Фантастика : Социальная фантастика : На том берегу : Анатолий Радов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу




На том берегу

Он почти на минуту задумался, слепо вперившись в белую стену, а потом устало переведя взгляд на лист «берёзки», продолжил монотонно постукивать по клавишам маленькой печатной машинки.

«Какими они могут быть? Будут ли они похожими на нас? С чего начиналось их становление? Присуще ли им чувство ритма, слышат ли они звуки, видят ли цвета?»

Он снова задумался. Получались одни вопросы, и он грустно и глубоко усмехнувшись, понял, что это глупо. Он рванул листок из цепкой машинной хватки, и скомкав, осторожно положил на стол. Потом поднялся и подошёл к полочкам.

На полочках разместилась его коллекция. Пара сотен засушенных насекомых, позаимствовавших у радуги все её цвета. Здесь были и однотонные бабочки, вроде Репницы, и двуцветные Цирцеи, и пара пёстрых Махаонов, и большие с зеленоватыми и фиолетовыми брюшками стрекозы, рядом соседствовал изумрудный жук-бронзовка и еще несколько десятков других жуков, красных с чёрными вкраплениями и просто иссиня-чёрных, маленьких и до удивления огромных, с длинными усами и даже пара рогатых, особая гордость и удовольствие его душе… Все они крепились булавками на маленькие деревянные бруски обклеенные чёрным и зелёным бархатом. Чёрным для бабочек и стрекоз, зелёным для жуков.

Насекомые, словно лишь замеревшие вне потока времени, а не выпавшие из него навсегда, нагнали на него тоску и ещё какое-то неясное, но неприятное ощущение, и он отвернулся от них и стал просто смотреть в окно. За окном было пасмурно. Середина осени не баловала солнечными лучами, погружённая в свои осенние раздумья, она как будто тихо скучала или грустила о чём-то прошедшем.

Ему было тридцать пять, и звали его Виталием, но уже чаще и чаще Виталием Сергеевичем, хотя выглядел он ещё молодо. Жил он недалеко от моря, в семи километрах, и поэтому относился к нему спокойно, без буйной и умильной радости приезжающих. Иногда даже зевал, глядя на него, особенно во время абсолютного штиля.

Он снова принялся рассматривать насекомых, понимая, что заоконный вид ненамного приятней этих дохлых козявок, которые хотя бы цветастые. Он долго смотрел в большой глаз Красотки блестящей, хрупкой и утончённой стрекозы.

— Кто же смотрит на меня с того берега? — в который раз родился в голове вопрос, но он не знал ответа. Кто-то смотрел, это точно, но он никак не мог увидеть или хотя бы представить или придумать кто это.

Он жил в небольшом посёлке, в котором почти половина домов были деревянными. В мягком климате не требовались кирпичные стены, но всё же многие поселковые уже либо обложили свои старые дома кирпичом белым, либо отгрохали огромные новые из красного или жёлтого. Его всё это никак не волновало. Он не собирался ни облаживать, ни строить, он просто жил, плывя по руслу, как река, на которую выходил его двор. У него не было ни денег, ни желания. Может если бы деньги были, появилось бы и желание. Или хотя бы была семья…

— Кто же смотрит из-за реки? — снова спросился он. — Может, мне только кажется?

Он задумчиво, но аккуратно провёл по спинке Пестряка пчелиного, маленького, красного жука с чёрными полосками.

— Это уже в пятый раз. Не может в пятый раз казаться.

Конец весны, всё лето, и половину сентября он работал на турбазе «Заря» разнорабочим, скромно зарабатывая на весь год, а потом просто жил, глядя на свою коллекцию, придумывая статьи, читая любимые книги, и по осени рыбача в реке, на которую выходил двор.

Река впадала в море, узкая, всего метров в двенадцать шириною, но глубокая. Его двор, как и все дворы в посёлке, был разделён на маленькие участки, и один такой участок от другого отделял невысокий деревянный забор с калиткой. Утром он выходил, потягивался и зевал на крыльце. Потом спускался по трём ступенькам вниз, и шёл к крану. Взявшись за длинный, скрипящий рычаг, он накачивал давление, ждал несколько минут пока вода поднималась из под земли, и потом подставлял под холодную струю полусонную голову. Вдоволь нафыркавшись и освежившись, он по-детски, радостно улыбаясь, возвращался в дом и готовил непритязательный завтрак. Когда хотелось что-нибудь напечатать, он печатал. Если же голова не варила, он набивал карманы фундуком, брал удочку и шёл к реке.

Сначала основной, первый дворик, в котором стоял дом и грушёвое дерево. Он доходил по натоптанной дорожке к забору и открывал первую калитку. Второй дворик был огородом для всякой мелкой всячины. Петрушка, укроп, крыжовник у забора. Он шёл дальше, подкуривая на ходу и сладко затягиваясь. Следующая калитка открывалась и он попадал в третий дворик. Здесь не было чего-то определённого. Половину занимал сорняк, другая половина отдана малине. Однажды он наткнулся здесь на большую, чёрную гадюку, и до сих пор помнил, как похолодела спина. Гадюка вначале напружинилась, подняв голову, а потом всё же юркнула в траву. Под впечатлением, он решил всё здесь выполоть, но уже к вечеру забыл об этом, и после никогда не вспоминал. В четвёртом дворике беспорядочно стояли восемь деревьев ореха-фундука, отчего здесь всегда были полумрак и влажность. Летом листья останавливали большую часть солнечных фотонов, и земля никогда не успевала просохнуть, насыщенная влагой реки.

Он открыл четвёртую калитку и снова вспомнил, что теперь кто-то смотрит на него с того берега.

— Кто же это может быть? — подумал он, чувствуя, как привычно по спине прополз холодок. — Как будто у меня там та чёрная гадюка, под майкой.

Он вздрогнул, но тут же забыл обо всём, уже в несчитанный раз погружаясь в полусонную зачарованность красотой этого места.

В метре от его ног текла река, чёрная, не знающая света, потому что тот её берег был подножием высокой горы. Склон непроходимо порос деревьями и кустарником. Солнце, наверное, когда-то давно пыталось добраться сюда, но осознало, что это то место, в котором ему не быть никогда, и тогда солнце просто забыло о нём. Впрочем, на Земле много мест, в которых солнце никогда не гостит. От полумрака здесь всегда было прохладно, и дышалось глубоко.

Река текла быстро. До моря отсюда оставалось совсем ничего, и она спешила на долгожданную встречу. Виталий подготовил удочку, и усевшись на короткое бревно, забросил снасть под тот берег. Когда-то здесь была лавочка, но она не вынесла постоянной влажности и прогнила точно посередине. Отец хотел сделать другую, но не успел.

После смерти родителей, Виталий вот уже пять лет жил в тихом одиночестве. Когда в конце сентября заканчивался сезон, он погружался в полуспячку. Днями в бесконечный раз перечитывал небогатую домашнюю библиотеку, вечерами сочинял статьи для журналов, что иногда ему приносило маленький дополнительный доход, а по ночам подолгу не спал, думая, почему у него всё вот так?

Он нацепил на крючок маленький кусок колбасы и привычным жестом забросил. Влажный воздух мягко обвалакивал гортань и остужал лёгкие. Дышалось хорошо. Над рекою курился едва заметный пар, и Виталий стал безразлично смотреть на кончик удилища, думая о предстоящей зимовке.

— Картошка есть, — думал он, — Лук купил, яблочного варенья в этом году пятнадцать поллитровых и шесть литровых. За хлебом два раза в неделю…

Он почувствовал на себе внимательный взгляд и вздрогнул. Кто-то смотрел на него с того берега, прячась где-то за начинавшими желтеть кустами. Он присмотрелся, но как всегда ничего не увидел.

— Зачем смотрит? — подумал он. — А впрочем, пусть смотрит, разве жалко? Ну хотя бы показался, что ли.

Он поднял удилище. На крючке ничего не было.

— Пропустил, — хмыкнул он. — Отвлёкся.

Он ловко поймал леску, нацепил на крючок наживку, и снова забросил. Во время броска мельком взглянул на кусты, из-за которых чувствовался взгляд. Положив удилище на траву, он достал сигарету и снова закурил. Дым здесь казался каким-то сладковатым, смешиваясь с курившимся речным паром, он приобретал новый вкус. Так как здесь, Виталию нигде не курилось. Ему иногда думалось, что сигарета выкуренная здесь нисколько не ухудшает здоровье, а может даже наоборот, приносит какую-нибудь свою пользу.

— А он осторожный, — подумал Виталий. — Ни разу не слышал его.

Он снова посмотрел на желтеющие кусты и грустно улыбнулся. Ему стало чего-то жаль, но так смутно, что он никак не мог понять, чего именно.

— Может того, что осень? Нет, чего другого.

Он стал вспоминать, как собирал в этом году яблоки в большом заброшенном саду к югу от посёлка. Потом сравнил с прошлым годом, понял что ничего необычного в этот раз не случилось, и перестал об этом думать. Кончик удилища молчал, поклёвок не было.

— Как будто я прихожу сюда только затем, чтобы он на меня смотрел, — подумал Виталий и поднял удилище.

Рыбалка не получалась. Река была капризной, иногда улов был огромен, иногда не удавалось выловить и маленькой рыбёшки.

Виталий сложил удочку, и поднявшись, медленно поплёлся к дому. Открывая и закрывая низкие деревянные калитки он чувствовал спиной, как с каждым шагом взгляд с того берега становится дальше.

В первом дворике он прислонил удочку к груше, решив ещё раз порыбачить вечером, и направился в дом. Обидчиво скрипнули ступеньки крыльца под ним, тонко пискнула дверь, и Виталий стянув с ног кроссовки, прошёл в зал и повалился на диван. В доме было темновато от пасмурного дня, и чтобы не чувствовать, как давит полумрак, Виталий стал придумывать, чем пообедать.

— Картошку разогреть? — думал он, глядя в потолок. — Или суп сварить? Нет, суп уже завтра сварю. Сегодня не хочется. Да и картошку надо экономить, не прорва же её.

Полежав с полчаса, и почувствовав в желудке сжимающую пустоту, он нехотя поднялся и пошёл на кухню. Пожаренная утром картошка в чугунной сковороде стояла на плите, и он чиркнув спичкой, включил газ и зажёг комфорку, низко наклонившись вперёд. Сгорающий газ зашипел, и Виталию снова вспомнилась чёрная гадюка. Потом взгляд с того берега. И уже не понятно почему, вспомнилась Аня, устроившаяся на турбазу в этом сезоне. Ей было двадцать два. Высокая, худенькая, с выразительным взглядом. Виталий сразу же влюбился, но уже через день любовь эту похоронил в глубинах своего мозга.

— Может надо было попробовать? — подумал он. — Хотя бы раз.

Ему стало мерзко от самого себя. Он вяло махнул рукой, скривился, и схватив сковороду со шкварчащей картошкой, переставил её на стол. Потом сел на деревянный табурет, и достав из хлебницы пару отрезанных кусочков, стал жадно есть.

Желудок набивался горячим, и мерзость быстро исчезала, заменяясь сытым благодушием.

— Зачем мне все эти проблемы? — думал он, жуя уже медленней. — Разве так плохо?

Он выпятил губы и помотал головой.

— Нет, не плохо, — проговорил он вслух, чтобы звучало убедительней. Он чувствовал каким-то краешком мозга, что лжёт, и поэтому повторил по слогам — Не-пло-хо.

Глаза уже сладко слипались, и он бросив вилку в пустую сковороду, поднялся и потащил довольное чрево к дивану. Едва коснувшись подушки, он провалился прямо в сон, миновав медленную фазу. С ним такое иногда бывало, и он спокойно вошёл в сновидение, как в реку, и раскинув руки, поплыл по течению.

Ему снилась работа, снилась Аня. Он смотрел на неё и ему хотелось плакать от чувств, но он не стал, а развернувшись бросился бежать. Он бежал долго, ни разу не оглянувшись, и всё это время ему хотелось плакать. Но вот ноги стали проваливаться куда-то в бездну, и он бешено замотал руками, пытаясь уцепиться, но цепляться не пришлось. Он уже сидел у реки, чувствуя взгляд с того берега, а рядом с ним стояла Аня и печально смотрела на него.

— Ты видела засушенного языкана?

— Нет. Я видела живого, — сказала девушка и лицо её стало ещё печальней.

— Правда похож на колибри?

— Я не видела колибри.

— Я тоже. А на меня смотрят, — сказал Виталий и рассмеялся.

— Я знаю, — сказала Аня.

— Жаль, — зачем-то пробурчал Виталий, и вскочив, бросился в чёрную воду.

Он проснулся сильно дрожа, в комнате было прохладно. Вяло поднявшись, он зевнул и помассировал занемевший висок.

— Надо бы написать эту чёртову статью, — подумал он.

Позёвывая, он устроился за старым, школьным стол, и вставил в машинку чистый лист.

— Какие они могут быть? — стали всплывать в мозгу привычные вопросы. Он никак не мог сообразить, что можно написать в статье о другом, внеземном разуме, а может и не о внеземном, а просто о другом, о нечеловеческом, которую он вчера захотел написать. Он снова несколько минут упорно смотрел в белую стену, но были те же вопросы, которые были и вчера, и сегодня утром, и ничего кроме них.

— Может нужно было всё же попробывать с Аней? — протиснулся среди вопросов о другом разуме вопрос об упущенном.

— Вот именно, об упущенном, — сказал себе Виталий. — И незачем бередить себя. Что от этого изменится? Конечно, наверное, в этом есть счастье, когда тебя любят, но разве это счастье для меня? Да и полюбила бы она меня? Наверное, нет.

Ему снова стало тошно от себя, от своих мыслей, от слабости в области сердца, которое безусловно подчинялось трусливому разуму. За окном было пасмурно, внутри тоже, и Виталий закрыв глаза, опёрся на спинку стула.

— Боже, — тихо спросил он. — Зачем я?

— Да, ладно, — бросил он тут же, улыбнувшись. — Всё нормально. Жизнь продолжается.

Он вылез из-за стола, ясно понимая, что написать статью сегодня никак не получится. Совсем не тот настрой. Снова нахлынула уже знакомая пустота, чёрная и бесконечная, во время которой он не мог о чём-либо думать. Мысли проваливались в эту пустоту, и начав, нельзя было закончить ни одного рассуждения. Они так и оставались какими-то неполными, похожие на старые объявления с давно оторванными кусочками, на которых были старательно вычерчены номера телефонов.

— Я как объявление с которого не сорван ни один такой вот номер для контакта, — подумал Виталий и ему, как недавно во сне, захотелось плакать, но он не умел этого делать, поэтому только глубоко вздохнул, почувствовав тяжесть над сердцем. Тогда он резко зашагал в прихожую, накинул там лёгкую бежевую куртку, и обувшись, вышел из дома.

Осень обступила его и смешалась с ним. Он заметил первый лист, упавший с груши. Лист лежал ожидая другие листья, он был одинок.

— Но его одиночество временно, — думал Виталий, спускаясь по ступенькам. Ступеньки грустно скрипели, как обычно, как всегда, когда он по ним спускался или поднимался. Он взял прислонённую к дереву удочку, и быстро заспешил по дорожке. Он открывал калитки, и не закрывал их, словно оставляя себе путь к отступлению.

— Хм, — хмыкнул он, открыв третью калитку. — Разве можно отступать в сторону обратную отступлению. Это вот сейчас я отступаю, разве если повернуть обратно, я снова буду отступать? Неужели тогда куда бы я не шёл, я всё время отступаю?

Четвёртую калитку он с силой закрыл и сев на бревно, он выдрал крючок из обтянутой поролоном ручки, и стал раскладывать удочку. Он знал, что рыбалка может отвлечь от этой пустоты, от этой осени внутри, от внутренней слабости перед жизнью.

— Сушённые козявки, — думал он, кривя губы в презрительной улыбке. — Когда это пришло мне в голову? — он никак не мог вспомнить. — Когда это я придумал ловить этих несчастных козявок и прокалывать их булавками? Я сушённая бабочка. — сказал он вдруг себе и забросил удочку.

С того берега, как будто перелетев реку, в него впился взгляд. Он поднял глаза и посмотрел на желтеющие кусты. Как всегда того, кто смотрел, не было видно. Виталий положил удочку не сводя взгляда с кустов.

— Это будет всегда, — стал думать он, понимая, что эти мысли будут только увеличивать пустоту, только делать её сильнее, но уже был не в силах сдерживаться. — Вот этот взгляд, эти бабочки на бархате, эти статьи и книги, этот лист под грушей, эта чёрная гадюка, эти бесконечные пасмурные дни — это всё навсегда. Из это не сбежать, это мой берег, на котором всегда так. На котором нет жизни… Господи, неужели из этого никогда не выбраться?!

Он ощутил внутри лёгкое головокружение и стал проваливаться в пустоту, не чувствуя под собой абсолютно ничего, но всего через секунду с удивлением заметил, что крепко стоит на ногах. Он стал смотреть вперёд себя, и увидел человека сидящего на бревне, в бежевой куртке, съёжившегося, несчастного, обречённо смотрящего на него. Этот взгляд был невыносим, в нём была только пустота, чёрная, безжизненная пустота. Он прислушался к себе. Внутри него пустоты не было. Была огромная, живая сила, текущая легко и весело, в бесконечном круговороте, не знающая ни конца ни начала. И эта сила позвала его куда-то, неважно куда, он знал только что нужно следовать её зову, и что нет ничего приятней и важнее, чем следовать её зову. И тогда он оторвал свой взгляд от мёртвого взгляда человека на том берегу, и резко развернувшись, легко понёсся вверх по склону, ни на шаг не отклоняясь от узкой, натоптанной его лапами тропинки.


Содержание:
 0  Достоевский FM (Сборник рассказов) [СИ] : Анатолий Радов  1  вы читаете: На том берегу : Анатолий Радов
 2  Джо : Анатолий Радов  3  Слеза ребёнка : Анатолий Радов
 4  Достоевский FM : Анатолий Радов  5  Один необыкновенный день Дениса Кузьмича : Анатолий Радов



 




Всех с Новым Годом! Смотрите шоу подготовленное для ВАС!

Благослави БОГ каждого посетителя этой библиотеки! Спасибо за то что вы есть!

sitemap