Фантастика : Социальная фантастика : Глава 10. Двадцать первый век : Сергей Петров

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




Глава 10.

Двадцать первый век

Сознание включилось вместе с хлопком двери.

– Проходите, пожалуйста, Илья Евгеньевич, дорогой вы мой, – ласково сказал Саваоф Ильич. – Присаживайтесь. Я понимаю: вы в шоке. Не страшно. Не спешите, придите в себя. Ничего не надо говорить. Вот коньяк, вот кофе. Пейте-пейте, не стесняйтесь, я все понимаю.

Я машинально опрокинул в себя рюмку насыщенной терпким древесным экстрактом жгучей жидкости.

– Дежавю, да? – участливо поинтересовался Саваоф Ильич, наблюдая, как я ошалело оглядываюсь вокруг.

Те же свечи, те же панели древнего дерева, те же тисненые золотом фолианты, тот же снег за стрельчатыми окнами.

– Что со мной? Вы меня спасли?

– Вас – Илью Евгеньевича, или вас – Машу?

– Хоть кого-нибудь.

– Наливайте еще, если хотите. Никого, конечно, я не спас, да и не собирался, потому что это не в моих силах. Маша скончалась три с половиной года назад на Байконуре, при странных и компрометирующих обстоятельствах. Странных, потому что в тот же самый день в Мытищах погиб ее муж, выбросившись из окна их квартиры. Следствие установило, что оба несчастных случая никак не связаны один с другим. Компрометирующих – потому, что смерть наступила от отравления грязным героином, и еще вместе с Машей скончался ее непосредственный начальник, известный предприниматель Михаил Александрович Соболев. Маша похоронена в Подмосковье, родители Максима увезли его тело на Украину, а Соболев лежит, как и предполагал, на Ваганьковском кладбище. Вот и вся история.

– Постойте, как – три с половиной года? – Кажется, я еще чувствовал укус укола на левой руке и горячий гул подступающего наркотического дурмана.

– Да, вот так. Вы не существовали три с половиной года. На Земле сейчас две тысячи второй год, январь месяц. И произошло много-много разных событий. Но, к сожалению, не совсем тех, на которые мы с вами рассчитывали. Однако потеряно не все. Мы существуем – следовательно, мы существуем. И значит, надо продолжать борьбу. Вот именно поэтому я снова вызвал вас из небытия.

– Вы с ума сошли! С меня хватит! То башку дырявят, то героином травят! С мужиками спать заставили! Захотите – убьете, захотите – воскресите! Три с половиной года был не нужен, а теперь опять – «ах, извините, милый Илья Евгеньевич, я вас немножко потревожу». Я сделал для вас все, что мог. Я, как мог, терпел всяческие издевательства. Наконец, я умер во имя вас вторично, и что же, все насмарку? Нет уж, увольте!

– Илья Евгеньевич, не забывайте: я вижу вас насквозь. И неискренность вашего гнева вижу тоже. Между прочим, ваша жизнь в машином теле, насколько я осведомлен, оказалась не так уж неприятна, как вы тут хотите мне представить. А трагический конец… Что ж, давайте будем рассуждать рационально и откровенно. Вы – мой агент на Земле. Единственный агент. Ваше существование само по себе – фактор опасности для Вселенной. Если вы будете действовать слишком грубо или слишком долго, информационный континуум не выдержит напряжения. Поэтому при выборе носителя для своего агента я вынужден принимать в расчет не только его способность выполнить миссию, но и возможность минимизации негативных последствий. Скорая смерть – что может быть более эффективным с этой точки зрения? Но я еще и еще раз вам повторяю: не я организую эти смерти. Я всего лишь выбираю носителей, которые, весьма вероятно, должны вскорости умереть. Согласитесь, что гибель Маши была запрограммирована задолго до вашего вселения в нее. Уже существовал дефектный разгонный блок, Маша уже болела наркоманией и лечилась от нее, Алексея Васильевича уже приставили к Соболеву для присмотра. Даже поездка в Англию была запланирована и организована. В принципе, все вообще могло произойти и без вас, и, если бы произошло, сценарий оказался бы тот же самый вплоть до мелочей. Вы всего лишь подстраховали ситуацию, один-единственный раз чуть-чуть подтолкнули мысли вашей носительницы – и все. Вот именно это и есть то самое, чего я от вас хотел. Идеальная работа. Я крайне вами доволен, да и вы, похоже, тоже.

– И чтобы высказать свое восхищение, вы снова вытащили меня из могилы. Пардон, не меня. Мои многочисленные трупы так и остались разбросаны по разным местам Вселенной, а сейчас перед вами всего лишь еще один рипликант – кандидат в скорые покойники. Вы сказали, что что-то пошло не так? Это значит, мне опять пора собираться на Землю?

– Совершенно верно, – Саваоф с удовольствием наблюдал за моими упражнениями в ясновидении. Как мудрый учитель наблюдает за бесталанным учеником, нежданно пошедшим в рост.

– Ну и в чем же проблема? На Земле еще остались бизнесмены, с которыми я не переспал, киллеры, которые не отправляли меня на тот свет, и изобретатели, чьи гениальные открытия я не подарил миру?

– В свое время посмотрите. Все значительно интереснее и страшнее. Бизнесменов не осталось, киллеров в вашем понимании тоже, да и с изобретателями не все просто. Кстати, не желаете несколько дней отдохнуть, расслабиться? Вам предстоит трудная миссия.

Я вдруг вспомнил, как умирала Маша. Сначала не помнил – а сейчас вот всплыло в памяти. Алексей Васильевич то ли обманул из садистских соображений, то ли ошибся, по национальному разгильдяйству. Наркотик подействовал всего несколько минут, а потом начались судороги.

– Похоже, Саваоф Ильич, вы действительно записали меня в свои штатные агенты. А я больше не хочу на вас работать. И это серьезно. Вам, с вашим бессмертием, этого не понять. А я уже наелся вот так, – я приставил ребро ладони к горлу. – Умирать очень неприятно. И еще более неприятно воскресать, особенно через три с половиной года, если вы не врете. По мере необходимости, так сказать. Вашей необходимости. Так что можете увольнять меня со службы по профнепригодности. Привет.

Саваоф грустно усмехнулся.

– Илья Евгеньевич, дорогой вы мой человек. Я вас понимаю, как никто в ваших предыдущих жизнях вас никогда не понимал. Вам очень трудно. И будет еще труднее, поверьте мне. И все-таки вам придется продолжить работу. Вы не Джеймс Бонд, и не можете уйти в отставку. Вспомните наш прошлый разговор. Мы же все уже обсудили. У нас с вами нет другого пути. Пока остается надежда – надо бороться. Ну что я, в самом деле, банальности вам говорю! В общем, так. Идите в свою комнату, отдохните денек – другой, полюбуйтесь видом Москвы из своих окон, какой она была в вашей первой счастливой жизни. Сейчас она совсем другая. Подумаете – приходите. Продолжим разговор.

– Отдохнуть я еще успею. В перерывах между воскрешениями. А что это за намеки вы тут все время бросаете? Что там такого на Земле произошло? Что с Москвой-то за три года могло статься? Атомная война, что ли?

– Нет, не атомная война. Атомная война пока впереди, если мы с вами ошибемся и в этот раз.

– А-а, так мы все-таки ошиблись? А что ж вы меня здесь расхваливали? Значит, зря девушку отравили? Человечество не вышло в космос с помощью Максова ускорителя?

Саваоф снова усмехнулся. По-моему, за прошедшее с нашей прошлой встречи время он прилично сдал. Куда делся жар, с которым он пытался втолковать мне основы мироздания? В его словах и движениях сквозили грусть и усталость. И еще эти усмешки. Кажется, он все меньше и меньше верил в пользу своих усилий.

– Человечество-то вышло. Только не все, и не за тем, за чем надо бы. Ну что, вводить вас в курс дела?

– Вводите, чего уж там. Я помню ваши слова про мою личную ответственность. Так что валяйте. Что там стряслось, на матушке Земле, без моего присмотра? На три года оставить вас, понимаешь, нельзя…

И Саваоф начал рассказывать. Потрескивали свечи, выстреливая клочки белесого дыма. Скрипел и хлопал далекой форточкой старинный дом, жалуясь на невозможность смерти. Бесконечное черное ничто билось в окна неведомым снегом.

А на Земле зрела всеобщая погибель. Кризис девяносто восьмого, которого все давно ждали и к которому никто не готовился, снова вернул Россию в исходную точку. Только в одну и ту же воду два раза не входят.

Максово изобретение пришлось как нельзя кстати. Алексей Васильевич, добывший его, получил свои пару пуль, как и его подручный Николай. И еще многие, очень многие. Потому что оружие возмездия требует жертв. Возмездия за все: за «придите и володейте нами», за «ножки Буша», за «сытый голодного не разумеет», за Рождество раньше Нового года, за «мы прощаем вам 100 миллиардов кредита», за Маркони вместо Попова… За тысячу лет унижений, снисходительной терпимости и вежливого презрения.

Россия не смогла и не захотела играть по чужим правилам. Гордость нищего паче свободы богатого. Железный занавес снова пал с кулис истории, даже не запылившись там: что есть десяток лет уничижения по сравнению с имперскими веками! Да, Россия была, есть и будет империей! Даже как империя она – уникальна! Ей не нужны колонии: она сама себе и метрополия, и колония. Ей не нужны союзники: она сама себе союзник. Ей не нужны враги: она сама себе враг. Она самодостаточна. Может же Земля существовать, не общаясь с внешней Вселенной, не торгуя с другими цивилизациями и не заглядывая к ним в карман? Так почему же богатая и обильная шестая часть суши, заселенная добрым и мудрым народом, не может наплевать на окружающий мир? Пусть он гибнет в собственных миазмах, пусть гниют его мозги, пораженные ложными ценностями, пусть слабеет его зажиревшее сердце. А мы построим рай на нашей, НАШЕЙ земле!

…Меня будит школьный звонок. Он гремит совсем близко, над головой, и этот гром специально придуман для того, чтобы будить покойников.

Четыре тридцать утра.

– Добровольцы, подъем! Строиться на утреннюю молитву! Пятнадцать секунд! Двадцать секунд! Двадцать пять секунд!..

Дежурный идет по проходам, колотя резиновой дубинкой по металлическим стойкам трехъярусных кроватей. В казарме не продохнуть: воздух тесного помещения за ночь насыщен газами, произведенными пятью десятками человеческих организмов.

Звонок гремит, временами срываясь на звонкие трели.

Сидя на своем шатком третьем ярусе, я лихорадочно распутываю тесемки, которыми на ночь к запястью привязаны сапоги. А попробуй не привязать – точно сопрут. Босиком по снегу не очень-то набегаешься. И сапоги, и бушлат – вот они, здесь же, со мной, на третьем ярусе.

Я что, в тюрьме? Или в армии? Что происходит?

Слышны удары дубинки по чему-то мягкому. Крик дежурного: «Я тебе покажу дедовщину! Встать! Какая-такая температура, сволочь! Ты что, хочешь от молитвы откосить? Встать!» Избиваемый доброволец жалобно вскрикивает.

Да-да, мы же еще на прошлой неделе, на ежедневном общем собрании единогласно проголосовали за применение дубинки для борьбы с дедовщиной. Кто, интересно, сегодня дежурит? Молодец, первым решился исполнить волю собрания. Теперь-то пойдет дело, скоро с дедовщиной будет покончено.

Через сорок пять секунд мы уже стоим на плацу кампуса, оправляя бушлаты под брезентовыми ремнями и запихивая в голенища кирзовых сапог уголки портянок. Сегодня холодно, минус двадцать, наверное. Ветер сечет лицо сухими снежинками. Прожектора заливают плац мертвым голубым светом.

Перед молитвой – поверка. Старший товарищ отряда наизусть выкликает личные номера ста пятидесяти добровольцев, и вызванные отзываются: «Здесь, во имя России!», и выкидывают вперед и вверх сжатые кулаки. Отзвуки голосов старших товарищей и добровольцев мечутся между стенами казарм, уносятся ветром в темное небо, перепрыгивают через ряды колючей проволоки, словно хотят сбежать в недальний лес, но, обессиленные, гаснут на пустом продуваемом пространстве полосы безопасности.

Наконец, поверка закончена. Старшие товарищи отрядов поочередно докладывают вожатому кампуса о наличии людей. На трибуну, под бьющееся на снежном ветру святое черно-желтое знамя, выходит отец Константин. Все снимают шапки.

«Дети мои!» – начинает он утреннюю молитву, и его надтреснутый голос, усиленный динамиками, раскатывается над рядами опущенных бритых голов. – «Вознесем молитву нашу ко Господу нашему Иисусу Христу во благополучие и процветание Государства Российского! Да свершится воля Его, и да даст он нам силы исполнить то, что предначертано, и да пребудет с нами на пути праведном вера истинная, православная! Аминь!»

«Слава Господу! Во имя России!», – кричим мы сиплыми голосами, стараясь переорать соседние отряды. Поднимается колышущийся в такт крику лес рук со сжатыми кулаками.

«А теперь, дети мои, „Отче наш“ троекратно!» – командует отец Константин.

И мы так же старательно горланим: «…да святится имя твое, да пребудет царствие твое…»

Меня зовут Петр. Я родился в 1985 году, в апреле. В те самые дни, когда враги начинали рушить все, что веками создавал великий русский народ. Таким образом, вся моя предыдущая жизнь прошла в период тяжелейших испытаний, посланных Родине дьяволом. Но я не жалею об этом. Я – доброволец! Во имя России!

А меня зовут Илья. И я в ужасе. Последний раз я был здесь, на этой планете, три с половиной года назад, и ничего подобного этому кампусу на ней тогда не водилось. Во всяком случае, я о таком и слыхом не слыхивал. Нет, конечно, существовали колонии для зэков, пехотные полки и черт знает что еще, куда, как баранов, сгоняли молодых парней. Не это привело меня в ужас. Я в ужасе, покопавшись в мозгах своего носителя! Они все здесь – действительно добровольцы! Пришли сами, работают по четырнадцать часов в сутки, без выходных, за тюремную пайку, забивают друг другу мозги цитатами вождей на общих собраниях, молятся истово, и все это – с удовольствием! Добровольно!

Но и это еще не все. За каких-то три года вся страна превратилась в один большой кампус. Народ, уставший от неразберихи бессильных реформ, сплочен, как в годы Великой Отечественной войны. Матери провожают своих детей в кампусы, напутственно крестя и веря в их великое предназначение. Отцы бросили пить и вкалывают на заводах и в колхозах во имя светлой цели. Болтливые политиканы, продажные чинуши, ворюги-бизнесмены и бандиты канули в прошлом, как в грязной луже посреди свалки, в которую они превратили страну.

Ежедневно, в девять вечера по Москве, вся держава, от мала до велика, садится у экранов, чтобы услышать слово кого-нибудь из вождей нации. На Камчатке в это время уже раннее утро, а в Сибири глубокая ночь, но и там все сидят у телевизоров в красных уголках, ибо вся страна теперь живет по единому времени. Вся страна – на круглосуточном боевом дежурстве. Выступают либо президент, либо канцлер, либо премьер-министр, либо руководитель одной из палат парламента. Они по очереди разъясняют народу происходящее вокруг, и истинное знание о Великой России входит в каждый дом, в каждую душу и каждое сердце.

А разъяснять необходимо постоянно. После катастрофы двухтысячного года, когда из-за злонамеренной ошибки в коварно внедренной в наше общество западной компьютерной технике нация оказалась на грани выживания, народ в гневе восстал и сбросил со своих плеч прозападный режим. Весь мир в страхе наблюдал, как Россия покрывается непонятной для чужаков тьмой и грозным молчанием. Они пытались помешать нашему прозрению, завалили гуманитарной помощью, стали засылать всяческих экспертов – специалистов, отвалили кредиты, но и эта новая агрессия провалилась. Потому что в недрах матери-России уже созрели чистые, здоровые силы, и, ведомые Богом и его посланниками, встали на ее защиту. И поставили на пути врагов Веры и Отечества железный занавес.

Враги коварны. Поняв, что диверсиями нас не взять, они пытаются проникнуть в наши души, ослабленные безвременьем либерализма, и уничтожить русский дух изнутри. Вот почему так нужны нам эти ежедневные общие собрания и ежедневное слово наших вождей. Только крепко взявшись за руки, поддерживая друг друга, мы пройдем наш тяжкий путь в светлое завтра.

А их лживые пропагандистские спутники будут продолжать исчезать с чистого неба нашей Родины. И эфир на всех диапазонах будет наполнен нашими песнями. И разлагающая реклама их гнилой жизни никогда не попадет на единственный канал нашего телевидения.

После молитвы, наскоро умывшись под увешанным сосульками краном, я шагаю в строю не завтрак. «Комсомольцы – добровольцы, мы сильны своей верною дружбой…» – разносится над кампусом строевая песня нашего отряда.

Самое страшное для нас – это Интернет. Я помню, какое убийственное влияние на нашу молодежь оказывал он совсем еще недавно, до катастрофы двухтысячного года. Благодаря ему мы возомнили себя жителями мира. Сидя за компьютерами в стране, погружающейся в пучину кризиса, мы блуждали и блудили по всей Земле, думая, что обретаем свободу. А обретали рабство. Рабство перед возможностью смотреть куда хочется, делать что хочется и говорить о чем хочется и с кем хочется. Мы теряли смысл жизни, он растворялся в этом суррогате свободы. Страна мучилась и гибла, а нам не хотелось даже выйти на улицу, чтобы протянуть руку слабому, накормить голодного, поддержать падшего духом. Россия стремительно теряла своих детей.

Но мы вернулись домой из ложного виртуального мира. Когда всем честным людям стало ясно, что дальнейший путь ведет в бездну, государство взяло на себя заботу о развитии Интернета. Сначала вышел закон о государственной поддержке провайдерской деятельности. Вслед за тем лучшие силы и средства направились на развертывание государственной провайдерской сети, качество услуг которой неизмеримо превысило все, что могли предложить частные провайдеры. Да и сами частные провайдеры, понимая бесперспективность конкуренции с государством, с удовольствием меняли свой статус. Успех этой программы оказался ошеломляющим. Очень скоро Россия стала первой страной в мире, каждый гражданин которой, при желании, мог получить качественный и дешевый доступ в Интернет. Мало того. Государство взяло на себя сложнейшую функцию контроля за нравственностью и целесообразностью существования и передачи информации в Интернет. Отныне родители могли спокойно разрешать детям садиться за компьютер, в уверенности, что ни один из тысяч западных порнографических, расистских, антирусских, азартных, бессмысленных и вредных сайтов не попадется им на глаза.

Наконец, государство разработало комплексную программу интернетизации страны. Ее внедрение позволило быстро рационализировать загрузку общественных сетей, радикально сократить непроизводительные расходы личного времени населения, и направить высвободившиеся усилия людей на борьбу с разрухой, оставшейся после власти лже-демократов.

И вот я – маленький винтик в мощном механизме, поддерживающем работу Интернета во благо России. Наш кампус – это один из пяти шлюзов, через которые российская чистая и полезная сеть общается с остальным, наполненным нечистотами, мировым Интернетом. Мы – последний барьер, стоящий на страже интересов Родины, погранзастава виртуального мира.

А по-хорошему, надо бы вообще отключить Интернет. Сколько проблем оказалось бы разом решено! Освободятся десятки тысяч так необходимых стране рабочих рук, занятых сейчас поддержкой сети. И десятки тысяч пользователей смогут заняться общественно полезным делом, а не расходовать впустую электроэнергию для своих компьютеров. Но считается, что издержки такого радикального решения пока слишком велики. Ведь Интернет позволяет нашим ученым получать полезную информацию с западных сайтов, куда ее беспечно выкладывают их умники.

Я черпал алюминиевой ложкой жидкое картофельное пюре из мелкой стальной тарелки, отделял пересушенное рыбье мясо от хрупких костей, и пытался понять своего нового хозяина. Столовая полнилась стуком бесчисленных ложек и звуком жующих челюстей. Никто не разговаривал. Разговоры запрещены. Да и невозможны: некогда. На еду отведено всего пять минут. Не успел – голодай до обеда.

Как случилось, что за такой короткий срок, всего за три года, мозги людей повернулись в черепушках на сто восемьдесят градусов? Страна, пострадавшая от тоталитаризма больше, чем любая другая на земном шаре, вдруг с радостью вернулась к концлагерям, легко отказавшись от всяких попыток к свободе? Если жизнь этих людей такова, как я вижу сейчас, значит, и смерть их тоже ходит где-то неподалеку? Иначе – как заставить миллионы добровольно стать бездумной газонной травой? Только одним способом – безжалостно выпалывая все ростки, хоть сколько-нибудь не соответствующие стандарту.

«Встать!» – командует старший товарищ.

Отряд разом вскакивает со скамеек.

«Выходи строиться! Бегом – марш!»

Мы бежим на улицу, на мороз, под голубой свет прожекторов. Кислый запах столовой остается за скрипучей дверью. Ощущения сытости нет.

Шесть часов утра. Развод на дежурство. Декорация та же, что и на молитве. Окутанные паром строи добровольцев вокруг трибуны. Ночь. Снег. Голос в мегафон:

«Дежурная смена, внимание! Смирно! Слушай боевой приказ! Приказ номер двадцать восемь от двадцать восьмого января две тысячи второго года! Для защиты нашей Родины, Российской Федерации, второй дежурной смене второго отдельного специального контрольно-шлюзового узла заступить! Состав боевых постов! Пост номер ноль – сто один: доброволец Кузнецов!»

«Я! Номер 380839! Во имя России!» – слышится с дальнего конца строя.

«Пост номер ноль – сто два: доброволец-ударник Мухтаров!»

«Я! Номер 008478! Во имя России!»

«Пост номер ноль – сто три: доброволец Ильченко!»

«Я! Номер 397289! Во имя России!»

Через пятнадцать минут после начала переклички очередь доходит и до меня.

«Пост номер два – четыреста тринадцать: доброволец-ударник Лобанович!»

«Я! Номер 044849! Во имя России!» – ору я что есть сил, и выбрасываю над строем руку со сжатым кулаком. Крик получается слабым: скулы сведены ознобом.

Перекличка неспешно продолжается еще полчаса. От холода я уже мало что соображаю. Наконец, с облечением слышу: «Смена! К торжественному маршу! Поотрядно! Первый отряд – прямо, остальные напра-а-во! Шагом! Арш!»

До узла топать строем два километра по лесной дороге. Мы идем быстрым маршем, постепенно согреваясь. «День Победы! Как он был от нас далек!» – мечется в темных промороженных осинниках песня. Глухо хлопают по ледяной корке сапоги.

Саваоф опять даже не намекнул, в чем же все-таки состоит моя новая миссия. Только общая политинформация – и сразу сюда, в добровольную тюрягу. И вообще, после этой второй встречи с ним на душе остался какой-то осадок. Пока не могу понять, в чем дело. Вроде бы был он как-то более участлив, что ли, чем в первый раз. Смотрел на меня с грустью. С пониманием. То ли жалел, то ли печалился.

А с другой стороны, инструктировал, не особо вдаваясь в подробности. Без интереса. Как будто повинность отбывал. Или действительно разуверился? Или мне не доверяет? Но я же выполнил первое задание, по его словам, образцово. Даром, что ли, он меня три с лишним года не тревожил, надеялся, что дальше все само собой образуется. Не образовалось.

Максово изобретение до поры до времени кануло в недрах ФСБ. А когда всплыло – положение в стране уже изменилось кардинально. Да и всплыло оно не так, как нужно. В строжайшей тайне сделаны всего несколько штук летательных аппаратов. Черных, как тушь, угловатых каракатиц, со всеми возможными прибамбасами технологии «стелс». Невидимые и неслышимые, курсируют между тайным объектом в глубине Сибири и орбитой, воруя американские спутники и выволакивая в космос такие же черные боеголовки. Благо, ограничений по весу теперь не существует, так что противорадарная защита – стопроцентная. Вот оно, оружие возмездия. В один не далекий и не прекрасный день вся Земля станет кампусом.

Саваоф-то надеялся, что будет утечка. Думал, кто-нибудь из наших посвященных соблазнится, да и кинет за бугор информацию о максовом ускорителе. Просчитался, дурачок. Даром, что восемнадцать миллиардов лет от роду, а наивный, как ребенок.

Так что американцы до сих пор ничего не подозревают. Нет, конечно, кое о чем они догадываются. Догадываются, например, что у нас развернуто производство новых боеголовок. Но думают, что мы просто модернизируем старые ракеты. Новых-то не выпускаем, не на что. Еще они постоянно удивляются, куда это бесследно исчезают их спутники. Но и в мыслях не держат, что это наша работа. Скорее поверят, что всему виной инопланетяне. Да и как же иначе? По их понятиям, нам сейчас заниматься космосом – все равно что пропахшему мочой бомжу ездить на «линкольне».

Пройдено трое ворот, и вот он, впереди, наш узел. В прошлом – центр космической связи. Пять круглых башен по углам центрального здания увенчаны грязно-белыми, в потеках, полушариями, прикрывающими давно уже бездействующие параболические антенны ТНА-57. Хорошая легенда для стратегического объекта.

Процедура заступления на дежурство долгая и утомительная. Развод смены, построение на посту, прием оперативной обстановки от старой смены, доклад начальнику расчета. Управляемся к девяти часам.

Я усаживаюсь в свое кресло, когда за окнами уже занимается блеклый рассвет. В зале еще сорок таких же рабочих мест: кресло, стол, компьютер, замусоленный оперативный журнал. Сменившиеся добровольцы, оттарабанившие ночную смену, выходят строиться. Им еще предстоит двухчасовое подведение итогов, пеший марш в городок, политинформация, и только потом отдых. Мой сменщик хлопает меня по плечу: «Покедова, Петро, до завтра!» Неформальное общение не возбраняется, но и не приветствуется. Так что с утра это первые человеческие слова, которые я слышу. Я машу рукой ему вслед, и погружаюсь в работу.

А работа довольно простая, но ответственная. Весь трафик между российским и мировым Интернетом проходит через наши шлюзы. Каждый транслируемый кусок информации сваливается на одно из сотен таких же, как у меня, рабочих мест. Я так и этак трясу эту информацию, анализирую ее с помощью разных программ, вчитываюсь, просматриваю, прослушиваю. В итоге, после анализа, выставляю оценку по десятибалльной шкале. Ноль – абсолютно безопасно. Девять – отправлено или запрошено врагом России. Все, что от нуля до пяти, отдаю на отправку. Шесть, семь и восемь – блокирую. Девять – срочно передаю в спецгруппу. Каждый российский пользователь имеет личный счет, на котором накапливаются оценки переданной и принятой им информации. И очень хочет, чтобы средний балл этого счета оказался как можно ниже.

У меня тоже есть желание. Вернее, два. Во-первых, не прозевать девятку. Во-вторых, чтобы мой личный счет контролера не очень отличался от счетов моих соседей по боевому посту. Если однажды окажется, что я выставляю много зеленых оценок, могут обвинить в либерализме. За увлечение красными можно схлопотать обвинение в нарушении права пользователей на свободу информации. Неизвестно, что хуже, потому что итог один и тот же. Приходит офицер из заградотряда и уводит провинившегося добровольца на менее ответственную работу.

Я – талантливый контролер. Я работаю здесь уже полгода. За это время сменился почти весь расчет. Но моих глазах уводили парней, возомнивших себя богами – вершителями судеб. Вслед за ними уводили хлюпиков, так и не сумевших понять важности своей миссии. Нас, старичков, осталось трое или четверо. На моем счету уже три девятки. Это значит, что три врага России обезврежены благодаря моей бдительности. Больше – только у Мухтарова. Он взял пятерых. Канцлер лично приезжал вручать ему орден «За заслуги перед Отечеством». Когда-нибудь, если повезет, наградят и меня. Только надо очень стараться.

А я и стараюсь. Через мое рабочее место проходит электронная почта из четырех спецобъектов. Я не знаю, что это за объекты и где они расположены, но для двухсот яйцеголовых, кующих оборону страны, я исполняю роль римского патриция. Подниму большой палец вверх – будут жить. Опущу вниз – и на их место придет кто-нибудь другой. Незаменимых нет. Есть незамененные. Каждый из нас, ста пятидесяти миллионов, от младенцев до старцев, знает, что он незамененный. Придет пора, и вместе с ней придет замена. Ты пойдешь либо на более ответственную работу, либо на менее ответственную, в зависимости от баланса успехов и ошибок на этой. А на твое место, либо сверху, либо снизу, придет другой. Никто не засиживается. Никто не обрастает знакомствами, связями и блатом. Настоящее, всеобщее равенство, без изъянов. Преданные, старательные и талантливые достигают вершин. Лживые, ленивые и бестолковые опускаются на дно. Общество самоочищается и прогрессирует с невиданной скоростью. Система личных счетов оказалась тысячекратно действеннее, чем все веками существовавшие системы образования и управления. Действеннее даже, чем дарвиновский естественный отбор.

В моей очереди на обработку стоит пять сообщений. На первый взгляд – рутина. Какой-то профессор математики пишет коллеге в Англию, напоминает о встрече на стокгольмском конгрессе в девяносто восьмом году. Вызываю из базы данных Министерства народной безопасности досье на обоих. Действительно, оба побывали на том конгрессе. Англичанин в связях со спецслужбами не замечен. Наш имеет допуск к секретной информации второй категории, но право переписки не ограничено. Наверное, талантливый мужик, раз такая льгота. Еще раз вчитываюсь в текст. Вроде, обычное письмо, никаких тайных намеков, никакой существенной информации. Разве что девяносто восьмой год, старый режим. Сейчас как-то не принято упоминать то время. Страна покаялась и стыдится своего прошлого. А в остальном – письмо как письмо. Ладно, на тебе, профессор, четверочку за бессмысленный треп, общайся дальше со своим коллегой. Но особо не увлекайся, я за тобой слежу.

Второе сообщение поинтереснее. Некий гражданин запрашивает книжонку из библиотеки в Мехико. Книжонка, как выясняется, о буддизме. Между тем гражданин работает инженером по теплосистемам на ТЭЦ спецгородка. Допуска к секретам не имеет, однако и право переписки – «только ответы на личные сообщения». А кому, интересно, он может отвечать лично, если родственников и друзей за границей у него нет, и ни с кем познакомиться он при таком ограничении в принципе не может? И ведь знает же, мерзавец, свои права, так нет же, шлет все-таки письмо. Действительно, в досье сказано, что увлекается буддизмом. Общественная комиссия по свободе совести вынесла уже два предупреждения. Ну все братец, конец тебе. Прощайся со своим инженерством. Ставлю тебе семь баллов. Православие ему, видите ли, не нравится.

Третье сообщение – от девушки. Ого, любовное письмо! А девчонка-то ничего себе, дочка директора института! Странно, что письмо распределили мне, обычно корреспонденция спецноменклатуры обрабатывается в особой группе. Супервизор то ли зевнул, то ли счел любовную тему, да еще от дочки, малозначащей. Так, почитаем… Вот это да, живет спецноменклатура! Отдыхала с папашкой в Ницце, познакомилась с французом. Похоже, даже переспали. И куда только наши смотрят! Это же мог быть вербовочный подход! Да нет, досье на парня чистое. Студент – художник, с разведками никак не связан. Лоботряс приличный, наша девка у него, небось, сто первая, дурочка. Так, есть вложение. Фотография. Посмотрим. Ничего, симпатичная мордашка.

Говорят, нам в чай подливают какую-то гадость, чтобы не особо на женщин тянуло. Мужской добровольческий кампус – не место для любовных томлений. Но, похоже, для семнадцатилетнего организма концентрация маловата. Как только на экране появилось фото круглолицей смеющейся девчонки в обтягивающей футболке, мгновенно навалилась горячая похотливая слабость. Фантазия услужливо подбросила картинку: французик сдирает с влажного от пота, остро пахнущего девичьего тела эту самую футболку, и из-под нее обрушиваются белые, со следом купальника, груди с торчащими коричневыми сосками. Потом его, вернее, мои руки скользят по ее коже вниз, к бедрам, нащупывают узкую ленточку трусиков…

Я осторожно скосил глаза на соседей. Конечно, никто ничего не заметил. У всех полно работы. Сообщения валятся одно за другим. Вот и у меня, пока разглядывал девку, еще два в очередь встали. Отправитель одного – мой старый знакомец, давненько за ним наблюдаю. Чую, принесет он мне однажды девятку, уж больно подозрительный тип.

Я с кратким тайным сожалением убрал фото с экрана. Мир мгновенно опустел и остыл. Вместе с исчезновением фотографии оборвалась моя нежданная связь с чужой красивой и счастливой жизнью. Эти далекие люди могли позволить себе развлекаться на лучших курортах заграницы, заниматься любовью, есть невыразимо вкусную пищу и запивать ее дорогим вином. А я, даже если поставлю сто девяток, никогда не смогу войти в их круг. Я – рядовой доброволец, служу Родине и ничего никогда не попрошу у нее для себя. Ну и ладно. Каждому свое. Пусть живут.

И я понес палец к клавише «ноль».

Пока палец преодолевал расстояние в десять сантиметров, остатки сексуального возбуждения вдруг сменились острым приступом страха. Ты что же делаешь, дурак! Ведь все графические файлы положено проверять вдоль и поперек! Чуть не отправил письмо без проверки! А ведь папашка этой девки – директор того самого института, о котором меня заинструктировали еще в первые дни работы. А может, это контрольное письмо? Заградотряд мою бдительность решил пощупать? Даром, что ли, оно ко мне вне регламента попало?

Я отдернул палец от клавиши, как от раскаленной. Черт, чуть не вляпался. Перевел дыхание, успокоился. Так, смотрим внутренний формат файла. Нормальный формат, без отклонений. Ничего лишнего не приклеено, все, что положено, присутствует. Запускаем распознаватель образов. Все в норме, никаких посторонних элементов на изображении нет. Последняя проверка – на признаки стеганографии. Есть такая технология, позволяет в графические файлы, незаметно для зрителя, впихнуть дополнительную информацию. Ждем… Оп-па! Вот это да! Три признака из пяти! Господи, Спаситель, Всеблагой, Всемилостивый, уберег от греха, не дал погибнуть! Вот так оно всегда и бывает: чуть возомнишь о себе, заест гордыня – и конец тебе. Дьявол стоит за левым плечом, караулит. Я только что почувствовал смрадное его дыхание, и тяжесть его копыта на плече еще жжет и гнет к земле. Но нет, не в этот раз. Еще поживем.

Девятка! Стопроцентная девятка! Немедленно в спецгруппу, пусть разбираются и с девкой с этой, и с папашкой ее и с французиком тоже. Не видать ей больше Ниццы, как своих ушей. Да и жива будет вряд ли. С врагами Родины разговор короткий. Даже если анализатор ошибся, и никакой стеганографии в файле нет, все равно им не поздоровится. Штрафных баллов на личный счет накидают – будь здоров. Считай, крест на карьере.

…И тут включился я. Я чувствовал, как напрягаются мышцы моего хозяина, неся указательный палец к клавише «девять». Все-таки дурачье придумывало эту систему. Чисто по-нашему сделано! Нет, чтобы пронумеровать грехи от единицы до десяти, и пусть ноль обозначает самое страшное преступление, или вообще сделать девятибалльную систему. Так нет же, оказалось, что ноль – самая безобидная категория, а девять – самая тяжкая, но расположены-то они на клавиатуре рядышком! Так что мне достаточно чуть-чуть дернуть палец Петра, нацеленный на клавишу «девять», вправо, – и письмо, в котором фотография круглолицей девушки заключает в себе подробнейшее разведдонесение о черных невидимых каракатицах, уносящих в черное небо черные боеголовки, отправляется во Францию с оценкой «ноль»…

Я тупо сидел перед опустевшим экраном, парализованный ощущением свершившейся непоправимой беды. Это конец. Я не знаю, что произошло. Какая-то судорога. Операторская ошибка. Усталость. Сумасшествие. Не знаю. Но письмо, которое должно было погубить директора института и его дочь, на самом деле погубило меня. Уже ничего не поправить. Надо встать, выключить компьютер, и идти в заградотряд. А там – будь, что будет. Я конченый человек.

А может, ничего страшного? Ну и что ж, письмо как письмо. Их за сутки только через наш зал проходит с десяток тысяч. Авось, последконтроль не заметит, что я отправил фотку с признаками стеганографии. Там же тоже люди, им тоже свойственно ошибаться. Если я ничего никому не скажу, может, и пронесет.

Трусливое решение на несколько минут притупило ощущение страха. Я даже смог заставить себя открыть очередное письмо. Но, сколько ни вчитывался в его строки, смысла не улавливал. Когда же обнаружил, что перечитываю его, по крайней мере, в пятнадцатый раз, понял, что надо идти.

Я не смогу жить со своим страхом. Результаты последконтроля проявятся через три дня. Все эти три дня я буду мучиться неизвестностью, поминутно ожидая, что войдет офицер в мундире с ярко-зелеными петлицами, молча укажет на меня пальцем, и я поплетусь за ним в неизвестность, а все присутствующие станут прятать взгляды, отворачиваться и делать вид, что ничего такого не замечают. Нет, уж лучше пусть все произойдет сразу.

Кто я такой? Винтик в гигантской машине, огонек в пламени великого костра, песчинка в пустыне… Ни роду, ни племени. Сын своей Отчизны. Мне ли, ничтожному, скрывать от нее, матери, свои ошибки и проступки? К кому, как не к ней, пойти мне и покаяться в своем грехе? Она добрая и ласковая. Она поймет и простит. А не простит – значит, так тому и быть. Значит, заслужил. Да будет так.

Я вернул оставшиеся неразобранными письма супервизору, выключил компьютер и встал. Краем глаза заметил удивленные взгляды соседей. До перерыва еще десять минут, вставать запрещено. Плевать. Я сюда уже не вернусь. Из своей стеклянной будки пялился на меня начальник расчета, шаря руками по пульту в поисках телефонной трубки. Под этими взглядами, как сквозь строй, я прошел через весь зал к маленькой неприметной двери. Глазок висевшей над ней телекамеры холодно изучал мою приближающеюся фигуру. Я даже не успел протянуть руку. Щелкнул электрический замок, и дверь открылась. За ней стоял тот самый офицер, и зеленые бархатные петлицы двумя наклонными стрелами лежали на лацканах его мундира.


Содержание:
 0  Абсолютное программирование : Сергей Петров  1  Глава 2. Философия у камина : Сергей Петров
 2  Глава 3. Не переделанная Крыша, какой я ее запомню : Сергей Петров  3  Глава 4. Печальное путешествие : Сергей Петров
 4  Глава 5. Абсолютное программирование. Вводный курс : Сергей Петров  5  Глава 6. Абсолютное программирование. Теоретические основы : Сергей Петров
 6  Глава 7. Абсолютное программирование. Прикладной курс : Сергей Петров  7  Глава 8. Она идет по жизни смеясь : Сергей Петров
 8  Глава 9. Песок Байконура : Сергей Петров  9  вы читаете: Глава 10. Двадцать первый век : Сергей Петров
 10  Глава 11. Чистка : Сергей Петров  11  Глава 12. Финал : Сергей Петров



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.