратву, записки – найдётся кому обеспечивать помимо тебя. Единственное отступление – гонорар. Я буду пока платить наличными, но, в случае чего, откажусь это признать. Ну, если, к примеру, налоговая полиция затеет выяснять, откуда я беру деньги. На воле потом я легально утрясу данный вопрос. Пока же – не обессудь, разбирайся с налоговой декларацией сам. Теперь ты говори…

Малоун, давно уже сопящий от нетерпения, заговорил. Смысл его горохом скачущей речи укладывался в «спасибо, вы резкий, но умный человек, я согласен, с декларацией разберусь». Оба расстались довольные друг другом.

Больше всего, как неожиданно выяснилось, Гека допекла сексуальная проблема. На воле все решалось просто – Гек посещал один из борделей – и все как рукой снимало на пару дней. А здесь… Первый месяц было не до того, потом – хоть на стены лезь. В конце концов Вильский решился на очередное нарушение и поставил для Гека женщину, надзирательницу из женского отделения. Гек разово заплатил ему двести монет, а бабе платил двести за встречу, отныне договариваясь с ней напрямую. Ещё сотня уходила дежурной смене, обеспечивающей свободную камеру, а чаще дежурный кабинет. Время – час. Хочешь дольше – плати больше. Некрасивой толстомясой бабе было уже под тридцать, но выбирать не приходилось. Трахаться на лежаке Гек отказывался, предпочитая ставить свою избранницу «в позу прачки». Кончив раз – отдыхал пятнадцать-двадцать минут (обычно они заваривали кофе и выпивали по чашечке) и кидал ей вторую палку. Две недели после этого можно было жить более или менее, потом опять становилось туго…

В камере Гек жил, стараясь соблюдать все понятия, хотя и знал, что на территории «Пентагона» многое трактуется иначе. Однако местные «законы», неукоснительные в «парочке», здесь, в первой предварительной, размывались, с одной стороны, неопытными новичками, а с другой – залётными урками, имеющими опыт отсидки на периферийных зонах. Геку сажали в соседи всяческую шантрапу и случайных людей, но ни разу не попался кто-нибудь, подобный Дельфинчику. Неделю в месяц, как по расписанию, подсаживали «крякву». Гек обострившимся чутьём, помноженным на знания и опыт, раскалывал таких в один день. Но виду не подавал, чтобы не возникло «обратной тяги», по выражению Ванов, – чтобы лягавые не просекали, когда и в чем прокалывался их человек, а также чтобы легче было проследить за их намерениями.

Дважды попадались бандитствующие, но оба раза они признавали старшинство Гека и оба раза мирным путём, почти без эксцессов. Они вовсе не горели желанием раскрутиться «на ещё» за разборки в предвариловке. Придёт время – и в «парочке» все станет на места.

А «парочка» – вот она, на пороге. Полгода – и суд. Распишись и досиживай.

Малоун рвался в бой, ибо собрал для процесса гигантский букет нарушений со стороны прокуратуры и следствия, обещал добиться оправдательного или хотя бы отсроченного приговора, но Гек решил иначе. Он внимательно изучил все доводы своего адвоката: действительно – если нет каких подводных камней – дело чистое почти, остаётся одно бродяжничество и недоказанные фальшивые документы (где они, где свидетели?). А раз так, то пусть отсидка будет, но подконтрольной: в случае чего Джо пустит в ход собранное, вытащит его в предвариловку на переследствие, а там и вовсе того…

С пакетом в руках, наголо свежестриженный (оброс за полгода), Гек вступил в камеру 2-3-31, что означало второй луч, третий этаж, тридцать первую камеру – нечет.

Первое, что он увидел, – полотенце, брошенное у входа на цементном полу, неподалёку от параши. Гек хорошо знал предания и легенды зонного мира. Предания, потому что в реальной жизни на нарах ни сам он, ни Чомбе, ни Ваны, ни иные серьёзные люди не применяли полотенце для встречи новичков. Здесь явно сидела оборзевшая мелкая и подлая шушера, не имеющая правильных понятий о поведении «в доме». Считалось, что новичок, обтёрший о полотенце ноги – претендует на лидерство, переступивший – свой, но нейтральный, а поднявший – поднимал вместе с полотенцем судьбу шестёрки, а то и хуже…

Гек решил не принимать дурацкие правила камерных гнид. Он прошагал над полотенцем, мгновенно отметил, что свободных приличных мест на шконках нет, и ощутил, как кровь застучала в висках и захолодело под ложечкой. Он представился, ни с кем не встречаясь взглядом, прикинул обстановку и начал:

– Ребята, а чьё это полотенце там валяется? – Ребят в большой (видимо сдвоенной одиночке) камере было семь морд, он восьмой. У окна внизу сидел плечистый парень в тельняшке, со шрамом на лбу. На вопрос Гека среагировал его верхний сосед, дылда лет двадцати:

– Подбери, твоё будет.

– А? Чьё, ты говоришь?

– Твоё, говорю, деревня. – Гек приободрился – парень-то совсем дурак, никакой осторожности в словах.

– За деревню – прощаю, а за парашное оскорбление ответишь. Я хочу получить твоих глубоких извинений насчёт полотенца.

Х-хоба! Клещ попал в непонятное! Незнакомец моментально выкрутил его в виноватые. Говорит, правда, как урка, но тюремные правила для всех одинаковы.

Клещ и сам почувствовал, что спорол большого косяка. Ситуацию следовало немедленно гасить. Если бы он набрался духу и покаялся со всем своим усердием, то вполне бы мог отделаться ударом по рылу и временным падением своего камерного статуса из основного в нижнесредний. Но Клещ был выше ростом, вдвое моложе и не один – кенты рядом. (А в этой ситуации кентов не было: по крайней мере начальный узел он должен был рубить или распутывать сам.) Он спрыгнул со шконки вниз и якобы лениво двинулся к Геку.

– Дядя, ты офонарел. Сейчас я возьму тебя за ручку и отведу к параше. Там ты будешь жить, возле полотенец… а!

Гек ударил его вполсилы в губы, так, что обе сразу лопнули. Клещ отлетел, спиной задев шконку, и бросился на Гека. Но Гек поймал его челюсть крюком левой, вывернув её так, чтобы ударить не костяшками пальцев, а торцевой мякотью кулака, со стороны, противоположной большому пальцу. Встречный удар нейтрализовал напор Клеща до нуля. Тот замер, все ещё на ногах, но оглушённый. Гек стал несильно и быстро бить его в лицо с таким расчётом, чтобы рассечь до крови как можно больше тканей. Затем ухватил за кисть руки и сдавил в нужном месте. Боль была неимоверная, и Клещ заорал во всю мочь. Дело было сделано, и Гек ударом под дых согнул Клеща, развернул и пинком направил его в сторону параши.

– Знать, твоё это полотенце… тётя!

Многоопытные надзиратели быстро среагировали на истошный страдальческий крик. Стукнул-звякнул ключ, и в камеру с дубинками ворвались трое вертухаев. Клещ, ругаясь по-чёрному, пытался привстать с пола, Гек спокойно стоял, опустив руки, один, посреди камеры. Остальные не успели стронуться со своих мест, а если кто и был рядом с полем битвы – уже благоразумно убрался под защиту шконок. По заведённому обычаю надзиратели сначала били, а потом уже спрашивали. Так и здесь: град сильных ударов резиновых палок обрушился на плечи, живот и спину Гека – голова имеет обыкновение кровяниться и покрываться синяками – все потом жалобы пишут…

Было очень больно, и Гек не стерпел, как решил поначалу. Двумя ударами – в шею и в живот – он вдруг выключил двоих надзирателей и поймал взглядом глаза третьего. Тот моментально обмяк: «Убьёт… побег… расследование… выпрут…»

– Начальник, бить не надо, неправильно. Забирай этих двоих. Задумают мстить – передай: их потом в дворники не возьмут, уж я позабочусь… – Гек угрожал на арапа. Главное – это продемонстрировать собственное верховенство (в данном случае – физическое) и, сохраняя внушительный и уверенный вид, пообещать служебные неприятности. Ваны объясняли ему, что люди в форме, служивые, отдрессированы службой и жизнью так, что всегда готовы склониться перед силой, если внутренне ощутят её превосходство над собой. Правда, если номер не проходит, топчут особенно жестоко (как, впрочем, и всякого поверженного идола). Дверь все ещё была открыта, замяукал сигнал тревоги на этаже, послышался топот ног…

Гека, как зачинщика беспорядков, спустили в шизо на пятнадцать суток, но бить не били. Когда заковывали – народу было много из разных подразделений, а когда расковали – в карцер бить так и не пришли. Видимо, сработал финт.

Горячую баланду давали через два дня на третий. Она ненадолго согревала пустой желудок, остальное время живущий в ожидании куска плохо пропечённого хлеба и воды, беззастенчиво именуемой в инструкции кипятком. После зачтения приговора Гек, предвидя разное, в том числе и карцер, съел за один раз, впрок, не менее двух килограммов вареной говядины. Но на сколько хватило той сытости – на сутки, может двое? Очень холодно было и ночью, и днём. Лампа дневного света своим мерцанием приводила Гека в исступление, у него болела голова, рябило в глазах, мысли путались. Он был уверен, что эта лампа – негласный элемент издевательств, и всегда завидовал окружающим и на воле, и на зоне, которых, как ни странно, моргание ламп дневного света доставало куда меньше, чем его.

Деревянный лежак давали к отбою, в десять тридцать пополудни, забирали через шесть с половиной часов, в пять утра. Верхнюю одежду у него отняли, оставили майку и тренировочные штаны. По-настоящему трудно было только первые трое-четверо суток. Дальше все неприятные ощущения словно бы притупились – организм приспосабливался к неблагоприятным условиям. Гек следил только за тем, чтобы не расходовать силы понапрасну – экономно двигался, ночью вгонял себя в некоторое подобие анабиоза, так, что сердце билось медленно, а температура тела снижалась на несколько градусов. Обучая этому, Ваны предупредили Гека, что никто при этом не должен его тормошить, может серьёзно разладиться сердце и печень с почками. Это не было полноценным сном, но его Гек добирал днём, восстановив и усовершенствовав навыки сна с открытыми глазами. Чтобы поддержать силу в мышцах и в то же время не расходовать энергию понапрасну, он стал «гонять волны», по выражению Патрика: сидя у стены, представлял себе мышцы, одну за другой, и поочерёдно же их напрягал. Медленно, потом быстро. Сверху вниз, справа налево… Так что, когда срок кончился, Гек был относительно свеж, только похудел килограмма на три. Но оставалось ещё восемьдесят, все нормально.

А в тридцать первой камере жизнь шла своим чередом. Клещ, оклемавшись в санчасти, вернулся в камеру, с порога поделился вслух своей жаждой мести по отношению к мужику-обидчику и направился было к своему месту. Однако его ждал отвратительный сюрприз: пинком в живот его старший кореш и сосед по шконкам, главкамерный по кличке Сторож, отбросил Клеща к входной двери.

– Назад! Твоё место отныне там! – Он указал на парашу.

– Ты что, Сторож… Обалдел, да? Я же нигде не… Кто-то меня облыжно…

– Цыц, б…! Мы тут посоветовались про тебя. Поскольку вместе жили, я даже перестукивался с другими. Все. Сам виноват – взвесил мужика на парашу, да вес не взял… А в таком случае, сам понимаешь, – твой ответ. С тем чуваком – отдельная тема, разберёмся, но ты – фить! – уже свершился… Тётя. Теперь ты Тётя, а не Клещ. Молчи, говорю, б…! Не то зубы вышибу до единого! Единственное, что могу, в память, так сказать, и по доброте душевной: пидорасить тебя не станем. Будешь жить объявленным парафином… Ну, если, конечно, по доброму согласишься, тогда – никто не запретит! – Сторож расхохотался, остальные напряжённо подхватили. – Уборка, вынос параши – отныне твои. С мужиком мы разберёмся. Но если ты его коснёшься, пока он не перешёл официально в твою пробу и ниже, – замесим начисто тебя, прежде всего. Ты знаешь порядки: не смей даже пикнуть против любого не из опущенных. Врубился?

– Но… Ребя, как же… Вместе же ку…

Один из парней, Квакун, подскочил и с размаху врезал ему в лоб рукой, обутой в ботинок:

– Пшел на место паскуда! Ещё раз вспомнишь – будешь кушать у меня из штанов. Ну-ка, тряпку в руки – и пошёл мыть полы. Да на четвереньках! На ногах – люди ходят…

У Клеща началась тяжёлая истерика: он закатил глаза, начал трястись… и горько зарыдал. Звякнул глазок в форточке, но все были порознь, никто никого не бил, кроме рыдающего сидельца на полу у входа – никаких происшествий, сами разберутся.

Да, Клещ всегда был хулиганом и забиякой в своих краях. И попух он за злостную хулиганку – бутылкой избил директора своей бывшей школы. В «Пентагоне» сиделось ему неплохо, поскольку Сторож был «земеля» – с того же винегретного района, много общих знакомых и воспоминаний. Матка с сеструхой каждые две недели приносили «дачку», сидеть оставалось год да месяц… Ах, как он любил унизить и потоптать какого-нибудь недотёпу из опущенных. Неизъяснимо приятно наблюдать, как трепещет и боится тебя это слякотное существо, которое вот, через секунды будет языком начищать твои ботинки, плакать, умолять сжалиться… А ты – возьмёшь своё, обязательно возьмёшь, но сначала потомишь неизвестностью, замахнёшься и… сдашь назад… И в чреслах набухает сладостью Он… Теперь можно и начинать… А придёт пора, придёт воля. Попадётся это существо у тебя на пути – боже мой! Тоже будет клево и очень смешно… Ещё лучше, чем здесь. А опустить – во-още, наверное, кайфово: снять первую пенку…

Клещ плакал. Никогда не предполагал он, что сам угодит в обиженные. Это теперь он должен будет под страхом изнасилования и смерти прислуживать сокамерникам. Это его будут заставлять петь и плясать для их увеселения. И будут теперь избивать каждый божий день, как он избивал. А потом и… А на воле куда деться от пересудов… И вдруг открылась его сознанию истина: нельзя поступать с другим так, как не хочешь чтобы поступали с тобой. Он понял её как откровение Господне и почувствовал прилив сил и жажду объяснить это другим, товарищам своим… бывшим… Он поднял глаза, и красноречие его, не успев родиться, утонуло в омуте мерзкого страха: во взглядах его сокамерников разгорались предвкушающие огоньки – ох и многие держали на него зло за пазухой.

Через дней десять он уже созрел для чего угодно, – избивали его, гада трусливого, не утомляясь и жалости не ведая. Но одна мысль билась у него голове: с обидчиком нельзя сидеть в одной камере – он не выдержит – и его убьют. И однажды он постучал в дверь и попросил перевести его в другую камеру… Там было не легче – много, много труднее: неизбежное свершилось, и его опустили до конца, в девочки.

…Сторож во всеуслышанье пообещал разобраться с новеньким – Лареем. Этого же от него ждали авторитеты «парочки». Однако на душе у главкамерного было тяжело. Пообещать – куда проще, чем выполнить. Он видел, как машется этот Ларей. И как держится. И не про него ли слухи – про мужика, который сумел отсюда уйти в побег и цепи рвал? Его даже надзиралы перебздели. И ребята из-за стенок какую-то парашу несут: первая судимость – за побег из крытки! Чуднó. Что делать?

Гек вновь переступил порог камеры, в которой поселился за пятнадцать дней до этого. Линия времени, сделав двухнедельную петлю, распрямилась, словно и не было той петли, и действие продолжилось, как после антракта. Только не было уже полотенец на полу, не было полноопущенного Тёти, на месте которого, над Сторожем, жил другой сиделец, самбо по кличке Аврал.

Гек в полной тишине поприветствовал всех и направился прямо к Сторожу, каменно сидевшему на своей шконке. Гек видел страшное напряжение парня, готового к немедленной разборке, и устало ему улыбнулся:

– Ты главный? Ты. Как же ты допустил эти крысиные игры с полотенцами? Я ведь тебе не мальчик-дошкольник. Я тебе в отцы гожусь. А в шизо болтаться по нынешним временам – ничего хорошего для здоровья, увы, нет. Или у тебя тоже претензии ко мне? – Голос Гека, хрипловато-добродушный в первых словах, вдруг налился отчётливой, но ещё неблизкой угрозой.

– У меня-то лично нет… – начал Сторож, пытаясь нейтральными словами выиграть время и перехватить ситуацию в свои руки.

– А у кого есть? – Гек медленно развернулся, чтобы дать время глазам, сверлящим его затылок и щеки, сделать выбор. Все выбрали пол и стены.

– Но вот у…

– Подожди, не тарахти, дай отдышаться. Угу. Извини, что перебил. У кого-то ко мне претензии есть? Да?

– Претензии не претензии, а вопросы к вам имеются… у людей… Они…

– Мы не на приёме у английской королевы. Моё имя Стив, можешь обращаться на ты. Это ничего, что я стою тут перед тобою, не мешаю?

Сторож растерянно двинул рукой, и Гек тотчас (но неторопливо) истолковал это как предложение садиться.

– Благодарю… Э-э, как тебя звать-величать? Ст… Нет, я имя имею в виду. Тони? Хорошее имя, знавал я кое-каких Тони, все неплохие попадались. Вот так. Теперь можно и поговорить, без спешки и серьёзно…

Тони Мираньо был младшим братом известнейшего в определённых кругах человека из банды Дяди Сэма. А Дядя Сэм, в свою очередь, возглавлял крупнейшую бандитскую организацию в одном из правобережных районов Бабилона. (Дяде Сэму настолько понравилась его официальная кличка-титул, что он даже отрастил себе жидкую рыжую бородку, чтобы походить на символьные карикатуры. За это, кстати, и получил заглазную кличку Индюк, которая нравилась ему гораздо меньше.) Паул Мираньо был у Дяди Сэма предводителем боевиков, специалистом по междоусобным проблемам. В тридцать два года он так и не завёл семью, мотая направо-налево денежки, но своими «подвигами» досрочно свёл в могилу мать-сердечницу; отца и след простыл ещё двадцать лет назад. Пришлось взять на воспитание младшего братишку – и братишка воспитался. Тони, пребывая в тени своего знаменитого брата, успел тем не менее повидать свет, получив два года на малолетке в Песках за грабёж. После отсидки его впрягли в дело, пристроив по блату на рынок, наблюдающим в розничную торговлю героином. Но однажды Тони решил подработать в свободное время и взять кассу – захолустное отделение сберегательного банка на пустынной улочке неподалёку от рынка. Дали ему шесть лет, три он уже отсидел. Всякое бывало в эти три года – и ножи, и «понял-понял», – но с его характером и связями сиделось, в общем, неплохо. Сила была, постоять за себя мог, разумом бог не обидел, ну и братан не забыл, поддержал своей мохнатой лапой. Нормально. Впервые, однако, заробел он чужого человека на своей территории. Тони почувствовал нечто вроде стыда за свою слабость – но ведь не зуботычины же он, в самом деле, испугался…

– Давай, поговорим. Может, похаваешь? Напостился поди? Тогда погоди с разговорами, сейчас чайку заварим да разберёмся, что к чему. Стив, говоришь, тебя зовут?

«Тёртый парнишка», – отметил про себя Гек. Ситуация грозила выходом из-под контроля: Сторож-Тони явно нацелился перехватить инициативу. Но первый раз сидел он пацаном, судя по перстню…

– Стив, Стив. С памятью, я вижу, у тебя все в порядке. Но тогда скажи мне, Тони, прежде чем заваривать чай, откуда ты возьмёшь заварку – не из того ли буфета? – Гек указал на общий стенной шкафчик для продуктов.

– А в чем дело?

– Не хотелось бы тебя оскорблять отказом, но оттуда, – Гек кивнул на стенной шкафчик – я жевать не стану, все в нем дерьмом пропахло.

Сторож непонимающе наморщился и вдруг врубился: только что на унитаз взгромоздился один из парней, а шкафчик был открыт всем ветрам.

– Ну, ты знаешь, это же не на дальних зонах, здесь других правил придерживаются… А моё – вот, в тумбочке, закрыто как положено, не волнуйся.

– Это уже лучше. И все-таки – кто тут у тебя придерживается других правил, чтобы я для себя знал: я-то, по старости лет, на своих стою.

Сторож твёрдо посмотрел было в немигающие глаза Гека, и холодок страха опять заворочался в его груди. С этого – станется, сейчас начнёт пробирную палатку раскладывать…

– Тех уж нет. Это Тёти хаванина, когда он ещё Клещом был. Наши не ели, а ему не позволили общий ящик лапать. Гусь! Собери парашу из комода и сгрузи в мусор. Стенки протри. Мухой, скотина! – взревел он, увидев, что Гусь уже открыл рот для вопроса.

Гек легко дал обвести себя вокруг пальца. Ему – да, не положено было бы есть из незакрытого продхрана, а простым ребяткам – кроме неодобрения и насмешек – подобное нарушение по незнанию ничем бы не грозило на первый раз в нормальной крытке. Но пусть Тони понервничает с мокрым рогом, пусть вспомнит малолетку. Достигнуто было главное – он победил. На некоторое время.

Гек только пригубил чифир, остальное уступил Сторожу. Пришлось рассказать кое-что о себе, с отрепетированными недомолвками: «я посторонний человек, жертва случайностей и лягавского произвола, ну, ты меня понимаешь, ни за что прицепились, ничего у них на меня нет…» Подоспел и наиболее деликатный момент.

– Ну, угловой, где ты мне место хочешь определить, по своим понятиям – что думаешь?

Вопрос прозвучал очень серьёзно. До этого – Тони да Тони, а сейчас урочьим титулом спрашивает, намекает, что он-то выше. И то хлеб, что солидный урка: хоть не гнёт морально, с уважением поддавливает.

– А что – мы люди простые. Сам видишь – одна молодёжь сидит. Старше меня только ты, а мне до четвертака ещё год с лишним. Мы к правильным людям относимся с уважением – чем богаты, как говорится. Лучше моей шконки в этой хате нет. Милости прошу. А я рядом расположусь. Кручёный – переместись.

– Ну, уважил. Не откажусь. Мне после морозильника очень в кайф сегодня спать будет. Да, Тони, не дёргайся насчёт верхнего парнишки – пусть спит, где спал, мне дешёвых привилегий не нужно за счёт живых людей. И ещё. Почему у вас в доме такая грязь? Не предвариловка, чай?

– Да, упустил малость. До этого Тётя все убирал, ну и сбилась очередь, обленились парни. Сейчас наведём порядок. Аврал!..

– Погоди. Где таз, тряпка? – Гек засучил рукава, снял треники, рубашку и остался в майке, трусах и ботинках. Усмехнулся ошалелым парням и пояснил: – Сегодня моя очередь. – В гробовой тишине минут сорок Гек приводил пол и стены камеры в порядок, драил на совесть – и по углам и у порога. Под шконки, правда, не полез, дотягивался руками и тряпкой. После этого насухо протёр пол, сполоснул и отжал тряпку, вымыл руки, оделся и спросил в пространство камеры:

– Ну что, ребятки, чисто?

– Чисто… Нормально… Как на флоте… – вразнобой отвечали ему.

– Сегодня моя очередь была, а от завтра и дальше – ваша будет. Тони, ты, как основной, должен не руками, головой работать. Присмотри, чтобы парни качество держали, как сегодня. Порядок в камере – по всем вопросам – на тебя ляжет. Я лишь иногда советом подмогну. Не возражаешь против такого расклада?

Сторож-то не возражал. Как вот ответ перед авторитетными держать? На ближайшей прогулке спросят…

Спросили. Во дворе гуляли посменно. Раньше двор был разбит на отдельные секции, а потом секции разобрали и выводили гуртом, человек по пятьсот в смену, может чуть побольше. А было таких смен семь. Сторожа почти сразу отвели в сторонку и стали как тогда, после конфликта с Клещом, допрашивать. Сторож ничего не утаил (знал – проверят), только кое-где сместил акценты, чтобы выглядеть получше. Ещё раз повторил рассказ о драке, подробно обрисовал манеру говорить этого Ларея, татуировки, торчащие из-под майки, его привычки и требования. На прямой упрёк в том, что он спасовал перед «дедком», Сторож так яростно взглянул на говорившего, что тот вынужден был свести все к шутке – Сторож был не трус, и все это знали…

Гек тоже был на этой прогулке. Слухи о нем уже широко гуляли по «Пентагону», и сейчас возле него отирались чуть ли не толпами – хотелось рассмотреть поближе этого очень странного типа. Гек держался настолько отрешённо, что набиваться с разговорами никто не решился. Зато достали просьбами закурить. Гек терпеливо говорил: «не курю» – и медленно перемещался вдоль стены – вперёд-назад, вперёд-назад. Ну никак не походил он на громилу, рвущего цепи и наручники. Наконец один из самых заводных сидельцев, по кличке Кот Сандро, встал у Гека на пути и спросил его с усмешкой:

– Опять в побег намылился, чувак? Что молчишь, с тобой разговаривают… Не сверли, не надо. Даже дырку не протрёшь своими зенками гнилыми. Ты почему никому закурить не даёшь?

Ну как было отвечать на этот дурацкий вопрос, чтобы самому дураком не выглядеть? Гек развернулся к нему спиной и так же неспешно пошёл в свободную сторону. В принципе – час был на исходе, можно и того…

Кот Сандро усмехнулся корешам и ринулся догонять:

– А ну-ка, мужичок, тормознись сюда…

Сандро ухватил пришельца за плечо… Что было дальше – толком никто не понял. Просто Гек сам продолжил поворачиваться в заданном направлении, но только одним корпусом. Кот Сандро тронул правое плечо, и Гек разворачивался вправо. Одновременно он с максимальным ускорением разогнал правую руку, сжатую в полукулак, и наотмашь ребром полукулака ударил по зубам. Главное было в этом фокусе – бить очень резко и точно, и чтобы плоскость ладони шла перпендикулярно зубам, а удар пришёлся бы по кончикам верхних передних. Можно было бы ударить и в переносицу – да это уже насмерть. Сандро упал в полном сознании, но без понимания случившегося. И только когда он стал выплёвывать камешки изо рта – увидел: это его зубы, четверо передних…

…Сандро почему-то упал, мужик по-прежнему шёл… Засвистел тревогу надзиратель на каменном заборе, захныкала сирена, возвещая об окончании прогулки. Поднялась лёгкая суматоха. Сторожу никаких инструкций в тот день не дали, обещали подумать…

Перед прогулкой сидельцев всегда шмонали с ног до головы. И хотя сидящие представители городских кланов, даже враждующих, чётко держали подобие перемирия в процессе отсидки, крови и смертей хватало. Карточные долги, межличностные конфликты, сход с тормозов, припадки агрессии, месть, самосуды – да мало ли чего, и половина ЧП – во время прогулок. Надзиратель сверху не уследил за самой дракой, видел только последствия. Клокочущий злобой Кот Сандро объяснил, что упал сам и ударился ртом о колено – ни к кому претензий нет. Слухачи лишь повторяли информпараши: вроде его залётный урка мочить пытался, да не успел. Чем – не видели, бают – кастетом. Однако дела не завели, материала не хватало. Пострадавшие есть – виновных нет.

Следующей прогулки ждали все – от Сандро до надзирателей, но Гек на прогулку не вышел.

– Свинарник, – коротко объяснил он свою позицию сокамерникам.

В камере ломка старого порядка и утверждение нового прошла на редкость безболезненно. Недаром Гек в своё время провёл целый год возле дона Паоло. Он наглядно учился искусству построения отношений в маленькой людской пирамиде, где чувство меры и такта – тот самый цементный раствор, должный скреплять воедино отдельных людей в единую стаю. Плох раствор – общество некрепко. Лишь оказавшись в шкуре дона Паоло, Гек осознал как следует великую мощь старого дона, идущего по жизни с тяжеленным крестом ответственности за судьбы своего безумного и уродливого мира.

Волею Гека два лидера было в камере: он и Тони Сторож. Тони исполнял роль администратора, вожака, а Гек держался паханом – судьёй и советчиком, толкователем неясных мест зонного кодекса, духовным авторитетом. Он же, благодаря своим деньгам и вертухаю Вильскому, обеспечивал бесперебойное курево, секс-журналы. Через каналы своих однокамерников – и чай, который сам почти не пил, но покупал каждый день. Из камеры он теперь не выходил, тренировался по большей части с маскировкой под физкультуру, гонял волны (мышцы поочерёдно, лёжа или сидя неподвижно), ночами отрабатывал дыхание и сердцебиение, реже температуру. В физкультуре у него сразу же объявилось двое последователей – Красный и сам Тони Сторож. Гек не возражал, почти все показывал и рассказывал. Вот только парни, в отличие от него самого в период ученичества у Патрика, редко задавались вопросами «почему да как»: раз делает так, значит, оно правильно.

Однажды в камеру высадился десант из двух жлобов, кажется, из команды Дяди Фрица (заглазная кличка – Кошеловка). Тупые и борзые, они сразу наделали кучу ошибок: приступили прямо к Геку, игнорируя Сторожа, не разведали обстановки, сморкались на пол, ругались матерно через каждое слово. Забавно получилось, кстати: сокамерники, в своё время очень недовольные тем, что Ларей прикрутил им на этот счёт языки, теперь уже восприняли мат пришельцев как оскорбление и вызов принятым «у них» порядкам.

Гек поторопился выручить Тони Сторожа из щекотливой ситуации: он наскоро вышиб им по несколько зубов (результаты такой хирургии не опасны, зато очень эффектно смотрятся), но «парашютизации» не подверг – просто избил до беспамятства. Парней убрали в санчасть, виновных унтеров, подкупленных для пересадки, наказали копейкой, сняв с них положенные наградные и надбавочные за весь год и предупредив о неполном служебном соответствии. Геку хотели довесить один оборот, но Малоун, подкреплённый деньгами Гека и старинными, все ещё имеющими некоторый вес связями Айгоды Каца, отбил все атаки прокурорского надзора. А свои пятнадцать суток Гек, естественно, обрёл. На этот раз сиделось чуть полегче: два раза подряд, на девятые и десятые сутки (вышло как раз на Рождество) ему пропулили грев – бекон с хлебом, плитку шоколада и сушёное мясо. Это расстарались знакомые ребята Сторожа, сидельцы, не «вышедшие рылом» в «гангстера», как недавно начали самоназываться члены бандитствующих кланов «Пентагона». Но самому Сторожу приходилось все туже. И он с тревогой и нетерпением ждал, пока Гек избудет срок и поднимется в камеру.

– …Такие вот у нас дела, – подытожил он свой безрадостный рассказ.

На прогулке, после того как Ларея спустили в карцер, к нему сразу же подвалили центровые из четырех крупных кодляков – своего рода комиссия по внутренним делам. Они ему прямо заявили, что репутация Тони крепко подмочена в их кругах и даже его брат (из уважения к которому они только и разговаривают с ним) удержать ситуацию в прежнем положении не сможет. Тони Сторож обязан определиться – с кем он. Ни один поганый урка не установит здесь своих поганых понятий. Если Тони выберет правильный путь – милости просим, значит. Ну а с Лареем вонючим останется – разделит его судьбу. Срок – не определён, но не безразмерен. Такие дела…

Гек все понимал. Не было у Сторожа выхода, а он – несмотря на свои таланты, не мог надёжно защитить ни его, ни себя.

Разговор шёл у них глубокой ночью, когда все уснули. Попили чай – на этот раз просто чай, крепко заваренный, с сахаром и галетами. Тони говорил без страха, он ощущал, что в подобной ситуации со стороны Гека опасаться нечего, гораздо стремнее было бы шуршать за его спиной. И Гек отпустил его, посоветовав уйти не стуком в дверь, а через карцер.

– Не кряхти, Тони. Такова жизнь. У тебя есть брат, и ты за него в ответе. А он за тебя. Я здесь ничем и никем не связан. Выломаюсь отсюда – и нет проблем, а тебе некуда деваться и на воле. И не вешай носа. Если я из этой передряги вывернусь живой – тебя не забуду. Ты прямой парень, и когда-нибудь мне будет приятно чувствовать рядом твой локоть…

Так подбадривал он и успокаивал Сторожа, потому что ничего больше взамен его вынужденного предательства предложить не мог. В случае недалёкого печального исхода для Гека абсолютно был неважен смысл ныне произносимых слов, но при благополучном раскладе появлялась пусть далёкая и зыбкая, но перспектива доверительного содружества двух разных, но объединённых общим прошлым людей, где более сильный и «крутой», тем не менее, с радостью примет помощь и поддержку другого, тоже не слабого человека. Сам же Гек чувствовал, что настал момент включать кнопку аварийного катапультирования: Малоун должен напрячь все свои и чужие силы, но без промедления вытаскивать его отсюда…


Была среда – помывочный день для их камер-блока. В каждом луче, на каждом этаже тюрьмы находилась душевая комната – каменный аппендикс со следами замурованных оконных проёмов, площадью около двадцати пяти квадратных метров. Мыться водили камерами, от четырех до десяти человек за раз. Кабинок не было, прямо из потолка торчали пять трубок с ситовыми рассекателями. Напор и температура воды регулировались кранами на стенах – по два на каждый сектор – с горячей и холодной водой. Редко бывало, чтобы все трубки одинаково хорошо работали, однако времени на помывку давали сорок пять минут, и этого хватало, чтобы смыть с себя, пусть ненадолго, грязь и тюремные ароматы.

Сидельцы неутомимо придумывали способы межкамерного сообщения и душевую своим вниманием оставить, конечно же, не могли. И надзиратели это хорошо понимали. Чтобы затруднить сидельцам посылку тюремной почты через душевые, для них придумали очередной ритуал: раздевались они в преддушевой, голые заходили в душевую, неся с собой лишь мыло (или шампунь) и мочалку, досмотренные надзирателем при входе. Ещё один надзиратель следил за порядком в душевой, и ещё двое-трое осуществляли тряпочный шмон – обыскивали одежду моющихся сидельцев. Но и надзиратели не шмонали сами вещи опущенных – в этом вопросе зонно-тюремные обычаи действовали и для них, хотя, если доводилось, сидели преступники из правоохранительных органов на особых, лягавских зонах и блок-камерах, если речь шла о крытке. От сумы да от тюрьмы не зарекайся – и предусмотрительные надзиралы как огня боялись на воле прослыть зашкваренными – теми, кто роется в «обиженных» шмотках. Для подобных обысков приглашали «сушеров», если они были в данной тюрьме, «пидоров», «твёрдо ставших на путь исправления», или просто женщин-надзирательниц, для которых проблемы социального осквернения от биоинополого сидельца не существовало.

В камере Гека опущенных не было, и их обыскивали простые надзиралы. В кармане у Сторожа нашли спрятанные кусочек графита и клочок бумажки. Ему тотчас отмерили пять суток, оповестив об этом в полуоткрытую дверь, но милостиво разрешили домыться. Для Сторожа с Геком это не было неожиданностью, попрощались они заранее, и оба знали, что в конце карцерного срока Сторож откажется подниматься в их камеру. Довесят ему за это карцер или не довесят – зависело от доброй воли дежурного офицера или старшего унтера, его заменяющего. Но после довеска, если он имел место, сидельца обычно переводили в другую камеру, что и требовалось.

Малоун на очередной встрече выглядел подавленным и очень встревоженным: из Департамента внутренней контрразведки прямо к нему в контору пришли какие-то типы с «корочками» и от лица Службы велели ему заткнуться и не предпринимать ничего, порочащего профессиональную честь следственных и судебных органов, по одному из дел, ведомых Малоуном, а именно по делу Стивена Ларея. На попытку возмутиться ему продемонстрировали спектр возможных последствий и механизмы их реализации. Самый простой, но не единственный, – исключение из коллегии адвокатов, а там ещё аннулирование заграничной мультивизы, расторжение контрактов с арендодателями жилья и офиса, и… много ещё разных неприятностей обещают.

– Из названных тобою неприятностей не все можно замазать деньгами. Так я понимаю? – решил помочь ему вопросом Гекатор.

– Увы, увы, как ни стыдно мне признаться в этом. А мы ведь клятву профессиональную произносили – вслух, во всеуслышанье… Знаете, как студенты-медики произносят клятву Гиппократа…

– Врачей я тоже разных видел, – криво улыбнулся Гек. – Знаешь, Малоун, может быть, я напрасно грозился стать твоим клиентом надолго… Да не-ет, ты не то подумал. Просто здесь мне очень горячо стало, не поладил с местными маршалами. Я-то планировал с твоей помощью в нужный момент обрести юридическую невинность… Да помолчи, ей-богу, я тебя не ругаю. А у старого – не спрашивал совета?

– Спрашивал. Говорит – кисленько, надо подумать. Время нужно, чтобы поискать ходы.

– И денег, небось?

– Это я невольно, господин Ларей, не в насмешку улыбнулся, нет-нет. Господин Кац специально оговорился, мол, насчёт денег – скажи, не тот случай, кастовая солидарность задета, вот. Он предусмотрел ваши… э, ваш вопрос о деньгах.

– Передашь – благодарю. Да, не люблю попусту мотать деньги, но в данном вопросе – я тоже лицо заинтересованное, а отсюда могу помочь только одним – деньгами. Понадобится – добавлю в широкоразумных пределах… Напрягись, Джозеф, здесь не шутят. И ещё. Ты мне, помнится, говорил, что сумеешь ко мне пробиться в качестве адвоката, даже в карцер. Сомневаюсь, но боюсь – придётся мне проверить твои способности в этом вопросе. И ещё. Есть одна мыслишка. В департаменте… забыл… ну, по зонным делам, есть чиновник, или был, ему сейчас лет шестьдесят, по фамилии Хантер. Он в чинах может быть сейчас. Хотя может и не быть – давно о нем не слышал. Если его найти и попросить о переводе на периферию, в зону, он обязательно приложит все силы, чтобы помочь, поскольку есть для него волшебное слово. Ищи его. Найдёшь – расскажу о дальнейшем. Почему я про Хантера говорю – его Кац должен помнить по процессу сорок девятого года на прииске Фартовом, когда полную зону «ацтеков» вырезали за ночь и Хантер участвовал в расследовании. Кацу тогда хорошо заплатили, «тяжело» – скажешь, не забудь, он поймёт – «тяжело» заплатили. Ему и тем, с кем он делился. Я на него рассчитываю. Но больше – на тебя. Все. Ступай, и – постарайся, Малоун, ты парень что надо…

Джозеф Малоун не все рассказал клиенту. Коллеги и разные нужные людишки уже передали ему слухи о каком-то психе, сидельце из «Пентагона», который взбунтовался против тюремной мафии и теперь приговорён ею к смерти. Он боялся, что в один прекрасный день к нему придут не только люди контрразведки, но и эти молодчики, и потребуют от него содействия в какой-либо форме. Что тогда делать? Жена должна родить ко Дню независимости, и вообще… Этот Ларей – только на вид такой неприятный, а как попривыкнешь – разумный мужик, деликатный даже… Если не считать того, что наступил на хвост не самым безобидным тварям на свете. Надо к Кацу сходить, хотя что он сможет – посоветовать разве что? Тут он мастак, но ведь и по делу часто говорит…

Айгода Кац при словах «тяжело заплатили» взморщил свой старый лоб так, что над бровями вывалилась, словно бы из глубин самого лба, складка жирной кожи.

– Если бы я был шизофреник, Джо, я бы поклялся, что я его где-то видел в те времена, о которых он мне напоминает, да молод он слишком для этого. Но и жук он, Ларей этот, не в обиду твоему клиенту. Хотя он такой же Ларей, как я Эйхман. Что скажешь?

– Что скажу? Да какая разница – Кац, Эйхман, Майер…

– Шутник, да? С Эйхманом – есть разница. Историю ты не читаешь, вот что. И не еврей.

– Я по этому поводу не переживаю.

– Оно и видно. Где ж его искать, этого Хантера? Ведь засекречено у нас все, что хоть на волос отличается от направления на анализы… А! Мысль. У моего шурина вторая дочь, Рива, служит в регистратуре госпиталя Департамента внутренних дел. А жених её дочери там дантистом работает, по долгосрочному контракту, вместо службы на флоте. Я попрошу узнать. Хантера я помню на фамилию, а имя и как выглядит – забыл. И то дело помню. Тогда одни уголовники угрохали в короткую летнюю лагерную ночь других, пятьсот с лишним человек из этих, ну, типа общины племенной, толшеков… Я тогда многих из-под расстрела увёл: из девятнадцати запрошенных вышаков суд только семь утвердил. (И получил за это два килограмма золотого песку от Ванов, за вычетом восьми килограммов, ушедших на подкуп.) Это в те времена лихие! Когда и судить-то, гм, было не всегда обязательно… Были времена. Ларей-то, видать, забыл, что теперь другие люди устанавливают другие правила. А ведь тогда – лучше было. Пусть беднее, пусть телевизоров не было и жили, что называется, от сих до сих… Но такого паскудства на улицах да в парадных, да чтобы девки с малых лет по каба…

«Ну все. Теперь до файфоклока его не выключишь – завёлся обличать современность!.. Ну, хорошо, Хантера он возьмёт на себя. А мне? Первое: надо встретиться с Бобом, он обещал свести с начальником санчасти. Второе: заплатить за аренду квартиры вперёд, хотя бы на полгодика. Третье: снять копии с документов и припрятать понадёжнее…»

Гек не работал, и поэтому с уходом Сторожа оставался в камере один. Это было очень удобно – побыть без галдёжа, без вони и дыма, без до смерти надоевших глупых разговоров. Зато и пайка была меньше, и на досрочное освобождение можно было не рассчитывать, и в карцер попасть было неизмеримо легче. Нет, администрация никого насильно не тянула тачать армейскую обувь и канцелярские скрепки, но очень не любила отказчиков. И местный бандитский истеблишмент поддерживал в этом администрацию, ибо и здесь налагалась дань на трудяг. Чтобы не повторилась ситуация с волей, с грызнёй за кусок, решено было взимать сумму поборов, равную удвоенной средней нормовыработке. То есть составлялся устный список «достойных», ещё один – «дойных». Двойная норма умножалась на число из первого списка, и произведение делилось на число из второго списка. Достойные, таким образом, числились на работе, получали деньги и послабления в режиме, имели шансы на досрочное освобождение. Получалось вроде бы и немного – до пятнадцати процентов от заработка каждого работяги, но это было не все. Умельцы с руками за бесплатно мастерили продукцию, которая через налаженные каналы сбывалась на воле. А в камерах мордастые и кулакастые, защищённые положением, обирали соседей на свой размер – кому как нравилось. Ребята из его камеры отстёгивали «туда» свои трудовые проценты, однако в камере Гек отменил все поборы. Ему и так хватало жратвы, но «крысятничать» для него было немыслимо и без грева. По этому поводу, кстати, он поначалу очень жёстко поговорил (наедине) с Тони Сторожем и под конец беседы устыдил все же, что было несравнимо сложнее, чем подавить силой.

В тот вечер Красный не вернулся в камеру. Ребята рассказали, что его зверски, до больницы, избили в курилке. На следующий вечер с «бланшами» и кровоподтёками явились остальные пятеро. От них – вопрос ребром – потребовали лояльности. «Либо они его, либо их они». Ребята сгрудились вокруг Гека и ждали его слова, потому что привыкли к его верховному положению и потому что за время совместной отсидки прониклись к нему уважением (и некоторым страхом).

– Да, ребятки, все понимаю. Подставлять вас не буду, не сомневайтесь. Завтра что – суббота? Завтра и решим окончательно, чтобы в понедельник накаты этой падали на вас не возобновились. О`кей?…

В тюрьме, как и на воле, была установлена рабочая пятидневка. Поэтому в субботу и воскресенье не работали. По выходным полагалась часовая прогулка во дворе, а по воскресеньям ещё и служба в тюремной церкви – для католиков. В тот день Гек, неожиданно для всех, объявил, что выйдет на прогулку, а ребятам объяснил, что после прогулки они должны дружно отказаться сидеть с ним в одной камере.

– И не бойтесь ничего. Ни во время, ни после прогулки никто не спросит у вас, почему вы меня не укоротили. Верите мне?

Ребята в глаза не смотрели и уклончиво молчали. Конечно, они хотели бы в это поверить… Но не он банкует в этой игре.

Гек все продумал, как умел, и решил. Ещё загодя он подробно выяснил, как выглядят обидчики – троих он знал (двоих метелил, одного видел), остальных надеялся узнать по описанию. В конце прогулки его ждал шизо, карцер по-местному, поэтому он подмёл все мясное, что у него было, да ещё выменял на чай у Аврала кусок ветчины и проглотил, давясь, – уж очень жирна была…

После тщательного шмона их выпустили во двор, к остальным сидельцам. Гек помнил по первому разу и знал из разговоров то место, где кучкуются «гангстера» из авторитетных, поэтому все внимание его было направлено туда. Ему, как бы это сказать, повезло: он увидел всех троих, кого знал из обидчиков: те двое, избитые им недавно, и Того Живот – здоровенный, почти двухметровый толстяк, с «иксящими», внутрь скривлёнными ножищами. Он, по слухам, изуродовал Красного. Гек понимал, что в запасе у него очень мало времени, поэтому он, не обращая внимания на удивлённый гул, сквозь сотни нацеленных на него взглядов направился с кривой улыбкой к Того Животу.

– Эй, Кишок-Желудок, ты мне, вроде, угрожал заочно? Скажи, что это клевета, умоляю тебя!

Живот повернулся к нему с радостным удивлением и, не тратя слов на ответ, выбросил кулак по направлению Гека, целясь ему в лицо.

Ценность такого удара заключалась только в массе, его посылающей: от прямого попадания упал бы даже гиппопотам. Но, поскольку в драке далеко не всегда побеждает самый массивный, силы оказались явно не равны. Гек оглушил его ударом в висок, но так, чтобы Живот не потерял равновесия и не упал, затем нанёс два сильных и как можно более резких удара по бицепсам обеих рук – те повисли, как плети. А дальше Гек парным ударом разбил ему нос, губы и бровь и полностью переключился на живот. Он успел нанести не меньше пяти сильнейших прямых, «стилетных» ударов, прежде чем Живот согнулся и начал падать. Истерзанные, никогда ранее не испытывавшие подобных мучений мышцы живота не выдержали и, судорожно сокращаясь, вытолкнули в штаны хозяину все внушительные запасы кала, которыми располагали его кишки. Не сразу, но это стало заметно зрителям, зачарованным зрелищем унижения исполина.

Как Гек ни торопился, но сирена уже взвыла, по стенам забегали. Гек ринулся к тем двоим, которые двигались навстречу, но все ещё находились в десятке метров. Однако толпа, обезумевшая от предвкушения близких брандспойтов и дубинок, сбила Гека с трассы и поволокла за собою, к дисциплинарной линейке вдоль длинной стены, где только и можно было рассчитывать на невредимость. Влекомый толпой, Гек вроде бы узнал в соседе слева приметы одного из «карателей», избивавших его ребят, и на всякий случай дал ему в морду. Парень слетел с копыт, и его едва не затоптали наседавшие сзади. Гек так и не узнал впоследствии, ошибся он или свернул челюсть виноватому.

Охрана на стенах хлеб свой ела не зря. Даже если Гек и захотел бы раствориться в толпе – ему бы этого не удалось. В строгих наручниках, измолотив по пути дубинками, его приволокли в карцер и сбросили туда вниз головой. Лететь было – с двух ступенек, и Гек почти не ушибся, но вот с наручниками дело было дрянь: при малейшем усилии рук – они сжимались все туже. Гек и раньше слышал о таких, но на себе попробовал впервые. Он прикинул: можно было бы выключить боль на пару минут и выпростать поочерёдно кисти рук с вынутыми из гнёзд суставами – авось кости бы не сломались. Но дальше-то что? Раскрытое умение – уже не козырь. Он решил терпеть. Поламывало – ощутимо, но Геку удалось вызвать у себя нечто вроде транса, и боль словно бы притупилась. Потом опять стало больно, и отвлечься уже не удавалось. Гек решился на последнее пассивное средство – он стал тормозить сердечные сокращения. Полегчало сразу, но само сердце работало не в том режиме, словно бы с перебоями (нейрофизиолог объяснил бы это конфликтом периферийных сигнальных центров, но Гек, не искушённый в формулировках, просто страдал от анонимных неполадок и сильных болей). Временами он впадал в забытьё и совсем потерял счёт времени. Наручники с его посиневших рук сняли только под утро, когда вспомнили об этом. Обычно истошные вопли наказанных таким образом сидельцев навязчиво об этом напоминали, а тут молчит и молчит, значит, ему хорошо… Врач немедленно сделал какой-то укол в вену, и Гек расслабился, а расслабившись – поплыл…

Очнулся он примерно через час. Руки ныли, но уже стали багровыми вместо синих. Он лежал на деревянном топчане все в том же карцере. Звякнула форточка, словно бы вертухай не отрывался от глазка весь этот час. «Как, уже?…» В коридоре послышался топот, приглушённо заданный вопрос сменился пробубненным неясно ответом, в камеру вошли четверо: двое конвойных унтеров, лепила в белом халате и смутно знакомый подполковник… – кум, точно.

– Очнулся, Муций Сцевола? А знаешь ли… а знаете ли вы, что героизм ваш мог бы обернуться ампутацией обеих рук? Я прав, доктор?

– Не исключённая вероятность. Я полагаю, что он все ещё не отошёл в полной мере от шока.

– Отошёл. Вон какой бык здоровый. А в одежде и не скажешь, – жилистый. Осуждённый Стивен Ларей, вы меня слышите?

– Да.

– Вы меня понимаете, разговаривать можете?

– Смотря о чем.

– Вот видите, доктор, никакого шока, все хорошо. Однако я попросил бы вас, чтобы вы оставались в зоне пятиминутной досягаемости, на непредвиденный случай. Хорошо? – Доктор, выставленный из камеры так непринуждённо и вежливо, с лёгкой душой отправился пить чай из термоса, а подполковник Компона продолжил разговор.

– На вас, Ларей, просто какая-то печать стоит дилинквентного типа.

– Какого типа?

– Плохого. Вам оставалось сидеть из трех лет – два. А теперь ещё лет пять довесят, увы.

– Это ещё за что?

– За Гаэтано Мендоза, которого вы покалечили намедни.

– Ничего не понимаю. Какого ещё Мендоза? Может, я из-за «браслетов», в беспамятстве что учудил?

– Того Живот его кличут, другие ублюдки, его дружки. Вспоминаете?

– Вроде слышал про такого. Видеть – не видел.

– Верю. Но вот свидетели – все как один пишут в своих показаниях, что это вы его так. Ага… Вот… Гематомы, разрыв тканей… Перелом левой руки… Вот: вышеупомянутый Стивен Ларей первый нанёс несколько ударов в область… На вас показывают. И Того утверждает то же самое, и охранники.

– Охранники – свидетели? Подполковник, я хоть и мало смыслю в законах да кодексах, но про охранников вы что-то странное говорите, прошу прощения. Того Живот – тот да. Ну так устройте мне очную ставку с потерпевшим, и мы спокойно во всем разберёмся.

Гек угадал: судя по досадливому жесту подполковника – никакой очной ставки не предвидится. Хотя бандитам и не возбранялось работать, обращаться в полицию и сотрудничать с ней в известных пределах, и вербовать из отставников (а иногда и не только) членов своих команд, но жаловаться в администрацию на обидчиков мог только доведённый до отчаяния тюремный изгой. Опозоренный Того Живот лежал в «тяжёлой» палате тюремной больницы и в полубреду мечтал о мести. Но давать показания, выступать пострадавшей стороной… Да ты чо, начальник! Упал я и расшибся. А тут, как назло, желудок схватило…

Та же самая картина была и со свидетелями: в папке у Компоны ничего не было, кроме личного дела Гека и рапортов охранной смены о случившемся. Зато слухи об урке, отделавшем самого здорового бандита тюрьмы, пошли в народ широкими волнами. И никто уже не предъявлял Сторожу и остальным ребятам: почему-де, мол, не укоротили его… Поди укороти! Только подштанники свежие приготовь для начала!

– Что ж, ладно. Говорю – верю вам, Стивен Ларей. Хотя это очень трудно делать. Вы хорошо держитесь для своего возраста, но одолеть такую махину… Право, я вас поздравляю!

– Не по адресу ваши поздравления. Я ни при чем.

Но подполковник продолжал, словно бы не слышал идиотских отрицаний очевидного:

– Поймите, Стивен, в мои обязанности входит не только и не столько прищучить и покарать осуждённых, напротив: уберечь от правонарушений и конфликтов обе стороны баррикады – вот моя задача. Этот Того – пробы на нем негде ставить (Гек невольно ухмыльнулся случайному каламбуру подполковника)… смейтесь-смейтесь, если вы такой недалёкий. Он бандит, что доказано судом, и палач, по оперативным данным. И хотя Того Живот не бог весть какая шишка и на воле, и здесь, но дружков-приятелей у него полно. И все они захотят вам отомстить, потому что, в отличие от меня, считают виновником вас. Вы понимаете всю серьёзность ситуации? Вашей, подчёркиваю, ситуации?

– Да понимаю, не дурак. Но я-то что могу поделать? Меня не спрашивали, и вообще я ни при чем. Страдаю, можно сказать, безвинно.

– Ох, если бы вы знали, безвинный страдалец, сколько странного народа вами интересуется… – Гек навострил уши, но подполковник спохватился, высморкался громко и трудно в огромный сине-белый носовой платок и продолжил: – Странно вообще-то: наколки у вас не случайные, держитесь вы фертом, а судимость ваша – первая. Попадёте в те места, где за наколки отвечают, – тоже ведь не сладко будет, даю вам в том гарантию.

– Те места – это зоны? Насчёт них – вы мне угрожаете или обещаете, не пойму вас?

– Объясняю. Причём очень терпеливо. – Компона обернулся к конвойным и жестом выпроводил их за дверь. Гек приготовился выслушать заветное кумовское предложение и почти не ошибся.

– Мне нет никакого смысла вас вербовать, Стив. Стукачей у меня – почти две полтюрьмы. Кроме того – здесь ваша карта бита, а для периферии стараться, агентов плодить, – мне просто лень. Я откровенен с вами. Но вы бы могли нам помочь… – Гек с восхитительным детсадовским любопытством воззрился на кума, но не издал ни звука. Тот, выждав несколько секунд, сам был вынужден разбить молчание:

– Вам негде сидеть на просторах нашей родины. Уясните себе это. А уяснив – выслушайте меня. Мы предоставим вам камеру и сокамерников, какие вас устроят. Мы разрешим пользоваться всякими штучками – кипятильник, чай, посылки, ларёк от пуза, денег добавим. Я слышал – к женским ласкам тянетесь, как и всякий мужчина. И это обдумаем. Но – помогите нам. Бандиты обнаглели по всем фронтам, что внутри, что снаружи. Слишком мягкое у нас правосудие, а их стрелять надобно, вот лучшее лекарство от бандита. Мы их и спросить как следует не успеваем, как залог вносят, звонки организуют черт те с каких высот. А вот если бы кто-нибудь сильный и смелый сказал им – стоп! Наворочал – признайся. Преступал – ответь! И мы бы помогли друг другу. Драку ту несчастную – ну, забыли бы, чтобы туману вам не напускать на эту тему. Срок вам – с полгода, год, а скостили бы. А после трудоустроили бы в нашей сфере. Интересную бы работу подыскали, с выслугой, с пенсией? А, Стив?

– А что у вас, нет сегодня сушеров? Или одна вакансия открылась, для меня специально?

– Я могу специально вам их организовать, как наглому и не понимающему хорошего отношения типу. Уверяю – это будет похуже наручников. Да и наручники самофиксирующиеся могу вам организовать хоть… сегодня, сейчас… Не верите?

– Верю. Ваша власть, ваши законы. Хотите – туда, хотите – сюда их вертите. Мне было очень больно в ваших хитрых браслетиках. Иной озлобился бы, воспылал бы лютой ненавистью, но я – человек мягкий и христианин. Сказано в Писании – забудь про месть и подставь другую щеку. Воля ваша, надевайте наручники, гноите в карцере, а я злобствовать не собираюсь. Господь вам судья, а вы мне…

Поганый Ларей! Следовало ожидать, что не клюнет он и на диктофон лишнего не наговорит. Но ведь в трамбокамеру-то – мог бы согласиться войти. Они после него пели бы на допросах как канарейки, бандиты сраные… И ещё местью угрожает, да без истерик, без летящей слюны. А ну как выживет? И что это им контрразведка интересуется? Ладно, на две ближайших недели его будущее обеспечено (день уже отсидел почти), а там – добавим.


Содержание:
 0  Кромешник. Книга 2  1  вы читаете: Глава 2
 2  Глава 3  3  Глава 4
 4  Глава 5  5  Глава 6
 6  Глава 7  7  Глава 8
 8  Глава 9  9  Глава 10
 10  Глава 11  11  Глава 12
 12  Глава 13  13  Глава 14
 14  Глава 15  15  Глава 16



 




sitemap