Фантастика : Социальная фантастика : Царь-Ужас : Геннадий Прашкевич

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу




Многое выпало на долю героя нового романа одного из искуснейших мастеров отечественной фантастики Геннадия Прашкевича. Умело закрученный сюжет, яркие образы, блестящее владение литературным языком, — все это читатель найдет на страницах книги, в которую помимо романа “Царь-Ужас” вошли повести “Парадокс Каина” и “Разворованное чудо” — произведения, давно и заслуженно вошедшие в Золотой фонд русской фантастики.

Панглос сказал так: — Учитель, мы пришли спросить у вас, для чего создано столь странное животное, как человек? — А тебе-то что до этого? — сказал дервиш. — Твое ли это дело? — Но, преподобный отец, — сказал Кандид, — на земле ужасно много зла. — Ну и что же? — сказал дервиш. — Какое имеет значение, царит на земле зло или добро? Когда султан посылает корабль в Египет, разве он заботится о том, хорошо или худо корабельным крысам? — Что же нам делать? — спросил Панглос. — Молчать, — ответил дервиш. Вольтер

Часть первая

СКОРПИОН И ЕГИПТЯНКА

Панглос сказал так:

— Учитель, мы пришли спросить у вас, для чего создано столь странное животное, как человек?

— А тебе-то что до этого? — сказал дервиш. — Твое ли это дело?

— Но, преподобный отец, — сказал Кандид, — на земле ужасно много зла.

— Ну и что же? — сказал дервиш. — Какое имеет значение, царит на земле зло или добро? Когда султан посылает корабль в Египет, разве он заботится о том, хорошо или худо корабельным крысам?

— Что же нам делать? — спросил Панглос.

— Молчать, — ответил дервиш.

Вольтер

1. ЦУСИМА

Семена Юшина призвали на флот из самой глуши Тамбовской губернии.

Была в Темниковском уезде такая деревенька — Гнилой Брод. Окружали ее леса, болота, о море или океане там даже не вспоминали. Правда, много было волков, к ним в Гнилом Броде относились как к комарам — отмахивались. Волк мог выйти из леса и приветливо сказать: “Здравствуй, товарищ!” — на это тоже не обращали внимания. Жизнь текла как везде — сажали картошку, кляли налоги, терпеливо ждали каких-то событий, дивились на ночные звезды, дышали сырыми туманами. Зимой Семен с другими ребятишками бегал на замерзшее болото искать подо льдом пузыри вонючего газа. Найдя такой пузырь, пешней пробивали отверстие, подносили спичку — и поднимался над мерзлым болотом тихий, как бы сонный фонтан огня.

Короче, уголок, в котором вырос Семен, был столь дик, что, очутившись в городе, он уже мало чему удивлялся. Когда удивляет все, удивления просто не замечаешь, бродишь с открытым ртом. Семен и раньше догадывался, что за лесами и болотами, окружающими Гнилой Брод, может оказаться всякое, так оно, в общем, и оказалось, — чему дивиться? Только перед вывесками модных богатых магазинов Семен задерживался подолгу. Качал большой головой, внимательно всматривался в закорючки и палочки, волновался, подмечая цвет той или иной плоскости, — действительно мог стоять часами, пока не заинтересовывал околоточного. Про буквы к тому времени Семен уже слышал, что посредством определенного их соединения можно выражать все то, о чем говорят вслух, но вот рисунки…

А вот рисунки складывались непонятно из чего. И непонятно как выражали самые сложные мысли.

Иногда Семену смутно казалось, что, может, он и сам мог бы что-то такое изобразить. Он приглядывался внимательно, видел мазки, улавливал мысленно ход кисти, иногда даже как бы неряшливый, видел линии, непонятно почему пересекающиеся именно вот так, а не иначе, можно сказать, что совсем не так, как, наверное, вывела бы данную линию его собственная рука, — все равно линии и мазки сливались в рисунок изящного зонта, а то — в рисунок опрятной человеческой фигуры, очень к месту украшенной высокой черной шляпой, а то даже в рисунок совсем необычной мебели. Семен вообще мебель (не деревянные лавки, как в деревне) впервые увидел в Крюковских казарках, а потом на броненосце “Бородино” (в кают-компании и в офицерских каютах), куда был назначен марсовым (спецом по такелажу) после обязательного срока обучения. На флоте, кстати, выявился один-единственный, зато особенный талант марсового Семена Юшина: одним средним пальцем правой руки он мог поднять тяжесть, которую с трудом поднимали два крепких комендора. Конечно, не больше, чем на аршин от земли, но зато именно одним средним пальцем. Всей пятерней почему-то не получалось, видать, таким уродился.

Там же, на флоте, Семен узнал еще одну странную для себя вещь.

Обычно выходцев из таких деревенек, как Гнилой Брод, врожденная жаба давит — скупы они, гребут все под себя, а Семен наоборот в первом же увольнении пропился в стельку. Хорошо, комендор Стасов, с которым Семен закорешился на “Бородино”, подтвердил: если человек любит женщин и хорошую выпивку, значит, он не может быть совсем плохим человеком. Что бы после этого ни случалось во флотской жизни, Семен неизменно оставался ровен и весел. Морские братки относились к Юшину уважительно, хотя, случалось, в увольнении он подводил их под пьяные драки. А пару раз чуть под суд не подвел, очень уж широким оказалось у него сердце.

Умел, правда, и успокоить.

“Ну, пропил ты казенную фланельку, браток, чего не бывает! Зато с бабой познакомился. Хорошая баба, хоть сам беги. Муж-то у нее есть?”

“Говорит, умер”, — ободрялся, поднимая голову, матрос.

“Ну, вот видишь, он умер, а ты живешь, — ласково подхватывал Семен. — Он, оказывается, умер, а ты все еще жалеешь о какой-то фланельке. Ты ж, браток, не собираешься прихватить ее на тот свет?”

“Это зачем же?” — пугался матрос.

“Ну, как зачем? На воде живем”.

Про броненосец “Бородино” говорили, что с этим утюгом не оберешься беды, но Семен таким словам не верил. Громадный корабль вошел в строй прямо со стапелей, ничего удивительного, что многое на нем требовано доводки. Котлы, машины, даже руль только еще начинали работу, а ведь и сапог жмет, пока не разносится. В отличие от многих, марсовой Юшин считал, что лучше его броненосца нет и быть не может корабля. Конечно, в штормовую погоду “Бородино” сильно заваливало на тот или иной борт, особенно когда под завязку грузили углем; как позже подтвердилось, в походе он терял пресную воду, причем непонятно каким образом; не раз опасно выкатывался из строя то вправо, то влево, угрожая столкновением соседним кораблям, — никому так часто, как капитану первого ранга Серебренникову, командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой адмирал Рожественский не закатывал скандалов.

“Безмозглый нигилист! Сучья отрыжка! Чухонской лайбой ему командовать!”

Конечно, это не соответствовало действительности.

Когда 14 мая 1905 года над серой гладью Цусимского пролива появились дымы главных неприятельских сил, команда броненосца “Бородино” (как и команды всех других русских кораблей) была немедленно собрана на шканцах. Энергичнее всех на речь капитана откликнулся зычным троекратным ура марсовой Семен Юшин. Люди, хорошо знавшие Семена (например, писатель А.С.Новиков-Прибой, сам участвовавший в том же морском сражении, только на броненосце “Орел”), позже вспоминали, что марсовой Семен Юшин в то время был плотен, плечист, имел густые усы, которые не жалел склеивать для красоты мылом, тогда усы устрашающе торчали сразу в две стороны, как пики. Слушая капитана (отметил позже в хронике Цусимского боя писатель А.С.Новиков-Прибой), марсовой Юшин смотрел на него так, как истинно верующий человек смотрит на чудотворную икону.

С первых минут боя огонь японской эскадры сосредоточился на флагманском броненосце “Суворов”, хотя, конечно, перепадало и всем другим. “Неожиданно стрельба прекратилась, — писал позже А.С.Новиков-Прибой в своей известной хронике. — Юшин выпрямился и тут только заметил, что “Бородино” выкатился из строя вправо и шел в одиночестве. “Что-то случилось с рулевым управлением, — подумал марсовой, — вероятно, заклинился штурвал в боевой рубке”. Минут через пятнадцать повреждения были исправлены. Когда броненосец поворачивал, чтобы вступить на свое место, Юшин выглянул в орудийный порт. Сбоку боевой колонны, кабельтовых в десяти, горел “Ослябя”, зарывшийся носом в море по самые клюзы. Увидел это и командир каземата Беннигсен, отметивший как бы про себя:

— Недолго продержится на воде.

— Бить их нужно, ваше благородие, японцев-то! — словно пьяный, заорал вдруг Юшин”.

Броненосцу “Бородино” не повезло.

По ходу боя крупнокалиберный японский снаряд разорвался у входа в рубку, полностью разрушив капитанский мостик. Старший штурман Чайковский и младший штурман де Ливрон были убиты на месте, минера Геркена отбросило в сторону без сознания. Старший артиллерист лейтенант Завалишин попытался было сам спуститься с разрушенного мостика, но у него был разворочен живот, он тоже умер. Тем же роковым снарядом убило находившихся в рубке телефонистов и рулевых, а капитану первого ранга Серебренникову оторвало кисть правой руки. Командовать броненосцем капитан больше не мог, его отправили на операционный пункт. Управление перешло в центральный пост, принял его старший офицер капитан второго ранга Макаров.

Выходили из строя орудия и люди, скрупулезно отмечал в своей хронике А.С.Новиков-Прибой, разрушались приборы, увеличивалось число пробоин в бортах. Управлять броненосцем из центрального поста оказалось делом нелегким. Чтобы видеть панораму боя и контролировать его течение, командир должен был постоянно находиться на батарейной палубе или в одной из орудийных башен. Распоряжения отдавались по переговорной трубе сперва в центральный пост, расположенный глубоко в недрах корабля, а уже оттуда, повторенные другими офицерами, поступали к тем, кто должен был исполнять эти распоряжения. Грохот выстрелов, взрывы неприятельских снарядов, громкие выкрики трюмно-пожарного дивизиона, отчаянные вопли и стоны раненых приводили к тому, что слова распоряжений путались, передавались неправильно.

Один за другим под огнем неприятельской эскадры вышли из строя флагманский броненосец “Суворов”, за ним “Ослябя”, за ним “Александр III”.

За головного остался сильно поврежденный “Бородино”.

Казалось, отмечал в своей хронике писатель А.С.Новиков-Прибой, на броненосец обрушились удары тысячепудовых молотов. Он сразу запылал, как деревенская изба. Едкий кислый дым, смешанный с пороховыми газами, через вентиляцию проникал даже в нижние отделения. Марсовой Семен Юшин, работая у орудия, не успевал откашливаться. На глазах Семена убило осколком поручика Беннигсена. Когда с трапа сбежал встрепанный сигнальщик и бешено заорал: “Где офицеры?”, Юшин так же бешено заорал в ответ: “Вот браток, валяется один мертвый! А что?” — “Наверху из строевого начальства никого не осталось! Ищем хоть каких-нибудь офицеров по всем отделениям. Либо убиты, либо ранены. Некому командовать кораблем”.

Когда орудие отказало, Юшин бросился наверх.

Пробегая мимо каюты старшего офицера, он испуганно остановился.

Старший офицер Макаров однажды остановил Семена и ласково сказал: “Не нравится мне, матрос, что бодрости в тебе много”. Но вообще о старшем офицере ничего особенно плохого Семен не думал и был испуган, увидев его каюту. Наружная переборка была снесена. Не входя в каюту, Семен видел стол и диваны и стоявший на столе пустой поднос, все с подноса смело взрывом. Прямо у ног Семена валялся оранжевый апельсин. Схватив его, Семен с жадностью вонзил в него зубы. Кожура горчила, но Семен совершенно не чувствовал горечи.

Потом он вскарабкался на верхнюю палубу.

Тяжко содрогаясь от попадающих в него крупнокалиберных снарядов, “Бородино” продолжал вести за собой эскадру, но огонь его заметно слабел. Пока работали машины, броненосец шел по румбу, заложенному последним живым офицером, а значит, вся эскадра, несмотря на то, что на других русских кораблях были еще живы их капитаны и даже три адмирала, все это время плелась за пылающим кораблем вслепую. Понятно, что так обстояло дело и в те часы, когда эскадру вели “Суворов”, и “Ослябя”, и “Александр III”. Да и как могло быть иначе, если задолго до боя командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой адмирал Рожественский отдал категорический приказ: при выходе из строя головного корабля эскадру ведет следующий мателот.

“Спасайся!.. Спасайся!..”

Не понимая, что происходит, не видя людей, кричащих столь отчаянно, марсовой Юшин, похолодев, бросился к трапу, ведущему на палубу.

С грохотом сверкнула ослепительная молния.

Юшина подбросило вверх, потом ударило плечом и боком о палубу.

Вскочив, он увидел у своих ног оторванную человеческую голову. Со страхом он вскинул руки, не понимая — его это голова или чужая. Оторванная голова странно подмигивала, только тогда Юшин сообразно что голова все же чужая. Орудия на палубе были раз биты, вылетели из цапф, жадный огонь стремительно рвался к груде патронов, недавно поднятых из погреба. Кто-то невидимый крикнул из дыма: “Беги, браток, до кормы! Зови на помощь людей!”

Пробираться по горящему кораблю оказалось невероятно трудно.

На каждом шагу валялись куски разодранного бесформенного железа, опрокинутые, разбитые взрывами переборки. В нелепых позах застыли в переходах трупы. Пороховыми газами разъедало слезящиеся глаза. Семен никак не мог понять, где находится. Потом догадался: на батарейной палубе. Живых людей он нигде не видел и содрогнулся от мысли, что, возможно, остался на броненосце совсем один.

Выскочив на срез, поднялся на верхнюю палубу.

Смеркалось.

Крен на правый борт увеличился.

Мачты броненосца давно снесло, дымовые трубы едва держались, кормовой мостик опрокинуло взрывом. По правому траверзу от “Бородино” еле просматривался сквозь дым и мглу взметаемых в воздух брызг и осколков броненосец “Орел”, весь с носа до кормы окутанный черным ужасным дымом.

В немой оторопи Юшин бросился обратно в носовой каземат, но никого там не нашел. Понимая, что происходит что-то не то (не должна была вся русская эскадра тащиться за мертвым, в сущности, кораблем), он снова вскарабкался на верхнюю палубу. В этот миг “Бородино” страшно содрогнулся от нескольких прямых попаданий и повалился на правый борт. В открытые орудийные порты хлынула ледяная вода и на какое-то время Семен Юшин потерял сознание.

Очнулся он от холода.

Прямо перед Семеном над вспененной качающейся водой чудовищным ослизлым горбом возвышалось мрачное днище перевернувшегося броненосца. Бинты работали, вода бурлила, тут и там мелькали головы моряков. Кто-то сумел вскарабкаться на мрачный горб днища и протянул руку Юшину, но случайной волной его отнесло в сторону.

Как в страшном сне, Семен видел идущие сквозь сгущающийся сумрак пылающие русские броненосцы.

Грохотало небо, грохотал пролив. Огненные смерчи вставали над кораблями. К волнам прилипали клочья серого дыма, раскачиваясь вместе с ними. “Николай I” вдруг увеличил ход, пытаясь встать во главе эскадры. За ним шли, объятые, как и он, огнем броненосцы “Апраксин”, “Сенявин”, “Ушаков”, “Сисой Великий” и “Наварин”. Последним сквозь сумрак прошел вдали крейсер “Нахимов”, странно безмолвный, совершенно прекративший стрельбу, получивший значительные повреждения, а потому так сильно отставший от эскадры.

Вцепившись в случайные обломки рангоута, Юшин жадно всматривался в сумерки. Холодные волны швыряли его то вниз, то вверх. Ему казалось, что он видит над собой свет. Этот неясный свет трепетал, как пламя свечи или, скорее, как бледный факел, над замерзшим зимним болотом. Мелькнула даже мысль, что это подошел к месту боя госпитальный транспорт, но вынырнули из тьмы быстрые черные тени, спугнули видение.

В час ночи, сказано в хронике А.С.Новикова-Прибоя, команда японского миноносца выловила из воды голого человека. Этим человеком оказался марсовой Семен Юшин. Из девятисот человек экипажа броненосца “Бородино” в живых остался он один.

2. МОЯ МАЛЕНЬКАЯ СЛАДКАЯ СУКА

Японский плен не повлиял на характер Юшина.

Б лагере для военнопленных Семен подружился с баталером Новиковым, будущим писателем А.С.Новиковым-Прибоем. Он подробно рассказал баталеру все, что происходило с ним на броненосце “Бородино”. Даже про одиночество на пустом горящем корабле, даже про оранжевый апельсин, подобранный в каюте старшего офицера, рассказал. Умолчал только о странном болотном свете, привидевшемся ему над Цусимским проливом.

В хронике А.С.Новикова-Прибоя глава “Человек, возвращенный могилой” заканчивалась так:

“Неожиданно Юшин увидел, как черная даль засверкала молниями орудий, прорезалась лучами прожекторов, и послышались удары, от которых содрогалась ночь. Неужели эскадра повернула обратно? Багровые вспышки приближались. Вскоре мимо Юшина, в двух–трех кабельтовых от него, по взрытой поверхности моря в беспорядке проползли какие-то бесформенные тени. Он задергался, завопил, а черные тени, грохоча раскатами артиллерийского огня, уходили от него все дальше, в темную страшную неизвестность”.

Как видим, о странном свете, привидевшемся марсовому Юшину, А.С.Новиков-Прибой действительно ни словом не упомянул, хотя слыл писателем, стремящимся к точности.

Наступила осень.

В августе Россия заключила мир с Японией, но с отправкой военнопленных по домам ответственные русские чиновники медлили. Им не хотелось вливать столько прошедших огонь и воду людей в ширившееся революционное движение. Правда, из городка Кумамоту, где располагались лагеря для военнопленных, русских матросов и офицеров перевезли в портовый город Нагасаки — сюда за ними должен был прийти пароход Добровольного флота “Владимир”. Семен подсчитал, что в октябре 1904 года он отправился в поход на восток — наказать микадо за его неуважение к русскому флагу, и вот только сейчас, в январе 1906 года, собирается вернуться, — прошло немало, прямо скажем, немало времени. Ужасы Цусимского боя в голове Семена несколько померкли, к тому же правительство России выдало морякам береговое жалованье, а также морское довольствие. Время, проведенное в плену, всем морякам было зачтено как плавание. В придачу к этому каждый получил дубленый полушубок, папаху и валенки. Папаху и валенки Семен Юшин пропил сразу, но дубленый полушубок почему-то хранил.

И растрачивать деньги не торопился.

Деньги были хорошие, нет слов. Ни до, ни после Семен таких денег уже никогда не видал. В России он собирался уволиться с флота, купить в деревне добротный дом и корову. Ну, а дальше поживем-посмотрим, осторожно думал он, раз Господь в бою уберег, значит, и потом не обидит.

Все, наверное, так бы и получилось, но однажды на островке Катабоко, защищающем бухту Нагасаки от свежих морских ветров, хорошо поддавший баталер Новиков затащил Семена в маленькую японскую деревеньку Иноса, хорошо известную всем русским морякам. За много лет до войны русское правительство купило кусок неуютной скалистой земли, на котором был возведен целый городок — шлюпочный сарай, поделочные мастерские, госпиталь, прекрасное здание морского собрания, где офицеры, а иногда нижние чины (в знак особого поощрения) могли сразиться в бильярд или посидеть в библиотеке. Рядом, в недорогой гостинице “Нева”, можно было снять проститутку. На узких улочках деревеньки Иноса постоянно раздавалась русская, японская, английская, китайская, даже голландская речь. Такое детальное знакомство с деревенькой Иноса закончилось для Семена тем, что он раз и навсегда всем своим молодым горячим сердцем влюбился во французскую проститутку Жанну. А чего другого можно было ожидать от русского моряка, совсем недавно всплывшего из морской могилы?

Часто после ласк Семен и Жанна просто валялись в постели.

Тоскующая по дому француженка, не умолкая, бормотала, нашептывала о своей далекой стране. Поначалу Семену французская речь казалась нелепым горловым клекотом, полным неясных носовых звуков. Одно время он считал, что Жанна простужена и не к месту предлагал клетчатый носовой платок, но потом привык, начал различать отдельные слова, а потом вообще многому научился. Жанна, очень откровенная в своих бормотаниях, считала, что французского языка Семен не знает, а потому и не думала, что он может ее понимать.

Но это было не так.

Цепкая память Семена постоянно работала, через полмесяца он понимал каждое слово любимой подружки. В любом случае, понимал гораздо больше, чем она думала. Просто по доброте душевной Семен старался не показывать этого француженке, чтобы уберечь дуру от душевных травм. К тому же с каждым днем Жанна нравилась ему все больше и больше.

Ну, а бормотание…

Да мало ли…

Одно время он считал, что Жанна вообще нашептывает ему про какой-то сумасшедший дом. Никак иначе быть не могло, ведь жили в этом доме настоящие сумасшедшие. Какая-то тетушка Розали, например, приобрела большие стулья, мраморные столы и кухонную утварь всего за сорок пять франков и теперь подает в маленьком кафе наваристый суп, пикантные сыры, закуски и, конечно, непременное “блюдо дня”, ею самою изобретенное. Правда, напрасно гости стали бы просить добавку. Тетушка Розали, будучи социалисткой, сразу начинает орать, что ни за что не потерпит, чтобы какой-нибудь наглец съедал в ее кафе больше, чем на пять франков.

Может, Семен чего-то не понимал, но тетушка Розали казалась ему дурой.

Такими же дураками казались Семену постоянные гости тетушки Розали: некий Дэдо (грузин, наверное), приятель Жанны, и унылый приятель ее приятеля, имя которого Семен так и не смог запомнить. С приятелем и с приятелем приятеля Жанна надиралась в Париже каждый божий день. На десять франков (пять на каждого, не считая Жанну), качал головой Семен, можно было так сильно и не надираться. Конечно, существуют потребности, которые требуют сиюминутного удовлетворения, но все же…

— Они сумасшедшие? — не выдержал однажды Семен.

— Они художники, — гордо ответила Жанна. — Их ждет слава. Может, слава уже пришла к ним, а я все сижу в Японии. — И тревожно спросила: — Ты знаешь, что такое слава?

— Конечно, — ответил Семен уверенно. — На крейсере “Нахимов” служил комендор Ляшко. Мог выпить литр белой и не закосеть.

— Это слава, — согласилась, подумав, Жанна, — но маленькая. А настоящая слава, это когда тебя ругают во всех газетах.

— Я знаю, — кивнул Семен. — Когда кочегар Ищенко снес топором голову дракону с “Авроры”, об этом писали в газетах. Но я тебе так скажу, — добавил он Рассудительно. — Я, например, сам одним пальцем поднимаю сто восемьдесят килограммов.

— Каким именно пальцем? — заинтересовалась Жанна.

Семен покраснел:

— Средним.

— Это тоже слава, — ласково согласилась Жанна. Она была маленькая и сладкая, а ее груди как раз приходились по ладони Семена. — Но я сейчас говорю о художниках. Они рисуют картины, которые потом не могут продать. Они так могут изобразить бифштекс, что потекут слюнки. Правда, настоящий бифштекс полезнее рисунка, — сказала Жанна, подумав. — Бифштекс можно нарисовать, но сыт им не будешь. У Дэдо, например, франки бывают так редко, что в Люксембургском саду он всегда сидит на общих скамейках, а не на платных стульях, как я люблю. Когда художники нюхают эфир, запах над мастерскими стоит такой, что любопытным соседям приходится объяснять, что так пахнет выдержанная абрикосовая настойка. В Париже за тридцать сантимов можно купить в аптеке большую бутыль эфира, — похвасталась Жанна. — Эфир хорошо усыпляет и не сковывает движений. Видишь много снов с чудесными сновидениями, правда, потом все болит. Так сильно болит, что можно выброситься в окно. А стекольщики стоят денег.

Семен слушал и кивал.

Его рука покоилась на нежной груди Жанны.

У Жанны были огромные притягивающие глаза, взгляд несколько исподлобья, капризные губы, но с Семеном она никогда не капризничала. Бедра и грудь Жанны волновали Семена, но он не ревновал. Эти сумасшедшие парижские художники, о которых она говорила, были очень далеко, к тому же от них действительно несло сумасшествием.

Тот же Дэдо.

Б ресторане Дэдо, как правило, заказывал рыбу, но не одну рыбу или порцию, а сразу, много маленьких рыбок. Они были посолены и поперчены, но, принимаясь за еду, Дэдо все равно густо посыпал рыбок перцем и солью, так ему, наверное, казалось вкуснее. Еще он таскал с собой какую-то книгу (Жанна не помнила — какую) и постоянно бормотал: “Белые волосы, белый плащ…”

— Ты знаешь, что такое стихи?.. — умелые пальцы Жанны начинали сладкую любовную игру, и Семену приходилось выдыхать обреченно: “Конечно”, — хотя представление о стихах не шло у него дальше подлых частушек, которые на “Бородино” сочинял кок Лаврешка.

Впрочем, это было близко к тому, что рассказывала Жанна.

Прижимаясь к Семену, она нашептывала совершенно невозможные вещи.

Так получалось, что глупый Дэдо еще глупее, чем могло показаться с ее слов.

— Однажды я была на вечеринке, — нашептывала? Канна. — Там собрались приятели Дэдо и их подружки. Устроил вечеринку Андре, ты его не знаешь. Он длинный и неприятный, но хорошо целуется. Ему помогали Рене и Гишар, а Дэдо стоял на входе. Он приветствовал гостей и каждому вручал гашиш. Зеленые таблетки глотали как конфетки, — похвасталась Жанна, обволакивая Семена нежным голосом и умелыми руками. — Было весело, — нашептывала она, — решили сварить пунш. Поставили тазик посреди комнаты, наполнили ромом, но ром никак не хотел загораться. Тогда Дэдо плеснул туда керосину. Пламя взметнулось так высоко, что вспыхнул бумажный серпантин, которым была украшена комната. Никто не бросился гасить огонь, — счастливо нашептывала Жанна, еще тесней обволакивая Семена. — Все танцевали под треск пламени. А когда разгорелось слишком уж сильно, Дэдо меня увел. (Жанна все еще думала, что русский матрос не понимает ее клекочущего языка). Я тогда впервые оказалась в мастерской Дэдо. На пыльных стенах висели рисунки, сделанные углем. Ну, знаешь, такие грудастые женщины, которые всегда что-нибудь поддерживают. Он называл их кариатиды. Я думаю, я сама могла бы так рисовать, как он, просто надо догадаться удлинить глаза, голову, тело, чтобы человек на картинке выглядел как огурец. А на полу мастерской, — шепнула Жанна, — валялась каменная человеческая голова (Семен вздрогнул, ему тоже было что вспомнить.) Тоже очень длинная. Над правым глазом головы чернела трещина. “Эта глупая голова смотрит на нас, ты не накинешь на нее что-нибудь?” — спросила я. “Она не может смотреть, — возразил Дэдо. — Это парковая скульптура. Я создаю парковые скульптуры. Они специально ничего не видят, потому что у них нет зрачков”. Я хотела упасть на низкую лежанку, но Дэдо схватил меня за руку. “Не надо туда, — сказал он. — Видишь, там паутина! Этот паук приносит мне счастье”. Так я и позировала, — призналась Жанна. — Я позировала то стоя, то лежа на грязном полу рядом с этой ужасной парковой скульптурой. “Белые волосы, белый плащ…”- пробормотала она задыхаясь, и Семен понял, что раз она так много и так часто говорит о Дэдо, значит, за этим стоит что-то особенное.

— Ты спала с ним, — уверенно сказал он.

— Я ему позировала, — так же уверенно возразила Жанна. — Это важно для любого художника, чтобы ему позировали умело. Смотри, какое красивое у меня тело, — шепнула она, вытягиваясь. — Я позировала Дэдо… И Пабло позировала…

Слово “позировать” не нравилось Семену, но он терпеливо слушал, потому что хотел все знать о Жанне и о ее друзьях.

В Японии Жанна работала, а в Париже жила.

Друзьями Жанны в Париже были только мужчины.

Это потому, объяснила Жанна, что женщины в Париже — создания, как правило, жадные, глупые и не вполне нормальные. А она дружила с Дэдо и дружила с Пабло. Дэдо — аристократ, а Пабло носит нелепую рабочую кепку, из-под которой всегда торчит клок черных волос. Еще он любит дурацкие красные рубашки и заплатанные рабочие штаны. Может, у него талант, задумчиво шепнула Жанна, но это не повод одеваться таким образом. В мастерской Пабло всегда грязно, везде валяются глиняные африканские божки и ужасные анатомические муляжи. Пабло не любит пьяниц, объяснила Жанна, у него жесткое сердце.

Все равно Пабло она позировала.

А еще Жанна позировала какому-то сумасшедшему, который постоянно хотел покончить с собой. И позировала какому-то алкашу, который постоянно напивался с Дэдо и не мог отличить собственных работ от подделок. А еще к ней приставал Анри — конкретный старичок маленького роста. Его прозвали Таможенником. Не знаю, сказала Жанна, может, он, правда, работал на таможне. Несколько раз он завлекал меня в мастерскую и показывал странные картины с изображениями всяких жуков и трав, по-моему, он срисовывал их с открыток. А еще подолгу играл на скрипке. Это Жанне нравилось. Когда старичок играл на скрипке, она пила красное вино и ела фрукты, а руки у старичка были заняты и он не лез к ней, обдавая зловонным дыханием. У его дыхания был запах тлена, подтвердила Жанна и Семен подумал: значит, она, правда, позировала старичку.

Но чаще всего Жанна говорила о Дэдо.

Грузин, наверное, думал Семен. Ему хотелось задушить этого Дэдо, но, похоже, здоровье у приятеля Жанны и без того не было крепким. Он постоянно пил, бранился, скандалил, бросался тяжелыми предметами, ругал клиентов, раздевался догола в публичных местах (Жанна не одобряла Дэдо, но сочувствовала ему), а здоровье было у него совсем не крепкое. Он не знает себя потому, что постоянно пьет, сочувственно объяснила Жанна. У него ужасный кашель. Он аристократ. Он носит куртку и брюки из вельвета ржавого цвета в широкий рубчик. Вместо галстука повязывает широкий бант, а вместо пояса наворачивает длинный шарф.

А рисунки у него странные, вздохнула Жанна.

Длинные головы, глаза как черные головешки, никогда никаких ресниц, длинные носы и еще более длинные шеи. Все равно это лучше, чем рисовать просто окурками или из старых почтовых марок выклеивать пестрые домики и зеленые облака, как это делают приятели Пабло, правда? Однажды я слышала, как Андре говорил, что Дэдо, дескать, не нарисовал ничего достойного, пока не начал употреблять гашиш, но это ерунда. Просто у Дэдо некрепкое здоровье, он постоянно возится с молотком и с твердым камнем, он постоянно вдыхает каменную пыль.

По тому, как глубоко, как нежно Жанна вздохнула, Семен понял, что ей хочется вернуться в далекий Париж вовсе не потому, что это единственный город в мире, не похожий на рвотное (так она всегда говорила), а как раз потому, что там обитает алкаш Дэдо.

Благодаря Жанне Семен забыл обо всем и обо всех.

Баталера Новикова он больше не встречал, ходили смутные (к счастью, не оправдавшиеся) слухи, что энергичного баталера убили во время каких-то матросских волнений. Это было не так, но Юшин все равно не собирался в этом разбираться. Полюбив Жанну, он вдруг понял, что она запросто заменит ему и добротный дом, и хорошую корову. Дошло до того, что Юшин сбежал с парохода “Владимир”, уже подготовленного к отходу в Россию.

Появиться в опустевших береговых казармах Семен не решился.

С дубленым полушубком через руку, с матросским баулом в другой руке он появился в гостинице “Нева”, где снял недорогой номер и заказал Жанну. Сидя на диванчике, он представлял, как весело удивится Жанна, увидев влюбленного русского моряка.

Ждать пришлось долго.

Сперва Жанна была занята с русским офицером, потом ее перехватил толстый немецкий чиновник, тосковавший в Нагасаки оттого, что никто тут не говорил по-немецки. Потом Жанна немного отдыхала и только в одиннадцать часов вечера постучалась в номер Юшина.

— О-ла-ла! Я слышала, твой корабль ушел.

— Корабль ушел, я остался. Ты сильно удивлена?

— Я сильней удивилась бы, найдя тебя на Монмартре, на улице Коланкур.

— Где это?

— Это в Париже, — ответила проститутка, привычно раздеваясь. — Я тебе говорила, что Париж хороший город? Все остальные города по сравнению с Парижем просто рвотное.

— И Нагасаки?

— Нагасаки прежде всего.

— Ты хочешь вернуться в Париж?

— О-ла-ла! — сказала Жанна. — Мне только надо накопить денег.

— Ты уже много накопила?

— Почти больше половины, — честно ответила практичная француженка. У нее были пронзительные и бесстыдные глаза. Рыжие лохмы красиво падали на голые плечи. Пока Семен спрашивал, она успела раздеться догола. — Говорят, сюда идет американский пароход, говорят, он уже в пути, я сразу заработаю на билет до Марселя.

— Когда приходит пароход?

— Может, через неделю. Это же море. Пароход может задержаться.

— Сколько ты хочешь заработать?

Жанна назвала сумму.

— Я дам тебе эти деньги, — волнуясь сказал Семен. — А еще дам теплый русский полушубок. Ты можешь продать его, а можешь носить, это как захочешь. Но все дни, пока американский пароход будет находиться в Нагасаки, ты будешь спать только со мной, договорились? А потом вместе поплывем во Францию.

— Что ты хочешь делать во Франции? — спросила практичная француженка.

— Зарабатывать на жизнь с тобой.

— В Париже я стою дорого.

— Если мы будем вместе, — сказал Семен, — это не будет стоить ни сантима. Ты просто займешься другим делом. Понимаешь?

— Но я ничего другого не умею, — изумилась француженка. Плечи и широкая чистая спина Семена выглядели очень надежными. Она даже провела по его спине длинным ногтем, оставив на коже отчетливый светлый след. — Я могу красиво отдаться, но ничего Другого не умею.

— А чем ты занималась во Франции?

— Позировала художникам.

— Спала с художниками, — горько заметил Семен.

— Не со всеми, — не согласилась Жанна. — Правда, бывала на вечеринках. Я плясала на столе голая в Русском головном уборе. Его называют кокошник. Кель экзотик! Совсем голая, но в кокошнике на голове.

— Сука, — сказал Семен.

— Что значит сука? — не поняла Жанна.

— Маленький русский зверек женского пола, — пришлось оправдываться Семену.

— Хороший зверек? Очень? — спросила, она ласкаясь.

— Очень, — пришлось согласиться Семену.

— Тогда зови меня так. Звучит красиво. Я твоя маленькая сладкая сука. Я правильно это произнесла?

Такой Семен и запомнил Жанну, потому что на другой день его схватила японская военная полиция.

Каким образом он попал на американский пароход, мы не знаем.

Все свои деньги он оставил Жанне и был рад, узнав, что она действительно не принимала в гостинице американских моряков.

Мечтой Семена стало попасть в Париж.

В течение нескольких лет он упорно стремился в Париж, но все время промахивался. В Нью-Йорке в каком-то грязном матросском борделе он подцепил нехорошую болезнь, от которой отделался только в Бразилии. На Филиппинах в пьяной драке осколком стакана ему присадили по черепу, оставив на всю жизнь звездчатый шрам на правой части лба. В маленьких африканских портах он несколько раз цеплял гнусную лихорадку.

Но дело не в этом.

Были города, которые ему нравились, например Стамбул и Малакка.

В Малакке, правда, всегда стояла жара, а в Стамбуле проститутки были как головешки — худые и жадные. Семен упорно рвался в Париж, правда, судьба никак не хотела ему помочь: тонул у берегов Мадагаскара, отставал от своего корабля в Тунисе, на Кипре сидел в тюрьме. Там были очень крупные клопы, таких он не видел даже в Танжере, а в Танжере он тоже сидел в тюрьме. На стене камеры в Танжере было выцарапано гвоздем: “Янакис — за убийство”. Эта надпись здорово веселила Семена. Стоило родиться греком, чтобы сесть в Танжере за убийство! За годы скитаний Семен научился многим языкам в их простых матросских вариантах, научился драться и не жалеть противника в драке. Но ему хотелось в Париж, а его заносило то в Танжер, то в Малакку, а то вообще в Гонолулу. Сперва ему нравилась Малакка, но когда его занесло туда в пятый раз, он решил, что Малакка тоже рвотное. И не потому, что Малакка не Париж, и даже не потому, что в Малакке он всегда напивался страшно, — просто человека нервирует, когда что-то лежит у него как бы совсем под рукой, а вот не дотянешься.

Париж…

Нежный Париж…

Маленькая сладкая сука Жанна…

3. СКОРПИОН И ЕГИПТЯНКА

Летом 1911 года Семен попал в Париж.

Город встретил его неуверенным дождем, потом выглянуло солнце. В кармане лежало почти четыреста франков, неплохие деньги, если вдуматься. Но вдумываться он не хотел. Он волновался. Он в Париже. Жанна не переспала в Японии со всем американским пароходом, значит, верна ему. Правда, в тихом теплом Париже, чуть смоченном каплями дождя, как и во всех других городах, чувствовалось что-то рвотное, а люди не походили на художников. Или типичные буржуа, или типичные клошары — все самое плохое, что Семен слышал о Франции, вдруг предстало перед ним. Даже надпись на уличных писсуарах “Лучший шоколад Менье” не показалась ему остроумной.

Он волновался.

Узнав, что улочка Коланкур находится на Монмартре, Семен воспользовался узкоколейным паровым трамвайчиком. Возле базилики Сакре-Кёр, белый купол которой величественно возвышался над городом, Семена выгнали из вагона, потому что он притворился, что у него нет денег. В конечном счете ему повезло, — рядом не оказалось ни одного фараона. Очень довольный, по кривым плохо вымощенным улочкам, вьющимся по склонам самого высокого парижского холма, он отправился искать улицу Коланкур.

По улочке Норвен он поднялся на площадь дю Тертр.

Тут была тьма мелких магазинчиков и кафе, но Семен не хотел тратить франки попусту. Он хотел найти Жанну, набить морду и выбросить из мастерской этого Дэдо или этого Пабло, а уж потом повести ее в одно из маленьких кафе, прячущихся под красивыми красными в белую полоску козырьками.

“У друга Эмиля”…

“У прекрасной Габриель”…

“У Марии, хорошей хозяйки”…

Все же в кафе “Проворный кролик” (приземистый покосившийся домишко с зелеными ставнями, окруженный грубой нормандской оградой) Семен зашел. Там он разговорился с папашей Фреде — нескладным, заросшим сивым волосом стариком в широченных брюках, в свитере и в рабочих сабо. Он был типичным представителем района, который все тут называли маки — городом шалашей. Обед (вместе с вином) у папаши Фреде обошелся Семену в один франк и двадцать пять сантимов. Это еще больше улучшило его настроение.

— Ищу человека по имени Дэдо, — сказал он старику. — Слыхал о таком, браток? Он художник.

— Как может быть художником человек, который постоянно сидит в кафе и пьет абсент? — Папаше Фреде явно не понравились слова Семена, он подозрительно на него посмотрел. — Еще бы мне его не знать! Этот господин Дэдо должен мне сто франков. Слышите, моряк? Он кормился у меня, а потом удрал. Вы его друг? Вы пришли вернуть мне деньги?

— Никогда не видел этого человека, — моментально отрекся от Дэдо Семен, и это было чистой правдой. Такую чистую правду даже небольшое вранье не могло замутить. — Но мне он тоже должен. Он мне много должен. Теперь я хочу найти его. Если поможете, он, возможно, вернет и ваш долг.

Взглянув на мощные плечи Семена, папаша Фреде усмехнулся:

— У вас, моряк, может получиться. Этот господин Дэдо, которого вы ищете, давно перебрался на Монпарнас. Они все туда сбежали с Монмартра, пьяницы и развратники.

— Похоже, вы не любите художников?

— Я похож на педика? — возмутился папаша Фреде, но цель, так благородно поставленная Семеном, его явно привлекла. — Отделайте его, моряк, хорошенько отделайте, он заслужил это. Напомните ему о долгах папаше Фреде. Если он вернет мне долг, моряк, вы можете целых две недели подряд получать у меня аперитив бесплатно.

Семен кивнул.

Весь день ушел на поиски.

Улочки и площади ему надоели. Они, наверное, были красивыми, но нельзя сразу так много красивого.

Дешевые веселые бистро…

Неровно вымощенные мостовые…

Тяжелые битюги, запряженные в длинные фуры…

Бродячие фокусники, шарманщики… Желто-коричневые ассенизационные бочки… Ноги у Семена болели, но он чувствовал, что цель близка, потому что добрался наконец до перекрестка бульваров Монпарнас и Распай. Здесь тоже оказалось множество маленьких магазинчиков и кафе, в которых пахло потом и винным перегаром, зато кофе и рогалик стоили всего пять сантимов. Все равно Семен проходил мимо. Что-то подсказывало ему, что в такие случайные места человек, ждущий славы (может, уже дождавшийся) не пойдет. Скорее он заглянет в одно из четырех заведений, украшавших собой указанный перекресток, — “Кафе дю Дом”, кафе “Куполь”, “Ротонда” и “Клозери де Лила”.

Подумав, Семен выбрал “Ротонду”.

Может, потому, что вывеска ее была украшена рекламой “Перно”: зеленая бутылка и две рюмки на черном фоне. Если бы Семен был художником, он рисовал бы только такие картины.

Комната с деревянной стойкой, за ней еще одна, заставленная столиками. Дым от трубок и сигарет застил воздух, свободных мест не было, но Семен понял, что сделал правильный выбор. Только отсюда он увидел, что темно-красные бархатные драпировки “Кафе дю Дом” предполагали гораздо более наполненный, чем у него, кошелек. А в “Ротонде” царили рабочие спецовки и вязаные фуфайки с потертыми рукавами. За рюмочкой “Перно”, такой же зеленой, как на рекламе, расположился за угловым столиком мрачный человек в коричневой куртке, похоже, надетой прямо на голое тело. Рядом сидела негритянка, одобрительно глянувшая на широкие плечи Семена.

Семен подошел к стойке.

Рыхлый господин с почтенной сединой и аккуратным пробором (владелец кафе мсье Либион) поставил перед Семеном стаканчик с аперитивом, но Семен отрицательно покачал головой.

— Хотите вина?

Семен молча кивнул.

Он не собирался вступать в расспросы сразу, это распаляет людей.

Он собирался отдохнуть и присмотреться к людям, тем более что посетители “Ротонды” выглядели все же подозрительно, особенно бледный черноволосый человек, перед которым лежало несколько листков писчей бумаги, испачканных кофейными пятнами. Свободных мест в шумном кафе не было, но бледный человек занимал весь столик, никто к нему не подсаживался. Волосы у него были даже не черные, а густо синеватые, как у американского индейца, а вельветовая куртка расстегнута. Из кармана куртки торчала книга, но как раз она меньше всего интересовала Семена.

Подумав, он подошел и решительно сел напротив черноволосого.

Взглянув на широкие плечи Семена, черноволосый решил не возражать. Потом улыбнулся и бросил перед Семеном пачку фотографий. Приторговывает порнографией, решил Семен, но отодвигать фото не стал, развернул перед собой веером.

Каменные скульптуры.

Их, наверное, расплавили.

Под действием адского огня скульптуры вытянулись и деформировались.

Очень длинные головы, Семен не видел таких даже в Африке. Пустые глаза без ресниц и без зрачков, ужасно длинные носы и длинные шеи. В принципе, тоже порнография, подумал Семен.

— Вы этим торгуете?

— Сто франков.

— За любую?

Черноволосый кивнул.

— Жаль, у меня нет ста франков.

— Если найдете пятьдесят, мне хватит.

— Хорошо, браток, — весело кивнул Семен. — А как увидеть саму скульптуру?

Он не собирался расставаться с пятьюдесятью франками, просто знакомство с художником возрождало в нем многолетнюю надежду найти Жанну. Без Жанны даже Париж был для Семена как рвотное. А обещание никогда не означает исполнения, это следует помнить даже художникам.

По узким переулкам черноволосый (правильнее, может, синеволосый) не торопясь вывел Семена на строительную площадку. На заросшем травой участке недавно начали возводить жилое здание, — торчали из земли сваи, тяжелой пирамидой возвышались каменные блоки для фундамента. Черноволосый нежно провел рукой по теплому камню. Это моя мастерская, сказал он. Хорошее место для моих вещей. Черноволосый так и сказал — la chose (вещь). Иногда я так увлекаюсь, сказал он, что пропускаю обед у Розали. Она много ругается, но я все равно опаздываю. Мне приходится работать при луне, улыбнулся черноволосый, поэтому я не всегда могу прийти в правильное время.

— Но где же ваши работы?

— Посмотрите сюда…

Черноволосый осторожно обвел Семена вокруг каменной пирамиды и остановил перед отдельным каменным блоком, поставленным на попа. Наверное, этот блок привезли последним и поленились или не успели уложить в пирамиду. Наверное, строители еще не видели результатов работы черноволосого. Они бы удивились, обнаружив, что кто-то придал каменному блоку сходство с женским лицом, правда непомерно удлиненным.

— Это твердый камень? — по-хозяйски спросил Семен.

— Не имеет значения, — улыбнулся черноволосый Волосы у него отливали явственной синью. — Материал никогда не имеет значения, важно только, чтобы создавалось впечатление твердости. Делай вещь хоть из мыла, лишь бы возникало впечатление твердости. Иногда скульптуры выглядят мягкими, это зависит от мастера. Хоть что используй, они так и будут выглядеть. А другие, даже сделанные из мягкого камня, поражают твердостью. Как эта моя вещь. Разве ты не видишь, моряк? Это египтянка. Я так ее называю.

— С ней не надо больше работать?

— Она само совершенство.

— Она мне нравится, браток, — кивнул Семен. — Но, кажется, она вросла в землю. Я могу одним пальцем поднять сто восемьдесят килограммов, но эта вещь весит больше, даже гораздо больше. И потом, что я скажу рабочим, когда они сюда придут? Камень наверняка принадлежит не вам.

— Неважно, — раскипятился черноволосый. — Разве ваш ребенок принадлежит акушеру? Я ее создал.

— Нет, так не бывает, браток, — покачал головой Семен. — Купленная вещь должна принадлежать покупателю. Таков закон. Купленную вещь несут домой.

— Не всегда.

— Что вы хотите этим сказать?

— У вас есть выбор.

— Какой?

— Мы можем прямо сейчас пойти на кладбище, это недалеко. На кладбище есть склад надгробий. У тебя сильные плечи, мы украдем кусок мрамора, и я выполню для вас специальный заказ. А если вам не нравится эта мысль…

— Совершенно не нравится.

— Я так и подумал, — разочарованно протянул черноволосый.

— А почему вы не спросите, почему мне совершенно не нравится эта мысль?

— Наверное, вы против прогресса. Вы не социалист. Вы не жалуете строителей. Наверное, вы не хотите, чтобы на этом месте вырос хороший жилой дом. Кроме того, — искренне признался он, — три последних дня я ничего не ел. Только одну булочки за три су.

— Я покупаю.

Эффект оказался поразительный.

Сжатые кулаки черноволосого разжались.

Он засмеялся, как ребенок, получивший желанную игрушку, бережно принял купюру в пятьдесят франков и сказал: “Я угощаю!” И нежно погладил скульптуру по длинному каменному носу.

— Теперь вы можете приходить сюда, моряк, и любоваться моей вещью. Видите, это египтянка. Это настоящая египтянка из России, — загадочно добавил он. И предупредил: — Приходите сюда ночью. Местный сторож любит простое красное вино. Только не садитесь с ним. Вы должны проводить ночи возле моей вещи. Вы обещаете?

Семен весело кивнул.

Конечно, ему было жаль пятьдесят франков, зато в Париже теперь была у него собственность. Я хорошо начал, решил он. Ночи теплые, буду угощать сторожа красным вином. Интересно, как выглядит настоящая египтянка из России при лунном свете? Наверное, неплохо вписывается в пейзаж, высказал он вслух свои мысли, но черноволосый возразил:

— Пейзаж? Оставьте, какой пейзаж? Пейзажа не существует.

— Как? — удивился Семен и неторопливо обвел рукой строительную площадку, домики, тонущие в зелени, высокие белые облака, медленно катящиеся над Парижем. — А это?

— Это не пейзаж, — тоном знатока объяснил черноволосый. — Это всего лишь фон. Идемте, я угощаю.

Угощение оказалось приличным.

— Смотри, — сказал Семен, подкручивая усы, утирая пот, капельками выступивший над звездчатым шрамом, украшающим его лоб. — Кажется, этого человека я видел в Танжере.

— Нет, ты ошибся. — сказал черноволосый. — Это местный мясник. Он всегда ходит в кожаной куртке Он работает на бойне, не трогай его.

— Почему с ним негритянка, а с нами никого нет?

— Потому, что он не еврей.

— При чем тут это?

— Евреи гуманисты, — туманно пояснил черноволосый. Лоб у него тоже покрылся капельками пота. — Не трогай его. Я попробую сам его убедить. Вот увидишь, это сразу подействует. Если не на мясника, то на его негритянку. Этой крошке тоже пора задуматься об истинной любви. Ты не находишь, что она выглядит бледно.

Нет, Семен этого не находил.

Увлекшись, черноволосый полез в карман и извлек из него потрепанную книгу. С книгой в руках он подошел к мяснику и к негритянке. Наверное, хочет цитировать Библию, догадался Семен.

— “Будь сильным и хитрым, — донесся до Семена ровный голос черноволосого. — Победа сама по себе не приходит. Без крови и резни нет войны, а без войны нет победы. — Конечно, он цитировал не Библию. — Если хочешь стать знаменитым, надо уметь нырять в реки крови, питаемые пушечным мясом. — Он цитировал очень даже не Библию. — Цель оправдывает средства. И первое дело, все должны знать: надо иметь большие деньги. А если больших денег нет, убивай, они появятся. Сделайся вором, чтобы окрепли мускулы. Делай гимнастику два раза в день. Будущая слава все извинит, и, может, потом ты сделаешь людям столько добра, сколько зла не успел сделать”.

Произнеся последние слова, черноволосый энергично и неожиданно сбросил с себя штаны и закрутил бледными голыми бедрами перед восхищенно ахнувшей негритянкой.

Мясник обалдел.

Уже в следующую минуты он выбросил черноволосого в мусорный бак, стоявший за раскрытой дверью. Туда же вслед черноволосому полетела книга. И туда же почти незамедлительно полетел сам мясник.

Смеющийся усатый моряк-победитель восхитил негритянку.

Дождавшись, когда мясник, ругаясь, ушел, она встала и пересела за его столик, куда скоро подтянулся и черноволосый.

— Я спал с негритянкой в Африке, — весело признался Семен.

— Почему ты не привез черную подружку в Париж? — заинтересовалась негритянка.

— Она была такая черная, что ночью я ее терял. Не мог найти даже на ощупь.

— Смотри, Либион, как у меня получилось! — крикнул хозяину черноволосый, быстро набросав что-то на листке бумаги, видимо постоянно лежавшей на его столике. — Смотри, я нарисовал эту черную женщину.

— Это проститутка. — Мсье Либион, не торопясь, подошел к столику. Наверное, он считался здесь знатоком и покровительствовал художникам. — Это всего лишь проститутка. Почему она получилась такой кривой?

— Потому что стоит две бутылки вина.

— За проститутку, даже за черную, я не дам и бутылку.

— Этот рисунок стоит больше какой-то одной бутылки вина, — обиделся черноволосый и встал.

— Куда ты? — настороженно спросил мсье Либион.

— Вон к той американской даме. Я покажу ей рисунок. Она богатая американка, у нее много денег, она должна понимать в этом толк.

— Если ты разденешься, тебя выбросят, — предупредил мсье Либион.

Черноволосый отмахнулся. Он неторопливо направился к застывшей от ужаса и восторга американке, но дойти не успел. Как только его ловкая руку скользнула к брючным пуговицам, мсье Либион подмигнул, и вышибала, дюжий серьезный молодец в красной феске, выкинул черноволосого все в тот же мусорный бак, стоявший за дверью.

И сам незамедлительно полетел туда же.

— Уходите, моряк, — озабоченно подсказал мсье Либион. — Не то я позову фараонов.

“Прямо Египет какой-то”, — удивился Семен.

Они ушли, но останавливаться на достигнутом черноволосый не захотел, хотя ангел-хранитель окончательно отступился от него. Из кафе “Дю Дом” черноволосого выкинул мускулистый кельнер Андре (за что сам был незамедлительно выброшен из заведения). Потом они потеряли негритянку, а с ней пятьдесят франков. Семен дал купюру (мельче у него не нашлось) негритянке на вино, и она тут же потерялась.

— Это Париж. Даже негритянку найти в Париже нелегко, — с некоторой завистью покачал головой черноволосый. — Ты сказал ей, что прийти нужно в “Улей”? Ты сказал ей, что “Улей” находится на улице Данциг?

— Откуда мне знать такое, браток?

— Ладно, не жалей, — смирился черноволосый, когда они остановились перед странным домом, похожим не то на огромный запущенный сарай, не то на огромную уродливую пагоду. — Вот “Улей”.

Было тихо, цвели цветы, только со стороны бойни Божирар несло мерзким запахом крови и доносилось приглушенное мычание обреченного скота. Вдали чадили трубы унылой фабрики, будто броненосец поднимал пары. Улица Данциг, плохо вымощенная, грязная никуда не вела. Ну, может, только в близкую осень. Сорняки ядовито зеленели, потому что их постоянно у густо посыпали каким-то порошком от крыс.

— Мадам Сегондэ, — окликнул черноволосый консьержку. — Не одолжите мне семь су? — Как ни странно, денег у него не осталось.

— Лучше я отолью вам похлебки, — мудро ответила консьержка. — Я сварила себе похлебку из картофеля и бобов. Божьи детки, пчелки мои, — заботливо запричитала она. — Вы не всегда приносите мед, а если и приносите, то все равно горький. Но есть надо каждому.

В глубине темного коридора, испуганно почему-то оглянувшись, черноволосый поставил миску с похлебкой перед небольшой серой ослицей, прогуливающейся в коридоре.

— Это художница?

Черноволосый не ответил.

Семен повернулся и сразу понял, почему черноволосый промолчал.

Три плечистых подвыпивших человека, даже не сняв рабочих фартуков, ломились в запертую дверь. На черноволосого и на Семена они не обращали никакого внимания.

— Я сам видел, там баба! — возбужденно выкрикивал один, с толстой веселой мордой. — Франсуа сказал, что тут часто бегают бабы. Они бегают к этим мазилам. Эта была совсем тихая, как мышь, я таких люблю. Франсуа прав, согласитесь, он прав. У него отняли негритянку, пусть нашей станет хотя бы мышь. Зачем пачкунам бабы?

— Это твои приятели? — спросил Семен.

Черноволосый печально покачал головой.

— К кому они ломятся?

— Ко мне.

— А почему ты не скинешь штаны, браток, и не покажешь им то, чего они заслуживают?

Черноволосый печально пожал плечами.

Уже третий раз за день Семен пустил в ход кулаки.

— Я могу одним средним пальцем поднимать сто восемьдесят килограммов, — весело сообщил он восхищенной консьержке, выкинув из “Улья” последнего мясника.

— Это настоящая слава, — понимающе ответила консьержка. — Входите. Вам у нас понравится, моряк. Мясники часто приходят бить наших пчелок, у вас еще не раз будет возможность развлечься. Дэдо! — закричала она черноволосому, заставив сердце Семена радостно вздрогнуть. — Откуда приехал твой друг?

— Из Японии, — сообщил Семен.

— Из самой Японии? — удивился черноволосый. — Это далеко. Я думал, что ты румын.

— Учти, если ты тот Дэдо, которого я ищу, то я приехал бить именно тебя.

— За что? — быстро и с большим любопытством спросила консьержка. — Дэдо, вот тебе семь сантимов, я хочу услышать, почему бить тебя приезжают даже из Японии.

— Где Жанна?

Дэдо, не оборачиваясь, кивнул.

Какая-то мегера с распущенными волосами и в од. ной ночной рубашке (правда, в чулках) приотворила дверь, в которую несколько минут назад ломились мясники (они здорово ошиблись насчет тихой мыши), и заорала:

— Ты пьян, Дэдо? Ты опять пьян? Ты скормил похлебку ослице? Твои гориллы поломали дверь?

— Они хотели тебя изнасиловать.

— Зачем же ты остановил их? Разве ты спишь со мной?

— Это Жанна? — тихо спросил Семен.

— Ну да, моряк.

Мегера перевела жадный взгляд на Семена и подмигнула ему.

Конечно, она его не узнала. Но она увидела пакет с вином и закусками и профессионально подмигнула неизвестному моряку. Несомненно, это была улыбка Жанны, хотя жизнь здорово потрепала маленькую сладкую суку. Втащив мужчин в комнату, она одним махом опустошила половину бутылки и закричала:

— О-ла-ла! Теперь танцевать!

Сбросив с плеч застиранную ночную рубашку, поддерживая ее руками, голая до пояса, пьяная, она трясла наполовину пустыми грудями и, прихрамывая, шла по кругу. Счастливый Дэдо, громко смеясь, швырнул на пол недопитую бутылку и пошел вокруг Жанны. Бутылка попала на каменную голову, валявшуюся в углу, и разбилась. Грязно выругавшись, мегера (по имени Жанна) упала на пол и начала слизывать вино с камня, сплевывая на пол мелкие осколки стекла. Семену показалось, что одна нога у нее деревянная.

Потом Жанна поднялась.

Глаза у нее хищно сверкали.

Отвернувшись, она завернула полу ночной рубашки и вытащила из-под чулка купюру. Непонятно, кому она сунула деньги, но скоро все в мастерской гудело от мужских голосов. Горело сразу семь свечей. Их неровный свет таинственно падал на валявшуюся на полу каменную голову с отколовшимся носом.

— Ничего. Что он откололся, я не жалею, — с удовольствием пояснил Дэдо Семену. — Это совсем неудавшаяся вещь (Он так и сказал — la chose). Я все равно не хотел заканчивать эту вещь.

— А почему у нее один глаз, браток?

— А потому, что когда ты смотришь на мир одним глазом, другим ты непременно смотришь в себя. Понимаешь, моряк? Я хочу вернуться в Ливорно, я там родился. Там, в Ливорно, я всегда гляжу в себя одним глазом. Ты знаешь, что я родился под знаком Скорпиона?

Кто-то запел.

Кто-то упал на плетеное кресло и вместе с ним опрокинулся на пол, кто-то упал удачнее — на низкую лежанку. Пахло потом, чадили свечи, с боен Божирар тошнотворно несло кровью. Под ногами хрустело битое стекло.

— Смотрите, какое красивое у меня тело! — кричала, беснуясь, Жанна.

Кто-то неистово блевал в медный тазик. Это рассердило Дэдо.

— Прекрати, — попросил он, — это тазик для умывания! — но тазик у несчастного не отнял.

Несколько рисунков, приколотых к стене, покачивались от движения душного воздуха. Женщин, изображенных на картинах, Дэдо рассматривал, наверное, сквозь горлышко бутылки, иначе они не получились бы на бумаге такими искривленными.

Кто-то сходил за вином.

Прошла ночь.

Прошло раннее утро и прошел длинный нелепый день.

К вечеру следующего дня Семен проснулся оттого, что над ним стоял совсем голый Дэдо.

— Чего тебе, браток?

— Купи у меня чемодан.

— Зачем мне твой чемодан, браток?

— Это очень хороший чемодан.

— Но зачем он мне нужен?

— Разве мы можем знать, в чем действительно нуждаемся?

— Тогда тем более, браток. Зачем мне покупать чемодан, если я даже не знаю, нуждаюсь ли я в нем?

— Но мне нужно три франка.

— Как ты можешь это знать? — удивился Семен в контексте беседы.

— Знаю, потому что хочу угостить тебя вином.

— Где моя одежда?

— Жанна, где одежда моряка?

Только сейчас Семен обнаружил, что лежит на полу совсем голый. Как в Цусимском проливе. Под ним был подстелен затасканный русский полушубок, несомненно привезенный Жанной из Японии. Потом он увидел саму Жанну, легкомысленно приподнявшуюся над лежанкой:

— Он сам выкинул свою одежду в окно. Сходи в сад, она, наверное, валяется под окном.

Дэдо вышел.

— Ты откуда, моряк?

Он ответил, хотя прекрасно знал, что ответ не имеет никакого значения.

Он терпеливо дождался Дэдо и извлек из тайника куртки последние пятьдесят франков.

— Дэдо, я знаю, чем мы будем теперь угощать моряка! — сварливо, но весело заявила Жанна, бесстыдно поднимаясь с лежанки.

Теперь Семен отчетливо увидел то, чему пытался не верить: левая нога Жанны почти по колено была деревянная. Накинув на себя какое-то слишком уж просторное, можно сказать, бесформенное платье, Жанна кокетливо подмигнула мужчинам и схватила кошелку. Но вдруг взгляд ее заледенел:

— Что у тебя на спине, моряк?

— Я не знаю, — пожал плечами Семен. — Чешется спина. Не знаю.

И сам спросил:

— А что там?

— Там египтянка! Там опять эта проклятая египтянка! У тебя на спине египтянка, моряк! — с ненавистью заорала Жанна. — Ты вполз к нам в жилище, как ядовитый скорпион!

— Он вполз к нам в жилище, как ядовитый скорпион! — с готовностью подтвердил Дэдо. Он протрезвел и был смертельно напуган.

— Египтянка! Я узнаю! Это та проклятая египтянка! — с животной ненавистью орала Жанна, впиваясь обломанными ногтями в лицо Дэдо. — Почему ты нарисовал свою поганую египтянку на спине этого моряка? Ты обесчестил его! Ты на всю жизнь лишил его покоя!

Она, конечно, преувеличивала: в кривом осколке зеркала, удерживаемом на стене тремя гвоздями, Семен с трудом разглядел несколько стремительных линий — очертания длинной, вытянувшейся вдоль его спины женщины.

Может, она и египтянка, кто знает!

Но Жанна ревновала.

Она бешено ревновала.

Она ревновала, как к живой женщине.

Что же касается Дэдо, то он, наверное, изобразил египтянку совершенно автоматически, в обычном пьяном затмении, не отдавая в том отчета даже себе самому. Может, он принял спину спящего Семена за плоскость почему-то вдруг покосившейся стены. Думал о египтянке и изобразил египтянку. Почему нет? Не все ли равно на чем рисовать! Может, он любил свою египтянку так же сильно, как Жанна любила его.

Этого Семен не мог вынести.

— Не кричи, сестричка, — ласково попросил он Жанну. — Это я попросил Дэдо нарисовать египтянку.

— Зачем? — не поверила Жанна.

— Это моя женщина, сестричка. Понимаешь, это моя женщина, — он огорченно развел руками. — Жаль, что тебе не понравилось. Каждому свое. Но пусть она и не нравится тебе, но я — моряк и хочу, чтобы моя женщина везде сопровождала меня.

— Даже если ты пойдешь ко дну?

— Конечно.

— Тогда немедленно пойди и утопись в Сене!

— Нельзя, — торопливо вмешался Дэдо. Он явно боялся потерять египтянку и в то же время боялся Жанны. — Нельзя, Жанна. Моряк обещал нам за работу тридцать франков, — он тщательно уклонялся от возмущенных взглядов Семена. — Сейчас придет Гийом и сделает наколку. Прямо по этому рисунку. Это не займет много времени. Гийом настоящий мастер наколки. Теперь моряк и его женщина всегда будут вместе. Что в этом плохого, Жанна?

И страшно забарабанил в стену соседа:

— Гийом!

Как ни странно, Гийом тут же появился. Это был тощенький паренек невероятно голодного вида. При нем находились кисточки, баночки с тушью и набор игл.

— Падайте на лежанку, моряк, — приказал он, сразу оценив обстановку. Наверное, он был прекрасно осведомлен о всех тайнах соседей. — А ты, Жанна, пойди и купи кофе и рогаликов. Хорошо, если найдется немного вина, — в это паренек, кажется, не верил. — Работа требует времени, я не хочу, чтобы у меня дрожала рука. Подумав, он понимающе кивнул Дэдо, все еще закрывавшему руками исцарапанное лицо: — Ты справился с заказом моряка, Дэдо.

И повторил:

— Иди, Жанна!

— Нет, — заявила Жанна, и голос у нее дрогнул. — Я останусь здесь, а за кофе — и за вином пойдет Дэдо. Я буду сидеть здесь не ради тридцати франков. Я буду от всей души ненавидеть египтянку. Пусть она лопнет. Пусть кожа этого моряка покроется страшными язвами. Пусть корабль моряка в первом же рейсе потерпит крушение. А ты, Дэдо, не ходи долго, не то я отдамся моряку, — угрожающе заявила она к ужасу Семена. — А потом отдамся Гийому.

И все время, пока проклятый Гийом жег спину Семена раскаленными иглами, Жанна сидела и от всей души ненавидела египтянку.

Потом снова появился Дэдо.

Иногда Семен вскрикивал от боли, его отпаивали.

Вино, боль, сетования Жанны смешались в нем воедино.

Он снова видел, как над каменной головой танцевал голый Дэдо, а кто-то неистово блевал в тазик для умывания. Опять мастерская наполнилась друзьями Дэдо и Жанны. Праздник возобновился и шел три дня, пока “то-то не поджег мастерскую. С шумом приехала пожарная повозка. Мастерскую залили водой, смыв со стены длинноголовых женщин вместе с бумагой, на которой они были нарисованы. Стены пахли дымом, в коридоре летала копоть, одна только каменная голова на полу выглядела освеженной. А фараоны, подоспевшие вслед за пожарниками, зацапали Семена, потому что к этому времени он (к восхищению консьержки, варившей вкусную похлебку из картофеля и бобов) как раз во второй раз побил мясников, пришедших поглядеть на бедных пчелок. В подкладке у Семена были зашиты книжка моряка и последние пятьдесят франков, поэтому он ничего не боялся. Когда его везли в участок, он гордо кричал:

— В Париже у меня собственность. Я не поеду в участок, не взглянув на свою собственность.

Заинтересованные фараоны невольно сделали крюк.

Смеркалось.

На строительной площадке был уложен фундамент, новый дом заметно вырос, но каменная египтянка, купленная Семеном у Дэдо за пятьдесят франков, исчезла.

— Они заложили ее в фундамент!

— Кого? — удивился главный фараон.

— Мою египтянку.

— Вы въехали во Францию не один? Вы въехали во Францию с иностранной женщиной? Она не гражданка Франции?

— Да нет, — пытался растолковать Семен. — Я купил египтянку здесь.

— Вы не ошибаетесь? — Главный фараон был поражен. — Вы действительно считаете, что в Париже можно купить египтянку?

— Они заложили ее в фундамент!

— Вы хотите сделать заявление, моряк? Вы хотите, чтобы мы открыли дело о бесчеловечном преступлении? Хотите свидетельствовать в суде?

Сперва Семен хотел крикнуть: “Да!”, — но перед ним, как в дыму, предстали измятое пьяное лицо Жанны и ее деревянная нога… “Моя маленькая сладкая сука…” Желая, чтобы его поскорее выслали из этого страшного города, из этой непонятной страны, Семен попытался ударить главного фараона. К счастью, удар не получился. Нет хороших городов, горько подумал Семен, когда его тащили в полицейскую карету. Все города как рвотное, если нет любви. Эта мысль немного его утешила.

4. КОНЕВОЙ ВОПРОС

На много лет бывший марсовой Семен Юшин утонул в безумной карусели, закружившей мир.

Неизвестно, где провел он годы Первой мировой, скорее всего, плавал под разными флагами на коммерческих судах. В полицейских участках Сингапура или малайского порта Диксон, Танжера или Гонолулу можно, наверное, найти листы полицейских протоколов, отмечавших грандиозные пьяные драки, устраиваемые русским моряком Семеном Юшиным. Только в 1917 году на французском транспорте палубный матрос Семен Юшин пришел в Одессу.

Морскую походку Юшина, его торчащие в стороны лихие усы можно было наблюдать на Дерибасовской и в Аркадии, где он снимал комнатку. Там же он выступал с беспроигрышным цирковым номером: поднимал одним средним пальцем правой руки сто восемьдесят килограммов любого груза. Ему было все равно, кто победил в октябре, но его захватила грандиозная идея построить совершенно новый, невиданный мир, в котором такие простые люди, как он, получат наконец истинную свободу. Попав в Первую конную, Семен служил непосредственно под Семеном Михайловичем Буденным, участвовал в боевых рейдах. Казалось, вот-вот он будет отмечен особым вниманием легендарного командарма, но в сентябре 1920 года в поле под Елизаветградом удар шрапнели свалил Семена с лошади. Когда он очнулся, была глубокая ночь. Где-то далеко-далеко светились огни, но рядом никого не было. Только стоял над Семеном конь, печально фыркал, вздыхал и мотал большой головой.

Обиженный тем, что его бросили в чистом поле, Семен плюнул на Первую конную и отправился в сторону России.

Через пару лет в Подмосковье Семен отличился на одном из возрождаемых советской властью племенных конезаводов. Его левую руку украсили металлические часы с надписью “За борьбу с хищниками социалистической собственности”.

— Мы кровь проливали, так и так вас растак, браток! — кратко сказал он корреспонденту столичной газеты, приехавшему потолковать с ним. — Должны чувствовать и уважать. Я и теперь в охране служу, нет ходу хищникам! Опять же — свобода!

Летом 1925 года Семена приняли в ряды ВКП(б).

Отмечая это событие, он чуть не вылетел из партии.

Ровно четыре дня окна и двери его большой казенной комнаты не закрывались ни на минуту. Все время играл патефон и слышались веселые застольные песни. “Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть”. Строгача за слишком уж затянувшуюся пьянку Юшин все-таки схлопотал, но, как человек прямой и сознательный, хорошо проварившийся в жгучем рассоле социализма, придя в себя, заявил:

— Служить теперь буду лучше.

В 1930 году Семен Юшин, как передовой и сознательный стрелок охраны, был приглашен гостем на XVI съезд ВКП(б).

Несомненно, это была высокая честь.

Бывший марсовой понимал это и с уважением рассматривал многочисленных гостей и участников съезда. Иногда его принимали за товарища Буденного, но это, конечно, больше в шутку — из-за усов. Когда товарищ Козлов от имени сеньорен-конвента предложил избрать в президиум съезда ровно сорок человек, Семен Юшин вместе с другими гостями и участниками съезда шумно аплодировал названной цифре, а потом напряженно вслушивался — все ли уважаемые им имена прозвучат в зале?

— Персонально предлагаются следующие лучшие товарищи, — объявил товарищ Козлов. — Акулов, Андреев, Артюхина, Варейкис, Ворошилов (аплодисменты), Гей, Голощекин, Зеленский, Жданов, Кабаков, Каганович (аплодисменты), Калинин (аплодисменты), Калыгина, Киров (аплодисменты), Колотилов, Косиор Станислав (аплодисменты), Косарев, Куйбышев, Ломинадзе, Мануильский, Микоян, Молотов (аплодисменты), Николаева, Орджоникидзе (аплодисменты). Петровский (аплодисменты), Румянцев, Рудзутак, Рыков, Сталин (бурные и продолжительные аплодисменты, весь съезд встает и приветствует кандидатуру товарища Сталина), Сырцов, Томский, Уханов, Хатаевич, Чубарь, Шверник, Шеболдаев, Шкирятов, Яковлев, Ярославский (аплодисменты), Эйхе.

Семен активно участвовал в коротких стихийно возникавших дискуссиях, от души орал с места “Долой!” или “Правильно!” Он научился орать так громко, что на него обращали внимание. Плотный, плечистый, он издали был заметен. Когда скромный колхозник Орлов сказал с трибуны, что ему уже пятьдесят лет с лишком, а он такой большой работы, как сейчас, никогда в своей жизни не производил, Семен весело заорал на весь зал: “Верно, браток!” Скромный колхозник Орлов сразу приободрился: “Вот разве не чудо, что мы на лошадях пахали по одному га в день? Виданное ли это дело? — И, совсем осмелев, прислушиваясь к залу, пожаловался: — Плохо только, что сахарку нет. Придешь с работы, клюнешь кружечку холодной водички. Надо бы сахарку попросить: три месяца не получали!”

— Верно, браток! — сочувственно орал Юшин.

Ему было весело и легко.

Он крепко чувствовал свое единение с крестьянством и с трудовым пролетариатом. После того, как товарищ Яковлев сказал в докладе, что: “Когда в колхозе сплотилась почти четверть всех хозяйств, когда на полях вскрылись огромные возможности колхозников в отношении расширения посевной площади, то единоличники также, хотя и с опозданием, двинулись сеять, чтобы не быть вынужденным уступить свою землю колхозникам”, — Семен заорал еще громче и еще веселее: “Верно, браток!”, потому что сам видел, что тут не Цусима. Туг не жалкий царизм, блин (как станут говорить в недалеком будущем), тут конкретно могучая эскадра страны под всеми флагами, вымпелами и гюйсами тянулась типа не за горящим пустым броненосцем, на котором остался один только последний марсовой, а уверенно следовала за железной когортой правильных пацанов, продолжателей дела великого Ленина, пламенных революционеров. Семен лично видел на съезде Постышева и Эйхе, Кагановича и Гея, Томского и Рыкова, Межлаука и Угарова, Куйбышева и Калинина. Он сам лично слышал Сталина и Ворошилова, ему лично пожали при встрече руку товарищи Варейкис и Шеболдаев, уж эти не подведут!

Но больше всего Семен ждал выступления славного товарища Буденного, потому что воевал в Первой конной и знал, какой геройский путь прошел по фронтам гражданской войны легендарный командарм. Кстати, когда Юшин тонул в холодных водах Цусимского пролива, товарищ Буденный (тоже, кстати, Семен) воевал в Маньчжурии. Он, правда, развозил военную почту, а не рубил шашкой подлых япошек, приспешников микадо, но знающие люди потому и знающие, что знают, что доставить вовремя в штаб важные документы — дело очень и очень даже не последнее. В Первую мировую геройский товарищ Буденный дослужился до унтера и стал обладателем полного банта георгиевского кавалера. А позже товарища Буденного запомнили в лицо Врангель и бухарский эмир. И пусть Семена бросили ночью под Елизаветградом, это, наверное, произошло случайно, он за это на своего геройского тезку не обижался.

Но претензии к тезке у Семена были.

Никак не могло не быть у него претензий к геройскому тезке. Времена-то шли трудовые, учет объявлен делом архиважнейшим. Отсюда и претензии. Вот брошен партией товарищ Буденный на коневодство, а бывший марсовой Семен Юшин как раз охраняет один из отечественных конезаводов.

Когда перед самым XVI съездом товарищ Буденный посетил указанный конезавод, а затем на Московской областной конференции произнес короткую, но пламенную речь, Семен моментально отправил ему записку, правда, ответа почему-то не получил. Не желая, чтобы такое дурное отношение к простым стрелкам охраны закрепилось, он пересказал записку своими словами и отправил в одну московскую газету. Заметку напечатали, но сам товарищ Буденный и на этот раз не отозвался. Бот почему, желая довести ответственное дело до конца, Семен отправил новую записку уже в президиум съезда. Он был уверен, что на этот раз геройский товарищ Буденный никак не отвертится. Бот почему, когда 10 июля на вечернем заседании председательствующий Рудзутак объявил, что слово имеет товарищ Буденный, Семен напрягся.

— Товарищи, — начал Буденный, лихо подкручивая свои знаменитые усы, — наш съезд за истекший период своей работы внес в ряд крупнейших вопросов совершенно определенную четкость, осветил их со всех сторон, для того чтобы скорее разрешить те или иные проблемы. И здесь вчера докладчик в своем докладе (Буденный имел в виду доклад товарища Яковлева) совершенно правильно указывал на ряд проблем, неоспоримо важных, но наряду с этим мне хотелось бы остановиться на одном из больших вопросов нашего народного хозяйства — на коневодстве.

Сквозь бурные аплодисменты, грозой разразившиеся в зале, пробился громкий выкрик Семена: “Даешь коня, браток!” Он верил в честность товарища Буденного и верил, что товарищ Буденный даст наконец ответ на его записку. Тем более что, оказалось, писал товарищу Буденному не только он.

— Этот вопрос все обходят как-то сторонкой, — продолжил товарищ Буденный. — И я, когда слушал первый доклад, отчет ЦК нашей партии, который делал товарищ Сталин, послал ему записку (смех в зале), чтобы, значит, он в заключительном слове коснулся этого вопроса (смех в зале, аплодисменты). Товарищ Сталин в заключительном слове указал на то, что он получил мою записку (“Совсем как у нас с товарищем Буденным”, — невольно отметил Семен), но так как все делегаты съезда догадались, кто ее писал (смех в зале), то все засмеялись. А в газетах, я скажу, появилась совершенно нежелательная, по крайней мере для меня, формулировка: когда Сталин сказал, что записка подана о коневодстве, дескать, съезд засмеялся. Я думаю, что смеялись не потому, что будто бы лошадь нам совершенно не нужна, а потому, что догадались об авторе записки.

— Верно, верно, браток! Даешь коня!

Семена поддержали. Даже товарищ Калинин, потеребив редкую бороденку, согласно крикнул из президиума товарищу Буденному высоким голосом:

— Нужна, нужна лошадь!

— Вот почему я так хлопочу остановиться на этом вопросе, — удовлетворенно продолжил товарищ Буденный. — Мне, как и каждому делегату, хотелось бы захватить ряд вопросов, но в связи с тем, что мы располагаем определенным временем, я хотел бы именно на этом вопросе сосредоточить ваше внимание. Коневое хозяйство, должен сказать, не совсем было доступно в России для широких масс. Бот хотя бы такой маленький пример: недавно, выступая на Московской областной конференции, мне пришлось подробно остановиться на этом вопросе, причем мною было отмечено, что лошадь имеет значение как тяговая сила и как фактор в обороне страны, имеет еще и товарную продукцию. Мною было указано, что лошадь дает мясо, кожу, волос, копыта (“рог”), кости. А наша печать, которая мало интересуется коневым хозяйством, обнаружила весьма слабое знание этого хозяйства, перепутав мои слова. Что они написали, после того как я выступил? А написали, что товарищ Буденный, оказывается, вслух заявил, что лошадь дает мясо, кожу, щетину (смех в зале) и даже… рога!

Сквозь гомерический смех, потрясший зал съезда, Семен восторженно толкнул соседа по ряду, усталого худощавого чекиста, локтем в бок:

— Слышь, браток, это он обо мне!.. Это я послал ему записку… Это товарищ Буденный обо мне говорит!.. Учет прежде всего, он понимает!..

— Я понимаю, — подтвердил товарищ Буденный, подкручивая лихой ус, — бывает, что люди не знают этой отрасли животноводства и не в курсе того, где растут щетина и рога. Но зачем же меня позорить (смех в зале)? Я-то ведь знаю, что на лошади щетина и рога не растут (смех в зале). Почему, спрашивается, такое происходит? А потому происходит, что происходит по простой причине. В России породы лошадей, не говоря уже о линиях крови, знали помещики-коннозаводчики, слегка знал кавалерийский офицер, конный артиллерист и просто любитель. Но мы всей этой публике давно дали по шапке, а рабочему и крестьянину такое знать недоступно, он о породах представления не имеет, и кадров соответствующих в коневом хозяйстве мы также не имеем. Правда, надо сказать, за последний истекший год- по крайней мере то, что мне известно, — в масштабе РСФСР мы этот вопрос в НКЗеме продвинули и довольно приличным темпом движемся по восстановлению этого хозяйства. Но если по РСФСР дело сдвинулось лишь за последний год, то я прекрасно знаю, что в других союзных республиках дело обстоит из рук вон плохо. Произошло то, что мы отодвинулись за этот год в количественном отношении к 1925 году. Только за истекший год уничтожено четырнадцать процентов нужных нам лошадей, из них — двенадцать процентов рабочей породы.

— Верно! — восторженно заорал Семен и снова торжествующе толкнул соседа-чекиста локтем.

— Я спрашиваю, почему произошло это уничтожение? — строго спросил с трибуны товарищ Буденный. — Потому ли, что мы насытили наши поля тракторами, или по какой-либо другой причине? Если взять нашу площадь, все сто пятьдесят миллионов га, то для того, чтобы ее обработать с нормальной нагрузкой (пять с половиной га на лошадиную силу и пятнадцать га на тракторную лошадиную силу), нам потребовалось бы двадцать семь миллионов лошадиных сил. Однако мы будем иметь при выполнении пятилетнего плана сельскохозяйственного машиностроения к концу 1933 года только восемь миллионов лошадиных сил в тракторах, девятнадцать же миллионов лошадиных сил должна будет и в конце пятилетки все еще замещать лошадь. А хозяйственники, к сожалению, исчисляют так: если он получил, скажем, сто двадцать лошадиных сил в тракторах, то сто двадцать лошадей нужно уничтожить с лица земли.

— Как класс! — крикнул Семен.

Его восторженный голос донесся до Буденного.

— Вот именно, уничтожается лошадь как класс, разумеется в кавычках. Мне еще не приходилось видеть сколько-нибудь вразумительных расчетов в вопросе коневого хозяйства ни в одном учреждении — ни в Госплане, ни в нашей Сельскохозяйственной академии. Я видел массу трудов и книг и стремился узнать, сказано ли где-нибудь и что-нибудь о наших лошадях. В одном месте, правда, нашел, что в пятилетнем плане будет столько-то лошадиных сил, исчисляя их в тракторах. Да, это так, единственное упоминание о лошади, да и то относящееся к исчислению тракторной мощности, нашел я только в этих трудах и томах (смех в зале). А мне кажется, мы сейчас стоим перед такой задачей, когда нужно тщательнейшим образом подсчитать, какое же количество конского поголовья нам потребно при полной индустриализации сельского хозяйства и как будет идти постепенная замена лошадиной тягловой силы силой трактора. Ведь не везде рельеф нашей страны приспособлен исключительно для трактора. Трактор дает разительное соотношение себестоимости обработки одного гектара, когда он работает на плоскости и когда он работает на подъеме. А у нас есть такие районы, в которых тракторная и лошадиная обработка могут комбинироваться. Над этим вопросом никто не думал, и все считают, что мы должны лошадь ликвидировать как класс, потому что уже есть трактор. В Канаде имеется французский консервный завод, который убивает одну тысячу четыреста голов лошадей в месяц. Мы имеем в Богородске завод, достигший таких результатов, что из лошадиной кожи он вырабатывает прекрасную замшу. Уже одного этого достаточно, чтобы сказать, что мы не должны ликвидировать лошадь, а должны развивать коневое хозяйство как источник товарной продукции. Я уж не говорю о таких отраслях, как кумысное хозяйство, как конный скот в городе и в деревне и тому подобное…

Указав цифры, из которых следовало, что в последнее время в стране погибло более четырех миллионов лошадей, товарищ Буденный пригладил усы и укоризненно покачал головой:

— Кому это нужно? Происходит ли это по той причине, что машина пришла на поля? Нет, не по этим причинам, а по причинам нашего с вами разгильдяйства. Что произошло в ЦЧО? Казалось бы, нужно было дать жесточайший отпор тому, что там началось уничтожение конского поголовья, но никакого отпора со стороны местных организаций не последовало. Кулак продолжал без всякого противодействия агитировать середняка, говоря ему: прежде чем идти в колхоз, ты должен продать лошадь и корову, иначе из колхоза без штанов выскочишь. В связи с этим цены на лошадей пали баснословно. Шкура лошади была дороже, чем сама лошадь. Что же было принято в этом отношении на месте? Оказывается, откликнулась на все это такая, казалось бы, далекая от коневого хозяйства организация, как птицеводсоюз ЦЧО! Он издал такой циркуляр на местах, где говорится, что нынче лошади дешевы и что поэтому необходимо покупать лошадей, убивать их спешно на мясо и откармливать этим мясом кур! (Общий смех.) Это, товарищи, смешно, но это — горькая истина. Б этой же инструкции подробно расписано, кому, сколько и в каком изготовлении давать этого конского мяса, — сколько курице, сколько утке, сколько гусю и так далее…

Я уж не говорю, какое огромное значение имеет лошадь в обороне страны, — продолжил товарищ Буденный. — Оборона страны без лошади немыслима. На этот вопрос тем более необходимо обратить сугубое внимание, что сейчас вся военная мысль склоняется к тому, что в современной войне, при наличии мотора в воздухе, а на земле — броневых сил конница, опираясь на этот мотор и на эти силы, приобретает новую невиданную пробивную силу. Вся военная мысль склоняется сейчас к тому, что борьба будет идти не за рубежи, не за образование фронта “от моря до моря”, а за жизненные центры. Это означает, что современная война будет маневренной. Недаром сейчас военная мысль отвергает позиционную войну и все государства стремятся подготовить свои вооруженные силы к гибкости и к маневру. Одним из серьезнейших факторов будущей маневренной войны является конница, опирающаяся, как я уже сказал, на мотор в воздухе и на броневые силы. А как я могу, ведая этим родом войск, не предъявлять требования к высоким кондициям лошади? Всякий бой, когда он начался, довершается стремительным ударом: стрелки довершают его ударом штыка, а кавалерист — ударом шашки. Но для того чтобы нанести такой довершающий молниеносный удар, конница должна идти два, а то три километра с поднятыми шашками под проливным дождем пуль и снарядов. А эти два или три километра на тех лошадях, которые у нас сейчас имеются, конница будет не мчаться, а “ехать” все десять минут. Так что если меня спросят: “Куда-то это ты мчишься, товарищ Буденный?”, — я вынужден буду ответить: “Нет, брат, это в атаку еду!”

Общий смех.

Аплодисменты.

— Я вас спрашиваю, кто “поедет” в такую атаку? — грозно спросил товарищ Буденный. — Нам нужны такие лошади, которые бы в две–три минуты покрыли эти пространства, добравшись до противника и тем закончив начатый бой ударом. Поэтому я предлагаю, чтобы вопросами коневого хозяйства занялись все наши партийные органы, помимо того, чтобы занялся наконец этим делом и наш союзный Наркомзем, который даже не пытается поставить этот вопрос во всесоюзном масштабе. И, с другой стороны, к этому вопросу нужно привлечь соответствующее внимание широкой рабоче-крестьянской общественности. Бы посмотрите на эти карикатуры (показывает съезду журналы). Бот это журнал немецкий. Немцы, говоря о лошади, нарисовали здесь такую картинку: трактор и лошадь — одно целое, которое дает наибольшую эффективность в сельском хозяйстве. Это, значит, немцы. А вот это уже наши нарисовали в “Прожекторе” карикатуру (смех). Видите, это вот Буденный стоит, а тут — кляча, и внизу подписано: “Я не против трактора. Но почему к десяти лошадиным силам не подкинуть одиннадцатую?” Вот эту вот, значит, дохлую (смех). Я прошу съезд, чтобы был положен конец ликвидаторству и головотяпству в области развития коневого хозяйства раз и навсегда.

Товарищ Буденный лихо подкрутил усы и грозно глянул в самый конец зала, отыскивая взглядом Семена. На самом деле он, конечно, просто посмотрел вдаль, но в громе аплодисментов Семену показалось, что товарищ Буденный посмотрел именно на него. А последние слова товарища Буденного он вообще расслышал даже как некий наказ положить конец ликвидаторству, головотяпству и конкретно всяческим несерьезным насмешкам в области развития коневого хозяйства.

— Понял, контра? — довольно спросил усталый худощавый чекист, которого Семен все время толкал локтем. — Бот погоди, будет тебе и учет, будет тебе и писанина по поводу рогов и копыт.

Понятно, что чекист конкретно не имел в виду Семена, но так получилось.

Однажды, лежа на диване, Семен лениво перелистывал журнал “Радио всем”.

“Элементы типа Лаланда”, “Двухламповый усилитель с полным питанием от сети переменного тока”, “Стабилизированный приемник с двумя каскадами усиления высокой частоты” — такие специальные материалы Семен пропускал. Его больше интересовала “Хроника радиорынка”, а так же правильные заметки типа “Рабочие Америки слушают радиопередачи из СССР” (хорошее, доброе дело, считал Семен), или “В Смоленске убивают радиообщественность” (нехорошее, недоброе дело) или “Как не следует преподносить радиообщественности ублюдочные идеи” (это уж, конечно, совсем нехорошее дело).

После съезда, воодушевленный словами товарища Буденного, Семен одну за другой написал штук тридцать заметок, бичующих разные пороки жизни отечественного коневого хозяйства, к сожалению, ни одна из них почему-то не была напечатана в газете или прочтена по радио. В самой последней заметке, посланной на радиостанцию имени Коминтерна, неутомимый стрелок охраны Семен Юшин пытался открыть глаза рабочим и крестьянам на красную кавалерию. Несмотря на некоторые мелкие несогласия с товарищем Буденным, он тоже считал, что кавалерия решает все. Война моторов это всего лишь война моторов, кончилась горючка, вот ты и приехал, встал, как пень, посреди сражения. А то и загорелся, чего хорошего? Семен хорошо помнил дымные факелы русских броненосцев, тяжело рассекающих сумеречное разволнованное пространство Цусимского пролива. Все, кто голосует только за моторы, — агенты интервенции империализма, скрытая контра, шкуры, оппортунисты, они подводят Красную армию под поражение. Как раз этому была посвящена последняя заметка Семена, но в программе радиопередач он опять ее не нашел, хотя изучил программу внимательно и не на один раз:

“Через станцию им. Коминтерна.

12.10 — Центральный рабочий полдень.

4.00 — Радио-пионер.

5.20 — Доклад: “Кружок военных знаний по радио”.

5.45 — Беседа: “Первомайские дни в кооперации”.

6.17 — Рабочая радиогазета.

7.10 — Доклад т. Бухарина “Алкоголизм и культурная революция”.

Подозрительно выглядел доклад “Кружок военных знаний по радио”, но неизвестно, относилась ли его заметка к такой постановке вопроса? Может, его заметка все еще не дошла до редакции радио?

Было около пяти часов вечера.

Семен решил ждать.

В журнале из номера в номер печаталась радио-фантастическая повесть советского радиста Б.Эффа, Семен ее просмотрел. В общем, знает жизнь браток, отметил он, и указывает на недостатки. “Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитии фабрично-заводского производства в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплуатация труда”.

Может, конечно, оно и так, но торопиться все же не следует.

Например, он, совсем простой человек, скажем так, бывший марсовой, а ныне стрелок охраны Семен Юшин, помог осознать некоторые важные вещи товарищу Буденному. Нет проблем, поможем и тов. Бухарину. Напишем заметку, когда-нибудь она прозвучит.

“Громов когда-то знал английский язык, — читал он. — Конечно, он не мог бегло говорить по-английски, потому что, как он сам говорил, язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения. Кроме того, английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свой ультиматум, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем”.

Семену это понравилось.

В целом он посчитал вещь Б.Эффа полезной.

Когда в дверь постучали, он пошел открывать как был — в одних брюках, а плечи и спина голые. Он знал, что прийти мог только конюх Корякин (с самогоном), никого другого он не ждал.

Семен не ошибся.

Пришел конюх Корякин, правда, без самогона и испуганный, как хлопнутый по башке чиж. С ним пришла его жена дура Верка (значит, понятые) и четверо военных.

— Руки вверх! — без смеха приказал старший с кубиками в петлицах и осторожно прижал толстый палец к губам. — Садись, вражина, на стул и сиди смирно. Никого нет? Тогда опусти руки, устанут. Сразу можешь указать ценности, валюту, оружие. Так надо.

— Какая валюта? Какое оружие? Какие ценности, товарищи?

В ответ он услышал известные слова про серого тамбовского волка.

Даже серый тамбовский волк смирно сидит, не вмешивается в стратегию вождей, у него совесть есть, услышал он от командира, руководившего обыском. Стратегией в Стране Советов занимается лично товарищ Сталин, а волки позорные должны смирно сидеть. Из этих неприязненных слов Семен с ужасной неотвратимостью понял, что его заметка, кажется, дошла все же до радио или до газет.

— Да разве, браток… — начал было Семен, но его жестко оборвали:

— Помолчи, вражина! Разоружись перед народом! Немедленно к стене лицом — встать!

Он послушно встал.

— Ух ты, какая баба! — заметил командир своему помощнику, хмурому плечистому человеку, сразу с величайшей подозрительностью уставившемуся на голую спину Семена. — Отметь, товарищ, не наших кровей, лицо нерусское. Как думаешь, из каких она?

— Не знаю. Не нашинская.

— Из каких твоя баба? — уже более миролюбиво спросил командир.

— Из египтянок, — машинально ответил Семен.

— Угнетенный народ?

— Очень даже, — кивнул Семен и осторожно обернулся. — Только я с ней незнаком, я ее никогда не видел.

— Это как так, никогда? Бот стрельну обоих, — презрительно прищурился командир. — Кто будет носить на спине чужую бабу?

— Пьян был, когда она налезла мне на спину.

— Да ну? — заинтересовался командир уже совсем по-человечески. — Пьешь? Где налезла? В Крюковских казармах? В революционном Питере?

— В Париже, — честно ответил Семен.

Глаза командира заледенели.

— Шагай, контра!

Семен примерно представлял, как обращаются с людьми на Лубянке, но в жизни все всегда интереснее. В ответ на обвинения в скрытом троцкизме, в оппортунизме, в яростной контрреволюционной агитации, проводимой им на конезаводе и направленной против всех поголовно мероприятий партии и правительства, в злостном вмешательстве в вопросы военной стратегии, разрабатываемой лично товарищем Сталиным, в утверждениях о плохом якобы материальном положении рабочих и крестьян в СССР, в злостной похабной клевете против вождей партии и прочая, прочая, прочая, он пытался было указать на свое участие в Цусимском сражении, но тут же был обвинен в пораженческих настроениях. На те броненосцы бы наших комиссаров, Токио был бы наш, сказал следователь Шуткин — верткий умный человек широко распахнутыми невинными глазами, вполне уравновешенными железным сердцем и кулаком.

Беззлобно разглядывая классового врага, следователь Шуткин продиктовал секретарю характеристик на Семена, легшую в его дело:

— “Работает (склонение в данном случае ничего конкретного не означало) на племенном коневом заводе, отношение к труду и поведение неудовлетворительное. За малым проявлением ничем себя не проявил. Поощрений не имеет. Склонен к пьянству и пустой похвальбе. Особые приметы: средний рост, развернутые плечи, глаза карие, на спине наколка от шеи до низа спины — голая баба нерусского типа. На вопрос — кто за баба? — отвечает: не знаком с нею”.

Следователь подумал и строго добавил:

— Стрельнул бы вражину, да баба больно хороша. В камере вам спать не дадут. — И добавил уже совсем доверительно: — Египтянка говоришь?.. Не похожа на угнетенную… Ты спиши ее адресок, а то поеду в командировку…

Тринадцать месяцев Семен провел на Лубянке.

Били его не то чтобы сильно, но как-то много.

В конце концов он дал правильные показания, полностью признав, что с незабываемого 1919 года состоит в контрреволюционной повстанческой организации. В ее составе он активно боролся с советской властью до самого дня ареста. Само собой, грубо вмешивался в вопросы военной стратегии, злобно и всячески клеветал на героев и вождей революции. Правда, на вопрос о членах организации Семен ответил так:

— Организация тайная, имен не знаю. А клички — пожалуйста.

Дальше шли клички — Конь, Петух, Смородина и все такое прочее.

Самые простые, чтобы не запутаться.

Одно время, когда следователь стал бил Семена так, чтобы попадать прямо в глаз бабе, вытатуированной на его спине (будто жену бил), Семен подумывал было выдать конюха Корякина как самого главного организатора повстанческой организации, но потом пожалел: не выдержит Корякин в тюрьме, а он ведь не один, у него дура Берка. Да и сильно пьет человек, как назло жизни. Бот выйду на волю, доберусь до товарища Буденного, а то и выше, донесу до вождей правду о творящемся в стране произволе, тогда и разберусь с конюхом.

За злобную контрреволюционную пропаганду, за вербовку членов в повстанческую организацию, за грубое вмешательство в дела военной стратегии Семен сразу по нескольким частям пятьдесят восьмой статьи получил шесть лет с последующим поражением в правах.

5. ЦАРЬ-УЖАС

После Лубянки в Соловках Семену почти понравилось.

Тихие камеры (бывшие монашеские кельи), во дворе валуны, запах недалекого моря, влажного, вечного прелого леса — приятно дышать. Бремя от времени зэков считали по головам и гоняли на работу, но чаще они скучно протирали штаны в камерах. От нечего делать уголовники (элемент, социально близкий народу) пытались навести в камере свой, понятный только им порядок, но Семен и примкнувший к нему ученый горец Джабраил, попавший в Соловки за злостную контрреволюционную пропаганду и попытку продать Краснодарский край французам, так страшно ощерились на честного вора Птуху, что тот пораженно сплюнул: “Ну, злой фраер пошел!”

Семена с Джабраилом больше не трогали.

Правда, на парашу в их адрес не скупились, каждый день плели небылицы по поводу того, что с ними сделают в ближайшее время, но на этой почве Семен с Джабраилом еще крепче сдружились. Оба были плечистые, голыми руками не возьмешь.

Очень нравились им прогулки.

После грязных шконок, грубого мата, перестука ложек, вони кременчугской махры на прогулках хорошо дышалось. Если в небо вылезала ранняя звезда или случалось еще что-нибудь такое необычное, Джабраил необыкновенно вдохновлялся. Горячо говорил о первичности духа, о вторичности материи, иногда наоборот, — до Семена это не доходило. “Какой спор? — недоумевал он. Материя всегда материя, хоть на штуки ее бери, хоть на метры.”

— Ты вот вмешался в военную стратегию, — нашелся Джабраил. — Ты вот геройскому товарищу Буденному решил карты запутать, а что получилось? — Джабраил провел рукой по короткостриженой, но все равно седой голове. — У меня тоже так. Хотел миру помочь, а сам вляпался.

— Так бывает, — согласился Семен.

Он умиротворенно смотрел на раннюю звезду, на колючую проволоку над каменными стенами, и странным ему казалось, что когда-то, давным-давно, он уже тонул под такими же звездами и тяжелая морская вода плескалась в Цусимском проливе. А потом плавал по океанам, искал Жанну, даже нашел ее, но любовь погибла, напуганная грубостью женщины и ее одноногостью, к которой он оказался совершенно не готов. С особым омерзением Семен думал о неизвестной египтянке, украшавшей его широкую спину.

— Она, правда, ничего? — как-то откровенно спросил он Джабраила (их вели из бани, и вся колонна нехорошо посматривала в сторону Семена).

— Стильная женщина, — уклончиво ответил Джабраил. — Ты разве не знаешь?

Семен не знал.

Так получалось, что даже Жанна, оказывается, не встречалась с египтянкой. Но много слышала о ней, иначе не признала бы, увидев изображение. Простодушный Дэдо вовсю, наверное, крутил с египтянкой на стороне.

Ну да, конечно, запоздало понял Семен, поэтому Жанна и вызверилась.

Если, не дай бог, нарисовать такое на спине Дэдо, Жанна непременно убила бы обоих (и Дэдо, и египтянку) одним ударом ножа. Помня о такой особенной привлекательности египтянки (на нее и следователь Шуткин клюнул), Семен в камере старался не раздеваться. Если уж совсем донимала духота, скидывал рубашку, чтобы совсем не истлела, но на шконку ложился только брюхом вверх, чтобы проклятая египтянка (потная, как он сам, а потому совсем живая и еще более привлекательная) не бросалась в глаза сокамерникам.

А Джабраила Семен полюбил.

Был Джабраил из бесхитростных ученых шкрабов, преподавал пацанам физику и взяли его прямо в школе. На перемене вернулся из шестой группы в учительский кабинет, а там сидели два командира в форме. Один вежливо сказал: “Давайте пройдемте, гражданин, пожалуйста”, а второй так же вежливо кивнул: “Пожалуйста, возьмите с собой все книги и тетради, гражданин”. — “Все-все?” — не понял Джабраил. — “Ну, не совсем, свои только.”

Джабраил схитрил.

Толстую общую тетрадь, заполненную математическими формулами и текстами, понятными только ему, он оставил в столе в учительском кабинете — пусть валяется. Никто на такую всю исписанную тетрадь не позарится, а он скоро вернется. Не будут же простого, пусть и ученого шкраба держать на Лубянке целую неделю, тут налицо явное недоразумение.

О таком своем решении Джабраил сильно пожалел, когда узнал, что ему, простому школьному работнику (так он сам думал), вменяется в вину злостная контрреволюционная пропаганда, а так же попытка толкнуть французам благодатный южный край (он там работал когда-то) вместе с ничего не подозревающими краснодарцами. По известной статье 58 (часть вторая) и по той же статье (часть одиннадцатая) УК РСФСР Джабраил получил все причитающиеся ему шесть пет. Если честно, то не так уж и много, но все равно не могла его тетрадь пролежать в учительском столе столько.

А тетрадь была не простая.

Будучи толковым преподавателем физики, Джабраил перепахал всю доступную ему специальную литературу. Его и сейчас интересовали мир и люди в нем.

— Бот ты, например, много читал? — спросил он Семена, когда они гуляли по тесному монастырскому дворику, вдыхая запах недалекого моря и прелого леса и отгоняя ладонями назойливых комаров.

— Ну, читал… — несколько затруднился Семен. — Газеты читал… “Радио всем”, понятно…

— И все?

— А зачем еще что-то читать?

Джабраил укоризненно покачал головой.

Сам он перечитал всю доступную ему литературу по физике, в том числе на английском и немецком языках. Семен тут же хотел задать Джабраилу вопрос по-немецки или по-английски, но не решился. Все-таки надо присмотреться к человеку, хотя, похоже, с Джабраилом действительно (как и с ним самим) вышло недоразумение. По большому счету должны были отправить Джабраила в Академию наук СССР, а его отправили в Соловки. Джабраил ничего не украл, никого не убил, он даже не вмешивался грубо в военную стратегию, не путал военные планы товарищей Буденного и Сталина. Он даже никого не обвинил в незнании специального предмета физики, хотя специалисты отмахивались от него. Огромный научный труд, написанный за пару летних месяцев, проведенных в поселке Крестовка под Москвой, Джабраил назвал “Принципиально новая теория физики на основе шестидесяти новейших фундаментальных открытий”. Самым важным из своих шестидесяти описываемых в труде открытий Джабраил считал открытие (теоретическое) новой совершенно фундаментальной частицы — электрино. На эту частицу приходится, считал он, не менее пятидесяти процентов заряда каждого атома и около 98,83 процента массы. Единственное, в чем Джабраил давал некоторую поблажку современной науке, — скрепя сердце согласился на существование электрона. Никаких других частиц, считал он, в природе не существует. Академики Иоффе и Рождественский сильно заблуждаются, весь мир состоит только из электронов и электрино, а все остальные так называемые элементарные частицы всего лишь дьявольское наваждение, мелкие осколки этих единственных указанных Джабраилом элементарных частиц.

Когда Джабраил встретился с академиком Иоффе, тот ужаснулся.

Да и не мог не ужаснуться: ведь открытие Джабраила полностью перекраивало весь мир, и теперь таким отсталым ученым, как академик Иоффе, надо было срочно переучиваться. Благодаря открытию Джабраила в физике не оставалось никаких спорных вопросов, тема происхождения и строения мира закрывалась раз и навсегда. Не оставалось никаких вопросов и в строении атома, и в валентности, и во взаимодействии между молекулами, наконец, в гравитации. “Чем вы, собственно, таким занимаетесь?” — спросил ужаснувшийся академик Иоффе.

Джабраил, уверенный, что его собираются взять в специальную закрытую лабораторию, немедленно ответил: “Преподаю физику в школе, а летом выращиваю цыплят в деревне Крестовка”.

“Вкусные цыплята?”

“Я вас угощу”.

“Спасибо, верю на слово, — отказался академик. И снова не сдержал любопытства (все-таки учился у самого Рентгена): — А физику вы как в школе преподаете?”

“По собственным формулам”.

“Значит, в Москве уже есть школа, в которой ученики изучают, скажем так, нетрадиционную физику?”

“Вот именно, — кивнул Джабраил, он немного жалел отсталого академика. — Россия всегда шла и впредь будет идти своим путем. “Умом Россию не понять”. Слышали? У России особое предназначение. Разумеется, — кивнул он, — есть у меня ученики. А то вот все говорят — школа Иоффе, школа Иоффе, школа Рождественского, школа Рождественского! Теперь все будут говорить — школа Джабраила!”

“Вы опасный человек”, — намекнул академик.

“Это вы так говорите потому, что не понимаете моих формул и социальное происхождение у вас не то”, — нашелся Джабраил.

— А я, Джабраил, вообще сел ни за что, считай, за лошадь сел, — ответно открылся Семен ученому горцу. — Указал товарищу Буденному на некоторые принципиальные ошибки. Он умный человек, должен был понять… Может, еще поймет, тогда меня отпустят…

Джабраил недоверчиво покачал головой:

— Якобы Колечкин тоже так говорит.

— Это кто? Почему якобы?

— Астроном. Известный специалист. Разговаривает с людьми только при свидетелях.

— Почему?

— Не доверяет.

— Тебе не доверяет?

— Да нет. Всем не доверяет.

— Он тоже в Москве живет?

— Жил.

— Уехал, что ли?

— Ну, считай, что уехал, — почему-то обрадовался Джабраил. — Как мы, в Соловки уехал. Здесь где-то находится, я его встречал на этапе. Как астроному, дали ему пять лет с поражением прав.

— Контрреволюционная пропаганда?

— Молчи, молчи, — встревожено обернулся Джабраил. — Об этом не надо. Да и не об этом речь. Если честно, то сгорел Якобы Колечкин на том, что открыл малую планету.

— А это что? Очень плохо?

Таинственный у них получился разговор. Джабраил пытался говорить понятно, но многого Семен все-таки не понял.

Понял только, что известный астроном Николай Егорович Якоби-Колечкин (настоящая фамилия) сильно провинился перед страной. Три года назад поехал на дальний Восток искать упавший метеорит, там и провинился.

На Землю каждый день выпадает несколько тонн метеоритов и метеоритной пыли, объяснил Джабраил. Большая часть всего этого сгорает в атмосфере, остальное тонет в океанах или теряется в недоступных местах- в горах или в пустынях. Еще реже метеориты попадают в руки человека, тогда эти кирпичики вечности могут многое рассказать о строении Вселенной. России повезло, у нас огромная территория, волнуясь, объяснил Джабраил. Специальный Комитет по метеоритам старается получить все, что попадает в руки случайных людей, правда, люди часто не понимают, с чем имеют дело. Ну, думают они, экое дело, упал камень с неба. Они или выбрасывают найденное, или за бесценок продают находку коллекционерам. А что по советскому закону все упавшее с неба принадлежит лично государству, они даже не подозревают. Отсюда и проблемы.

Якобы Колечкину повезло: его экспедиция сразу наткнулась на осколки крупного разрушившегося при падении метеорита.

К сожалению, получилось так, что с места находки профессор вернулся один: потерял всех спутников в бурной горной реке, на которой перевернулась перегруженная лодка. Поиски, проведенные отправившимися на помощь пограничниками, ничего не дали — не нашли людей, не нашли груза.

Разумеется, персоной подозрительного профессора тут же заинтересовались чекисты. Вот и выяснилось, что отец Якобы Колечкина до революции был священником. Более того, дед Якобы Колечкина тоже когда-то был священником, да и от разговоров самого профессора густо несло ладаном и церковным маслом. Впрочем, на коротком, но жестком следствии профессор торговаться и спорить не стал, сразу показал, что контрреволюционной деятельностью против советской власти начал заниматься еще до революции и деятельность эта включала в себя как шпионаж в пользу Японии, так и активную помощь многочисленным белогвардейским бандитским формированиям. Находясь на Дальнем Востоке, злостный профессор не только передавал японцам найденные им осколки драгоценного метеорита, но и специально погубил на горной реке честных людей. Более того, этот Якобы Колечкин написал в Лигу наций специальную петицию о том, что местное население желает господства японцев на всем Охотском побережье, а самим японцам пообещал активную вооруженную помощь. Соответственно он вел и яростную пораженческую и националистическую агитацию и постоянно сообщал японской разведке следующие важные сведения: где происходит охота на пушного зверя, такого как белка, лисица, выдра и медведь, и какое количество здесь добывается пушнины; где бывает самый хороший ход рыбы на Охотском побережье, понятно, с указанием времени года и с полным топографическим описанием береговой черты; о главных местах кочевья орочонского населения, об их количестве, о социальной прослойке, а также о количестве оленей, имеющихся у них; сведения топографического описания Охотского побережья и материковых глубинных пунктов с легендой и особенностями климата, а также систематически освещал настроения местного населения, его отношение к советской власти, особенно выделяя всяческих скрытых и явных врагов народа.

Указанные обвинения сильно ударили по психике астронома.

Не чинясь, подписал Якоби-Колечкин все листы допросов, но замкнулся, стал дичиться людей, даже коллегу физика Джабраила выслушивал только при свидетелях.

— Я тебя с ним сведу, — пообещал Джабраил. — Интересный человек, прожил насыщенную событиями жизнь. Сам хочу расспросить его подробно о времени, как о физическом понятии, он хороший спец, разговорится. Бот начнутся общие работы, я тебя с ним сведу”.

Но общих работ не случилось.

Вместо общих работ в конце июля началась срочная переброска заключенных.

Куда везут, этого никто не знал, но так получилось, что с поезда зэков ссадили в виду ночных огней какого-то северного города, может быть Мурманска. Под холодным ветром с моря загоняли на плашкоуты и под охраной вооруженных стрелков в полной тьме перевозили на борт черного, плохо освещенного парохода, огромного и еще более черного, чем сама ночь. Из трубы парохода летели густые искры, но сам он стоял на месте, медленно заглатывая в твиндечные трюмы партию за партией

Семен попал в твиндек правого борта.

Рассчитан твиндек был человек на сто, не больше, а тут загнали сразу сто пятьдесят. Все равно самый светлый просторный угол под единственным не задраенным наглухо иллюминатором (расположенным так высоко, что заглянуть в него не было никакой возможности) заняли человек пятнадцать блатных. Они курили, плевались, весело переругивались. Тех, кто пытался занять место рядом с ними, гнали взашей. Скученная, забитая толпа издали жадно следила за тем, как урки, поплевывая, уминают хлеб с салом. Загнав врагов народа в твиндек, стрелки охраны исчезли с глаз, наглухо задраив металлические люки над металлическими трапами. В переполненном помещении на некоторое время наступила неопределенная настороженная тишина. Зэки приглядывались друг к другу — пытались понять, кто есть кто и что, собственно, происходит.

Семен с Джабраилом заняли нижние шконки.

Учитывая широкие плечи Семена и хмурый вид ученого горца, никто им в этом не препятствовал.

— Большой пароход, — покачал головой Семен. — Наверное, долго простоим на рейде. Такому пароходу надо много угля. Нелегкое дело, такая погрузка иногда длится неделями.

— А куда нас?..

— Ну, может, в Сибирь.

— Это как? Почему в Сибирь? — испуганно подвинулись к Семену ближние зэки. Врагам народа всегда интересно знать, где будет вестись их перевоспитание, а в Семене они сразу признали своего, но опытного человека. Именно опытного и своего, а не урку. — Как это, в Сибирь?

— Ну как? — просто объяснил Семен. — Повезу нас, братки, сперва морем до Диксона, вот вам и Север. А там хоть до Курейки, хоть до Красноярска, хоп пешком, хоть на барже. А если только до Оби дойдем, высадят обживать Нарымские земли. Нас ведь выгоднее везти в трюмах. Пароход крепкий, бимсы усиленные. Видите стальные балки под потолком, это и есть бимсы. А уж обратно загрузят пароход хлебом и пушниной. Нас выгрузят, а пароход загрузят хлебом и пушниной. Раскулачат, значит, врагов народа!

— Здесь воздуха мало, — вздохнул кто-то. — Задохнемся.

— Скорее замерзнем.

— Это почему?

— А потому… — Семен резко повернулся: — Чего тебе?

Это он так спросил маленького остролицего урку по кличке Шнырь, пробившегося сквозь толпу к шконкам Семена. Шнырь нагло ухмылялся, косил под дурачка, но внимательно присматривался. Перед Семеном он положил чистую тряпицу. Даже развернул ее, чтобы все увидели опрятный кусочек сала, луковицу и крупно порезанный, посыпанный солью хлеб.

Даже у Семена потекли слюнки. Давно такого не видывал.

— Дядя Костя послал, — уважительно сплюнул Шнырь, кося вправо и влево.

Семен оглянулся.

Несколько голых электрических лампочек, подвешенных высоко над головами, ярко освещали металлические стены твиндека и ступеньки железных лестниц упирающихся в задраенные наглухо люки.

Издалека, из-под единственного незадраенного иллюминатора кто-то дружелюбно помахал рукой.

И там же раздался мерзкий смешок.

— Слышь, Маша, — уважительно сказал Шнырь. — Ты кушай. Ты в теле должен оставаться. Ты с уважением к себе отнесись. Дядя Костя полненьких любит.

Зэки с ужасом отшатнулись от Семена.

Даже Джабраил отшатнулся.

А Семен соображал.

Значит, он так соображал: перешибить Шныря, как соплю, не трудно. Правда, Шнырь он и есть шнырь. Он мелочь, он ничто, он пустой звук, нет такого на свете. Ему поддать под зад, он с визгом покатится по рубчатому железному полу прямо до Нарыма.

Семен и поддал ему.

Увидев завывшего, покатившегося по рубчатому железному полу Шныря, толпа зэков панически отхлынула еще глубже — в переполненную людьми темную часть твиндека.

— Теперь кранты нам… — печально покачал головой ученый горец. — А я, Семен, даже не все рассказал тебе…

— Это почему кранты?

— Ну, не сейчас, так ночью зарежут…

— А мы с тобой дежурить будем по очереди.

— Нас только двое, мы не потянем, — покачал Джабраил седой головой. — А их посмотри сколько!.. И ножи у них обязательно… — И тут же зашептал: — Отвернись, не смотри в их сторону… Видишь, сердятся…

— Почему Шнырь Машей меня назвал?

— Это не он. Это дядя Костя. Он в законе, я слышал. Нравится ему имя Маша, он в бане видел тебя… — И объяснил, поморгав смутившимися глазами: — Баба на спине у тебя красивая…

— Ну и что?

Джабраил горько усмехнулся:

— А этого достаточно… Дяде Косте все равно с кем спать… Накинут сверху одеяло, в темноте не видно, ты это или египтянка… Все равно как бы с Машей… А потом зарежут тебя… Правда, — покачал головой Джабраил, — все равно первым меня зарежут…

— Почему тебя?

— Так ты же Маша…

Семен рванул на себя Джабраила.

Застиранная рубашка на ученом горце лопнула. Красными, будто отмороженными руками он испуганно прикрыл седую голову, но удара не последовало.

— Да ладно, ты не сердись, — зашептал Джабраил, поняв, что бить его не будут. — Я правду говорю. Нам теперь хана, мы дядю Костю обидели. Охрана вмешиваться не станет, им наплевать. И эти… — кивнул он на толпу испуганных зэков, — нам ничем не помогут… Но баба у тебя на спине ладная, конечно, — не выдержав, повторил он. — Сам знаешь…

Семен затравленно огляделся.

Б пронзительном свете лампочек копошилась серая, как тьма, толпа.

Добрую треть твиндека занимали урки, на остальном пространстве теснились зэки, как в муравейнике, кое-где даже по двое на одних шконках. Никто не знал, почему они здесь. Испуганные люди чесались, зевали, с шипом портили воздух, изрыгали проклятия.

Им было тесно.

А вот урки расположились свободно.

Насытившись, они свободно, как свободные люди, возлегли на свободных шконках под открытым иллюминатором. Закурчавились над ними ленивые облачка махорочного дыма. Несчастный Шнырь, жалостливо подползший к ногам дяди Кости, тихонечко подвывал, но никто не обращал на него внимания. Неизвестно, о чем там урки переговаривались. “Гудок мешаный…” — донеслось презрительное до Семена. Но, судя по всему, дядя Костя не торопился с решением.

Да и не будет он торопиться, дошло до Семена. До устья Оби, а тем более Енисея пароход будет двигаться месяца два. Чтобы заполучить Машу, причем так, чтобы Маша пришла в руки сама, добровольно, дядя Костя не пожалеет ни сала, ни времени. Посадить на нож — дело нехитрое. Это Джабраила дядя Костя действительно в любой момент может посадить на нож, а Машу не тронет. Нравится ему Маша. А Джабраила запросто посадит на нож. Это — да. В этом смысл есть. Дескать, пусть поскучает бедная Маша одна, дядя Костя не будет ее торопить. Он подождет. Он взаимную сладость любит.

Скотина, выругался Семен, вспомнив Дэдо.

И себя выругал: испугался одноногой сучки, браток, пожалел извращенца. “Это моя женщина!.. Хочу, чтобы всегда была при мне!..”

Вот и добился.

Всегда при мне…

Через нее ты Машей станешь, Семен.

Он еще раз внимательно оглядел испуганно жавшуюся к стенам толпу зэков.

Кто-то был в телогрейке, кто-то в плаще, кто-то в отрепьях былого выходного костюма, а кто-то просто в потрепанной шинели.

Почему нет? Трюмный твиндек не театр.

Жались к железным стенам сломанные железными следователями бывшие торговцы, офицеры и кулаки, купцы и служащие Керенского, подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей и шахтовладельцы, героические командиры Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, философы, бывшие анархисты и бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, просто умные люди и просто тупицы, бывшие монахи и колчаковцы, кустари-одиночки, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке эмигрантов, троцкисты и прочее отвратительное отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Совсем недавно они прятались где могли, как черви, старались жить незаметной, неинтересной жизнью, шустрили на кирпичных заводах, а теперь их высыпали, как грязный песок, в трюмный твиндек неизвестного парохода.

И правильно, подумал Семен.

Без них страна чище. Это справедливо.

— Джабраил, ты это… Ты успокойся, — сказал он ученому горцу. — Нас, браток, не возьмешь так просто. И вообще учти, ни сегодня, ни завтра нас с тобой не зарежут.

— Почему?

— Потому что этот хмырь, — кивнул Семен в сторону отдыхающих урок (он имел в виду дядю Костю), — хочет поиметь меня живым.

— Это он правильно, — кивнул Джабраил. — Я сам так подумал. Но ты ведь легче согласишься, если меня не будет рядом, да?

— Вот и оставайся рядом, браток.

Джабраил кивнул.

Из Мурманска (если это был Мурманск) пароход вышел в середине августа. Точнее никто сказать не мог, но со дня выхода в твиндеке появился наконец свой календарь: черенком короткой металлической ложки Джабраил выцарапывал на переборке черточки. Течение дней зэки определяли по обедам, опускаемым сверху в ведрах.

Пароход раскачивался, скрипел, жалобно подрагивали переборки от работающих машин. Б твиндеке действительно стало душно, почти все зэки сидели по пояс голые.

Кроме Семена.

Негромкие разговоры, негромкая ругань, скучная вонь, запах махры, разгоряченных потных тел. Когда сверху опускали обед, первыми к ведрам с баландой подходили сытые урки дяди Кости. Они лениво болтали в ведре грязной деревянной мешалкой, затем отваливались на шконки, наполняя тяжелый воздух матом и веселыми поговорками.

Через неделю плавания пароход сильно раскачало. Запах блевотины заполонил все углы твиндека. Б хрипящей мертво толпе Джабраил с удивлением обнаружил Якобы Колечкина.

— И ты здесь?

— А куда ж мне?..

— Неужто нравится плавать?

Астроном заметно обиделся.

Тогда в свою очередь обиделся ученый горец. Невзирая на негромкие протесты, он подтащил профессора к Семену и бросил перед шконками.

— Чего он такой плешивый? — в свою очередь удивился Семен.

Обиженный профессор астрономии абсолютно не понимал, к кому он попал в очередной раз, но жизнь научила его относиться ко всем людям (особенно к начальникам жизни) предупредительно. Изо всех сил сдерживая поднимающуюся к горлу рвоту, он предупредительно ответил:

— По возрасту живу.

— А скажи, почему ты якобы?

— А такая фамилия у меня. Пишется через черточку. Зато мой прадед построил первый в России морской электрический двигатель.

— Буржуй, наверное?

— Изобретатель.

— А чего же мы до сих пор плаваем на пароходах?

Якобы Колечкин пожал плечами.

Вид у него был голодный, измученный.

Он непрерывно оглядывался. Ему страшно не нравилось, что его почему-то вдруг отделили от серой, бесформенной, но уже привычной толпы зеков. Он боялся, что его вот-вот вырвет от качки и от голода. Как раз в это момент наглый Шнырь, еще не успевший оправиться от предыдущих побоев Семена, бросил на шконку вкусную посылочку дяди Кости.

Якобы Колечкин жадно уставился на сверток. Он услышал запах сала.

Пахло настоящим свиным салом, умело приготовленным в рассоле с чесночком. Было совершенно непонятно, откуда берут свои припасы урки. Из твиндека никто не мог выйти, в твиндек никто не спускался. При погрузке на пароход всем зэкам устроили большой шмон, тем не мене урки постоянно имели сало и хлеб. Наверное, были у них и ножи.

Глядя на бледное лица астронома, Шнырь нагло ухмыльнулся.

Это он сделал зря.

Вновь с разбитым в кровь лицом он опрокинулся на рубчатый железный пол и, подвывая от ужаса и обиды, суетливо пополз на четвереньках в свой угол. Вслед ему полетела тряпица с салом и с хлебом. Хороша Маша, да не ваша. Жуйте, пока не подавитесь. Все продается, но не все можно купить.

— Но почему?.. — ничего не понимая, спросил профессор. — Ведь там настоящее сало в тряпице… Там черный хлеб…

— А ты бы взял?

— Конечно.

— Даже если бы тебя сделали Машей?

— Конечно, — потерянно ответил японский шпион.

А несчастный Шнырь полз, марая пол кровью, и все ныл, ныл:

— Ой, больно… Ой, сукой буду… (Не так уж больно было Шнырю, просто играл отведенную ему роль. Пусть все видят, какая Маша неприступная. Дяде Косте, наверное, это по душе. Дядя Костя, наверное, немного ревновал Машу к ученому горцу.) — Ой, дядя Костя, больно!..

— Почему ты не попросишь, чтобы тебя перевели в другой трюм? — дошло наконец до профессора. Он даже взмок от пробившего его пота. — Тут тебя все равно зарежут.

— Кого просить?

— А проси стрелков, когда принесут баланду, — кивнул Якобы Колечкин. — Люк откроют, крикни стрелкам охраны, что тебя убить собираются.

— Не поверят, браток, — покачал головой Семен. — Да меня и не собираются убивать. — И чтобы перевес


Содержание:
 0  вы читаете: Царь-Ужас : Геннадий Прашкевич  1  1. ЦУСИМА : Геннадий Прашкевич
 2  2. МОЯ МАЛЕНЬКАЯ СЛАДКАЯ СУКА : Геннадий Прашкевич  3  3. СКОРПИОН И ЕГИПТЯНКА : Геннадий Прашкевич
 4  4. КОНЕВОЙ ВОПРОС : Геннадий Прашкевич  5  5. ЦАРЬ-УЖАС : Геннадий Прашкевич
 6  6. ПАРОХОД-ДВОЙНИК : Геннадий Прашкевич  7  7. КАПО ГНОМ : Геннадий Прашкевич
 8  8. ПОДАРОК РЕЙХСМАРШАЛУ : Геннадий Прашкевич  9  1. КОММОДОР ФРИНА : Геннадий Прашкевич
 10  2. НОМАДЫ ПУСТЫНИ : Геннадий Прашкевич  11  3. КОММОДОР ФРИНА : Геннадий Прашкевич
 12  4. ЭКСПОНАТ X : ПОЛЛИНГ : Геннадий Прашкевич  13  5. ЭКСПОНАТ X : ТАРБИ : Геннадий Прашкевич
 14  6. “ПЕРНО” И ДВЕ РЮМКИ : Геннадий Прашкевич  15  7. ДЭДО : Геннадий Прашкевич
 16  1. КОММОДОР ФРИНА : Геннадий Прашкевич  17  2. НОМАДЫ ПУСТЫНИ : Геннадий Прашкевич
 18  3. КОММОДОР ФРИНА : Геннадий Прашкевич  19  4. ЭКСПОНАТ X : ПОЛЛИНГ : Геннадий Прашкевич
 20  5. ЭКСПОНАТ X : ТАРБИ : Геннадий Прашкевич  21  6. “ПЕРНО” И ДВЕ РЮМКИ : Геннадий Прашкевич
 22  7. ДЭДО : Геннадий Прашкевич    



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение