Фантастика : Социальная фантастика : Люди со звезды Фери Ludzie z Gwiazdy Feriego (1974) : Богдан Петецкий

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8

вы читаете книгу




Богдан Петецкий

«Люди со звезды Фери»

1

Что-то нас тогда остановило. Мы ожидали этого момента. Все сорок минут езды, покинув «Идиому», вглядываясь в экраны, вслушиваясь в сигналы базового корабля, мы делали многое, чтобы ускорить его наступление.

Наконец бурные хребты дюн расступились. Открылось безграничное пространство, переломленное посередине линией океана. Суша под углом убегала к берегу, словно на экране разведывательной ракеты сразу же после старта.

Я уже понял: облака.

Мощные, плотные, свесившие косматые головы к линии горизонта. Нет, ближе, там, где взгляд еще не ожидает препятствия.

Облака. Скорее перевернутые купола городов, распластанных между разными орбитами. Словно из середины чудовищных размеров плода смотришь на его просвечивающие сквозь мякоть семена. Вначале снежно-белые, насыщающиеся дальше желтым и розовым и, наконец, над скальными вершинами и океанской глубью темнеющие до рыжего, тусклого золота. Их тень на поверхности планеты тяжелая, чуть ли не липкая. И все же, вместо того, чтобы смазывать, только обостряет контуры скальной стены на востоке и границу суши — непосредственно перед нами.

Я посмотрел на часы. «Технарь» торчит сейчас в лаборатории. На нулевом уровне базы, в нескольких световых годах отсюда. Только что пригладил ладонью волосы, вздохнул и прикусил нижнюю губу. Насупив брови, при этом морщины на его лбу образовали контур стартующей ракеты. Взгляд устремлен на пульт компьютера, но его не интересует то, что получилось из очередного варианта программы. Он думает о нас. О том, удастся ли нам. Но так, чтобы не нарушить ни один из параграфов статуса Проксимы. Размышляет о неожиданностях, которые предвидел еще до старта, и сокрушается, что говорил о них. Я словно бы слышал его голос: «…учитесь радоваться, что мы еще не все способны предусмотреть…»

Тут ему пришлось усмехнуться. Он не был бы настоящим гуманистом, если бы не стремился тогда сохранить для себя эту радость. И не мучился угрызениями совести, что сказал больше, чем следовало. Уже тогда, во время прощания, не смотрел мне в глаза. Он слишком хорошо меня знал. И все же не обратился с этим ни к Сеннисону, ни к Гускину. Очевидно, древняя легенда об овце заблудшей пользовалась обостренным уважением в его подсознании.

Не подлежало сомнению, что я представляю для него проблему. А вот он для меня — нет. В этом кроется суть наших взаимных отношений. Будучи психологом, занимающимся обратным влиянием информационной техники на свойства личности, он не мог вынести моей постановки вопроса. Точнее — отрицания такого вопроса. Точнее — отрицания такого вопроса вообще.

Так или иначе, я многое бы дал, чтобы он сидел теперь рядом с нами, в прямоугольной кабине вездехода, и прикидывал, следует ли то, что нас остановило, уже расценивать как «неожиданность», или просто как облака.

Математика, кроющаяся в создании человека, охватывает вселенную. Информатика, функционирующая на основе математики, поставляет сознанию точные и готовые модели всех возможных звезд, цивилизаций и живых организмов. Откуда тут взяться месту для неожиданностей? В счет может приниматься разве что недостаток воображения.

Мне не было нужды говорить это «Технарю». Он знал, что именно так я думаю. И так же поступаю. Прощальную речь свою он произнес убежденно, но без надежды.

Достаточно посмотреть сейчас на Гуся. Он из тех, кто с любым «технарем» отыщет общий язык. И на здоровье. Так что же, что облака. Другие? Другие. Требуется значительно большее, чтобы он сидел вот так, впившись пальцами в пульт управления, с лицом средневекового монаха, поднимающегося с колен и неожиданно узревшего перед собой кончик черного, пушистого хвоста.

Наконец он очнулся. Глубоко вздохнул, потом наклонился вперед и провел ладонью по клавиатуре пульта. Я невольно посмотрел вверх. Ничего не изменилось. Ни малейшего просвета в клубящейся массе, отделяющей нас от звезд, с которых мы пришли. Только полости в передней, стеклянной стенке кабины заполнились газом химического контрастного фильтра.

— Ну, что скажем? — Голос в наушниках прозвучал так, словно тот, кому он принадлежал, только что переступил порог клубной гостиной и обнаружил несколько добрых приятелей, обступивших бар. Ясное дело, Сеннисон не переступал ничего, кроме распорядка связи. С той минуты, когда «Идиома» вошла в атмосферу третьей планеты Фери, он не покидал своего места в навигаторской. Изображал из себя командный пункт первого патруля, следя за его продвижением, т. е. за тем, что вытворял с нами вездеход за время пути через дюны.

Вот что я ценю в нем на самом деле, так этот его аристократический тон. Трудно. Но стиль такой. Сделавшаяся уже подлинной, после многих лет эксплуатаций, небрежность «старшего коллеги». Короче говоря: шефа.

— Ну, что скажешь? — сидящий возле меня Гускин ухмыльнулся идущему волнами выходному экрану компьютера.

Я малость задумался. Потом изрек:

— Привет от «доктора».

Я постарался, чтобы прозвучало это многозначительно. Что касается стиля, то мне тоже найдется, что сказать. Все это знают и предпочитают скорее общаться с моими механизмами, чем со мной. Не скажу, чтобы меня это задевало. Но тут я невольно подумал, что ответил бы Сену подлинный «доктор», компьютер, занимающий половину моей каюты на базе, который, благодаря нескольким простеньким цепям, способен вслух повторять мысли своего создателя, прежде чем оный последний успевает осознать, что он именно подумал. Создателем этим был я. И ни что иное, как такие вот игрушки, обеспечили мне прозвище «Кибернетический Жиль» и отбили охоту у самых завзятых шутников. Одиночество человека в космосе — глупая штука. А одиночество экипажа в сто человек — одиночество в сто раз увеличенное. Экипажи же баз за пределами Солнечной Системы сменяются каждые двадцать лет. Единственное общество, которое в самом деле было мне необходимо, это «доктор» и подобные ему создания. Честные, точные и послушные — это последнее в степени, определенной программой. Мне не мешало, что моего кибернетического близнеца окрестили «доктором» в честь местного медика, который за всю свою жизнь никому не сказал ничего приятного. Что касается меня, например, то в наибольшее изумление, вроде бы, его приводил тот факт, что, поступая так, как я поступаю, я все-таки сохранил некоторые качества, присущие живому существу. И это изумление свое он умел выразить достаточно ясно и убедительно.

— Благодарствую, — раздалось из динамика. — Прекрасное место для пикника. Верно, Жиль?

Я не ответил. Мне потребовалось бы окончательно потерять веру в людей, прежде чем пришло бы в голову, что он может ждать ответа. Впрочем, меня выручил Гускин:

— Заткнись, — буркнул он.

По экрану связи прокатилась одна-единственная золотистая полоса и настала тишина. На какое-то мгновение мне показалось, что я слышу отдаленный шорох прибоя. Но это только песок, отдельные его зернышки, бились о стенки кабины. Ветер дул с востока, со стороны гор, и порывами достигал такой силы, что дюзы компрессоров отзывались высокой нотой. Несмотря на это поверхность океана была гладкой. Настолько гладкой, что вид ее вызывал инстинктивное сопротивление. Она напоминала слой замерзшей ртути.

— Порядок, — голос Сеннисона звучал сонно. — Я только хотел сказать, что у вас полным-полно времени. Вы там стоите всего каких-то семь минут…

— Заткнись, — беззлобно повторил Гускин.

Я присмотрелся к нему повнимательнее.

От базы и до границ системы Фери мы шли с ускорением, достигающим пороговых величин. Спускались коридором, напоминающим скорее падение, чем траекторию, определенную компьютерами. Не дожидаясь, пока потемнеют разогретые докрасна дюзы, оказались на поверхности в антирадиационных скафандрах. Несколько минут спустя, влекомые полной мощностью шести двигателей вездехода, мы проскакивали впадины между дюнами, карабкаюсь на противоположный склон с силой боевой машины, идущей на таран. И все ради того, чтобы на долю секунды раньше добраться до того места, откуда десять месяцев назад прозвучали последние сигналы «Анимы».

Гускин — фотоник. Всю дорогу он не выпускал из глаз данные телеметрии, скользящие по экранам следящих автоматов. На расстоянии руки от него был пульт компьютера с записанными в тысячах вариантов программами контакта и ответа, нападения и защиты. Он, как и Сен, как и я, не думает категориями исследователя, а только пилота.

Он был готов ко всему. Кроме одного. Кроме бескрайнего пространства, такого пустого и чистого, словно со звездного прошлого этой системы не скользил по нему взор живого существа. Я бы мог поклясться, что он чувствует себя каким-то образом обманутым этой тишиной, не знает, что делать с ней, что высматривать в пасмурном и одновременно слепящем свете, подчеркивающем мертвизну пейзажа.

Прошло еще сколько-то секунд, прежде чем он смог говорить. Правда, сказал немного:

— Семь минут…

В тоне его голоса не было иронии. Ни раздражения.

— Зонд нужен? — отозвался динамик. Коротко и деловито. Сен перестал корчить из себя болтуна. Забеспокоился — в конце концов.

— Нет, — ответил я.

В зонде мы не нуждались. В поле зрения не было ничего, что могло бы привлечь внимание, желание рассмотреть поближе. Наклонная плита, темнеющие с высотой склоны, изредка отмеченные белыми прожилками, отдаленные массивы скал. Слева несколько карликовых дюн и широкая равнина, уходящая к нитке пляжа.

— Семь минут…

Он сидел неподвижно, высоко задрав голову. Руки тяжело лежали на коленях. Он, вне сомнения, даже не подозревал, что уже в третий раз повторяет про эти «семь минут» вслух.

— Восьмая кончается, — равнодушным тоном заметил я.

Он вздохнул, еще с секунду оставался в прежней позе, потом наклонился вперед и положил руку на пульт.

— Все относительно, — негромко пробормотал он, так, что я едва его расслышал. Забавно. Для кого-нибудь, кто, скажем, в клубе за чашечкой кофе мог ответить с деланным вниманием: «В самом деле? Где-то я уже это слышал…»

Бывают ситуации, в которых повторение очевидных истин позволяет до конца понять, что думает и чувствует другой человек.

Мы уже двигались.

— Тому, что все относительно, — заявил я немного погодя, — мы обязаны такими вот пейзажиками…

— И звездами, — сказал Гускин.

Я посмотрел на него и разочаровался. Он был серьезен. Такое выражение лица могло быть у Горцова, когда двести тридцать лет назад он размышлял над своей мысленной тетивой.

Он тоже начал с того, что все относительно. Веками человечество не могло выйти из заколдованного круга скорости света. Вся терминология: «досветовая», «околосветовая», и даже, как выражались самые храбрые: «сверхсветовая», убеждала многие поколения в мысли, что на этом кончаются возможности познания. Ведь от начала мира они зависят от скорости. От темпа обработки информации, передачи данных, скорости ракет.

«Мы напрасно, — заявил Горцов, — приравниваем путь наших кораблей к пути светового луча. Таким методом мы ничего не добьемся.»

После чего он повторил, что все относительно, и нарисовал лук, из какого мальчишки стреляют по мишеням. Собственно луком была линия света, а тетивой — путь ракеты. Ее он называл мысленной тетивой.

Все остальное — это вопрос чисел. Безграничных, как вселенная, но так же и качественно изменяющих взаимосвязь между этой вселенной и человеком. Вслед за математикой пошли галактические корабли и базы. Ну — и мы. Перенесшиеся сюда за какой-то месяц из системы Альфы Центавра, первой земной звездной станции.

О самом полете трудно что-либо сказать. Мы провели его в гибернаторах, в силовом поле, структурно воздействующем на белковые компоненты живых организмов. Перегрузки практически перестали существовать.

Все это в прошлом. Гускин может развлекаться рефлексиями на темы Эйнштейна и Горцова. Даже, если он занимается этим здесь. На дне этого колодца, стенки которого образуют ни на что не похожие облака. Только в таком случае обещанные «Технарем» «неожиданности» окажутся подлинными неожиданностями. Причем, задолго до того, как мы успеем нарадоваться мысли, что не смогли их предвидеть.

На востоке горы. О них мы знаем только одно: они заселены. Уже первая экспедиция передала сообщение о странных белых пирамидах, возведенных на каменных террасах. Фотонный фильм с орбиты подтвердил эти наблюдения. На более подробные не было времени. Непонятным в первую очередь было то, почему цивилизация держится вдали от океанов. По крайней мере, от этого океана. И ведь не где-нибудь, а именно здесь, в одной из этих котловин, окруженных пологими дюнами, опустилась «Анима».

Исследовательская группа. Ученые, направленные в систему Фери после завершения работы в Облаке Стрельца. Трое мужчин и две женщины.

Они высадились двадцатого апреля две тысячи восемьсот тридцать второго года. Передали сообщения о белых строениях в горах и о «листоподобных», как они их охарактеризовали, конструкциях, видимых на поверхности океана. Свыше двух часов поддерживали с базой нормальную связь. В восемнадцать сорок Може, кибернетик, исполняющий на «Аниме» функции оператора связи, сообщил об особенном явлении в прибрежной полосе океана. Вода словно бы отступила, обнажая дно. Подъехали поближе. Они сами оценивали видимость как превосходную. Остановились в неполных десяти метрах от берега…

Короткий, сухой треск, один-единственный скрежещущий звук, словно кто-то провел тупым ножом по стеклу. Все.

Именно потому мы опустились на солидном расстоянии от океана. Именно поэтому обрекли себя на прополаскивание желудка, которому равноценна езда на вездеходе по дюнам. Точнее — Гускин и я. Гускин, всегда серьезный, сказал бы даже: озабоченный, словно постоянно пытающийся что-то припомнить. Пилот-фотоник. Может быть, слишком деловитый на мой вкус. Ненамного. А может быть, и намного. Но я предпочитаю лучше это, чем начальственную разболтанность Сеннисона. И я был рад, что он отправил нас на разведку вдвоем, а сам занял наблюдательный пост в кабине «Идиомы».

Что касается меня, то, как уже упоминалось, зовут меня Жилли. Должность — пилот-кибернетик.

Приближался полдень. Если что и вытекало из переплетения лучей, пронзающих пространство под полыхающими облаками, так только то, что Солнце стоит в зените…

* * *

Девять приглушенных, отрывистых звуков. Вечер. Через минуту я поднимусь, надену скафандр и отправлюсь на ежедневный обход регистрирующих постов.

Я выпрямился. Спинка кресла послушно потянулась за моей спиной.

Прокрутил запись.

«Кибернетический Жиль…» Мне бы следовало улыбнуться. Если бы мое лицо сохранило память об улыбке.

Мое? Чье лицо, значит?

Нет. Лицо мое. Это точно.

Я поднялся, отодвинул кресло и отключил приставку светового пера. Экран стал матовым.

Удалось ли мне в том, что я написал, передать пейзаж третьей планеты Фери, какой она была, когда мы остановились возле океана? Планеты желтых облаков, белых пирамид и похожих на листья городов под поверхностью воды?

Вопрос звучит серьезно. Как и большинство вопросов, которые остаются без ответа.

«Кибернетический Жиль…» Когда это было? Сто лет назад? Двести?

Здесь я уже одиннадцать месяцев. Располагаю всем, что мне может потребоваться. Синтезаторы, преобразователи, генераторы большой мощности, подручная аппаратура компьютеров. Мне выделено пространство, оборудованное с учетом запросов современного человека. Отсюда, из-под стеклянного купола, я контролирую все, что происходит на моей планете. А так же — на планете, вокруг которой моя планета вращается.

Я подошел к иллюминатору. Наступила тьма. Через минуту взойдет Четвертая. Серпик ее второго спутника уже показался на востоке, словно вырезанный из белой кости. Выше, над границей тьмы, еще сохранились плывущие золотые полоски.

Я повернулся и неторопливо направился в направлении смонтированного на противоположной стене большого панорамного экрана. Днем и ночью, вне зависимости от взаимного положения небесных тел, он передает мне сигналы, высылаемые со станции на поверхности Четвертой.

Я остановился и выбрал третью с краю клавишу на пульте связи. Изображение сделалось более четким.

Какое-то время я смотрел, не шевелясь. И ни о чем не думая.

Копии ведут себя нормально. Их постройки, наполовину открытые, отмечает ряд светящихся огоньков. Там тоже день подходит к концу. Высокий лес с мягкой, бархатистой листвой, подходящий под стены насыпи, кажется черным каменным монолитом.

Два силуэта. У выхода, в части, не прикрытой крышей. В слабом свете напоминают участников сафари на привале.

Я почувствовал нестерпимую резь в горле. Желудок попытался вывернуться наружу. Я попытался увлажнить губы языком, но мышцы рта оказались застывшими, напряженными.

Меня охватила непреодолимая ярость. Как всегда, напрасно перед каждым сеансом связи я повторял себе, что ничего такого не может произойти.

В какой степени источник этого раздражения кроется не там, на соседней планете, а во мне самом?

Неважно. По сути дела, ничто теперь не важно.

Через минуту возьмусь за ужин. Отдам должное еде, как они сейчас. Полный порядок. «С ними полный порядок, — произнес я негромко. — Ферма процветает.» Я сам себя обрек на это задание. Я повторяю это с тем большей настойчивостью, чем отчетливее звучит у меня в ушах сопутствующий ей фальшивый привкус, словно говорит это кто-то другой, некто, пропитанный ненавистью, достигающей предела нервной выдержки человека.

Я опять уперся взглядом в экран. На нем ничего не изменилось. Они по-прежнему сидели в кругу неяркого света, развалившись в легких, жестких креслах. Повернулись спинами к лесу, который подступал к самой ограде, увенчанной кольцами антенн. На мгновение мне почудилось, что я вот-вот уловлю в этой картине что-то знакомое. Что-то, почерпнутое из фильмов или документов определенного периода политической истории Земли. Эти антенны, напоминающие колючую проволоку…

Хватит об этом. Как бы там ни было, это всего лишь антенны. Благодаря ним, я могу видеть каждое их движение, слышать каждое слово. Ради этого я здесь и нахожусь. Ради этого трепыхаюсь, словно муха, накрытая стеклянной банкой, на мертвом спутнике четвертой планеты системы, и находиться мне здесь до самого конца.

С копиями все в порядке. Они еще посидят с минуту, может, с десяток минут, встанут, приберут со стола и исчезнут под плоской крышей. Умоются, скажут друг другу: «Спокойной ночи».

Идиотизм.

Я вытянул руки и посмотрел на расставленные пальцы. Ничего. Ни следа дрожи. Я опустил руки, выпрямился и направился к столу. Когда я находился в центре кабины, фотоэлементы включили свет. Уже настала ночь.

Я уселся. Из стены выдвинулся раздатчик синтезатора, напоминающий полированную коробку. Стенки его раздвинулись.

На ужин у меня ушло шесть минут. Как обычно.

Я отодвинулся от стола и изменил положение кресла. Теперь я сидел спиной к стене. Передо мной открывалось все живое помещение базы.

Места было достаточно. Жаловаться не приходилось. Обстановка напоминала рубку управления звездолета средних габаритов. Я не ощущал отсутствия под ногами тех нескольких десятков ярусов, что подпирают кабину настоящей ракеты. Мне хватало крепкой опоры на изолированную жилу магмы. В толстых слоях мягкой породы, доходящей до половины высоты купола. Вглубь планеты уходил один-единственный заборник автоматического синтезатора. Увы, времена, когда устройства жизнеобеспечения могли перерабатывать только органические вещества, ушли в прошлое.

Я получаю пищу и воду. Регулярно и не пошевелив для этого даже пальцем. Воздух у меня идеальнейший: сорок два процента кислорода и благородные газы. Ни следа азота. В моем распоряжении совершенная и разнообразная информатическая аппаратура.

И множество места.

Неподвижно расслабившись в кресле, я скользил глазами с одного устройства на другое. Словно собирался смириться с этим окружением, вжиться в его формы, цвет, гармоническую расстановку автоматов.

Я здесь только лишь потому, что сам так захотел. Назло другим. И, если немного подумать, себе.

Только, которому себе?

Время проверить посты.

Я встал, потянулся и направился в направлении шлюза. Проходя мимо экранов, невольно скользнул по ним взглядом. Огни на ферме погасли. Но весь район был озарен молочным светом двух лун. Благородная планета, эта Четвертая. При других обстоятельствах люди рано или поздно прибрали бы ее к рукам. В солнечной экзосфере она останется в два раза дальше, чем Земля в зоне жизни нашей звезды.

Нашей?

Не буду брать вездеход. Мне требуется движение. Хочу, чтобы вакуум был сразу же за гибкими тканями скафандра. Хочу чувствовать его кожей. Это — мой воздух. Я не стану прятаться от него под панцирем аппарата.

Я дошел до двери и включил автоматику выхода. Я почувствовал, как омерзительное напряжение, которое давило на мои нервные волокна, внезапно исчезло. Момент этот я тоже переживал сотни раз. Момент, который каждый раз напоминал мне, что спокойствие этой кабины — мнимое. Что это спокойствие выжидания. Будто нечто должно произойти и подтвердить подозрения от беспрерывно повторяющихся напряжения, враждебности и отвращения.

Но это не значит, что я чего-то ожидаю.

Я не подсчитывал и не собираюсь подсчитывать, какая часть этой ненависти относится ко мне самому. Все это ерунда. Ведь это не касается того меня, каким я был. Важно лишь то, что осталось во мне инородного, хотя я так и не смог до сих пор его отыскать. Кстати, да и пытался ли?

Может быть, поэтому я и приписываю себя всего чужому миру?

Пора идти. Проверю записи, касающиеся температуры, космического излучения, радиации, солнечного ветра и тысячи прочих вещей. Словно они и в самом деле являются единственной причиной моего здесь пребывания. А потом вернусь в кабину. Но спать не лягу. Передвину приставку светового пера к самому экрану и возьмусь писать дальше.

* * *

— Внимание, Гус, — неожиданно прозвучало в кабине вездехода. — Даю зонд вдоль океана. Двести метров.

Что заметит. Голос его звучал холодно. Ехидный тон исчез без следа.

Гускин передвинул клавишу. Я на мгновение представил, чем там занимается Сен в верхней кабине «Идиомы». В полутора километрах от нас. Могу поклясться, что лицо у него — словно он спасает человечество от угрозы взрыва сверхновой. По указателям пульта я читал результат контрольных операций. Шесть секунд ожидания сигнала трассы. Старт. Мгновенно вырастающая цепочка звездчатых огоньков на пульте. Сейчас.

Экран перед нами дрогнул, его матовая поверхность осветилась одной-единственной ослепительной вспышкой, после чего наполнилась белесым серебром. Но уже не от электронной подсветки аппаратуры, а изображением океана, передаваемым с несущегося над ним зонда в навигаторскую «Идиомы» и оттуда — на экран вездехода.

Перед нашими глазами было то, на что смотрел экипаж «Анимы», отправляя свое первое и, одновременно, последнее сообщение с этой планеты.

Не далее, чем в восьмистах метрах от берега, морская поверхность меняла свой цвет. Под ней просматривались поблескивающие, почти черные поверхности, формой своей напоминающие гигантские листья. Сперва редкие, расположенные в мнимом беспорядке, дальше они начинали встречаться все чаще, образуя геометрическую сетку, напоминающую эталон рационального использования пространства. Словно бесконечный океан этот, соединенный с другими акваториями планеты, представлял собой единый город, уже не имеющий места для новой застройки, задыхающийся от чрезмерного населения.

Я оторвал взгляд от экрана и выглянул через иллюминатор. Блестящие поверхности нигде не выступали над уровнем моря.

Я перехватил взгляд Гускина. Пожал плечами и мотнул головой.

Гус увеличил изображение. Перед нашими глазами оказался фрагмент океана с видимыми на переднем плане очертаниями листоподобной поверхности. Вблизи чернота ее казалась нарушенной пурпурной подсветкой. Через самый центр листа походила чуть более светлая полоса. Она напоминала жилу, проводящую соки в живом растении. Но только своим рисунком. Ни на долю миллиметра она не выступала над поверхностью остальной конструкции.

Краем глаза я уловил движение в нижней части экрана. Гускин мгновенно подался вперед и снова увеличил изображение. В то же мгновение в кабине раздался голос Саннисона:

— Внимание, Гус, внимание, Жиль, движение в океане…

— Вижу, — буркнул Гускин.

Пусть кто хочет, посмеивается над моим «доктором», но он вел бы себя разумнее. На месте Сена, например, он не стал бы испытывать подозрений, что на нас с Гусом неожиданно обрушился приступ слепоты. А случись даже такое, он оставил бы это открытие при себе, понимая, что слова тут ничем не помогут. Вот до чего доводит привычка «обмена мыслями» между людьми, которые думают одинаково и об одном, поскольку в ином случае для них бы не нашлось места в пространстве. По меньшей мере — среди живых. Я принципиально предпочитаю математику, биоматематику, овеществленную и наделенную голосом в моих машинах.

Замеченное нами движение продолжалось недолго. Я едва успел сообразить, что на поверхности моря начали вырисовываться правильные круги и лениво, словно преодолевая инерцию, тронулись с места, как нам в лицо ударила молния, и на потемневшем в долю секунды экране остались только беспорядочно извивающиеся следы силовых полей.

— Засек направление? — спросил я чуть погодя.

Сен не отвечал. Ну и что такого. Удивляться нечему. Если пилот «Проксимы» настраивает себя на неожиданности, то не остается ни реакций, ни спокойствия на нормальные ситуации.

Прошло полторы минуты, прежде чем ангар «Идиомы» покинул следующий аппарат. Этот не добрался даже до первой линии поблескивающих листьев. Снова вспышка, настолько короткая, что почти неуловимая зрением, но оставляющая после себя болезненные, мельтешащие искры под веками — и второй зонд разделил судьбу первого.

Мы не могли больше сомневаться. О нас знали. Нас приветствовали. По-своему.

Но мы ничего не обнаружили. То, что сокрушило нашу разведаппаратуру, было скрыто под гладкой, идеально прозрачной поверхностью океана.

Я невольно поудобнее устроился в кресле. Вездеход медленно сполз с вершины дюны, закачался на склоне, преодолел десять, от силы — двенадцать метров и замер. Со стороны моря остались видны лишь рефлекторы его антенн.

Ждать нам пришлось недолго. Обозревая территорию, я как раз добрался до линии горизонта, когда услышал отрывистое хмыканье Гускина. Он приподнялся и ладонью указывал в прямоугольник бокового иллюминатора. Я посмотрел.

Напротив нас, на расстоянии приблизительно в шесть метров, на серебристо-белом стекле океана вырисовывалось округлое, черное пятно. В то же мгновение я заметил еще одно. За ним — следующее. И еще. Они появлялись из-под облаков и ровной цепочкой направлялись к берегу.

Неожиданно все они начали одновременно вращаться. Сперва лениво — движение было едва заметным; диски неуклонно придерживались поверхности океана. Это продлилось несколько секунд, а потом они ушли в глубину. Так стремительно, что какое-то время мы видели только поднятые со дна брызги ртутного цвета ила.

— Осторожно, — дал о себе знать Сеннисон. — У меня восемьсот метров поражения. Без запаса…

Он предупреждал, что в случае конфликта не сможет прикрыть нас огнем главного излучателя. Мы были слишком близко от цели.

Только что именно могло являться этой целью? Дырки в море? Не видимые с суши конструкции? К тому же данные, касающиеся зоны обстрела, были постоянно перед нашими глазами. Так же, как характеристики связи. Прирожденный болтун опять взял в Сене верх над пилотом.

Едва я подумал об этом, как в кабине вновь зазвучал его голос. На этот раз вовремя.

— Горы! Следите за горами!

— Смотри за океаном, — бросил я Гускину, мгновенно меняя положение антенн. Искать мне не пришлось. С ближайшей цепи предгорий поднимались через ровные интервалы четыре огромных столба дыма. Они выглядели как опоры гигантского моста, неожиданно лишенные соединяющих их пролетов. И все наклонялись в одну и ту же сторону, и только невидимая преграда не мгновение задержала их падение.

— Океан! — крик Гускина.

Игра становилась серьезной. Когда я отвел взгляд от бьющих наискось дымовых столбов, то на поверхности океана не обнаружил ни следа «черных дыр». Зато там образовались все расширяющиеся полукруги. Какая-то минута — и напротив нас, почти возле самого берега, образовалась округлость с диаметром около шестидесяти метров. Какое-то время она пребывала в спокойствии, а потом необычайно медленно начала перемещаться к северу.

Я потянулся и вдохнул поглубже. Привычно глянул в боковой иллюминатор и побледнел. Мне сразу же захотелось как следует потрясти головой, как человеку, который всеми силами пытается стряхнуть с себя сон.

Но это не было сном.

Мягким, вкрадчивым движением склоны сползали на прибрежную равнину. Не склоны — в горном массиве ничего не изменилось. Только их тоненький верхний слой, образованный невысокими, переплетающимися растениями. Словно некий исполин неторопливо стягивал нарезанное неширокими полосами покрывало, наброшенное на скалы. Только через несколько минут до меня дошло, что каменное основание оставалось неподвижно, и только через каждые сто-двести метров сползли вниз выкроенные из горного массива ступени.

От участка, захваченного этим непонятным, бесшумным движением, нас отделяла широкая полоса прибрежной равнины. Я оглянулся.

Цилиндрические пустоты, перемещающиеся по поверхности океана, ускорили свое движение. Они удалились уже настолько, что не имело смысла искать связи между ними и нашим присутствием на побережье.

— Дали бы мне лет пять… — начал Гускин.

И не кончил. В долю секунды кабину вездехода залил оранжевый свет тревоги.

— Назад, Гус! Жиль, назад! — раздался надрывный крик Сеннисона.

Я бросился к прицелам. Только то, что я изо всей силы вцепился руками в их тяжелый, массивный штурвал, позволило мне удержаться в кресле. Краем глаза я еще успел заметить мгновенное движение Гуса, сметающего ограничители с пульта управления.

С воем двигателей, какого мне в жизни не приходилось слышать, вездеход рванулся с места, пролетел над песчаной котловиной, ткнулся носом в склон соседней дюны, на долю секунды зарылся, но потом уже ровно, перекрывая все рекорды ускорения, преодолел две следующих.

На долю секунды раньше людей тахионовые объективы «Идиомы» среагировали на то, что происходит. Когда раздался крик Сеннисона, мы уже были предупреждены. Аппаратура еще раз продемонстрировала свое превосходство над человеком. Доля секунды. Если бы не это…

Вроде, ничего особенного. Просто часть склона невысокой дюзы, давшей укрытие вездехода, неожиданно поползла вниз. А часть основания начала ползти вверх. Если бы не та самая доля секунды, то и мы бы двинулись с ним вместе.

Вездеход резко затормозил. И вовремя. Еще немного — и мы оказались бы в океане. Не глядя на изумрудную нить координат, транслируемую базовым кораблем, мы описали во время поспешного бегства широкую дугу.

Теперь мы стояли спиной к берегу. От серебристой поверхности нас отделяло не больше полутора метров.

— Что это было? — пробормотал немного погодя Гускин.

Я пожал плечами и бросил в пространство:

— Сен, ты что-нибудь видел?

Он ответил не сразу. По экрану скользили участки предгорий, участки предгорий, изучаемые камерами «Идиомы».

— Порядок, — буркнул он наконец. — На суше, я имею в виде, — добавил он.

Я повернулся.

Черные колодцы сохраняли неподвижность. Теперь они занимали положение примерно напротив той дюны, за которой еще минуту назад стоял вездеход. Ее плоско срезанная верхушка была видна отсюда как на ладони. Неожиданно на ней заблестела косая, золотистая полоса.

Я наклонился. Нет. Это было всего лишь отражение, отброшенное от на мгновение посветлевших облаков.

— Пошла запись, — сказал Гускин, указав движением головы на приставку компьютера.

— Пошла запись, — повторил как эхо Сенисона из кабины «Идиомы».

Запись они получили. Персональную. Поскольку для того именно и вмонтированы запоминающие приставки. Ну, что ж. Порой неплохо поделиться долей оптимизма. Запись. По крайней мере, хоть что-то у них есть.

Ясное дело, теперь записью этой мы будем забавляться. Прогоним всю ленту, миллиметр за миллиметром. С малейшими подробностями передадим на базу. Может, кто-нибудь сделает из этого диссертацию?

Из кресла Гускина донесся тяжелый вздох. Кабина вздрогнула и переместилась на несколько градусов. Поле обзора сделалось теперь глубже.

— Считать это нападением?

Когда на Земле появились первые стимуляторы, непосредственно сопряженные с полями мозга человека, этому сопутствовало любопытное литературное явление. Люди мысленно конструировали облик совершенного человека. С автоматической корректировкой гомеостазиса, контролируемыми нервными реакциями, искусственными органами и аппаратурой, регулирующей все психические процессы. Кстати, и с атомными устройствами связи — внешней и внутренней. Киборгам, как назывались эти создания, сращивали губы. Они им просто-напросто не были нужны. Литература литературой, но эта последняя подробность оказала на меня немаловажное влияние.

Не дождавшись ответа, Гускин пробежался глазами по клавиатуре пульта, потом медленно, словно бы с усилием, поднял руку и провел пальцами по лбу.

— Если «Анима» опустилась на что-нибудь похожее… — заговорил он.

Но продолжать не стал. Он не хуже меня знал, как она опустилась. После посадки последовала обычная церемония исследований. Данные продолжали поступать еще два часа. И только потом…

Потом могло случиться что угодно. Они уплыли в океан и были всосаны черными колодцами. Грунт под ними тронулся с места и утащил в подземелья «белых пирамид». Похитили из Сирены. Просто испарились.

— Попробуйте проехать по пляжу, — дал о себе знать Сеннисон.

Это, в отличие от остального, не было глупостью.

Суша приняла нас достаточно гостеприимно. И выходы из шахт в океане, не далее, чем в пятидесяти метрах от берега, вели себя вполне тактично. Подводные устройства своими действиями наводили на мысль о детальном выполнении давным-давно заложенной программы. Что, разумеется, могло оказаться такое же иллюзией, как и неподвижность почвы у основания дюн. Но третьего пути не было.

Я сделал изображение на экране более ярким и внимательно изучил ближайший участок узкой полосы пляжа. Тишина. Никаких бугров, впадин, склонов. В случае чего вездеход разовьет максимальную скорость. Если «странствующие склоны» надумают добраться до нас и тут.

Кабина совершила пол-оборота. Я взялся за управление и кивнул Гускину.

Он снял блокировку с пульта. Но не потому, что сообразил, что я собираюсь ему сказать.

Напротив дюны, которую мы покинули с такой поспешностью, океан отступал. Не отступал. Не было заметно никакого видимого движения. Просто образовывалась пустота с гладкими, вертикальными, растущими с расстоянием стенами воды. Воды! Скорее — разбавленного молоком жидкого серебра. Изолированное таким способом пространство имело форму треугольного клина, нацелен его острием к горизонту. В конце этого острия, метрах в ста от берега, что-то зашевелилось.

— Жиль! — донесся до меня растерянный голос Гускина.

Я даже не покосился в его сторону. Сейчас не до этого.

— Дай зонд, — бросил я.

— Зонд! — отозвался динамик.

На этот раз я не стал представлять, чем занят Сеннисон у себя в кабине. Скорее, мне хотелось бы закрыть глаза и открыть их только тогда, когда тут, на экране, появится приближенное изображение океана.

Да. Это были люди. Три фигуры, тяжело бредущие по обнажившемуся дну моря. С характерными утолщениями вакуумной экипировки.

Люди.

Бред. Новые дьявольские штучки расы, заселяющей эту симпатичную планету.

Трудно даже сказать: люди. О знакомых так не говорят. А этих людей я знал. Знал фигуру того, кто шел первым. Ее невозможно забыть, если ты видел ее хоть раз в жизни. Этот наклон вперед. Сутуловатость, а точнее — излом в том месте, где начинается шлем.

Реусс. Биохимик, создатель теории информационного стыка, первый навигатор «Анимы».

Реусс. Когда он шел, то его необычайно длинные руки раскачивались взад и вперед, как старинные маятники. Казалось, ему стоит немалых трудов удерживать их над поверхностью земли.

Теперь виднелся в них какой-то поблескивающий, темный предмет.

— Дай сигнал! — бросил я, ударив пальцем по клавише фотонного прожектора, и добавил: — Кислород.

Гускин развернул кабину. Руки его порхали над пультом распределителя как запрограммированные.

Из подлокотников кресел высунулись эластичные щупальца, поддерживающие шлемы. Вдоль наших тел зашевелились антенны контрольных автоматов. Установка касок, подключение энергоцепей, проверка герметичности скафандров и аппаратуры связи — на все это не потребовалось и пяти секунд. В висках зашумело, как всегда в первые минуты после перехода на замкнутую систему жизнеобеспечения. Панцирные стены кабины бесшумно ушли внутрь. Вспышка ослепила меня. Я неосторожно повернулся лицом к фотонному прожектору, из которого через неровные промежутки времени били серии сигналов. Не было необходимости проверять, заметили ли люди на океанском дне, обнажившемся как в сказочке о Черноморе, эти неизмеримо тонкие нити, в течение тысячных долей секунды соединяющие прибрежные дюны с линией горизонта. Они не могли их не заметить.

Когда зрение вернулось ко мне, я уже бежал со всей скоростью, которую позволяло мое обмундирование. Надо мной полыхнуло, я не обратил на это внимания, вскарабкиваясь по склону первой дюны, с трудом вытаскивая ноги из мелкого песка. Береговая линия описывала дугу, пологую, но и она показалась мне слишком длинной; я пустился напрямик. Но не пробежал и ста метров, как на моих висках сомкнулись узкие, кольчатые крепления. Я бросил взгляд на указатель, вмонтированный под козырек шлема и увеличил подачу кислорода. Я бежал. Споткнулся, полетел вперед, оттолкнулся руками от мягкой поверхности, зашатался и понесся дальше. Видеть я ничего не видел. Оставалось преодолеть два последних крохотных холма. И только сейчас я сообразил, что делаю глупости. Бежать следовало по пляжу.

Я взобрался на очередную дюну. И тотчас снова увидел их. Они были не дальше, чем в двадцати шагах. Даже, вернись сейчас море, они оказались бы на суше.

Реусс заметил меня. Замер. Я остановился и крикнул. Помахал ему рукой. Он не отвечал. Он какое-то время вообще ничего не предпринимал. Даже не повернулся к двоим остальным. Потом, словно принял решение, поднял руки. Теперь я имел возможность более подробно рассмотреть то, что он в них держал.

Я снова закричал. Теперь я видел его совсем отчетливо, сквозь прозрачный щиток шлема я узнавал черты его лица. И тут он неожиданно опустил руки, поглядел прямо перед собой, в сторону возвышения, с которого согнал нас «странствующий склон», и двинулся дальше. Остальные последовали за ним.

Мне это не понравилось. Не понравилось нечто неестественное в их движениях, в манере двигать руками, в неторопливых, словно бы размеренных шагах.

Поразмыслить над этим я не успел. Мое внимание привлекло уловленное краем глаза движение в районе соседней дюны. Словно весь гребень ее несколько сместился в направлении моря.

Я пригляделся повнимательнее.

Прямо подо мной, в центре ближайшей котловины грунт начал вспухать.

Я оцепенел. В воздухе установилась идеальная тишина. Даже ветер утих.

Склон набухал на глазах. Точнее, не сам склон. Его тончайший, поверхностный слой. Словно он был соткан из эластичной материи, под которой кому-то вздумалось теперь надувать воздушный шарик. Размером с дом.

И неожиданно вся дюна, вместе с выпирающим из-под нее пузырем, метнулась в мою сторону.

— Жиль! Жиль! — Крик Сеннисона чуть не расколол мне череп.

Он видел. Тем не менее я резким движением головы вогнал в шлем контакт аварийной сигнализации. Уже на бегу, несясь быстрее, чем минуту назад. У меня даже излучателя не было. Я о нем и не подумал, выбираясь из вездехода на встречу с людьми.

— Ко мне, Гус! Ко мне! — закричал я.

И немедленно услышал:

— Сейчас, Жиль.

В голосе Гускина слышалось облегчение. «Не слишком ли рано?» — мелькнуло у меня в голове.

Слишком рано. Мне в спину ударила стена расширяющегося с чудовищной скоростью газа, под веками заполыхали красные солнца, крутясь, я перелетел через вершину холма и потерял сознание.

Не знаю, как долго это продолжалось. Но не особенно. Иного не допустила бы вмонтированная в скафандр аппаратура. Но мир, который я увидел, очнувшись, был так не похож на мир запомнившийся, что вполне могли пройти годы.

У планеты оказалась подходящая атмосфера. Случись по-другому, меня бы уже не было. От колен и ниже моего скафандра остались одни лохмотья. Пояс был сорван. Только шлем, когда я осторожно ощупал его пальцами, казался неповрежденным. Его аппаратура действовала нормально. Уцелели сигнальные индикаторы. Один из них, мерцая лихорадочным пульсом, давал знать, что скафандр поврежден.

Я поглядел перед собой и поразился. С невольным страхом провел пальцами перед глазами. Опять наткнулся на поверхность шлема и успокоился. Помотал головой. Это не помогло.

Услышал глухое гудение. Вскочил на ноги и напрягся. Напрягая зрение, выставил перед собой руки, словно собираясь смягчить предстоящий удар. Но ничего не произошло.

Я переждал с минуту и огляделся. Дым. Я был заключен в тесном, черном коконе. Стенки его были сотканы из узких полосок, но света между ними проникало недостаточно даже для того, чтобы разглядеть собственные руки.

Датчик излучения не шевельнулся. Индикаторы молчали. Значит, излучатели не имели с этим ничего общего. Удар последовал снаружи. С суши или с океана? Не так и важно. Раз они не были знакомы с термоядерным оружием… по крайней мере, раз они его не использовали.

Я поднялся и вызвал Гускина. Он не отвечал. Антеннки скафандра, скорее всего, все-таки не выдержали. Меня успокоило зрелище голубой ниточки пеленга, перечеркивающей миниатюрный экран под креплениями шлема. Направление.

Я с трудом выбрался наружу. Это движение сопровождалось звуками, словно лопались удерживающие меня много лет веревки. Я почувствовал, как земля выскальзывает у меня из-под ног и на мгновение зажмурил глаза.

Все же я шел. Причем — не в направлении вездехода. Глупость, но дым этот, или что там было, создавал иллюзию безопасности.

Я шел в противоположную сторону. Туда, где только что были люди. Я уже приблизительно понимал, что именно произошло. В любом случае, не я был объектом нападения. Я бы не сумел защититься. На это у меня не было ни единого шанса. Если же я жив, значит, все представление разыгрывалось между «странствующими склонами» и Реуссом с его товарищами.

Только тут я понял, что даже не разглядел их как следует. И не мог бы теперь определить даже то, шли ли за биохимиком мужчины или женщины. На «Аниме» находились две специалистки, совсем недавно появившиеся на Базе, Иба и Нися.

Впереди посветлело. Я сделал еще два шага и остановился. Носки моих ботинок коснулись неподвижной поверхности океана.

В дыму мигали слабые отблески. Я вспомнил об облаках, повисших над планетой, о просветах в их клубящейся массе, словно в тех местах небо желтым пламенем.

Я свернул и пошел вдоль пляжа. Брел я не спеша, стараясь придерживаться береговой линии. А потом, в метре перед собой, обнаружил темный, угловатый силуэт. Я сделал еще шаг вперед и оказался на полном свету. Стена дыма осталась позади. До самого предела видимости расстилалось пространство, на котором ничего не происходило. От черных колодцев в океане не осталось и следа. Горные склоны и широкие откосы, ведущие к самым вершинам, покоились в неподвижности. Даже самый слабый шелест не нарушал тишину.

Прямо передо мной лежал человек. Реусс. Мне не понадобилось даже наклоняться, чтобы удостовериться. Он был мертв.

Он умудрился уцелеть все это время. Он ждал нас. Ждал именно этого момента, чтобы погибнуть. Пожалуй, это даже излишне невежливо.

Позади себя я услышал тихий звон, словно бы от до предела натянутого каната. Звук становился ближе, отчетливее. Я не сомневался, что Гус отыщет меня. Если уж в моем скафандре уцелел сигнал пеленга, то он тем более должен был получать импульсы, высылаемые телеметрической аппаратурой моего скафандра. Но не об этом я думал.

Звук резко оборвался. Я услышал стук крови в висках. Но по-прежнему не стал ничего предпринимать. Я всматривался в черные, покрытые копотью лохмотья скафандра Реусса, в уже успешную подсохнуть рану, идущую от паха, через живот и грудную клетку к горлу.

Тишина делалась невыносимой. Я медленно выпрямился и облизнул пересохшие губы.

— Ну, вот и первый, — раздался позади меня хриплый голос Гускина.

2

Часы на базе на спутнике Четвертой пробили два часа. Я прокрутил запись и прослушал последние строки.

«Ну, вот и первый…»

Ничто не дрогнуло во мне при воспоминании об этих словах, в которых тогда не прозвучало даже тени жалости, только сознание, что уже ничего нельзя сделать.

Я выпрямился. Держатель пера, неожиданно освободившийся, отскочил, ударившись об обоснование экрана. Раздался звук, словно ребенок кончиком пальца коснулся края гигантского колокола. Здесь все становится глухим, приглушенным.

На сегодня достаточно. Если не считать двухчасового обхода следящих автоматов, я писал весь день. Правда, считать дни от этого легче не станет. Но и не для того я взялся за писанину.

Я поднялся, отодвинул кресло и выключил аппаратуру. Не оглядываясь, подошел к иллюминатору. Обхватил себя руками за плечи. Немного наклонился вперед, коснувшись подбородком стекла.

На головной базе пилотов Проксимы наступила сейчас весна. Весеннее небо, чтобы расстаться с ним, достаточно полететь к звездам.

Я подумал, что весна в этом году одновременно пришла и на базу, и на мой родной континент…

И отшатнулся от окна.

О каком это я континенте? О даже неизвестном мне районе Третьей, планеты, которая перестала существовать? Точнее, на которой перестало существовать все то, что придает галактические особенности небесным телам, тысячелетиями плавающим в солнечной экзосфере. Ведь о каком другом континенте мог бы я подумать?

Я вытянул перед собой руки, прижал ладони к пенолитовой облицовке стены и посмотрел вверх.

Третья горела ярким, слегка розоватым светом. Звезда первой величины. Мертвая звезда. В ближайшие несколько миллионов лет в неторопливое течение ее эволюции не станет вмешиваться никакое технологическое существо. В любом случае — не из этой системы. Может быть, в уничтоженных не до конца поверхностных слоях сохранится память об очертаниях белых пирамид и аппаратуре дорог, которыми существовавшие некогда обитатели добирались до океанов. Может быть, через миллионы лет на этом отсвечивающим розовым пожарище разовьется новая раса, единая, овладеющая на этот раз всей биосферой. Разумеется, если такое допустят эти… с Четвертой.

Я перевел взгляд на беловатый, матовый диск, неподвижно зависший над линией горизонта.

Солнце-то у них мощное. Во всей галактике мы отыскали до сих пор всего три-четыре системы, четыре светила, охватывающих сферой жизни не менее пяти планет, две из них не только бы оставались в ее зоне несколько миллионов лет, но и вдвойне больший срок собирались бы там оставаться.

Опять я подумал об «их» солнце. И почувствовал, что щеки мои напряглись. Я и понятия не имел, что усмехаюсь. Точно так же усмехался я тогда, уходя от своих.

Довольно этого. От каких «своих»? От тех, что умерли из-за расстояния, с которыми меня объединяла память об их мире, или же от тех, о мире которых я не знал ничего, насколько только это возможно, за единственным исключением: что я из него родом? От тех, что умерли на самом деле.

Я оттолкнулся от стены и резко повернулся.

И почувствовал, насколько устал. Достаточно сесть в кресло, подсоединить диагностическую аппаратуру к компьютеру. Несколько минут, несколько вопросов — и все будет в порядке.

Неправда. Я ведь знаю, в чем тут дело. Точнее — в ком. Я подошел к экрану, передающему изображение фермы.

Тишь. Ночь. Матовые круги редких источников света. Неподвижный лес, обступающие постройки. Узенькая полоска дороги, сразу же за воротами теряющая под сенью куполообразных деревьев.

Я наклонился к пульту и увеличил четкость изображения. Я бы с закрытыми глазами мог отыскать каждый гвоздь, вбитый в это здание с крылечком перед входом. Я любовался расставленной аппаратурой, отлаженным оборудованием, аккуратно разложенными инструментами. Хозяйство.

Во тьме под низкой крышей что-то шевельнулось.

Это был он.

Вышел в центр освещенного пространства, уперся руками в бедра и посмотрел вверх. Стоял так долго. Потом шевельнулся, и свет лампы задрожал на его светлых волосах белым отблеском.

Повернулся. Обвел взглядом пространство между домом и оградой. Коснулся рукой лба и на какое-то время задержал его там, словно обнаружил, что у него температура. Плечи его обмякли. Он сгорбился, сжался и, уже не оглядываясь, направился к дверям. Проходя мимо столика и кресел, ускорил шаги. И исчез в тени, раньше, чем я успел разглядеть его лицо.

Я все еще пытался что-то отыскать в лице его. Словно не знал, что это всего лишь маска. Не в большей, но и не в меньшей степени, чем моя.

Дело не в лице. Дело в том, что мозгу этого… этого существа я обязан тем, что оказался теперь в одиночестве. Здесь. Будь у меня его лицо, дело выглядело бы проще. Значительно проще.

Я подумал, что еще немного — и я начну им завидовать. Что уже совсем глупо. Я невольно посмотрел в сторону датчиков. Все в порядке. Разумеется, что все в порядке. Мои нервные волокна соединились, разгладились, замыкая цепи упорядоченных импульсов.

Я выпрямился.

Теперь я не чувствую ничего. Хладнокровно, обдуманно, я отыскиваю в тех — себя. С достаточной бесстрастностью, чтобы управлять собой не хуже, чем автоматом.

А сейчас я пошел спать. Рано утром я встану, что-нибудь съем и вновь вернусь к этому пульту. Ухвачусь пальцами за держатель светового пера и буду писать дальше.

* * *

Грунт был неприятный, вязкий. Я с облегчением почувствовал под ногами стальную плиту лифта.

Я повернулся, оперся о полосу направляющей и посмотрел под ноги. Ничем не защищенный край платформы находился в сантиметре от носков моих ботинок. Граница миров.

Я поднял голову. Быстро смеркалось. Все из-за этих облаков. Уже погружающаяся во тьму почка казалась посыпанной мелкой грязной пылью. Тут и там в ней поблескивали стеклистые чешуйки. Последние не унесенные ветром следы посадки тяжелого корабля.

В двадцати метрах дальше — фигура Сеннисона. Он стоял спиной к нам, напряженно выпрямившись, низко опустив голову. Он был без шлема. Я видел его жесткие, светлые, словно искусственно выкрашенные волосы, и неизвестно почему подумал, что все пилоты на базе были ярко выраженными блондинами.

Он стоял в такой позе уже добрые пять минут. С того мгновения, как мы покончили с тем единственным, что еще могли сделать. Он стоял, упершись руками в бедра. Он всегда принимал такую, словно у манекена позу, оценивая перед стартом особенно трудное препятствие. Он не знал, на кого становится похожим. Не думал об этом. Особенно сейчас, на фоне этого вытянутого прямоугольного холмика чужой земли.

Я не торопил его.

Гускин тоже; с той минуты, как мы покинули кабину «Идиомы», он не проронил ни слова. Он и до этого был не из разговорчивых. Не спрашиваемый никем, он буркнул только, что останется наверху. Кто-то ведь должен был дежурить в навигаторской, возле аппаратуры.

Я не торопил Сена. В идеальной тишине, в сгущающемся мраке, его силуэт все больше становился поход на древнего идола. На изваяние, например, Пришельца, который, захваченный необыкновенной тишиной, задержался на мгновение, да так и остался, дабы впитывать ее всю вечность.

Как если бы тишина эта подменила пространство. Словно молчание галактик сконцентрировалось здесь, между полушариями облаков, словно в футляре онемевшего института. Меня охватило чувство, что мы попали в ловушку и заперты в ней так же надежно и навечно, как Реусс в своем узком прямоугольнике, насыпанном из липкого, грязного песка.

В этот момент Сеннисон повернулся и направился в мою сторону. Я увидел его лицо.

Все верно. Сен, один-единственный из нашей тройки, был очень близок с Реуссом. Но это не имело значения. У каждого из нас было о чем подумать. И поэтому за те несколько часов, которые прошли с момента взрыва в районе прибрежных дюн, Гус и Сен обменялись разве что полудюжиной фраз. О себе я не говорю.

Мы до бесконечности просматривали запись. По пять-шесть раз прогоняли одни и те же фрагменты, запечатленные аппаратурой «Идиомы», когда что мы, находящиеся внизу, что дежурящий у приборов Сеннисон не были в состоянии вести нормальные наблюдения.

Под конец, после двенадцатой или тринадцатой комбинации программ, мы начали понимать, что уже довольно давно результаты дают нам только ничего не значащие количественные изменения.

Какое-то время мы сидели, не шевелясь. Потом Сеннисон поднялся, подошел к креслу, в которое мы поместили тело Реусса, и начал обряжать его. Он натянул скафандр и ботинки. Подключил аппаратуру жизнеобеспечения. Согласно с неписанной традицией заменил использованные энергоемкости на свежие. Наконец, он поднял тело и перекинул его себе через плечо. Я тоже встал. Именно тогда Гус и буркнул, что останется в кабине.

Направляющие работали бесшумно. Разве что поле обзора увеличивалось. Из тьмы выступил наружный пояс сторожевых автоматов. Граница по каемке чужой земли, во владение которой мы уступили. Дальше раскинулась чужая и враждебная планета, каждой частицей своей материи дающая понять, что подлинные ее хозяева никого к себе не приглашали. А нас — в особенности.

Платформа дрогнула и остановилась. Автомат шлюза молчал. Люк был открыт. Единственная радость. Атмосфера, которой люди могли бы дышать за милую душу.

Я сбросил шлем, скафандр, какое-то время проторчал в ванной, потом вновь занял место перед экранами. Сен последовал моему примеру. Пробормотал что-то и сменил режим климатизатора. Остался в одних плавках. Я наблюдал, как он устраивается в кресле. Он всегда производил впечатление, что подчиняется силам природы, которые воздействуют на его тело, и если напрягал мышцы, то как бы нехотя, словно демонстрируя, что в такие игры он не играет. Он закинул руки за голову и замер.

Мы ждали.

Океан расступается. Выходят люди. Ничего необычайного. Еще до этого появляются черные провалы, напоминающие вертикальные колодцы. Образуется круг. «Листья», что значит подводные строения или конструкции, накрытые листообразными плоскостями, все время продолжают сохранять неподвижность.

Океан заселен. Суша заселена в той же степени. За исключением прибрежной полосы. Та, в свою очередь, роится от вмонтированных под поверхностью силовых полей, транспортеров, проводов и дьявол знает чего еще. Когда в океан открываются колодцы, горы начинают дымиться. Все сочетается.

Это все просто и понятно. Как таблица умножения. Нас не интересует, почему что-то происходит. И мы не станем спекулировать на тему, как это происходит. Мы будем ждать.

Реусс вышел из океана. Увидел нас, и это его задержало. Ненадолго. Он уделил нам не больше внимания, чем птицам, к примеру, которые обычно встречаются в другое время года. А потом пошел дальше. Но ушел недалеко…

За ним следом шли еще двое. Может, двое мужчин. Может, две женщины.

Этот пункт оставался неясным. Зарегистрированное в блоках памяти бортовой аппаратуры изображение выходящих из океана людей было нечетким.

Хотел бы я, чтобы эта ночь уже осталась у нас в прошлом.

Для пользы дела нам не следовало бы здесь ночевать. Теперь мы должны были подготовиться к старту. Втянуть автоматы, рассчитать безопасную, стационарную орбиту. Вернуться днем и начать все заново. Но ни один из нас не возьмет это на себя. Может, если бы я был на месте Сена… но вот только я не на его месте. Что и к лучшему.

Те, за кем мы сюда прибыли, уцелели. Они должны были нас заметить. Может быть, они и сейчас принимают позывные «Идиомы», но по каким-то причинам не могут отозваться на них. Правда, теперь их стало на одного меньше. А если оставшиеся выберут для установления с нами контакта именно ночь?

— Что с прицелами? — неожиданно подал голос Гускин, словно слышал, о чем я думаю.

Здравый смысл наказывал запрограммировать прицелы так, чтобы любое существо или предмет, пересекшие линию границы, вызывали на себя огонь излучателя. А если нарушителями окажутся люди?

Вопрос Гускина не касался тех действий, которые нам предстояло выполнить. В нем звучала надежда.

— Оглядимся еще разок, — сказал Сеннисон.

Наш выход. Опять эта вера, что вне датчиков самых совершенных компьютеров всегда существует мгновение, в которое разум человеческий может озариться прозрением. По крайней мере, они хоть чем-то займутся. Раз уж им так трудно вынести, что нет темы для разговора.

Сен встал и подошел к проектору. Надавил клавишу. Отступил на несколько шагов и уперся взглядом в экран.

Поверхность ожила. Какое-то мгновение пульсировала молочным светом, а потом в долю секунды заполнилась изображением.

Лазерные объективы обостряли цвета. Океан сделался серебряным. Облака приобрели десятки оттенков, оживали, образовывали самостоятельный, дикий мир, не зависящий от законов, управляющих твердью планеты. Округлые пустоты в океане не были черными, но этакими бесцветными. С высоты антенн «Идиомы», с которой тогда смотрел на них Сеннисон, они напоминали вертикально установленные трубы, под прямым углом погруженные вглубь океана. Однообразным, спокойным движением они перемещались по кривой, в точности следующей линии берега.

Едва слышное пощелкивание переключателей в аппаратуре. Шум токов в ползущих на холостом ходу барабанах анализаторов. Полумрак, нарушаемый только отблесками от экрана и приглушенными огоньками индикаторов.

Наше бегство. Я перехватил брошенный на меня украдкой взгляд Сена. Меня это не особенно задело. Движение склона. Во всем поле зрения ни следа чего-либо, что хоть как-то могло напоминать аппаратуру, управляющую движением поверхности. Просто-напросто участкам грунта вздумалось попутешествовать.

Сейчас. Неожиданно обнажившееся дно океана. Человек, я помню, что тогда видел его лицо. Компьютер, однако, записал изображение, полученное объективами корабля. Видимо, в нем содержалось больше информации. Сейчас были видны лишь очертания шлема. Но мне не требовалось удостовериваться в чертах этого лица. На базе не было никого, хотя бы отдаленно напоминающего силуэтом Реусса.

Но дело-то в том, что те, кто шел за ним, выглядели совершенно так же. Я неверно выразился. Они были точно такими же. Те же самые неестественно вытянутые фигуры, как бы ломающиеся у основания шлема. Идентичные движения. Нечеловечески длинные руки, покачивающие ремнями, блестящими предметами.

— Как это выглядело с берега? — неожиданно спросил Гускин.

Я не выдержал. И брякнул:

— Так, как это было полчаса назад.

Они это игнорировали. Идентичный вопрос задал Сен, когда мы в первый раз прокручивали запись. Потом мы несколько раз проверили. С одинаковым результатом. Эта троица с любой точки зрения выглядела абсолютно одинаковой.

В конце концов можно представить, что отражение лучей от трех стенок пустоты в океане дает многократное изображение того, что происходит между этими стенками. За это говорили многочисленные отблески. В таком случае, это с самого начала мог быть Реусс и только Реусс.

Все верно. Но вот со стороны суши не было хотя бы миллиметрового слоя воды, ни следа стенки или какой-либо другой преграды, которая отражала бы лучи. Обнажившееся дно соединялось с берегом наподобие хорошо положенного, удобного трапа.

Сен постоял еще какое-то время, потом, ни слова не говоря, вырубил аппаратуру. Под потолком загорелись лампы.

— Будем дежурить посменно, — сказал он, направляясь в сторону стола. — Надеюсь, что в случае необходимости мы успеем добраться до прицелов. Не желаешь посидеть первым? — обратился он ко мне.

Я кивнул.

— Ты меня сменишь? — Я посмотрел на Гуса.

— Хорошо.

Ужин мы съели в молчании. Пятью минутами спустя Сеннисон исчез в коридоре, ведущем к трем миниатюрным каткам. Гус проводил его взглядом, потом помотал головой и насупил брови.

— Надо с ним поговорить? — заявил он.

— О чем? — поинтересовался я.

Гус глянул на меня. В его взгляде ощущалась озабоченность.

— Знаешь, о чем, — буркнул он.

Я знал. Точнее, знал, о чем он думает. Не о том, что надо поговорить. Он пришел к выводу, что если мы начнем лить слезы над судьбой оставшихся, то рано или поздно начнем жалеть самих себя.

— Вот и скажи ему, — заявил я поощряющим тоном. — Только этого он и ждал. При первой же возможности. Интересно, кто им окажется… на этот раз.

Он обошел это молчанием. Наклонился и уперся взглядом в край стола. В такой позе он оставался довольно долго, потом вздохнул и бросил тоскливый взгляд в сторону молчаливой, отключенной аппаратуры стимуляторов.

— Жаль… — пробормотал он.

На этот раз я признал его правоту. Я и сам об этом подумывал.

— Славные это были времена, верно?

Он не шевельнулся.

То были славные времена. Но прошли. Времена, когда нервы и мозговые поля пилотов действовали под диктовку стимуляторов. Когда человек попросту подключался к аппаратуре и сразу же приобретал все: трезвость оценок, единственный и наилучший вариант реакции, многократно увеличенную скорость переработки информации и бог знает что еще.

Я говорил об этом с «Технарем». И высказал мнение, что запрет на использование стимулирующей аппаратуры наложили люди, духовных предков которых следует искать среди инквизиторов. Или неосхоластиков доминиканской школы. И тех, и других отличало одинаковое уважение к рациональным возможностям мышления. И действия.

«Технаря» это вогнало в тоску, более глубокую, чем обычно. Он долго молчал, с печалью поглядывая на меня, а потом разразился речью. Стимуляция, — изрек он, — играла свою роль до определенного момента. Точнее, до первых галактических контактов человечества. Вот тогда-то и оказалось неожиданно, что те нежелательные эмоциональные состояния — страх, радость, сомнения, — все то, что воспринималось до этого пилотами как слабость, являются еще одним, и зачастую наилучшим способом взаимоотношения[1].

«При том единственном условии, — ответил я, — что в случае необходимости человек сам себе заменит стимулирующую аппаратуру». И еще добавил, что меня поражает непоследовательность людей такого типа. Ведь до сих пор полный комплект этой аппаратуры монтируется на всех новых кораблях, несмотря на то, что с момента вступления в силу запрета на ее использование прошел не один десяток лет. Чтобы все было в порядке, подумали о блокаде, и все же… Снять-то ее можно движением ногтя. Я попросил, чтобы он поразмыслил над этим в свободное время.

Гус ничего бы не имел сейчас против того, чтобы этим ногтем воспользоваться. Я предложил, что для него пойду на это.

— Нет, — ответил он, быстрее и громче, чем следовало бы.

Я пожал плечами. И подсказал:

— Есть же еще диагностика.

Он покачал головой.

Диагностическая аппаратура по сути дела была ничем иным, как ограниченной системой стимуляторов. «На всякий случай». В доли секунды она определяла состояние организма. Накачивала химикалий. Делала инъекции и прививки. В случае необходимости — усыпляла. Не касалась только полей, окружающих мозговые центры. До тех пор, пока не пустят в дело ноготь.

— Что-то мне в этом не нравится, — неожиданно заявил Гус.

Я глянул на него. Он сцепил пальцы под подбородком и задумался.

— Хм…

— Мне не нравилось уже там, на побережье, — пояснил Гус.

Я подождал минутку. Он молчал дольше, чем обычно.

— Не тебе одному, — пробормотал я.

— Я надеялся, что этот треугольник в океане был замкнут тремя отражающими стенами, — сказал он. — Тогда у нас была бы, по крайней мере, гипотеза. А пока дела выглядят так, что я могу лишь сказать, что мне это не нравится…

Одно дело — иметь возможность сказать, и другое дело — сказать это, — мелькнуло у меня в голове. Но на самом деле я не удивился, что он распустил язык. Именно теперь. Втроем — вырабатывается точка зрения. С кем-то одним можно просто размышлять вслух. Он не мог отказать себе в этом. Что же касается точек зрения, то недостаток их был более, чем очевиден.

— Знаю, — заметил я. — Ты вовсе не о Сене думал, когда сказал, что надо поговорить. Тебе со своими мыслями не разобраться. Потому ты и стал облизываться на стимуляторы.

— Несмотря на это, — тут же ответил он, — мы ими не воспользуемся.

— Пока нас не припечет, — буркнул я.

Он начинал меня раздражать.

— Спокойной ночи, — сказал Гус негромко.

— Спокойной ночи, — ответил я. — Через два часа разбужу.

* * *

Нитеподобные синусоиды, скользящие по вытянутым эллипсам контрольных экранов. Сотни неярких огоньков над пультами. Сочащийся от них свет не достигал моего лица. Кабина тонула в сплошном мраке. Внешние микрофоны не доносили даже самого слабого дуновения ветерка. Ни одного, даже самого отдаленного звука от чернеющих на горизонте гор. Ни малейшего, самого тихого шума океана.

С какого-то мгновения я перестал следить за неторопливо пульсирующими датчиками. В случае чего я и без этого откажусь во время предупрежден. Успею сделать то самое движение в направлении прицелов и блокировки излучателя.

На экранах, в инфракрасном диапазоне, облака, серебристо-серый океан и прибрежные дюны начали приобретать новый, грозный облик. Предостерегали.

Я пытаюсь представить, как будет выглядеть наш первый рассвет здесь. И меня неожиданно переполняет уверенность, что день окажется скверным. Так что спешить некуда.

Неопределенность. Но я ухожу мыслями дальше. Я думаю о том, что люди, которых мы должны отсюда забрать, уже не принадлежат нам. Реусс должен был остаться здесь. И не один. Планета наложила на них свою руку. Или, может быть, это они занялись ее делами?

— Моя очередь, Жиль, — раздалось у меня за спиной.

Я вздрогнул и резко повернулся.

— Что случилось? — спросил Гускин, невольно делая шаг назад.

Я покачал головой и нетерпеливым движением отсоединил аппаратуру скафандра.

Ничего, — буркнул я. — Садись.

* * *

Четыре часа спустя начался день. Первыми заполыхали облака, мгновенно отразившись световыми пятнами от горных вершин. Через неполных две минуты подернулась серебром поверхность океана. Назвать это рассветом было трудновато.

На этот раз вездеход должен был оставаться на своем месте. Я решил взять летун.

— Будут хлопоты со связью, — скривился Сеннисон.

— Лучше иметь плохую связь, чем не знать, с кем ее устанавливать, — проворчал я.

— От вездехода и без того не было бы толку в горах, — произнес примирительным тоном Гускин.

Может, я бы и согласился. Я знал, что подразумевает Сен, а он прекрасно отдавал себе отчет, что я это знаю. Вездеход был контактной машиной. Летун — боевой. Разница эта говорит о многом. Что касается меня, но я вовсе не намеревался позволять поднимать себя на воздух или всасывать под землю во имя галактической солидарности.

Башенка летуна имела форму приплюснутой чаши с сильно сглаженными краями. За ними таились, глубоко упрятанные в своих амбразурах, стволы излучателей. Под ногами ощущалось присутствие энергетических и двигательных систем. Над головой раскачивались тоненькие жилки антенн, распластавшихся наподобие пальмовых листьев.

Машина, приподнятая на воздушной подушке, передвигалась длинными прыжками. Со стороны это в самом деле могло производить ощущение полета. Тем не менее его название не имело с этим ничего общего. Оно было попросту сокращением. Официально аппарат носил название летотрон. О назначении его можно было написать тома. Судя по тому, что мы слышали на курсах. Исследование аммониакальных миров, работа в условиях высоких давлений и так далее.

На самом же деле, как я сказал, он был предназначен для сражений. Если даже те, кто создавал его, не любили в этом признаваться. Но это никак меня сейчас не касалось. Ночь кончилась, а с ней — и ожидание.

Первые пятнадцать минут мы двигались прямо на север. Не имело смысла вслепую тыкаться в объятия подземной аппаратуры, прежде чем мы не выясним что-либо о существах, ее построивших.

Потом, обогнув широким полукругом полосу дюн, мы направили машину в сторону закрывающих горизонт гор. Вопреки пессимистическим предсказаниям Сеннисона связь с «Идиомой» осуществлялась без малейших помех.

Счетчик пройденного пути указывал восемнадцать километров. Горы значительно приблизились, их заостренные, суровые массивы понемногу выделялись из общего фона, становились самостоятельными. Мы еще некоторое время двигались в их направлении, потом, повернув на сорок пять градусов, нацелились на запад.

Между прибрежными дюнами, напоминающими отсюда разрытые кучи с песком, и первыми горными отрогами шла параллельно береговой линии океана полоса гладкой, словно искусственно нивелированной равнины. Теперь мы ехали посередине ее, минуя те места, где вчера чуть было не распрощались со своей карьерой пилотов Проксимы. С такого расстояния там ничего не было видно.

С какого-то момента цвет грунта начал меняться. Грязноватый песок уступил место мелким камешкам, а потом каким-то эластичным комкам неправильной формы. Поначалу они залегали лишь в немногочисленных углублениях, но постепенно их слой становился все толще, покрыл всю поверхность, которая из сероватой стала сине-зеленой. Не снижая скорости летуна, я задействовал манипулятор, который высунулся из носа аппарата как гротескная рука и подобрал горсть «шариков». Как мы и ожидали, они оказались растениями. Лишенными всего того, что разумное существо, живущее на добропорядочной планете, могло бы назвать «зеленью». Листьев, корней, какой-либо внутренней структуры или, хотя бы, отверстий. Примитивный комок из нескольких сотен клеток. Они заключались в тонкой, необычайно эластичной кожуре, которая однако разодранная ранила пальцы. От них шел неприятный, маслянистый запах, правда, очень слабый.

Гус раздавил один шарик о пульт управления. Из него вытекло немного густой, бесцветной жидкости, которая через несколько секунд загустела и затвердела. Мы поместили некоторое количество этих растений в герметический контейнер.

Шли минуты. Микрофоны не улавливали никаких подозрительных звуков, вообще никаких звуков, кроме приглушенного посвиста ветра.

Неожиданно Гускин что-то пробормотал, указал рукой перед собой и остановил машину.

— Ручеек, — буркнул он.

Именно так это выглядело. Но я приехал сюда не на пикник.

На расстоянии примерно в полтора километра дорогу преграждала невероятно прямая, нитеподобная линия, поблескивающая словно стекло. Она начиналась от гор, пересекала равнину и терялась между первыми рядами дюн.

— Что случилось? — тревожно спросил Сен.

Я потянулся к коммуникационному пульту.

— Что-нибудь видишь?

— Вижу, что стоите, — тут же ответил он.

— Дай зонд.

На высоте пятидесяти метров над нами пронеслась сплющенная стрела разведывательного аппарата. Я перебросил на экран летуна передаваемое сверху изображение. Но кроме знакомого пейзажа между горами и океаном мы ничего не обнаружили.

— В чем дело? — допытывался Сеннисон.

— Ни в чем, — проворчал я. — У нас галлюцинации.

— И то хорошо, — невесело отозвался он.

Какое-то время было тихо.

— Поехали, посмотрим на это вблизи, — сказал я наконец.

Гус кивнул и переменил положение рулей.

Не спуская глаз с нитеподобной преграды, мы проделали следующие шестьсот метров. Ручеек, или что-то там находящееся, замигал многократно отраженным от облаков светом. И неожиданно исчез.

Мы затормозили.

— Ты прав, — хмыкнул Гускин. — Это действительно галлюцинация.

Я не ответил.

Раскачивающиеся над куполом аппарата крылья антенн так ничего и не улавливали, кроме отдаленного шума ветра. Все пространство от океана, от сделавшихся из-за расстояния крохотных дюн, до первых горных отрогов дышало тишиной и спокойствием.

— Подъедем поближе, — распорядился я.

Гускин вел летун на одном двигателе, внимательно следя за указателем. Шестьдесят… семьдесят… восемьдесят… восемьдесят пять…

— Хватит.

— В летуне нам ничто не грозит… — начал Гускин неуверенно.

Я пожал плечами.

— Ничто. Кроме полета на ковре-самолете. В вертикальном направлении.

— О чем вы там, черт побери, говорите? — нетерпеливо спросил Сен.

Мы не стали отвечать.

— Дай двести метров назад, — бросил я Гускину.

Летун колыхнулся, двинувшись на самых малых оборотах. Возле носа заклубилась бесцветная дымка. Раздавливаемые растения разбрызгивали крохотные капельки. До сих пор это орошение происходило позади нас, видимое в нижней части кормового экрана.

Мы проехали какие-то сто метров, когда неожиданно, словно из ниоткуда, перед нами снова проступила на почтительном расстоянии поблескивающая, поперечная полоса. Летун остановился.

— Шуточки, — буркнул Гускин.

— Вперед, — сказал я.

Уехали мы недалеко. Через несколько секунд перед нами оказалось чистенькое, ровное пространство, без малейших следов неровностей, которые, на худой конец, могли бы объяснить загадку исчезающей преграды.

— Идем, — бросил я.

Гускин изучающе посмотрел на меня.

— Оба?

— Угу. Возьмем канат. Я пойду первым.

Он какое-то время размышлял, потом кивнул.

— Хорошо, — проворчал он. — Конец каната прицепим к носу летуна. Штуковина может оказаться прочной…

Я обо всем рассказал Сену. Проверил энергетические батареи ручного излучателя и распахнул люк. Содрогнулся, услышав хруст лопающихся под ногами «шариков». И в то же мгновение увидел поперечную полосу во всей ее протяженности.

Она выглядела именно так, как несколько минут назад. Однако, ее поверхность приобрела перспективу, напоминая гладкий лист жести, прикрывающий бесконечно длинную, узкую канаву. Боковые стенки выступали из поверхности на высоту в несколько миллиметров. Кроме этого, не было ничего достойного внимания. Никакой траншеи, никаких следов кабелей или прочих коммуникаций.

Я сделал еще несколько шагов вперед, и как раз собрался остановиться, чтобы подумать, что делать дальше, когда полоса исчезла. Передо мной был сероватый, покрытый комкообразными растениями грунт.

— Что-нибудь видишь? — спросил я, не оглядываясь.

— Ничего, кроме этого корыта, — ответил Гускин.

— Подойди ко мне.

Я услышал хруст шагов, потом наступила тишина.

— Может, это какое-нибудь поле, действующее избирательно, — дошел до меня через какое-то время его голос. Но звучал он не очень уверенно. — Например, когда по этому каналу что-либо пересылается… когда по нему течет энергия…

Он замолчал.

Я не стал отвечать. Это было вполне правдоподобно. Как и все остальное, что могло прийти нам в голову.

Я отцепил канат и начал пятиться. Но не сделал и пяти шагов, как полоса заблестела снова, словно отполированный обруч, обхватывающий — если можно так сказать — равнину. Я вернулся к Гусу. Но прежде, чем дошел до него, все исчезло.

Что-то мелькнуло у меня в голове. Я вновь закрепил конец каната в карабине и наклонился. Красный отблеск, бьющий от поверхности полосы, прошил стекло шлема и заставил меня зажмурить глаза. Гускин какое-то время непонимающе поглядывал на меня, потом присел рядом.

— Видишь, — выкрикнул он, — это в самом деле поле!

Словно тут было чему радоваться.

Поле. Образующее зонтик или, скорее, крышу. Отклоняющее лучи света, но только тогда, когда смотришь на него сверху. Поэтому мы заметили «ручеек» издалека, передвигаясь по плоскости, в то время как объективы зонда не уловили ничего.

— Подожди минутку, потом выбери канат и иди за мной, — сказал я.

И, не дожидаясь ответа, пошел вперед.

Если бы нас увидели теперь обитатели планеты, они, наверно, пришли бы к выводу, что их посетили представители расы технологически развитых улиток. Я бороздил носом по скользким, шелестящим «шарикам». Но когда пытался подняться, хотя бы на высоту метра, то немедленно терял из глаз все, кроме плоской поверхности грунта.

Канал, если это был канат, должен иметь особенное значение. Поскольку потратили столько сил, чтобы тщательно замаскировать его. Не только от наблюдателей сверху. Только теперь мне пришло в голову, что «прикрытие» должно действовать таким же образом со стороны гор и океана. Тут я впервые начал догадываться, что же на самом деле происходит на этой планете.

Покрытие полосы было совсем рядом. Я остановился.

— Она идет до самого океана, — услышал я за собой приглушенный голос Гускина. — Кто знает, может именно таким способом их не пускают вглубь континента…

— Или — наоборот, — заметил я.

— Или — наоборот, — без энтузиазма повторил он.

Я коснулся пальцем покрытия. С близкого расстояния оно сделалось более матовым и казалось полупрозрачным. Но под ним ничего не было.

Я снял перчатку и нажал немножко сильнее. Почувствовал осторожное сопротивление. И что-то еще. Вибрацию под пальцами. Дрожь.

В ту же самую минуту я увидел возле своей руку Гуса.

— Резонанс, — бросил он.

Я поднялся. Все, что я мог сделать, это записать форму, химический состав и строение лентообразной конструкции в блоке памяти компьютера. Мы сделали серию снимков и вернулись к летуну.

Восточный отвод канала терялся между ближайшими горными массивами. Туда мы предпочитали пока не соваться. Значит, оставался океан.

Мы решили ехать до самого берега, в любом случае, до тех пор, пока это окажется возможным, придерживаясь замаскированной силовым полем выемки. Привели в действие самый маленький из аппаратов, которыми располагала экспедиция, нечто вроде наземного разведывательного зонда. С высоты кабины летуна канат был, разумеется, невидимым. В то же время камеры передвигающегося понизу, словно гусеница, автомата обеспечивали постоянное наблюдение за ним.

В окошке счетчика пролетали километры, двигатели работали почти беззвучно, только порой из-под бортов словно бы вылетала стая птиц, когда дюзы ударяли по большому скоплению «шариков». Мы направлялись прямо к растущим на глазах дюнам. На пульте связи в плавном ритме подмаргивал зеленый светлячок, подтверждая свободную циркуляцию сигналов между нами и «Идиомой». Идущий понизу аппарат ни разу не отметил изменения направления у прослеживаемого «корыта».

Холмики превратились в пологие возвышенности, под конец мы оказались в памятном нам по предыдущей разведке районе прибрежных дюн. Несколькими десятками метров дальше начинались первые бугры и песчаные котловины.

Неожиданно в ближайшей из них мы заметили поблескивающий красным светом фрагмент канала. Гус резко надавил на тормоза. Летун неожиданно закачался и остановился.

— Световод, — заметил Гускин, словно самому себе.

Я подумал о том же. Казалось нерациональным монтировать световод на таком ровном пространстве, все закоулки которого можно было перекрывать равномерной информационной сеткой с помощью самого простенького лазера. Теперь я изменил свое мнение. Во-первых, земные критерии в космосе так же полезны, как, например, ларьки с петрушкой или печеньем. Во-вторых, летун, тормозя, прошел еще несколько метров. Достаточно, чтобы открыть нашим глазам котловину за ближайшими барханами. Ее северная сторона пылала под действием узкой, словно клинок, струи света. Свет бил из оборванного у подножия противоположной возвышенности провода, вдоль которого мы добирались сюда.

Я осмотрелся.

С правой стороны, примерно на высоте летуна, проходила граница видимости канала. В одном месте блестящее покрытие неожиданно вспучивалось и расползалось рваными, острыми краями. С них свисали тонкие, растопыренные иглы, словно металл был расплавлен. Все это было матовым, черным.

Почву покрывал слой свежей копоти. Глубокая, жирная чернота несколько сглаживала резкие, оплавленные взрывом слои песчаника, вывернутые на протяжении десятка метров из своего естественного ложа.

Только теперь я понял, что мы стоим перед той самой дюной, до которой добрались вчера, двигаясь вдоль берега океана. Отсюда нас согнало видение двигающегося грунта за несколько секунд перед взрывом.

В то же мгновение я заметил среди потемневших от взрыва каменных обломков и осыпей кое-что другое, что приковало мое внимание. Я указал туда Гускину, который без слова взялся за управление.

Мы не могли ехать прямо туда. Не то, чтобы эти косогоры были преградой для летуна. Но тогда бы мы пересекли нить света, бьющую из оборванного канала. А этого нельзя было делать.

Широкой дугой, обогнув два-три бархана, лежащие непосредственно за местом взрыва, мы добрались до него с противоположной стороны.

— Такие, значит, дела… — пробормотал Гускин.

Мне он не уделил даже мимолетного взгляда.

У ваших ног лежали лохмотья — это было все, что осталось от живого существа. Не человека. И даже не животного, в земном понимании этого слова. Но это перестает быть важным в районах отдаленных звезд.

Мы отправили автоматы. Молча наблюдали за осторожными, словно бы ленивыми движениями их паучьих лапок.

Пост. Соединенный световодом с базой в горах. Ничто не передает так хорошо информацию, как свет.

Пост, от которого осталась закопченная яма в древней скале, разрушенный канал и это черный предмет, который автомат как раз тащил в багажную камеру летуна.

Гус сказал «они». А не: «наши». Я понял это. Даже слишком хорошо понял. По-крайней мере, мне казалось, что я его понял.

Значит, все-таки световод. Это объясняло строение поля, маскирующего конструкцию сверху. И не только сверху. Так же и со всех направлений, в которых находились принимающие участие в игре стороны.

Я был прав. Это не мы являлись целью атаки, после которой прибрежная равнина подернулась плотной, не дающей дышать завесой. В любом случае — не одни мы.

Автоматы вернулись. Погас оранжевый огонек, говорящий, что люк открыт. На экране компьютера появились первые приблизительные данные.

Белок. Чего больше хотеть можно?

— Внимание, Гус! Внимание, Жиль! — неожиданно зазвучал напряженный голос Сеннисона. — Внимание, океан!

Может, это и к лучшему. Чтобы не оставалось времени на размышления.

Надо выбираться из этой впадины. Расширить поле зрения.

Заурчали двигатели. Внезапным рывком, который вдавил нас в кресла, летун выскочил на гребень ближайшей дюны. Едва я успел разглядеть черные в прибрежной полосе океане, как почувствовал, что кабина быстро поворачивается.

— Что там? — бросил я.

И в то же мгновение заметил бьющие из ближайшего горного хребта три косых столба дыма.

— Все по новой, — неохотно выдавил Гускин.

— Внимание, летун! — голос Сеннисона. — Океан!

Разворот башенки. Треугольник сухой почвы, глубоко вдающийся в море, между жидкими стенами, сдавленными карикатурно сокращающейся перспективой. И в самом центре — фигура человека.

— Вперед! — рявкнул я.

Уголком глаза я заметил движение почвы. Не на нашем участке. На этот раз. У соседней дюны, добрыми двадцатью метрами дальше. Развлечение в самом деле начиналось заново. Милости просим.

Меня охватила ярость. Летун рванулся. Мгновенным движением я установил прицелы. Двигатели — на полной мощности. Что-то шевельнулось неподалеку. Я скорее почувствовал, чем услышал глубокий, низкий вздох. Бродячие скалы. Хорошо. Сейчас последует взрыв. Не страшно. Никакому пылевому облаку нас не задержать. На этот раз мы успеем. Летун вам не вездеход.

Мы пролетели над приплюснутой вершиной очередной дюны. Океан был совсем рядом.

Человек остановился. В руках его что-то замерцало.

Я уже давно узнал его. Давно! Две секунды назад. Вечность назад. Впрочем, не знаю, узнал ли. Я понимал, что это он. Но не допускал мысль эту до сознания. Пока еще не допускал.

— Газ! — рявкнул я.

— Петарду? — быстро спросил Гус.

— Нет.

Прежде, чем человек из океана успел выпрямиться, причем его худая, сутулая фигура как бы выросла из поля зрения объективов, прежде, чем успел вытянуть перед собой невероятно длинные, обезьяньи руки и направить в сторону берега скошенный конец блестящего предмете, Гус нажал на спуск.

Капсула с парализующим газом ударила в грудь. Человек медленным движением опустил руки, неторопливо повернулся к нам спиной и упал.

— Иду, — сказал Гускин, выбираясь из кресла.

— Никуда ты не пойдешь, — бросил я.

И даже сам удивился, сколько злости прозвучало в моем голосе.

Я приблизился еще на несколько метров и остановился. За нами вроде бы все успокоилось.

Отдал приказ автоматам. Загорелась сигнализация люка. Из-под днища высунулись антеннки первого аппарата.

В то же мгновение пришел удар. Резкий толчок, визг по панцирю, темнота.

— Опять, — прошипел Гускин.

— Не страшно, — процедил я сквозь зубы. — Летун выдержит. А автоматы не заблудятся в пыли.

Весь район затянула, как и вчера, густая, почти черная мгла. Кроме этого ничего не произошло. Время от времени микрофоны приносили отзвуки словно бы какого-то отдаленного, усталого дыхания. Через минуту и они стихли.

Огонек загорелся сильнее и погас. Есть. Мы услышали глухой стук закрывающего люка.

Я встал и подошел к стенке, за которой находилась камера шлюза. Бросил взгляд на счетчик радиации. Ноль. Включил механизм, открывающий дверцу.

Он лежал на металлической, ничем не покрытой в этом месте поверхности, там, где его оставили автоматы. В области правого плеча скафандр его был пробит миниатюрными отверстиями. В шлюзе было тихо. Я очень четко слышал его глубокое, спокойное дыхание.

Не рассматривая, я поднял его, вернуться в кабину и уложил в мое кресло. Спокойно укрепил зажимы диагностической аппаратуры.

Не прошло и трех минут, как он пошевелился, застонал и открыл глаза. Я невольно поднял голову и посмотрел в иллюминатор. Мгла.

— Реусс, — услышал я за собой.

Голос Сена звучал тепло, чуть ли не ласково. Но было в нем что-то, что, например, «Технарю» очень бы не понравилось.

— Лежи спокойно, Реусс, — сказал он.

3

Девять приглушенных, отрывистых звуков. Девять часов утра, похожего на предыдущего и такого же, как все последующие.

Я не буду проглядывать запись. Знаю, что я там писал. Я помню лицо Реусса, таким, каким оно тогда выглядело, каждое выражение, каждое сокращение мышц этого лица, и не считаю, что имею достаточно причин, чтобы пережить это заново.

В кабине было холодно. Я встал и передвинул ручку климатизатора. Невольно скользнул глазами вглубь ниши, где располагалась аппаратура.

Мой «доктор», точная копия того, который остался на родимой базе, покоился в молчаливом бездействии. Достаточно подойти к нему, дать ток в цепи и усесться в кресло рядом. Раздастся низкий, безэмоциональный голос, опережающий мои мысли. Растолковывающий их, терпеливо и просто, как ребенку. У себя на базе я забавлялся подобными «разговорами» часами.

У себя?

Я этого не сделаю. Несмотря на то, что тот, кем я теперь стал, тоже находится у себя. Не в меньшей степени, чем те, которые там, внизу.

Я сконструировал «доктора», а точнее — воссоздал его, в первые же дни своего пребывания здесь. Не помню, на что я рассчитывал. Но, наверняка, не руководствовался мыслью об одиночестве. Если уж чем-либо, то скорее созерцанием враждебного, неприятного. Тогда я еще пытался отыскать в себе следы этого.

Убедился я в одном. Мои автоматы пригодны до тех пор, пока человек на самом деле остается самим собой. В первый раз мне это пришло в голову во время разговора с Реуссом. Потом же все это становится фарсом. Не потому, что автомат излагает, точно, упорядоченно и логично, фальшь. Фальшь эта тоже может послужить пищей для размышлений. Нет. В игру вступает самая элементарная скука. А в моем случае — и нечто большее.

Так или иначе, но мой новый «доктор» вот уже несколько месяцев молчит. И я не вижу, из-за чего бы могло прерваться его молчание.

А с климатизатором я перестарался.

Я изменил положение регулятора и ушел в центр кабины. В любом случае, аппаратурой я обеспечен. Стимуляторов у меня — полный комплект. И я могу ими пользоваться, как только пожелаю. Например, чтобы почувствовать себя в безопасности от себя же самого.

Я неоднократно повторял себе, что именно это, эта возможность, отличает меня от обитателей Четвертой. Но это неправда. И не так важно, отчего неправда.

Посмотрим, что станется с теми, внизу. Я называю так «копии», хотя это не имеет смысла. Главный экран в моей кабине, на который автоматы транслируют изображения с фермы, повешен несколько под углом. Это производит впечатление, что я наблюдаю за поверхностью с высоты космической станции.

Что с ними будет? Я знаю одно. Теперь я не стремлюсь к иллюзиям, поскольку смог обходиться без них с самого первого дня. С первой недели. С первого месяца.

Впрочем, что бы они могли сделать? И пускай перед отлетом Сеннисон и прочие и себя, и меня уговаривали, что только поэтому они позволяют мне остаться. И если они вели себя при этом так, будто сами наисерьезнейшим образом убеждены в этом.

Забавно. Я, со своей ненавистью, которой ничего не могу противопоставить, должен выискивать признаки агрессивности в копиях. Гораздо лучше, что все это — только отговорки. Даже если они и в самом деле — машины, созданные для войны.

А я кто такой? Во всяком случае, не тот субъект, которого я могу видеть в зеркале. То, что всему остальное: мозг?

Я подошел к экрану. Показалось изображение фермы, в общем виде. Я дал увеличение.

Вот они. Сидят за длинным, деревянным столом, частично прикрытым от солнца выступающей крышей веранды. Мужчины раздеты до пояса, и только Муспарт, один из трех, не знаю — который, так и не скинул с себя зеленую сорочку без рукавов, сшитую из какого-то чехла. Теперь из дома появилась Нися с большим тяжелым подносом. Один из мужчин поднялся, чтобы помочь ей.

Это он.

Я невольно отшатнулся. Но я — спокоен. Это «я спокоен», я повторяю при каждом сеансе связи. Когда я чувствую, что мне это не помешает.

Теперь ничто во мне не дрогнуло. Что-то изменилось. Я осознал это в то же мгновение, как только увидел его. Но не стал размышлять об этом. Чтобы не нарушать своего спокойствия, которое на этот раз не было надуманным.

Може. Петр. Могила первого, или — быть может — второго, находится на окруженной высокими деревьями поляне, в полутора километрах к западу от строений фермы. В той могиле должен лежать кое-кто другой.

Я.

Я?

Нися и Може справились с подносом. И присоединились к остальным. Освещенные косыми лучами заходящего солнца, за этим длинным столом, они выглядели фермерами со старинной, музейной картины.

Утром исполнился ровно месяц с моего последнего посещения Четвертой Планеты. Полечу. И не опоздаю. Я точно придерживаюсь установленного самим собой распорядка этих «визитов», словно дело в самом деле касается детально запланированного эксперимента.

Утром.

У меня есть время поразмыслить об этом. А пока меня ожидает ежедневный обход наблюдательных постов. Я проверю записи автоматов, вернусь, и как всегда, возьмусь за писанину часов до двух ночи.

* * *

— И все же, как это было… с тобой? — спросил наверно уже в пятый раз Сен.

Он мог бы и не спрашивать. И даже — не должен был.

— Не знаю, — ответил Реусс, в его голосе не было ничего, кроме смущения.

Он помнил посадку «Анимы». Мог в точности описать, как разворачивались события двадцать четвертого сентября две тысячи восемьсот тридцать второго года. Однако, все, что касалось обитателей планеты, их цивилизации, роли, которая была отведена в ней людям, оказывалось «не знаю», и Сеннисон имел уже достаточно времени, чтобы смириться с этим. Теперь он попробовал подобраться с другого бока:

— В ста метрах отсюда, — он кивнул в направлении иллюминатора, — находится могила. Знаешь, кто в ней лежит?

Реусс вздохнул и неожиданно улыбнулся. То была улыбка хулигана, которому перед операцией на нем самом хватило сил пошутить.

— Нет, — спокойно ответил он. — Но догадываюсь. Достаточно на тебя посмотреть…

— Ты сам, — выпалил Сеннисон.

Реусс кивнул.

— Этого я и ожидал, — безразличным голосом заявил он. — И все же ты ошибаешься. Вот я, сижу перед тобой.

Я воспринял это с удовольствием. Сен начинал раздражать меня. Он никак не мог расстаться с уверенностью, что вытянет из Реусса что-нибудь, что сможет сразу все прояснить. Например — описание дороги к остальным членам экипажа «Анимы». Мы уже располагали полной записью проекции его мозговых полей. Автоматы подвергали его всевозможнейшим тестам. На все это ушло битых три часа. Но Сен верит в «живое слово». И никак не хочет признать свое поражение.

— Тогда, быть может, ты соизволишь сказать нам, — резко произнес он, — кто же именно там лежит? Если ты сидишь здесь?

— Реусс, — спокойно ответил Реусс. — Но не могу сказать вам, какой из серии…

Сен прикрыл глаза. Гускина прямо передернуло.

— Это ты знаешь?! — выкрикнул он.

— В том то и дело, что не знаю…

— Гус спрашивает, — вмешался я, — знаешь ли ты, что туземцы вас, если так можно выразиться, использовали… Разумеется, — тут я повернулся к Гускину, — он об этом знает. И дал нам достаточно ясно понять это. Только вы продолжаете делать вид, что вопрос этот — табу. И играете в деликатность, которая никому не нужна, а уж Реуссу — наверняка. Скажи им, — обратился я непосредственно к нему, — как они это делают? И где? Ведь не в океане же?

Стало тихо.

— В океане, — ответил немного погодя Реусс. — Это — единственное, что я знаю наверняка. Обо всем остальном… — он пожал плечами. — Что касается той могилы, — добавил он чуть позже, глядя в глаза Сеннисону, — то в ней лежит действительно Реусс. Не какой-либо автомат, или другой объект, только внешне напоминающий Реусса, но лишенный его памяти, лишенный запечатленных в сознании и подсознании качеств, которые и характеризуют человеческую личность по мере ее развития. Самый настоящий Реусс. Это так же определенно, как то, что мы находимся в системе Фери, и что я сам — самый что ни на есть настоящий…

— Откуда ты знаешь? — В Сене проснулся провокатор.

— Я ведь это видел… К тому же, мы разговаривали…

— Реусс с Реуссом?

Он опять улыбнулся. Но тут же стал серьезным.

— Вы все еще не поняли…

С меня этого было предостаточно. Я встал, подошел к бачку и напился.

— Дай мне тоже, — попросил подлинный Реусс.

Я молча протянул ему наполненный стакан. Я, на его месте, выпил бы Красное Море, чтобы ему не пришлось расступаться по воле великого пророка. Я представил себе Сена, обращающегося к морю с молитвой, и расхохотался. Они с тревогой воззрились на меня, все трое.

Да, только вот это не Сен вышел из моря. И, что еще хуже, речь шла не о Красном Море.

Четвертый час утра. «Идиома» все так же стояла на месте своей посадки, хотя уже никто не ожидал появления уцелевших членов экипажа «Анимы». А будь даже так — это являлось бы еще одним аргументом в пользу того, чтобы немедленно стартовать на орбиту.

И все же мы не торопились. Переглядывались с Реуссом, прислушиваясь к его «беседе» с автоматами, ведь вечер и ночь. Я мечтал только об одном. Чтобы, наконец, болтовня эта кончилась, и мы отправились спать. Я просто засыпал на ходу.

После того, что Реусс только что сказал, мы знали практически все. Но нам потребовалось дьявольски много времени, чтобы понять это. Что он ничего больше не скажет, потому что говорить больше не о чем. Автоматы справились бы с этим в несколько минут.

Я посмотрел на Реусса. Он выглядел крайне усталым. Я повнимательнее пригляделся к его лицу. Вот тогда-то мне и пришло первый раз в голову, что те самые автоматы, с которыми я так сжился, которые стали для меня так же необходимы, как для другого — друзья или противники, сохраняют свой смысл лишь до тех пор, пока человек продолжает оставаться самим собой.

Любопытное открытие. Единственным его слабым местом было то, что оно могло иметь касательство только к Реуссу. И ни в какой мере не распространялось на нас.

Мы уже знали, что произошло с «Анимой». Они тоже приземлились возле океана. И не особенно тревожились насчет того, что происходит у них за спиной. Движение склона и взрыв произошли одновременно. Тотчас же рассыпались антенны.

Потеря связи не означала еще катастрофы, как мы думали раньше. Они еще смогли просуществовать нормально около двадцати минут. Подняли корабль в воздух. Убедились, что все побережье затянуто черным туманом, и решили, что единственное, что им остается, это поискать счастье в океане. Они опустились на воду в нескольких сотнях метров от берега, напротив того места, в котором произошел взрыв. Точнее, так они тогда думали.

И — ошибались. Но откуда они могли знать? Несколько минут они пытались и без каких-либо особенных происшествий оказались на дне. И даже не очень глубоко. Реусс утверждал, что до поверхности не больше тридцати метров. Зато вся аппаратура корабля, от двигателя главной тяги до зажигалки, перестала отзываться на приказы. Остановились компрессоры. Они начали задыхаться.

Так продолжалось минут десять. Не больше. А потом бортовая аппаратура, словно ничего не происходило, возобновила нормальную работу. Но не вся. Глухими ко всем попыткам и способам остались генераторы излучателей и двигатели.

Скорость, с которой обитатели океана разобрались что к чему, кое-что о них говорила. Это было для нас первым практическим упражнением, которое следовало из Реусса. Но я бы соврал, сказав, что оно было для нас утешающим.

Вслед за этим последовал ряд других указаний, не менее обнадеживающим. Реусс не знал, каким образом он сам и остальные члены экипажа покинули ракету. Он запомнил тесные, словно бы стеклянные помещения, в которых их держали. Их разъединили, но они могли общаться между собой, словно находились не дальше, чем в нескольких метрах друг от друга.

Реусс не смог определить, как долго они там находились. Им казалось, что прошли месяцы. Судя по отсчету времени, им это не только казалось. В любом случае, у них было достаточно возможностей для обмена мыслями. Но только в первые дни они говорили о том, что их поджидало. Потом же — вспоминали базу, даже Землю. Вслед за тем дошла очередь до каких-то глупых игр, позабытых с детства.

Я мог себе это вообразить. Вокруг них ничего не происходило. Настолько ничего, насколько это возможно. Они не ели, но и не ощущали голода. Физиологические функции не доставляли им никаких хлопот. Время от времени они замечали какое-то движение за стеклянными стенами своих камер, но ни разу не смогли определить его, сопоставить с ним что-либо конкретное.

Неподвижность, тишина, свет. И дружеский флирт. Надо было быть с базы на Проксиме, чтобы не свихнуться от этого.

Я упомянул о свете. Это началось позднее. Пространство возле них неожиданно прошивали невероятно яркие, невыносимые для глаз лучи. Они сами себе начинали казаться прозрачными. Чувствовали, что излучение проникает в самые крохотные клеточки их организмов, как оно расщепляет их, ощупывая каждый атом по отдельности. Их охватывал страх, что они перестают представлять из себя стабильные структуры. Реусс говорил, что это впечатление было самым сильным из всех, с которыми ему приходилось сталкиваться в жизни. Ему приходилось прикасаться к голове, плечам, шевелить руками, чтобы убедиться в их наличии, в том, что они составляют единое целое с прочими органами.

Длилось это, обычно, не дольше нескольких десятков секунд. Но повторялось все чаще. И регулярнее. Дошло до того, что они безошибочно предчувствовали каждый «сеанс». Нервная система людей превратилась во что-то типа будильника. Они не думали, что их положение может еще больше ухудшиться. Я способен в это поверить.

Но они ошибались.

Это началось сравнительно недавно. Две-три недели назад. С того дня они перестали вспоминать Землю.

Первым оказался Муспарт. После очередного светового «сеанса» Реусс спросил у него о какой-то несущественной мелочи. Муспарт ответил — на два голоса. Точнее, голос был тот же самый. Но принадлежал двум людям. Потом появились следующие. Порой Реусс, как он выразился, насчитывал до одиннадцати двойников.

С этим они освоились быстрее, чем можно было предполагать. Их нервы, должно быть, были притуплены выматывающие бездельем. Однако, они сохранили трезвость мышления. Темой их разговоров, так как несмотря ни на что, они вновь начали переговариваться между собой, вновь стало их нынешнее положение. Для тех данных, которыми они располагали, они смогли разобраться в нем достаточно ясно.

Во-первых, они установили, что «размножение» происходит во время облучения. Реусс, будучи биохимиком, даже разработал гипотезу. Согласно ей, обитатели океана добились гораздо большего, чем мы, прогресса в области пороговой логики. Это дало им знание о любых нейропсихических структурах, что, в свою очередь, явилось основой для сравнительно быстрой расшифровки, так, словно бы и не было чуждых организмов землян. При определенной технологической свободе, в которой Реусс и его товарищи убедились на собственном опыте, их «хозяева» не испытывали особых трудностей с изготовлением материала или, если это вас больше устраивает, матрицы. Более точно здесь подходило бы определение «клише».

Все остальное — дело методологии и техники. Что касается последней, они даже не пытались ее вообразить. Они ничего не видели и ничего не знали. Методология же — наоборот — казалась крайне простой. Нечто вроде спектрального анализа. Излучение с неизвестной характеристикой проходит сквозь модель и распространяется дальше, в направлении клише, или же матрицы, на которой запечатлевается запись органических и неорганических компонентов, в пропорциях, в точности соответствующих модели, подвергнутой количественному анализу. По дороге но проходит сквозь аппаратуру, которую Реусс назвал «программирующей линзой», которая фокусирует луч и обогащает его новыми, заранее предусмотренными конструкторами, импульсами. Анализ там переходит в процесс синтеза.

Разумеется, никто из них понятия не имел об излучении такой информационной насыщенности, но безопасном для исследуемого организма. Но, как я уже говорил, технику обитателей океана они обходили стороной.

Приняв это объяснение, которое ничего не объясняло, люди с «Анимы», или — быть может — уже люди с Третьей Планеты Фери, призадумались о том, чего ради хозяева океана доставляют себе столько хлопот. От ответа на этот вопрос зависело многое. Прежде всего, это могло пролить свет на то, что было для них самым важным — чем все это для них кончится.

На помощь пришло время.

Они смирились с фактом, что число их постоянно растет. К этому они попытались как-то приспособиться. Выдумывали имена, в крайнем случае обходились номерами. Но однажды убедились в отсутствии нескольких человек из своей группы.

Невыясненным образом, неожиданно, люди исчезли. Они не ощущали их отсутствия, поскольку каждый, основываясь на собственном опыте, считал, что это касается только «дубликатов», очередных копий. Они просто констатировали факт. Впрочем, поточная «продукция» заполняла пустоту в их сердцах.

Первым, кто вернулся, оказался именно Реусс. Не тот, который сидел сейчас в кресле, опутанный проводами и датчиками диагностической аппаратуры. Но это не имело значения.

На основании того, что они от него услышали, они смогли уточнить свою предыдущую гипотезу. Впрочем, теперь это становилось гораздо большим, чем гипотеза.

Людей использовали для войны против суши. Неплохая идея. Их организмы были приспособлены для функционирования в атмосфере. Так же, как обитателей океана — для существования в воде. Судьба даровала этим последним модели для создания идеальных машин, способных на осуществление самостоятельных действий на поверхности. Они воспользовались шансом. И приступили, если так можно выразиться, к серийному производству.

Из того, что один Реусс рассказывал другому, получалось, что перед человеком, замкнутом в стеклянном коконе, неожиданно оказывается свободное пространство. Впереди видна только суша. Человек инстинктивно начинает идти в сторону берега. Через несколько шагов с удивлением обнаруживает, что его руки сжимают черный предмет, своей формой напоминающий излучатель.

Потом следовало нечто такое, что Реусс, ни один из Реуссов, не мог объяснить. В какое-то мгновение человек замечал движение на суше, ничего конкретного, никакого живого существа, и знал — перед ним враг. Он решал прибегнуть к помощи неизвестного ему оружия. Вскидывал его к глазам. И тогда черный предмет начинал жить своей собственной жизнью.

Тот, кто вернулся, успевал сделать это вовремя. Иным, очевидно, это удавалось хуже. «Наш» Реусс вышел вчера из океана впервые.

Вот и все, что мы услышали из уст первого спасенного члена экипажа «Анимы».

Но так ли это?

Действительно ли человек, который находился перед нами, прилетел сюда с Земли?

Все остальное было не больше, чем дружеской игрой. Философически — прокурорской болтовней, затянувшейся до четырех часов утра. Дымовой завесой.

Любым способом, через силу, от него пытались добиться, кто же он такой. Точнее, этим занимался Сеннисон. Гус вел себя более сдержанно. Он лишь наблюдал за его попытками. Но не больше.

Было ясно, что их усилия напрасны. По одной простой причине. Реусс не знает. Как же это просто. Он — не знает. Он помнит собственное, земное детство, учебу, работу, каждую мелочь из того, из чего складывается личность человека. Друзей своих и недругов. Девушек. Но он отдает себе отчет, что каждый из его двойников, до последнего нейрона скопированный по образцу и подобию оригинала, несет в своем сознании идентичный багаж. Что он мог сказать нам? Что он — именно тот, кого мы помним по базе? Но для этого он был слишком честен. Даже нет. Он был просто исследователем. Человеком науки.

Именно непонимание того, с кем он имеет дело, заставляло Сеннисона без конца задавать вопрос: «Все же, что с тобой было?» И то же самое непонимание заставляло Реусса каждый раз отвечать: «вы все еще не поняли…»

Не знаю, кто как, а я понимал уже достаточно много, чтобы наконец-то отправиться спать. О чем и заявил им.

— Подожди, — ответил Сен таким тоном, каким извещают о приближении великой минуты. Он оставался перед Реуссом в позе фехтовальщика, который только что выбил шпагу из рук противника.

— Если тебе привили чувство враждебности к обитателям суши, то почему, черт побери, ты направил оружие в ту сторону, где находятся люди? То есть — на Жиля и Гуса. Там, на этих дюнах?

Реусс поднял голову и посмотрел на Сена с выражением человека, только что оторванного ото сна.

— Я? — переспросил он с безграничным удивлением. — Что это тебе пришло в голову? Я целился на холмы, за которыми были они…

— А нас не видел? — вмешался Гускин.

Какое-то время царило молчание. Потом Реусс провел ладонью по лбу и опустил глаза.

— Видел… — пробормотал он.

— Ну, парень, — взорвался Сеннисон.

Отдых показался мне преждевременным. Я ждал, что будет дальше.

— Ну, парень! — повторил Сеннисон. — Жители этой роскошной планеты грызутся между собой. Согласен. До уровня технологических существ здесь развилась не одна раса, как на Земле, а две. Или их больше? — мимоходом поинтересовался он.

— Две, — ответил Реусс.

Он внимательно слушал.

— Об этом потом, — махнул рукой Сен. — Сам не знаю, чего ради спросил об этом. Получается, что до определенного момента каждый из этих видов развивался самостоятельно, в собственной среде, осваивая ее и перестраивая по мере развития цивилизации. Они ничем не мешали друг другу. Ведь существует большое естественное различие между образом жизни на суше и в воде. Такое положение дел длилось до тех пор, пока одна из культур, или обе одновременно, не достигли стадии развития, на которой любая цивилизация начинает сталкиваться с явлениями биологического давления. Одновременно она является той стадией, на которой технологические существа не способны на экспансию в районы, где условия существования полностью отличны от тех, в которых они развивались. Нашей естественной средой обитания не являются, к примеру, Атлантический Океан или планеты Проксимы. И все же человек чувствует себя там вполне сносно. Это дело техники, биохимии, биоматематики, наконец… Но хватит об этом. Создавалось ситуация, в которой сосуществование рас, в условиях исключительного права каждой из них на свою собственную среду обитания, сделалось невозможным. И тем, и другим стало тесно. Я понимаю. Понимаю, что при таком положении одна из рас должна исчезнуть с лица планеты. Умереть. Я не хуже понимаю, почему эти, из океана, с такой радостью воспользовались упавшей на них с неба, в буквальном смысле, возможностью, в образе существ, приспособленных к наземному образу жизни, которых только брать, да пускать в серию, но с одной маленькой «поправкой», одним крохотным усовершенствованием, не задевающим даже глубинных слоев нейропсихической структуры.

Он замолчал ненадолго, задумался, обвел глазами меня и Гускина, потом воздел руки к нему и замер на несколько секунд в такой позе, словно позируя для портрета средневекового фанатика. Он все больше раздражал меня, хотя и не могу сказать, чем именно. То, что он говорил, не было глупостью. В отличие от предшествующего.

— Впрочем, не один я, — воскликнул он. — Любой из нас знает, как обстоит дело. Но, все же, есть одна деталь, которая для меня непонятна. И никто другой, кроме тебя, — тут он уперся взглядом в лицо Реусса, — не сможет объяснить этого. Не нам, если ты на это не способен. Себе. Сам подумай немножко. Тем тесно. Все верно. Но, черт побери, какое тебе до этого дело? Ну, привили тебе враждебность к «неземным». Бог с ним. Но ведь ты — Реусс, ты прилетел с Земли, принадлежишь к исследовательскому отряду Проксимы, у тебя в прошлом сотни научных работ, у тебя — приятели на обоих полушариях, ты сохранил память обо всем, что делало из тебя человека… Погоди, — бросил он, заметив нетерпеливый жест Гускина. — Ты высаживаешься на чужой планете, — продолжал он, вновь обращаясь к Реуссу. — Идешь на дно, вместе с кораблем. Торчишь там месяцы… многие месяцы. В один прекрасный день ты выходишь на берег — и видишь людей, которые прилетели спасать тебя, людей, на встречу с которыми когда-либо в жизни ты уже потерял надежду, так же, как и с солнцем, с небом, с миром в целом, ты останавливаешься, и что дальше? Скажи, что? Что ты делаешь? Ты смеешься? Плачешь? Бежишь в их сторону? Нет. Ты помнишь только об одном. Что напротив тебя, на холмах, враг. Враг, который впрочем, не несет никакой опасности твоей расе. Или — несет?

Последнюю фразу Сен процедил сквозь стиснутые зубы. И в ней прозвучало столько злости, что ему самому сделалось неудобно. Он выпрямился, провел по губам языком и задрал голову. Теперь взор его был нацелен на стену, сразу над окаймлением главного экрана.

— Подумай, Реусс, — продолжал он смягчившимся, чуть ли не дружелюбным тоном. — Подумай, насколько сильно должно быть в тебе то, чем заразили тебя создатели… копий. И не удивляйся, что мы хотим, что мы обязаны разобраться с тем, кто же ты на самом деле такой…

В кабине сделалось тихо. Очень тихо. После последних слов Сеннисона тишина эта еще более сгустилась. От нее звенело в ушах. И она протянулась до бесконечности.

Мне расхотелось спать. Это не значит, что я был шокирован. Сен просто вслух высказал то, о чем мы размышляли со вчерашнего вечера. И я не видел причин, по которым мы не могли бы убить на те же размышления еще пару часов этой ночи.

Тем не менее, я ждал ответа.

— Только, черт бы тебя побрал, — неожиданно добавил Сеннисон, словно вспомнил о чем-то таком, что вновь добавило ему злости, — не смей больше говорить, что мы еще чего-то не понимаем. Что мы все еще никак не можем понять…

Реусс выпрямился. И начал откреплять ремни, притягивающие его к креслу диагностической аппаратуры. Движения его были спокойными. Но сам он спокоен не был. И избегал наших взглядов.

Наконец, он справился с датчиками и кабелями, встал и начал кружить по кабине. Потом вдруг задержался перед боковым иллюминатором и уставился в ночь. Он простоял так довольно долго. А потом мы услышали его тихий, словно бы приглушенный голос:

— Вы были правы. Я должен пойти туда. Я пойду туда…

Сен сделал полшага в его направлении и замер.

— Куда, — Гус был вынужден проглотить слюну, прежде чем смог спросить: — Куда ты пойдешь?

— Туда, — ответил Реусс безжизненным тоном, — на могилу Реусса…

Он неожиданно повернулся и шагнул к Сену.

— Да, — очень серьезно произнес он, — то, о чем ты говорил, я действительно не принимал до сих пор во внимание. Это моя вина. Это я не понимал, в чем же дело, а не вы. Приношу извинения…

С меня этого было достаточно. И даже больше.

— От меня вам никакой пользы, — сказал я, вставая. — А через два часа начнет светать. Не знаю, как вы, а я отправляюсь спать. Спокойной ночи.

Никто из них не ответил. Уже в дверях меня догнал голос Гуса:

— Подожди, Жиль! — сказал он, после чего обратился к Реуссу: — Как ты думаешь, нам здесь ничто не угрожает? По крайней мере, сегодня ночью?

Реусс несколько секунд разглядывал его, словно не понимая, что это именно к нему обращаются, потом очнулся и покачал головой.

— Все, кто возвращался, выходили из океана днем. Со стороны этих, с суши, я тоже не стал бы ожидать неожиданностей. В конце концов, это дело между ними и… обитателями моря.

Еще немного — и он сказал бы «между ними и нами». Именно так это прозвучало.

Кроме того, мне показалось, что когда он заговорил о «тех, с суши», глаза его заблестели. Это была мгновенная вспышка, но она мне очень не понравилась. Однако, я мог и ошибаться.

* * *

— Ничего, только потеря времени, — ужасался Гус ранним утром следующего дня, в добрых пятнадцати километрах от места посадки «Идиомы».

Это были первые слова, которые прозвучали в кабине летуна после краткого прощания с Сеном и одним из Реуссов.

Выражение моего лица должно было свидетельствовать о неизменном интересе.

— Люди в океане, а не там. — Гус указал подбородком на виднеющиеся перед нами горы. — Хотел бы я знать, чем мы тут, собственно, занимаемся…

— Ждем, — пояснил я.

Он замолчал.

Я не знаю ничего более пригодного для размышлений, чем рассуждения о том, что именно должно происходить, вместо того, что собственно делается.

Мы уже кое-что знали об одной из сторон, принимающей участие в игре, которая происходит на планете. Верно и то, что судьба членов экипажа «Анимы» непосредственно зависит от расы, заселяющей океан. Но размышления уводят дальше. Дальше… на сушу.

Впрочем, какое значение могут иметь спекуляции на тему принятых утром решений, вопреки тому факту, что именно их мы сейчас и реализуем. Двигаемся в сторону гор. Чтобы взглянуть теперь на сухопутное население.

Мы наискось пересекли равнину, отделяющую предгорья от полосы прибрежных дюн. Теперь, вот уже несколько минут, мы ехали по широкому спуску, отходящему от наиболее выдвинутого на запад горного хребта. Каменные колоссы становились более четкими, сделались прекрасно различными, мы могли разглядеть отдельные грани и пики, пропасти, в которые падали в облаках брызг водопады, даже дороги, словно мы прибыли сюда обыкновенными туристами.

Далеко позади остался район обнаруженного вчера световода и дюны со склонами, каждое мгновение готовыми стронулись с места. Многое говорило за то, что мы приземлились именно в том месте, которое обе стороны избрали районом пробы сил. Трудно сказать, что нам уже нечего было искать там. И если мы все же решили сперва счастья с представлениями наземной цивилизации, то самым разумным было держаться на солидном расстоянии от этого «фронта».

Поэтому мы направились в противоположную сторону. Двигаясь примерно параллельно линии океана, сделав десять километров по равнине, мы повернули под углом в девяносто градусов на восток. Почти сразу же район начал подниматься. Горы были рядом.

Территория оживлялась. Серый гравий, покрытый бесформенными «шариками», уступил место рыжеватой зелени, из-под которой все чаще выступали участки голой скалы, поблескивающие кварцевыми жилами. Нос летуна уже круто задирался вверх, когда появились первые деревья. Я подумал, что здесь все происходит наоборот, на этой некогда симпатичной планетке. Возьмем, к примеру, деревья. Чего бы ради они стали расти на равнине, когда им гораздо проще буравить корнями камень?

Впрочем, с нашей точки зрения, они напоминали скорее древние достопримечательности, а не растения. Их крохотные листочки, скорее даже — чешуйки, образовывали сплошные зеленые стены. За иллюминаторами кабины порой раздавались вполне ощутимые порывы ветра, деревья, однако, сохраняли неподвижность. Они росли на одинаковом, довольно изрядном расстоянии друг от друга и создавали впечатление, что что бы ни произошло, они воспримут это с достоинством. Были они чуждыми и несимпатичными.

Склон все более поднимался, его поверхность становилась круче и круче. На расстоянии в несколько сотен метров над нами была видна окруженная каменными стенами котловина, открытая к западу, и напоминающая старую, заброшенную каменоломню. Именно на нее мы и нацелились, надеясь, что наткнемся на более пологую, в отл


Содержание:
 0  вы читаете: Люди со звезды Фери Ludzie z Gwiazdy Feriego (1974) : Богдан Петецкий  1  1 : Богдан Петецкий
 2  2 : Богдан Петецкий  3  3 : Богдан Петецкий
 4  4 : Богдан Петецкий  5  5 : Богдан Петецкий
 6  6 : Богдан Петецкий  7  7 : Богдан Петецкий
 8  Использовалась литература : Люди со звезды Фери Ludzie z Gwiazdy Feriego (1974)    



 




sitemap