Фантастика : Социальная фантастика : Достоевский FM (Сборник рассказов) [СИ] : Анатолий Радов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу




Социально-психологический нереал.

* * *

Текст с СИ. Размещен: 29/03/2010, изменен: 30/03/2011.

Восьмое чудо света

Детство, детство, детство… Далеко и невозвратно ушедшее с маленькой котомочкой счастья на плече, хранящееся в виде расплывчатых воспоминаний где-то в глубинах сознания, навсегда утерянное. Но иногда, когда жизнь кажется серой и невыносимой, его картинки вдруг ярко всплывают из глубин, наверное, чтобы просто помочь, наверное, чтобы напомнить, что не всё и не всегда было так уж серо и мерзко…

И вот, я вспоминаю небольшое село в десяти километрах от города, чистый воздух и высокое небо над ним. Вспоминаю жаркое лето детства, которое мне именно так и представляется теперь, как что-то целое, что-то одно и уже навсегда неделимое. Вспоминаю своих друзей — Серёгу-армяна, Лёху Леощенко, Кольку-баптиста, которого мы так прозвали за то, что его родители были «сектантами-баптистами». Никак по-другому мы тогда и не могли понимать все эти религии и учения, то ли в силу возраста, нам всем было не больше восьми, то ли в силу того, что на дворе как раз стояло душное лето социализма.

Вспоминаю и свою бабушку, давно уже умершую, но иногда ещё, хотя всё реже и реже, приходящую ко мне во снах, чтобы беззлобно пожурить, а потом улыбнуться и сказать — Внучек, а нут-ка иди кушать скорей. С утра ведь ничего не кушал.

Мы все тогда так редко ели, проводя всё время чёрти где, в поисках приключений и новых «стран», с утра и до глубокого вечера, пока наконец уставшие не возращались домой, сдирая со штанишек репейник, а сердобольные бабушки брались смазывать наши раны вонючей зелёнкой. И вот я уже не помню, рассказывали ли мы им, усердно дуя на смазанные ссадины о том, что видели, что выдумывали, где были? Прости, милая, бедная моя бабушка, я и вправду не помню этого.

И ещё за многое прости меня. Прости за то, что так часто ослушивался тебя, за то, что всегда забывал покормить утром цыплят, хотя и обещал, прости за то, что украл железный рубль из твоего всегда тощего, потёртого кошелька. И больше всего прости за то, что тогда не подбежал к тебе и не помог подняться. Ты подскользнулась на замёрзшей лужице, и наверное, очень больно упала, а я стоял словно вкопанный и даже не протянул тебе руки. Я тогда испугался, бабушка. Очень сильно испугался. Или может быть сердца детей более жестоки, чем у тех, кто уже успел пройти по этой жизни?

Иногда мне становится до боли непонятно, почему самая лучшая, самая светлая и тёплая часть нашего короткого бытия стирается, тускнеет под пластами отработанных, сиюминутных мыслей, почему остаются только крохи, маленькие кусочки мозаики, а вся картина становится неразличимой? Конечно, время ничего не щадит, я это уже очень хорошо понимаю. Оно разрушило Александрийский маяк, оно медленно превращает в пыль великие пирамиды, оно разрушает всего меня, оно всевластно и неумолимо. Но как же часто мне становится обидно именно за то восьмое чудо света, которое есть у каждого человека, за доброе, беззаботное детство, и мне хочется кричать, проклиная время, проклиная всю несправедливость этого безликого и огромного мегакосма к нам, смертным.

Я проводил в селе каждые каникулы, все без исключения, давая родителям возможность отдохнуть от меня и без меня, но ни что не запомнилось мне так, как солнечные дни летних, казавшиеся бесконечными в самом начале июня, и такими короткими в конце августа. Солнце встающее рано, делая день долгим и тёплым, короткие, но грозные дожди, и повсюду радость природы, праздник жизни и надежды.

Детство, детство, детство… Неизведанное, наполненное миллионами выдумок и иллюзий, словно гранат зёрнышками цвета крови. За каждым углом ожидало что-то такое, что могло снова и снова переворачивать твой хрупкий мир, и казалось, что возможно бесконечно наполняться знаниями и ощущениями. Светлое и тёмное, всё впитывалось тогда жадно, как сейчас вода в иссохшие клетки организма, на утро после хорошей пьянки. И даже кажется мне сейчас, что тёмное впитывалось куда как стремительней и глубже, в самую глубь подсознания.

Мир вокруг был просто напичкан разными, непонятно откуда набравшимися образами и сущностями. Привидениями, бродившими по ночам возле могил, непредставимым и оттого очень жутким Бабаем, подходящим по ночам к окнам, чтобы высмотреть в темноте комнат свою жертву. Я всегда пытался нарисовать его себе, старик с длинным носом на сморщенном лице, бледный мертвец с неподвижным взглядом, огромный и волосатый полузверь-получеловек, но каждый раз понимал, что любые представления о нём и вполовину не так ужасны, каким он окажется сам. И очень часто, когда бабушка уже засыпала, тихо похрапывая, а я всё ещё ворочался на старом, раскладном кресле-диване, мне казалось, что вот-вот он придёт, и я увижу его слегка расплющенное, прижатое к стеклу лицо, перекошенное довольной улыбкой. И никто, никто не сможет меня защитить. Была ещё красная рука, чёрная простыня, трефовый валет и пиковая дама, и даже души убитых коров, которые я выдумал себе сам.

Однажды я зашёл далеко от села, собирая грибы, те, что сельские смешно называли говорушками, хотя вряд ли они могли вымолвить хоть одно слово. Без какого-либо пакета и корзинки, я распихивал найденные грибы в карманы брюк и рубашки, постоянно доставая, и выбрасывая те, что были уже сильно измяты. Ярко горело солнце и я немного вспотел. Зелёная трава под ногами слегка пожухла, с отчаянием ожидая дождя. Но в небе не было ни облака. Я беззаботно шагал вперёд, глядя под ноги, пока не наткнулся на место, куда выбрасывали головы и шкуры убитых коров. Сначала я и не заметил их, только мой нос остро почувствовал странный и тошнотворный запах. Потом в ушах громко и противно стало жужжать. Ничего не понимая, я завертел головой и наткнулся на взгляд. Взгляд из мёртвого глаза, смотревшего на меня с отрубленной коровьей головы. Таких здесь было не меньше двух десятков, и целая куча коричневых шкур, беспорядочно разбросанных.

Я оцепенел, почувствовав внутри озноб, словно солнце вдруг закрыла огромная туча. Сначала мне так и показалось, всё вокруг стало темнее, и я поднял голову. Но ничего кроме голубого неба. Я с трудом опустил взгляд, и тогда различие между тем, что было вверху и тем, что я видел возле своих ног ворвалось в мою душу частой, сотрясающей всё тело дрожью. Я стал задыхаться, мне захотелось плакать, мне казалось, что меня сейчас вырвет, и я скривившись, закашлял, истерично, чувствуя, как лицо наливается кровью. Кашель перешёл в рвотные, судорожные спазмы, но внутри меня ничего не было. И я так и простоял целых три минуты полусогнувшись, с повисшей стеклянной слюной из уголка рта, пока наконец не стал натужно вдыхать воздух как можно глубже и резко выдыхать. Рвота отступила. Я вытер кулаками мокрые глаза, потом несколько раз провёл ладонями по вспотевшим вискам, и почувствовав себя немного уверенней, снова посмотрел на кучу шкур и в тот мёртвый глаз, который всё так же откровенно и с каким-то своим интересом рассматривал меня.

Мои внутренности вновь пробрал озноб, но на этот раз я совладал с ним и с собою. Невидимая сила потянула меня вперёд, и я стал мелкими шагами подходить к смотревшему на меня глазу, и вдруг увидел, что этих глаз много, и все они смотрят на меня. Но меня уже интересовал только один, первый глаз, и я присел на корточки, рядом с головой отвратительного фиолетового цвета, обрамлённой короткими рогами, по которой деловито и жадно ползало несколько больших зелёных мух. Я провёл рукою по чёрным, изрезанным морщинами губам, чувствуя щетину, потом заметив, какие вокруг глаза огромные ресницы, провёл пальцем и по ним, и стал всматриваться в чёрный прямоугольничек, внутри мутного белка. Он был абсолютно пуст, за ним не было ничего, и казалось, что в это ничего можно проваливаться веками, но никогда не достигнуть дна. Уже сейчас, с теперешнего возраста, я могу с уверенностью сказать, что знаменитый «чёрный квадрат» просто жалкая подделка того настоящего чёрного прямоугольника, в который я целую вечность смотрел в тот солнечный, с голубыми небесами день. Несколько мух перебрались на меня. И я вдруг подумал, что эти маленькие прислужницы смерти могут пометить меня, поставить на мне крестик, и тогда она, их хозяйка, посмотрит в мою сторону и костляво улыбнётся. Я с отвращением и ужасом отдёрнул ладонь от протухшего, фиолетового мяса на черепе, и в этот миг мне показалось, что внутри глаза вспыхнул огонь, холодный и безжалостный. Я понял, что это сама смерть выглянула на меня оттуда, из своих владений, и я в одно мгновение вскочил на ноги и бросился бежать.

Я бежал долго, пока не закололо в боку и стало сводить дыхание. Остановившись, я упёрся руками в колени, меня трясло от страшного переживания и долгого бега. И когда дыхание немного восстановилось я распрямился и посмотрел в чистое небо, чтобы стереть из памяти всё случившееся, чтобы побыстрее забыть. Но и сейчас, спустя четверть века я помню те минуты до самой крохотной мелочи…

Но чаще мы бродили по округе вчетвером. Серёга-армян был парнем весёлым, из бедной армянской семьи. В семье он был третьим ребёнком, после двух сестёр. Крепкий, сбитый, среди нас он был лидером. Лёха Леощенко жил с дедом, который напившись, бегал за внуком по улице и грозился прибить насмерть. Лёха же залазил на дерево и оттуда ругался запрещёнными для тогдашнего нашего возраста словами, за что дед швырял в него камни. Заканчивалось это всегда одним и тем же, деда уводили и улаживали спать сердобольные соседи, а Лёха возвращался в нашу компанию, ещё какое-то время продолжая матюкаться, а мы жадно его слушали. Именно он рассказал нам всё о сексе, когда нам было по семь лет. Колька-баптист был молчаливым и немного грустным, словно ему было стыдно за то, что его родители верующие. А может он стеснялся своей фигуры. Коля был полноват. Но иногда на него словно что-то находило, и он беспрерывно смеялся, рассказывал какие-то смешные вещи, предлагал всякие дурацкие забавы, и было видно, как он мается в поисках какого-то настоящего, интересного дела. Но это продолжалось недолго. Вскоре он снова успокаивался, и как будто прятался обратно в себя, и только теперь я понимаю, насколько он был умён, и начинаю сомневаться, что лидером был Серёга. Втроём они были закадычными друзьми.

Я же для них был немного чужим, городским, только приезжающим отдохнуть. Поэтому иногда они забывали зайти за мною с утра, собравшись на какую-нибудь очередную детскую авантюру, и в такие дни я был один, и со мною происходили всякие странные вещи, вроде того случая с убитыми коровами и их мёртвыми глазами. Но когда они брали меня с собой, дел у нас было хоть отбавляй. Мы воровали яблоки в саду за рыбхозом, пугая друг друга сторожом, у которого было ружьё заряженное солью, мы ходили купаться на речку, мы лазили по меже, которая соединяла все огороды одной стороны улицы, и объедались клубникой, черешней, крыжовником и всем, что к моменту нашего налёта успело созреть, или хотя бы перестало быть до несъедобности кислым. За это нас не очень-то любили соседи, и очень часто жаловались на нас нашим старшим. И снова пьяный дед бегал за Лёхой, а тот матерился на всю улицу, Кольку закрывали в своей комнате на целый день, и тогда мы вдвоём с Серёгой либо копошились в какой-нибудь куче песка, либо читали приключенческие книги. Но обычно уже к вечеру всё становилось на свои места. Лёхин дед спал мертвецким сном, храпя на весь дом, Кольку выпускали досрочно-условно до следующей нашей проделки, и тогда мы собирались вчетвером на большом бревне, лежавшем в конце улицы и разжигали костёр.

К нам присоединялись Серёгины сёстры, девятилетняя красавица Маринка с соседней улицы, в которую мы все были влюблены, и пара-тройка местных карапузов от четырёх до шести, которых мы любили пугать страшными байками. Рассказывали мы их с душою, и надменно посмеивались, когда карапузы испуганно жались друг к другу, а девчонки глубоко вздыхали, округляя глаза.

— Я вам честно говорю, — начинал Лёха. — Я ничего не выдумал, это и на самом деле было. И было это в нашем селе. Недалеко от нашей улицы — говорил он небрежно, показывая рукою куда-то во тьму, и карапузы придвигались поближе друг к другу, а девчонки пугливо вздрагивали.

— Помните бабу Шуру? — продолжал он. — Которая жила, где сейчас Белоусовы живут, в том доме. А было бабе Шуре уже лет восемьдесят.

Мы с пацанами едва слышно хмыкали. В прошлый раз бабе Шуре было семьдесят пять, а в позапрошлый семьдесят, но девочки и карапузы эту историю ещё не слышали, и мы с самым серьёзным видом помалкивали.

— И была эта бабушка Шура очень одинокой, — голос Лёхи временно брал грустную нотку. — Никого у неё не было. Одна-одинёшенька. Оставалось ей жить совсем недолго. Она уже даже гроб себе заказала.

При слове гроб и без того тесные ряды карапузов смыкались ещё плотнее.

— Чёрный такой, а оборочка беленькая, — Лёха понемногу и сам начинал верить в то, что говорил, отчего его голос время от времени срывался от волнения. — И наказала бабка Шурка, чтобы её возле мужа ейного похоронили. А муж у неё с войны контуженый вернулся и без руки. Поэтому пил очень сильно и скоро сгорел от самогона. Мучился очень перед смертью говорят. А мой вон ни чё, хлыщет, и хоть бы хны — Лёха на секунду зло прищуривался, и пламя костра отражалось в белках его глаз как-то нехорошо, но тут же снова он округлял глаза и продолжал уже полушёпотом — И вот как-то ночью, когда гроза сильная была, бабка Шура взяла и померла от старости. Целых два часа хрипела, но всё старалась дышать. Губы уже почернели, а она всё хрипит и хрипит.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спрашивала Маринка. — Ты что, там был?

— Дед мой был, — недовольно говорил Лёха. — Он и рассказал. Не перебивай меня всякими глупостями — Лёха зло плевал в костёр — Так вот. Почернели у неё губы, а она всё дышать хочет. Грудь ходуном ходит, трясётся вся, а смерть всё не забирает. Ну потом всё-таки померла. А когда хоронить стали, оказалось что место возле мужа ейного уже занято. Там дядьку Гришку похоронили, конюха, помните? — зачем-то спрашивал у нас Лёха о людях, которые умерли, когда мы ещё и не родились совсем — У него оказывается там рядом мать похоронена была, и он наказал чтоб возле матери его поклали. Ну а что делать-то? Подумали, подумали, да и заховали на краю кладбища. Ну, помянули, как следует и разошлись по домам. А с той поры и началось. Это много кто видел — Лёха переходил на шёпот, от которого по коже начинали бегать мурашки — Бабка Шурка эта, в полночь из своей могилы откапывается и к могиле мужа идёт. На лавочку там садится и всё что-то шепчет, а потом поднимается и идёт в сторону села. Глаза у неё мёртвые, а горят зло так, и всё шепчет и шепчет что-то. А на щеках грязь вперемежку с гноем, и из под платка белого, в котором её хоронили, волосы длинные вниз свисают, седые-седые. Я сам видел.

— Врёшь, — Серёга недоверчиво глядел на Лёху. — Ты ж в прошлый раз этого не говорил.

— А потому что даже говорить страшно. Вон, руки дрожат, гляди.

Он выставлял перед собой правую руку и Серёга долго пялился на неё. Рука и вправду дрожала.

— Ну что, поверил? — гордо спрашивал Лёха и продолжал. — Идёт значит она, зубами скрежечет и шепчет всё время. И почти до самого села доходит, но уже как раз заря занимается, и она тогда разворачивается и назад на кладбище. Солнца боиться.

— Хорошо, что кладбище у нас далеко, — говорит Маринка.

— Да, — соглашаемся мы. — А что если дойдёт?

— Начнёт людей есть, — говорит Лёха. Глаза его на выкате, губы подрагивают. — За то, что рядом с мужем её не заховали. Вот выкопается однажды не в полночь, а сразу после заката, и тогда дойдёт.

Один из карапузов тихо всхлипывает.

— Да не хнычь ты, — говорит ему мягким голосом Лёха. — Эт ещё не скоро будет. Ты уже сам помереть успеешь.

Карапуз заходится рёвом.

— Дурак ты, Лёшка, — кричит Маринка и пытается успокоить малыша.

— Сама дура, — говорит Лёха и опять зло плюёт в костёр.

— Нельзя в костёр плевать, — испугано говорит Светка, старшая из Серёгиных сестёр. — Прыщи на лице будут на всю жизнь.

— И ты дура, — отвечает Лёха и смеётся.

— Перестань, Лёха, — вступается вдруг молчаливый Колька. — Не обзывайся.

Он единственный из нас, кто кроме любви к Маринке, ещё успел и к старшей Серёгиной сестре испытать такое же чувство. Потом, уже став взрослым и как не странно, очень стройным, он стал известен на селе своим неискоренимым донжуанством.

— Хотите я вам тоже расскажу страшную историю? — застенчиво спрашивает Колька, и мы дружно киваем головами.

— Это тоже у нас в селе было, но лет десять назад. Мне родители рассказывали. Завелась у нас секта сатанистов, это те, кто сатане поклоняется, — пояснял Колька. — И стали они свои мессы, это такие как бы, — Колька на секунду замолкал. — Как вот мы тут собираемся, только они вокруг костра со своими молитвами ходили и чёрным кошкам головы отрезали и пили их кровь.

— Фу, — брезгливо фыркала Маринка. — Всегда ты что-нибудь противное говоришь.

— Не мешай слушать, — зло бросал Лёха.

— Стали они в лесу собираться, на зелёном острове, — спокойно продолжал Колька. — Там и сейчас ещё есть круг выложенный из больших камней. Их было пять человек, этих сатанистов, но в селе тогда ещё никто о них не знал. А узнали, когда одна взрослая девушка, она уже в десятом классе училась, рассказала своим родителям, что её хотят убить. Они ей предложили стать шестой, потому что им надо было шесть человек, чтобы снять печати.

— Какие ещё печати? — спрашивал Серёга.

— Есть такие печати, — назидательно говорил Колька. — Если их открыть, то на Землю придёт сам сатана в образе зверя. И начнёт всех убивать. Вот поэтому они искали шестого. Но девушка эта не захотела и рассказала всё родителям. А те ей конечно не поверили, сказали учиться надо, а не ерунду всякую выдумывать. И вот однажды эта девушка не вернулась домой. И те пятеро не вернулись. Тогда родители девушки рассказали другим, то что ей эта девушка рассказала и все пошли в лес, чтобы их найти. Мои родители тоже ходили искать. И вот кто-то первым забрёл на зелёный остров и нашёл их — Колька глубоко вздохнул, словно ему было тяжело рассказывать — Они лежали кто где, но все внутри круга. И все были без голов. Мне родители сказали, что у них головы были как будто откушены. И это сделал зверь, которого они выпустили. Вот так вот. А через пару лет две девочки пошли в лес, цветы собирать, и их тоже нашли без голов. Это значит, что зверь проголодался и снова напал.

— Так он что, только головы ест? — спрашивал Серёга.

— Наверное, — отвечал Колька. — А ещё мне Игорь рассказывал, что когда он из города ночью через лес шёл, то видел что-то огромное, размером с дерево. Оно стояло и как будто ожидало его. И тень падала от него и шевелилась. Он на тени даже голову разглядел. А на ней рога. Он очень испугался и обратно пошёл, чтобы на дорогу выйти, и потом по дороге целый крюк сделал.

— Твой Игорь, он в город на дискотеки ходит, и там пива напивается, — многозначительно говорила Маринка — И ему всё это померещилось.

— Не померещилось, — спокойно парировал Колька. — Он когда рассказывал, я по его глаза видел, что он сильно испугался. А он ничего не боится. Это его все в школе боятся. Он и в городе всё время дерётся.

— Да, Игорь он сильный, — завистливо подтверждал Серёга, для которого десятиклассник Игорь Сумилов, отъявленный хулиган, был, наверное, чем-то вроде знамени для равнения.

Мы на несколько минут умолкали. Каждый думал о своём, переваривая сердечками всё услышанное. Кое-что было страшно, кое-что не очень, но всё вызывало какие-то странные, мрачные ощущения.

— Серый, а ты чего-нибудь знаешь? — спрашивал Лёха, уставая молчать.

— Не-а, — отвечал обычно Серёга. Он и в самом деле был не мастак рассказывать, и знал не так уж много интересных историй — Хотя нет, вот вспомнил. Мне дядька совсем недавно рассказал. Он дома один как-то ночевал, потому что жена с детьми в город в гости уехала, а он сидел, телевизор смотрел. И вдруг из розетки на стене голова женская вылезла.

— Как это вылезла? — недоумённо спрашивал Лёха.

— А вот так. Сначала, как дым чёрный, а потом в голову женскую превратилась. А лицо злое. Дядька испугался и на улицу выбежал. Целый час стоял во дворе, и всё боялся войти. А потом смотрит, а прямо с чердака полотенце белое вылетело и в темноте исчезло.

— Это чёрная вдова была, — уверенно говорит Маринка. — Её у нас много кто видал.

— Всё-то ты знаешь, — недовольно бросал Лёха, и казалось, он не любит Маринку так же, как и своего деда. Но прошло тринадцать лет, и он женился на ней. Свадьба удалась весёлой, а через год Лёха попал в тюрьму, прирезав кого-то во время очередной пьянки. Наверное, когда резал, мерещилось ему, что это его дед. На теле убитого им собутыльника нож оставил восемнадцать ран, семнадцать из которых были смертельны. На зоне он умер, а может и убили его, через пять с половиной лет, и Маринка облегчённо вздохнув, вышла замуж за какого-то городского и почти непьющего.

— Да, знаю, — обижено отвечала Маринка и показывала язык.

— Расскажи что-нибудь, — обращался ко мне Колька, с какой-то грустью, оттого что Маринка ругается с Лёхой, а не с ним. Да и вообще почти не замечает его.

— Я и не знаю ничего, — говорил я.

— Совсем, совсем ничего? — спрашивал Колька.

— У нас в городе и нет ничего такого, — говорил я. — Ни чёрных вдов, ни мертвяков всяких там. А вот, я тут недавно за грибами ходил и…

— Ты уже рассказывал, — перебивали меня все девочки и Лёха хором.

— А хочешь увидеть настоящее привидение? — спросил вдруг Серёга.

— Настоящее привидение? — недоверчиво посмотрел я на него.

— Да, самое настоящее. Помнишь дом в конце нашей улицы?

Дом этот я помнил отчётливо. Заброшенный, деревянный и очень большой. Забор в паре мест полностью обвалился и был виден двор, высоко поросший сорняком. Ставни были плотно закрыты и нам всегда очень хотелось открыть их и заглянуть внутрь, но было страшно. Казалось, оттуда выглянет какое-нибудь чудовище и потом уже от него будет не спастись. Пару раз мы вчетвером лазали в поросшем травой дворе, добравшись к нему по меже. Несколько раз заглядывали в глубокий колодец, на дне которого было немного грязной воды, заходили в полуразрушенный сарай, приторно разящий мокрой глиной и дохлятиной. Но в дом попасть не пытались.

— В этом доме живёт привидение, — продолжил Серёга, и я в отсветах пламени увидел, как согласно кивают Лёха и Колька. — Самое настоящее. Там муж свою жену придушил, а потом сам повесился. И теперь в этом доме никто не живёт.

— А почему не снесут? — спросил я.

— А ну как привидение мстить начнёт, — ответил мне Лёха. — И что тогда?

Я только пожал плечами. И в самом деле не понятно, что тогда? Но, наверное, что-то нехорошее.

— Пойдёшь в дом? — напрямик спросил Серёга.

— А вы ходили? — тоже напрямик спросил я.

— Если мы тебе скажем, то не интересно будет, — не растерялся Лёха. — Что, испугался?

— Ничего я не испугался, — обижено выдал я. — Захочу и пойду.

— Только ночью надо, — сказал Серёга.

— Давайте завтра, — оживляясь, вставил Колька. По его голосу было понятно, что он в очередной раз «вышел из себя». — Я фонарик возьму у родителей. Там только батарейки слабые уже.

— Вы что с ума посходили? — спросила Маринка, но голос её был с задоринкой. Ей и самой было интересно, есть там привидение или нет. Как я узнал позже, никто из них в этом доме не был. Боялись. Боялись не только увидеть привидение, но и того, что потом оно начнёт приходить к ним по ночам. А я вроде как городской, если что, уеду домой и никаких проблем.

— Всё, завтра идём, — бросил Серёга. — Но чур, никому взрослым не говорим, — он повернулся к сёстрам и показал им кулак. — Смотрите у меня.

— Мы не скажем, не скажем, — залепетали сёстры.

— И ты Маринка смотри у меня, — вставил своё грозное слово Лёха. Маринка только отмахнулась и весело засмеялась.

На том и порешили, и усталые от длинного, наполненного дня, разошлись. Я выпил кружку домашнего молока, которого бабушка каждый вечер покупала у соседки по два литра, чтобы я рос большим и сильным, чего, увы, так и не случилось, и лишь коснувшись подушки, сразу уснул. Даже не стал слушать, как поскрипывают перья под тяжестью моей головы, словно жалуясь на что-то. Снились мне красивые, цветные сны, но о чём, мне уже никогда не вспомнить, и никогда не увидеть снова. Их время ушло.

Утро было солнечным, обещая жаркий, душноватый день. Я слазил на чердак за зерном для цыплят, потом не дождавшись завтрака, съел пять шоколадных конфет, лежавших на столе в белой пиале, даже не успев удивиться, откуда они взялись. Потом бабушка меня отругала за эти конфеты.

— Ты чи вси конфекты зъил? — она удивлённо смотрел на пустую пиалу. — У тебя ж лергия на такие конфекты.

— Ни чё, — я деловито махнул рукой. — Ничего не будет, бабушка.

— Ой, а таблеток та нема, — она озабоченно завертела головой. — Пиду у соседку спрошу.

— Да не надо, бабушка, — уверенно сказал я. — Нету у меня уже никакой аллергии. С возрастом прошла, — лицо моё было серьёзно, как никогда.

— З яким це возрастом? — улыбнулась бабушка и ласково погладила меня по голове. — Ты бач, возраст у него вже, — она рассмеялась, а я, чтобы отойти от темы с «конфектами», попросил кружку молока.

День медленно шёл. Пару раз заходили Серёга с Лёхой. Сначала просто так. А потом сообщить, что Колька показывал им фонарик, и батарейки и в самом деле уже слабые. А я раззадорился в свете дня, и пообещал дать привидению пинка.

Когда начало темнеть, моя решимость немного поубавилась, но не настолько чтобы отказаться от того, на что согласился. Бабушка управлялась по хозяйству, смешно подзывала цыплят и кур, насыпая им зерно. Потом долго разговаривала с огромной старой овчаркой, сидевшей на цепи в конце двора. А я, то бродил по двору, то усаживался на крылечке и посматривал на суетившуюся по хозяйству бабушку. Когда она управилась, мы вместе зашли в дом, и бабушка закрыла щеколду.

— Ну вот и день прошёл, и слава Богу, — выдохнула она и стала жарить мне свежие домашние яички. Я сидел на деревянной табуретке и мотылял ногами.

— Ни мотыляй, ни мотыляй, — пожурила бабушка. — А шо это ты сёдьни со своими бандюками не гулял? — спросила она, подавая сковородку на стол.

— Да поссорились, — соврал я.

— Ну, и слава Богу, — снова выдохнула она. — Бандюки ж будущие. Особля тот Лёшка, шоб его дождь намочил.

Я стал медленно есть, долго разжёвывая чуть пересоленный белок. Бабушка села рядом на низеньком табуретке и сразу же принялась клевать носом.

— Бабуль, — громко сказал я, проглотив пережёванный в слюну белок. — Ты ж спишь уже. Иди ложись.

— А? Что? — бабушка вздрогнула и сонно посмотрела на меня. — Ох, и замаялась я сёдьни. Пиду, лягу. Ты поишь и тоже лягай.

Я кивнул головой, неспешно накалывая на вилку кусочек подгоревшего лука.

Она ковыляя, ушла в комнату. Там, как обычно, долго шептала непонятные мне слова молитв. Наконец, жалобно заскрипела старая кровать, скрип-скрип, ночью этот скрип всегда звучал как-то по-особенному неприятно. Я перестал жевать и вслушался.

Через двадцать минут, под громкий бабушкин храп, я осторожно открыл щеколду и рванул к бревну. Там мы договорились встретиться с пацанами. На бревне уже сидел Колька, задумчиво включая и выключая фонарик.

— Совсем батарейки слабые — сказал он грустно, когда я подошёл.

— А зачем же ты тогда включаешь? — спросил я.

— Скучно, — сказал он и протянул мне фонарик, весь перемотанный изолентой. — На. Только больше не включай. Ну, покуда туда не пойдёшь.

— Ладно, — сказал я.

К бревну подошли Серёга с Лёхой, бесшумно появившись из темноты.

— По улице пойдём или по меже? — сразу же спросил Лёха.

— По меже сейчас темно, — Колька посмотрел на небо. — Если б луна была, можно было б и по меже.

— А по улице всех собак побудим, — проговорил Лёха.

— Ни чё, мы тихонько, — сказал Колька полушёпотом, и поднялся с бревна. — И разговаривать в голос не будем. Уговор?

Мы согласно кивнули, и как четыре шпиона, молча поплелись по тёмной улице, освещённой лишь августовскими звёздами. Отовсюду пахло коровами и свежескошенным сеном.

— У нас Зорька ни сёдьня завтра отелится, — прошептал Серёга Лёхе.

— Тс, — прошипел Колька. — Уговор же был не разговаривать.

— Ладно, ладно, — Серёга обиженно махнул рукой.

Мы шли несколько минут, словно какие-то воры, таясь и прислушиваясь. Возле полуразвалившегося забора мы одновременно остановились. Забор в темноте выглядел чёрным размытым пятном, и я невольно вздрогнул, представив, что мне придётся идти за него, туда, в тёмный двор, и что ещё хуже, в сам дом. Я уже и сожалеть начал, что так легко согласился, но идти на попятную было стыдно.

— Вы только у двери стойте, — дрожащим голос сказал я.

— Не, мы тебя тут подождём, — ответил за всех Лёха.

— Как это тут? — не понял я.

— Мы не уговаривались вместе идти. Сам иди.

Я стоял, как вкопанный.

— Что, испугался? — спросил Лёха с презрением. — Фу, я так и знал. И нечего было сюда идти. Он всё равно испугался.

— Ничего я не испугался, — буркнул я. — Только от забора ни на шаг, понятно?

— Угу, — кивнули пацаны.

И я глубоко вздохнув, шагнул вперёд.

Высокая трава влажно заелозила по лицу. Я отталкивал её правой рукой, а в левой сильно сжимал фонарик. Я шёл почти на ощупь, экономя батарейки, и высокая трава была похожа на священников в чёрных рясах, которых я видел в здешней церкви, когда ходил туда вместе с бабушкой. В темноте я наткнулся на стену дома и испуганно остановился.

— А что если открыть ставню и посветить внутрь? — подумал я, но от одной этой мысли мне стало мутно, и я простоял несколько минут на одном месте, пытаясь убедить себя, что никаких привидений конечно не существует.

Наконец, я смог сделать несколько шагов, ведя рукой по влажной стене. Дойдя до угла, я снова остановился, а потом двинулся прямо, припомнив, как выглядит двор.

— Так, колодец справа, — стал я разговаривать с собою шёпотом, чтобы не дать разговориться страху. — А дверь значит прямо.

Я наткнулся прямо на неё, и почувствовал пальцами потрескавшиеся, шершавые остатки краски.

— Скажу, что дверь заперта, — мелькнула в голове мысль. — А что если завтра днём проверят? — я тяжело вздохнул. Как ни крути, а нужно хотя бы на пару шагов войти в этот дом. — Тогда они тебя по-настоящему зауважают, — довольно прошептал мозг.

Я сильно надавил ладонью на дверь, ожидая, что она не поддастся, но дверь зло заскрипев, приоткрылась сразу наполовину. В нос ударил гадкий запах отсыревшего дерева и штукатурки. Я почувствовал, как заколотилось сердце, и включив фонарик, посветил внутрь. Передо мной были маленькие сени, с подгнившим полом и деревянной полочкой для обуви у стены. Полочка и весь правый угол были плотно завешены паутиной. Паутина скомкалась и походила на седые, слипшиеся пряди волос.

— Наверное, такие же у бабы Шуры, — почему-то подумалось мне.

Я судорожно проглотил слюну и сделал один шаг внутрь. Запах проник в меня и я сморщился, едва не вырвав на сгнивший пол. Зажав нос пальцами, я сделал ещё пару шагов вперёд и правым плечом влип в паутину. Стараясь от неё избавиться, я машинально сделал несколько быстрых шагов вперёд и ударился лбом в стену. В глазах вспыхнул цветастый фейерверк.

— Блин! — прокричал я, и засмеялся от напряжения. И от собственного смеха мне стало вдруг спокойней.

— Да нет тут ни каких привидений, — громко бросил я, и тут же услышал тихий шорох слева. Я резко повернулся и выставил вперёд тускло светящийся фонарик. Передо мной чернел дверной проём, за которым угадывалась большая комната. По спине моей побежали волны, руки затряслись и дыхание начало предательски дрожать.

— Кто здесь? — спросил я, сорвавшись на крик, и уже чуть не плача. Но мне никто не ответил.

— Может это мыши? — спросил я тогда у себя.

И прислушался. Но шорох больше не повторялся. Прошло несколько минут, а я всё стоял и слушал, не решаясь пошевелиться.

— Сейчас войду в эту комнату, посчитаю до трёх и сразу же выйду, — повторил я себе несколько раз, как заклинание, а ноги никак не хотели слушаться. Они были словно не из костей и мяса, а из чугуна, и не было никакой возможности оторвать их от пола.

— Там никого нет, — прошептал я. — Там никого нет. Кто будет жить в таком вонючем доме?

И я набрав полные лёгкие, рванулся вперёд, сказав на выдохе — Один.

Из глубины комнаты на меня тут же зло налетел ветер, и я вдруг ощутил, как холодно стало моим губам и пальцам. Фонарик выхватил из тьмы прозрачный силуэт, ростом со взрослого человека.

Я обмер, моё сердце на пару секунд совсем остановилось, и я никак не мог вдохнуть. И тогда, за прозрачным силуэтом я увидел другой. Мужчина в чёрном плаще и в шляпе с большими полями. Его голова была опущена вниз, но он её поднимал. Медленно-медленно. И я вдруг представил за этими чёрными полями шляпы его лицо, скривившуюся улыбку и понял, что когда я увижу её, я умру. Я понял это каким-то другим, глубинным чувством, и бросив фонарик, я развернулся и бросился бежать, натыкаясь на стены и углы, на полочку в сенях. И я никак не мог закричать. Я только шипел и чувствовал, как из моего рта выступает мерзкая пена. Начался приступ аллергии и я задыхался. Тело стало ватным и я почти уже не чувствовал его. Голова судорожно кружилась, а по щекам и вискам бежали мурашки. Я выскочил из дома и без сил повалился в высокую траву…

На следующий день меня забрали родители и снова потащили меня к врачу. Он сделал мне много надрезов на запястьях, а я молча терпел. Прошла неделя и я пошёл в третий класс. А ещё через неделю умерла бабушка, ночью, от разрыва сердца. И я иногда думаю, что это тот, в шляпе…

Детство, детство, детство… восьмое чудо света, необъяснимое, разрушаемое временем и самой продолжающейся жизнью. Никогда уже не вернуть тебя и не вернуться в тебя. Но иногда, когда жизнь кажется обыденной и невыносимой, твои картинки вдруг ярко всплывают из глубин, заставляя то улыбаться, то покрываться липким потом, тяжело вздыхать и чувствовать горячие слёзы где-то в глубине глазниц. Наверное, ты просто хочешь помочь, наверное, ты хочешь напомнить, что не всё и не всегда бывает стандартно и объяснимо, не всегда всё только улыбается и ласкает в этом огромном, равнодушном к человеку мегакосме.


Содержание:
 0  вы читаете: Достоевский FM (Сборник рассказов) [СИ] : Анатолий Радов  1  На том берегу : Анатолий Радов
 2  Джо : Анатолий Радов  3  Слеза ребёнка : Анатолий Радов
 4  Достоевский FM : Анатолий Радов  5  Один необыкновенный день Дениса Кузьмича : Анатолий Радов



 




sitemap