Фантастика : Социальная фантастика : Вниз по реке (Сборник рассказов) : Анатолий Радов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу

Внимание! Местами извращённо и агрессивно!

«Работай, работай, работай: Ты будешь с уродским горбом…» А. А. Блок

Анатолий Радов

Вниз по реке

(Сборник рассказов)

Город

Внутри меня живёт много людей, и все они очень разные. Например, Грустный — он грустный, а Весёлый — весёлый. Они не похожи друг на друга, как две капли воды, ведь это всё ерунда, что две капли воды похожи. Такое мнение сложилось оттого, что люди невнимательно смотрят на эти маленькие составляющие влаги, а это в свою очередь оттого, что они им не интересны. В самом деле, что может быть интересного в каплях? — думают они, и продолжают любить море только целиком.

А мой город состоит из капель, и каждая капля интересна сама по себе.

Грустный интересен своей грустью, а Весёлый своим весельем.

Когда я прогуливаюсь по улицам, я люблю поболтать с жителями-каплями. Это, как пить воду, суть и того и другого — утоление жажды.

Как и в любом городе, в этом есть и центральные, подсвеченные неоновыми огнями надежды, проспекты, а есть и тихие полутёмные улочки, на которых почти никогда никого нельзя встретить, есть районы спокойные (по-моему, там живёт Спокойный, нужно будет потом уточнить), а есть такие, где даже я побаиваюсь пройти.

Но страшнее, и одновременно интереснее всего в этом городе — свалка. Хотя она и находится где-то отдельно, за чертой, но само знание того, что она есть, заставляет меня время от времени с чувством робости и волнения покидать уютные проспекты и улочки и идти к ней. С близкого расстояния свалка кажется не такой страшной, как в представлении, там не бегают огромные крысы, не живут одноглазые (потому что другой глаз прогнил и вытек) люди в лохмотьях, тянущие к тебе покрытые язвами руки, там даже нет неприятного запаха, наверное потому… потому что мысли не гниют и не пахнут, даже если они завалявшиеся.

Но всё равно, когда я копаюсь в них, я часто оборачиваюсь, а вдруг кто-нибудь в это время наблюдает, как я роюсь в давно выброшенном старье. Это словно рефлекс, какая-то глупая условность — копаться в выброшенном стыдно — но ведь нигде больше нет столько интересного, как среди выброшенного!

В самом центре города, на улице украшенной разноцветными флажками и шарами, и из-за этого пахнущей ожиданием чуда, есть небольшая гостиница, в которой всего один номер. Я не люблю большие шумные компании, потому, больше одного гостя бывает редко. Но если всё же гостей больше, тогда я закрываю этот единственный номер на два замка (на верхний и нижний), и брожу с гостями по городу, стараясь показать его, таким, какой он есть. Хотя, конечно, многие зачастую показывают, чтобы скрыть.

А когда гости уходят, я возвращаюсь в гостиницу и открываю дверь в номер(сначала верхний, потом нижний замок), и выпускаю оттуда Грустного. Он, грустно посмотрев на меня, уходит к себе домой, а иногда, если уже поздно, остаётся, потому что живёт очень далеко, где-то на окраине города, у маленькой, но глубокой речки, и боится возвращаться домой сквозь темноту. В этом случае мы с ним разговариваем и очень часто пьём чай, кружку за кружкой, потому что не хотим уснуть и прервать разговор.

Уходит он рано утром, несколько раз оборачивается, и грустно улыбаясь, машет мне рукой. Хотя я не понимаю, зачем он это делает, если всё равно, через час-два, а может и раньше, мы с ним снова увидимся. Но в этом городе каждый делает то, что ему хочется, и никто никогда никого не заставляет делать по-другому. Это было бы, словно заставлять капли дождя падать вверх, хотя им явно этого не хочется, и при этом ещё требовать, чтобы они не обижались. Потому некоторые гости бывает удивляются порядкам заведённым здесь. Таким гостям я показываю город так, чтобы всё скрыть.

В городе нет цикличного чередования времён года. Иногда проснувшись от стука в окошко, я поднимаюсь и впускаю разбудившего меня.

— Что там? — спрашиваю я вошедшего — Солнце?

— Откуда ж? — говорит Грустный — Осень на дворе. Дождь с утра.

А на следующее утро короткий утренний диалог выглядит уже совсем иначе.

— Я никуда не хочу идти. Там дождь — говорю я, зевая и потягиваясь.

— Ты что?! — кричит Весёлый — Солнце светит так, как не светило ещё ни разу!

Я недоверчиво выглядываю в окно, и в самом деле. На улицах просто потоп солнечного света, так что в пору строить лодку и плавать.

Все в городе разные, как два фотона. Слава богу, никто не говорит — похожи, как два фотона. Наверное потому, что никто ни разу не видел фотонов, но если и увидят (я догадываюсь), именно так и скажут, как говорят про капли. Тот, кто не видит, что капли разные, вряд ли заметит и непохожесть фотонов.

И мне интересны все, но некоторые всё же больше других, и мне чуть-чуть нехорошо из-за этого. Конечно, нужно любить всех одинаково, но что поделать, когда появляются любимчики?

Один из таких, словно выделенный мною в рамочку (смешно, правда?) — Писатель.

В начале, по-моему, его не было, но теперь даже трудно представить этот город без него. Хотя, некоторые капли-фотоны с упорством твердят, что Писатель был всегда, и даже есть те, кто вроде бы видел, как он ещё маленьким бегал по улицам, так, что аж пятки сверкали. Такой сорванец был! — говорят они, вытирая краешком платочка умилённые глаза. Но я думаю, это какие-то городские легенды, и если сказать честно, они меня немного пугают. Ведь легенды живучей сорняков, если дать им окрепнуть, уже никогда не выполоть.

Тем более что мне кажется, я точно помню дату его появления. В тот день накрапывал всего лишь мелкий, бесшумный дождь, несмотря на то, что небо было плотно затянуто тучами.

Он вошёл в город скромно, но уже тогда я увидел в его осанке некую силу. На его голове была смешная бежевая шляпа с большими полями, чуть позже он объяснил мне, что без такой шляпы писатель вроде бы как и не писатель вовсе, хотя возможно я его не правильно понял. Но как бы там не было, вскоре шляпа исчезла с его головы, и даже из всей его жизни, так же, как и дурацкая трубка, которую он никогда не курил, но настойчиво таскал между губ.

— А куда вы дели шляпу и трубку? — осторожно поинтересовался я у него примерно через год после его появления в городе.

— Кх, кх — покашлял он смущённо — Вы меня, наверное, с кем-то перепутали.

Сказав это, он отвёл глаза и быстро прошёл мимо, а я подумал, может и вправду не было никаких шляп с трубками? Могут ведь некоторые вещи привидеться?

Он снял комнатку в одном из спокойных районов, и вскоре притащил в эту комнату пишущую машинку. Откуда он её взял, до сих пор остаётся для меня загадкой, но стук этой машинки сразу же не понравился жителям района, и ему пришлось на некоторое время бросить писательство. Он натянул шляпу, тогда она ещё была (если конечно шляпа не есть только видение), и быстрым шагом покинул город.

Вернулся он неожиданно, шляпа и куртка были испачканы в чём-то чёрном, он похудел, но в осанке появилось ещё больше гордости. В его руках был ноутбук. Само собой, никто в городе ноутбука в глаза до этого не видел, поэтому все выбежали на улицы и с интересом смотрели на странный прямоугольник в его руках. Даже Ленивый и Равнодушный прилипли к окошкам, разглядывая диковинку и самого Писателя.

И ещё всех поразили его глаза. В них теперь помимо мечтательности было ещё что-то, немного неприятное, но никто не мог понять что это.

— По-моему это что-то, это злость — сказал один раз Догадливый, выпивая в маленьком баре, недалеко от дома, где поселился Писатель. Но ему никто не поверил, ведь он был уже сильно пьян, а пьяному всё равно, что говорить. Тем более что раздражающий стук машинки теперь никого не мог озлоблять, потому что прекратился, а своим ноутбуком он никому не мешал.

Вскоре Писателя перестали видеть на улицах. Он не прогуливался, не здоровался с жителями-каплями, не посещал праздники в самой лучшей своей одежде, и не играл в домино во дворе. И тогда некоторые вспомнили о том, что говорил Догадливый и, несмотря на то, что он был в тот момент сильно пьян, стали с ним соглашаться.

— Там и вправду у него была злость.

— Где? — спрашивал Удивлённый, округляя глаза.

— Да ну — отмахивался Неверующий.

— Точно, точно — не сдавался Уверенный.

Казалось бы, неприязнь к Писателю должна была появившись окрепнуть, но этого не произошло. Так получилось, что в этот же день, Писатель наконец-то вышел на улицу и пошёл по центральной улице. В его глазах, обрамлённых усталостью, не было и капли злости, а была в них глубокая, спокойная радость, и когда все это увидели, то вновь вспомнили, что Догадливый-то был сильно пьян тогда в баре. После этого все полюбили странного, немного нелюдимого и возможно когда-то носившего шляпу жителя. Иногда мне даже кажется, что этот город был единственным местом, где так любили своего Писателя.

Конечно, помимо моего любимчика, здесь ещё огромное множество интересных и удивительных жителей, и можно рассказывать о них без конца самые занимательные и поучительные истории, хотя бы ту, когда Грустный вдруг стал пить, и весь город был занят его спасением, или как Весёлый отправился в гости к…

Но мне кажется, что это будет уже совсем не интересно, ведь правда? И потому я думаю, на этом можно закончить рассказ, ну, разве что ещё один единственный случай, о котором нельзя не упомянуть.

Однажды, это было в самый первый раз, и я точно знаю, произойдёт ещё, может не так скоро, но неизбежно, ко мне пришёл мой любимчик, Писатель, и постучал в окно.

Солнце давно скрылось за крыши, на небе появились огромные капельки-звёзды, и мне показалось, они вот-вот сорвутся, и начнётся самый настоящий звёздный дождь.

Я открыл дверь.

— Город — волнуясь, проговорил он, обращаясь ко мне — Скажи мне честно, я тебе нужен?

Я взял его за руку и провёл в комнату.

— Смотри — сказал я.

На моём столе, в самом центре, стояла его фотография, в красивой, блестящей рамке. Она стояла там всегда, даже тогда, когда он ещё бегал босиком по улицам, так, что аж пятки сверкали. Пусть я и не помню этого, но мне, как и всем, нужны свои легенды.

Он посмотрел, улыбнулся словно ребёнок, и развернувшись, задумчиво ушёл.

Когда-нибудь он придёт ещё, я это знаю. Конечно, у него будут совсем другие вопросы, он и сам уже не вспомнит, что у него когда-то была та дурацкая «писательская» шляпа(а она была), и в его глазах может быть и в самом деле появится немного злости, но я знаю, что когда он увидит свою фотографию в самом центре стола, он снова радостно улыбнётся, как ребёнок.

Мой ребёнок, и моя легенда. 

Яд реки

Вода журчит однообразную мелодию, убегая к далёкому морю, она ещё вернётся сюда, чтобы замкнуть круг. Вернулся и я.

На том берегу лес, отбрасывающий темно-зеленую тень на половину реки, зовущий в свой таинственный полумрак и прохладу, я безразлично смотрю на него. Прости лес, я вернулся не к тебе. Я вернулся к реке.

Солнце лениво валяется в зените, потягиваясь во все стороны лучами, и недовольно смотрит на маленькую тучку, крадущуюся у самого горизонта. Оно не любит тучки.

Я недовольно смотрю, как по бегущей глади реки прыгают слепящие зайчики, и от этого река кажется доброй и игривой. Я не люблю ложь. Разве ты не знаешь река, что меня нельзя обмануть? Мне давно известно, что скрывает твоя глубина. С того дня, как в меня проник твой яд.


Впереди широко шагает отец, я семеню босиком следом, едва поспевая, в моих ручонках туда-сюда дёргаются коричневые сандалии. Усталый и запыхавшийся, но как никогда счастливый — мы с отцом идём на речку купаться. И не просто купаться, а плескаться, барахтаться, и даже нырять. Так сказал отец. А он никогда не обманывает.

Мы идём уже так долго, я до боли тяну вверх голову, пытаясь наконец-то разглядеть блестящую, как чешуя огромной рыбины, реку. И вот она!

От неё веет прохладой и счастьем. Весёлый смех купающихся, ни на секунду не смолкающие перекаты, глубокий и загадочный запах сырого прибрежного песка, совсем другой мир, другая планета в миллионе световых лет от пыльного, грохочущего, задыхающегося в смраде города. Я смеюсь и смотрю на отца. Он улыбается в ответ. И в этот миг на всей планете нет людей счастливей.

Я бросаю сандалии и бегу к прохладной воде. Ноги до щиколоток проваливаются в тёплый, бархатный песок, ещё два шага, песок становится холодным, ещё шаг, и я врываюсь в реку, поднимая миллионы капелек-брызг. Целый взрыв счастья!

Вода бросает в дрожь, я невольно сжимаюсь, но я знаю, нужно подождать всего полминутки, и станет тепло. Я знаю это из собственного опыта, и горжусь этим. Я не какая-то там малышня. Мне уже четыре с половиной, и на речке я во второй раз.

Я подпрыгиваю вверх и, падая, бью ладошками по воде. Сильные руки подхватывают меня и поднимают высоко над водой. Отец. Наверное, опять не успел достать из пакета огромное полотенце и расстелить его на песке, ну ничего, сейчас вытащит меня на берег, расстелет, и потом мы вдвоём вернёмся в реку, держась за руки. Ну что со мной может случиться, папа? Я ведь уже взрослый.

Мы возвращаемся. Полотенце разложено и придавлено в уголках плоскими камешками, и теперь только река, только оголтелое безумие, пока губы не окрасятся в сливовый цвет, и холод не пролезет в самые дальние уголки тела, пока отец не скажет, нахмурившись — хватит! Но до этого ещё уйма времени.

Я ныряю ко дну, достаю камешки, и снова бросаю их в воду, я плаваю по-собачьи вокруг отца, я бью ладошками по воде, я грустно посматриваю туда, где быстрое течение.

Там можно просто лежать на воде не шевелясь, и она сама будет нести тебя вперёд и вперёд, там настоящая река. Отец вытаскивает меня на берег и усаживает на полотенце, и я, зажмурившись, подставляю лицо солнцу. Пусть оно меня просушит, перекрасит губы в розово-персиковое, выгонит дрожь из тела, и я вновь смогу вернуться в реку.

Отец ложится рядом и кидает на лицо белую майку, он любит загорать, но почему-то всегда закрывает лицо. А ведь это так здорово, зажмуриться, и как подсолнух, повернуться прямо к солнцу. Я поднимаю горстки песка и смотрю, как он сыпется вниз, раздуваемый ветерком. Одна горстка, четыре, десять — я поднимаю глаза и смотрю туда, где быстрое течение, медленно перевожу взгляд на отца. Нет. Ещё рано. Одиннадцатая горстка, двадцать вторая…

Я осторожно поднимаюсь на ноги, стараясь не пошевелить огромное полотенце. Отец не поднял руку, не стянул майку с лица и не спросил, куда я. Я осторожен, я очень хочу в настоящую реку.

Солнце ласково касается моей спины, ветерок легко колышет тонкие волосы, я делаю несколько шагов и оборачиваюсь. Как хорошо, что майка на месте! Ещё несколько торопливых шагов и вода мягко обнимает меня. Я падаю вперёд и гребу по-собачьи руками, жаль, что не умею по-другому, быстрее бы добрался до неё, до настоящей реки. А так, нужно немножко подождать, немного потерпеть, и река подхватит тебя и понесёт на своей сверкающей спине далеко, а тебе нужно только распластаться и радоваться. Я видел, так делают все на настоящей реке.

Немного устают руки, но это ничего. Вот уже и течение, и оно подхватывает меня, а я раскидываю руки и смеюсь. Вода врывается в рот, я резко выплёвываю её и мне вдруг становится страшно. Я начинаю суматошно грести. Во рту вновь мерзкая вода. Я выплёвываю и мотаю головой, руки тяжелеют. Река сбрасывает добрую маску, и я вдруг вижу её настоящее лицо. Грязное и грозное, искривлённое в довольной усмешке, злой блеск ослепляет, безжалостная сила тянет к себе. Я пытаюсь закричать, и мой крик захлёбывается речной мутью, а в сердечко врывается ужас. Я судорожно втягиваю в себя кислород, но он уже прочно связан с двумя атомами водорода, и не несёт спасения. Я тяну его в себя всё сильнее и сильнее, тело заходится дрожью, перед глазами красные и фиолетовые вспышки, мне хочется реветь. В сердце взрывается водородная бомба, и я перестаю чувствовать его, мои глаза забирает себе мгла…

Вокруг красно-фиолетовое небо, в лёгких ужасная боль, мне хочется кашлять, и я кашляю, кашляю, кашляю… Сильный удар по спине, ещё один. Мне же больно!

Кто-то зовёт меня, я прислушиваюсь. Как же далеко! Совсем не расслышать. И вдруг в меня врывается разрушающая волна шума, и я от страха сжимаюсь в комок.

Красно-фиолетовое небо распадается на пушистые кругляшки, они, тускнея, носятся туда сюда, а за ними я вижу один большой тёмный овал. Я вглядываюсь в него.

Это лицо моего отца. Оно трясётся. Мой отец рыдает.


Я вернулся к тебе река. Прости лес, прости солнце, я вернулся к реке.


За окнами пасмурный день, накрапывает мелкий дождь, и порывистый ветер грубо раскачивает крону одинокого тополя, стоящего в школьном дворе. Я смотрю на него, и мне его жаль. Когда-нибудь это дерево спилят, пусть это даже произойдёт после того, как все сидящие в этом классе умрут, но мне его жаль. Фоном звучит речь учительницы, я не слушаю. Зачем? Умножающий знания — умножает скорбь. Мне достаточно и моей. В мой мозг проникает что-то знакомое, я удивлённо осматриваюсь. Весь класс смеётся. Я грустно улыбаюсь и перевожу взгляд на учительницу. Оказывается, она уже трижды назвала мою фамилию.

— Тише, он спит — обращается биологичка к классу, и тот взрывается новой волной смеха.

— А нет, проснулся — она поправляет свои нелепые очки — Ну, тогда, уважаемый, прошу к доске. Повторите-ка всё, что я сейчас рассказывала.

Я поднимаюсь, и неуклюже свалив на пол учебник, плетусь к доске исписанной мелом. Класс просто заходится в хохоте. Как же, придурок не поднял учебник, и не заметил, наверное. Учительница, желчно улыбаясь, смотрит на меня, готовая провести очередную экзекуцию моего самоуважения. Я подхожу вплотную к доске и смешно разворачиваюсь.

— И так, о чём я только что говорила?

Я игнорирую её вопрос, я смотрю в конец класса, на стенке появляются два фиолетовых пушистых ядрика, они смешно скачут вверх вниз. Ещё один, красный, лежит на последней парте, но я знаю, это только начало. Сейчас их здесь будут десятки, и тогда я отвечу ей.

— Сейчас я опозорю этого придурка — думает биологичка.

— Так что я рассказывала? — повторяет вопрос.

Я улыбаюсь, глядя на смешную суматоху красных и фиолетовых ядриков.

— Вы рассказывали, что ваш муж последние три дня пьёт, а вчера забрал деньги, отложенные на новый пылесос. Вы рассказывали, что последний секс у вас был четыре месяца назад, и муж не смог вам доставить удовольствия. Ещё вы говорили, что когда вы мастурбируете, вы думаете о Зольском из десятого «б».

— Боже! — кричит её мозг.

— Заткнись, сучонок! — орёт биологичка — Вон из класса!

Класс застывает в катарсисе, пережёвывая только что произошедшее. За семь лет ядрики ещё ни разу не играли со мною в школе, и мне немного не по себе. Мне даже жаль её, хотя она за последний год и унижала меня на всю катушку, но всё же больше мне жаль дерево. Когда-нибудь его спилят, это никого никогда не унижавшее дерево.

Я возвращаюсь к парте, поднимаю учебник и, кинув его в пакет, иду к выходу, опустив глаза. На душе мерзко, зря я всё это, нужно было, как обычно закончить сцену в роли клоуна, но разве можно остановить игру ядриков?

— Чтобы тебя здесь больше не было! — хрипло говорит учительница, когда я прохожу мимо неё.

— Чтобы ты сдох, скотина, кто бы ты не был — плюётся в меня её мозг.

Я выхожу из класса и закрываю дверь. В коридоре полумрак, тихо и пусто, ядрики тускнеют, и теряются в тёмных углах. Я медленно бреду к выходу, я хочу домой, я устал.

Во дворе школы мне кивает высокий тополь, и я грустно улыбаюсь в ответ.


Ты снова блестишь, ты вновь заманиваешь меня река, но тебе не нужно этого делать. Ты слышишь? Я вернулся.


На столе тарелка с позавчерашним разогретым супом, ополовиненная бутылка водки и пустой стакан, вокруг которого прыгают фиолетовые ядрики. Я без особого аппетита ем суп и смотрю на отца. Он наполняет стакан и, резко мотнув головой, проглатывает какую-то мутную дрянь.

— У глухих брал? — спрашиваю я, кивая на бутылку, на горлышке которой примостился красный пушистый комочек.

— Ты что? В магазине конечно.

— Откуда ж у меня деньги на магазинную?

Я молчу, мне грустно. С тех пор как не стало матери, отец пьёт непрерывно. Долгих два года.

Я вспоминаю его добрую улыбку, полные жизни глаза, сильные, не знающие усталости руки, и ищу всё это в сидящем напротив осунувшемся мёртвом человеке, но не нахожу. Папа, папа, ты помнишь себя? Ты помнишь, как ты подкидывал меня в воздух, а я хохотал и не мог остановиться? А когда твои руки ловили меня, я чувствовал себя самым защищённым ребёнком на Земле. Ты был самым лучшим. И пусть ты дважды изменил матери, я тебя не виню. Она умерла, не узнав об этом, и значит, она умерла счастливой. Что ещё нужно женщине от мужчины, на которого она истратила своё сердце? Папа, папочка, ты, наверное, забыл, с каким уважением соседи просили тебя починить проводку. Ты был всего лишь электриком, но я гордился тобой, как не гордился своим отцом ни один сын.

— Брось пить, пап — безнадёжно прошу я.

Он пару раз кивает головой.

— Вот матери два года отмечу, и всё. Завяжу. Слово даю. А моё слово крепкое.

— Прости сынок, я уже не могу. Да и незачем мне — его мысли плачут.

— Зачем же ты врёшь? — спрашиваю я.

— Не вру я, не вру, сынок. Хочешь, перекрещусь? Не веришь папке? Папке родному не веришь?

Из его правого глаза появляется скупая мужская слеза, мне же хочется плакать, навзрыд, не стыдясь, не останавливаясь, но я не могу. Сердце держит слёзы в себе, сжавшись в маленький, беспомощный кулачок. Я смотрю на отца, и мне его жаль. Так же, как и дерево в школьном дворе.

— Я знаю, что ты врёшь — говорю я.

— Ох ты, прямо ты знаешь — пьяно кривится он. И глотает ещё одну порцию мутного суррогата — Что ты можешь знать?

— Ты думаешь, мне не жаль матери? Ты думаешь, ты один такой несчастный?

— К чему это он?

— Нет, нет. Я не думаю так — оправдывается вслух отец.

— Думаешь — горько бросаю я.

— Я и о тебе думаю.

— Нужно бы ещё как-то бутылку взять.

— А ты у меня денег спроси. Я сэкономил немного.

— Каких денег?

— Разве я что-то говорил о деньгах?

— Ты не говорил, ты думал.

Отец останавливает стакан с суррогатом перед самым ртом и долго смотрит на меня. Его рука дрожит, и муть из стакана два раза переливается через край, оставляя на столе маленькую тёмную кляксу. Наконец, он приходит в себя, и проглатывает любимое пойло.

— А-а, это фокус такой? — он пьяно улыбается — Это вас что, в школе теперь такому учат?

— Отец, перестань придуриваться. Ты ведь умный человек, ты знаешь, что такому нельзя научить. Ты что, не понимаешь, я знаю все твои мысли. Я знаю всё, что ты сделал. Я знаю, что ты два раза изменил матери, и жалеешь об этом. Но сейчас не об этом. Ты врёшь, что бросишь пить! — я перехожу на сдавленный крик — Ты думаешь, что тебе не-за-чем бросать пить! А ты обо мне подумал?!

Я прячу лицо в ладони, мне тяжело.

— Матери изменил? — его голос блекнет.

— Откуда он узнал?

— Из твоего мозга, папа — глухо говорю я сквозь ладони.

Минут пять мы молчим.

— Значит, ты должен знать, что я жалею об этом. Очень жалею — наконец выдыхает отец.

— Да, знаю — я отрываю ладони от лица и смотрю в его глаза, в которых всё чётче и чётче виден страх — Знаю, отец.

— Ничего ты не знаешь.

— Знаю — почти шепчу я.

Теперь и он боится меня, это понятно и без ядриков. Господи…

— Ты бросишь пить? — мой голос дрожит.

— Я даже не знаю, что тебе и сказать? Получается, тебя нельзя обма… И давно у тебя так?

— Помнишь, как я утонул?

Отца передёргивает, ему до сих пор страшно.

— Если б он тогда умер, она бы меня убила…

— Я не хочу об этом вспоминать — он поднимает бутылку и допивает с горла.

— Я просто отвечаю на вопрос. С того момента, как очнулся тогда, на берегу.

Отец крутит в руках пустую бутылку.

— Да-а, чёрт, ситуация… как же теперь с ним? Надо найти ещё на бутылочку…

— Да дам я тебе на твою бутылочку! — я достаю из кармана две помятые сотни и зло бросаю их на стол. Отец хватает их дрожащей рукой и резко поднимается.

— Ух ты!

— Ты это, ты если что… в-общем, давай попозже ещё об этом поговорим. Это ж интересно, такие способности!

— Этого на пять бутылок у глухих хватит!

— Возьми одну нормальную в магазине, пап. Помрёшь же от суррогата.

— Ни чё, ни чё, сынок. Мы живучие — он радостно смеётся, но моё сердце сжимается в комок от повода этой радости. Господи, как же мне тяжело…


Я понял, ты похожа на змею, огромную, извиваясь ползущую вдаль, в поисках новой жертвы. Я вернулся, река. Я принёс тебе твой яд.


Безжизненная зима рисует на окнах холодные узоры. Запах свежего дерева, горящей лампадки, сладковатый страшный запах разлагающегося тела, запах слёз и пустоты. В комнате голые полы, обутые люди, занавешено зеркало.

Я смотрю на отца, безмятежно лежащего, скрестив руки на груди. Два с половиной года между смертью двух дорогих мне людей, людей, кроме которых я в этой жизни больше никого не любил.

Огонёк лампадки неторопливо покачивается, и по фотографии отца, словно жирная муха, ползает тень. Иногда она наползает на его улыбку, иногда покрывает глаза, и мне кажется, что эта тень и есть смерть, торжествующе ползающая по своей пище.

Я перевожу взгляд со старого снимка и смотрю на мёртвое лицо. Оно спокойно. И мне это не понятно. Папа! Папа! Я остался один во всём мире, как же ты можешь быть спокоен?!

Две незнакомые мне старушки кладут по монете в гроб и отходят к стенке, быстро крестясь и шевеля губами. На платке одной из них красный подпрыгивающий ядрик.

— Господи, убереги от смертушки.

У дверного проёма один из собутыльников отца, у него удовлетворённое лицо, он уже успел похмелиться на кухне. Там сёстры отца в огромной кастрюле варят постный борщ, обсуждая шёпотом последнюю серию своего любимого сериала, и выдают всем соболезнующим по стопочке.

Я, улыбаясь, смотрю на четыре фиолетовых кругляшка скачущих по голому полу, зачем вы здесь? Я и так всё знаю. Мне уже не надо видеть мысли людей, вы всему научили меня, я знаю эту лживую свору насквозь.

Старушки испуганно поглядывают на мою улыбку, мне плевать, пусть спишут на помешательство от горя, пусть вообще не списывают, мне плевать. Я обвожу ненавидящим взглядом присутствующих, резко опускаю глаза, и иду сквозь них к выходу. Мне хочется побыть одному, не видеть этих людей, пришедших сюда постоять с грустными лицами, думая о том, не забыли ли они выключить дома утюг? Эх, Анна Сергеевна, шли бы вы отсюда домой, проверили бы утюг, зачем вы здесь? Впрочем, я знаю. Страх собственной смерти притащил вас сюда, и вы теперь с трепетом смотрите на мёртвое лицо своего соседа, с которым вам было не лень ругаться каждый день, и ваше лживое сердечко замирает.

— Сочувствую — меня обнимает начальник отца.

— С третьего участка нужно трубы забрать и сдать, там тысячи на три будет. Нужно сказать Саньку, чтоб, как обычно, вечером вывез.

— А если Санёк заложит? — шепчу я ему в ухо.

— Санёк, хм, да мы с ним… — он осекается и испуганно отшатывается. Я вижу его удивлённые глаза, и иду дальше. Дайте же мне побыть одному!

Я захожу за дом и, прислонившись к забору плачу. Здесь я свободен от их взглядов и от их липового сочувствия, слёзы льются легко, понемногу снимая напряжение с уже не выдерживающего сердца. Если бы я остался среди них, оно бы, изношенное горем, разорвалось на лохмотья.

Плакать там? Наверное, это правильно, но я так не могу. Я не актёр, и для меня жизнь не театр. Жизнь — это честность, и в первую очередь с собой. А с ними… не надо бы, но я не могу лгать, так я слеплен, и никто уже не перелепит. В этом вечность.

Слёзы бегут по моему лицу, я вытираю их рукавом, я очищаюсь. Я один на один со своим горем, это тоже честность, разве кому-то из них сейчас плохо так же, как мне? Конечно нет, но мне нужно возвращаться, я пока ещё не готов бросить им вызов, я ещё не готов открыто показать им своё презрение, я как никогда слаб. Я впервые смотрю на этот мир абсолютно одинокими глазами, а их сотни, тысячи, миллиарды, и они единое. Огромная масса, похожая на тучу, надвигающуюся на моё хрупкое небо.

Тягостные, давящие душу шаги, я делаю их только потому, что так надо. Так говорят они — надо! Свечку надо держать так, стоять надо здесь, надо помянуть водочкой, надо вызвать попа, надо, надо, на-а-адо… Идите все на… Что вам всем здесь надо?!

Я возвращаюсь, стараясь не смотреть в их глаза, стараясь пропускать их мысли мимо. Старшая сестра отца сочувственно смотрит на меня, в уголках её глаз я вижу капельки влаги. Она медленно подходит и проводит рукой по моим волосам.

— Бедненький мой.

— Бедненький мой.

Спасибо тёть Света, думаю я. Вы, наверное, единственная здесь живая душа, которой по-настоящему жаль. Отца, меня, всех людей. Мне тоже всех жаль тёть Света, а больше всего дерево, там, в школьном дворе. Вы знаете, его всё-таки спилили, и намного раньше, чем я думал.

Я плачу, уткнувшись в её плечо, замечая это, делая огромный вдох, сжимаю зубы и останавливаю слёзы. Я должен быть сильным, тёть Свет. С этого дня и до того момента, когда жирная муха-смерть решит, что я уже готов к употреблению…


Ты отдаёшь свою воду морям, и ждёшь её возвращения. И она возвращается дождями. Река, я пришёл. Ждала ли ты меня, так же как ждёшь свои дожди?


— Дома хлеба нет!

— Тебе не сказать, ты сам не догадаешься!

— Куплю — кричу я в трубку и с силой жму на красную кнопку.

Никогда не говорил жене о ядриках, успел вовремя понять — никогда ничего не говори жене, когда-нибудь она обернёт всё сказанное против тебя.

В цеху гремят станки, с утра до вечера, но это не спасает. Теперь ядрики постоянно прыгают, носятся туда сюда, веселятся на полную, и я безостановочно слышу мысли находящихся рядом. Они ненавидят меня, они презирают меня, их выворачивает от моего присутствия, и они чувствуют мою силу…

— Эй, ты чё это куришь, давай иди ебошь!

— Помнишь, у тебя был случай, когда ты по пьянке полез целовать двенадцатилетнего мальчика?

Лицо бригадира мгновенно белеет, он сдавленно глотает слюну и оглядывается по сторонам.

— Ты это, ты чё это? Ты это…

— Мамочки…

— Какая у вас тут работа самая лёгкая? — спрашиваю я, медленно выпуская из лёгких мутноватый дымок.

Но через какое-то время они находят способ избавиться от меня, и тогда я просто иду на другую работу, и нигде ещё сильно не перетруждался. У каждого насрано в шкафу, разница только в размерах куч.

Станки одновременно замолкают, и в тишине я слышу звон в ушах, мерзкий, несмолкаемый, приобретённый за три месяца работы здесь. Я устало плетусь в раздевалку, от звона постоянное ощущение, будто у тебя тяжелейшая форма гриппа, и ни энергии, ни радости от этого не прибавляется. Как же меня всё это уже достало! Работа, жизнь, ядрики! Жена…

Нужно не забыть купить хлеба… Господи, это не главное. Главное в том, что я больше не могу! В том, что я уже не в состоянии слышать их мысли, это беспрерывное копошение червей, не знающих света, и не желающих его знать. Господи!

В раздевалке едкий запах работяг, каждый вечер пьющих от безысходности дешёвый суррогат. Его смрад выходит через поры вместе с потом и усталостью, они уже отравлены им навсегда, но иногда я завидую им. Как же мне хочется быть отравленным тем же, чем и они, но я не могу. Я не могу глотать эту муть, меня выворачивает, я не ощущаю ни опьянения, ни радости, я не нахожу успокоения, тот яд, который во мне, сильней.

Шумный, спешащий город обволакивает пылью и выхлопными газами, я, сжавшись в металлический шарик, прорываюсь сквозь него вперёд. Вечер самое трудное время, мысли озлобленных, усталых людей похожи на маленьких чёрных скорпионов. Они выцеливают и бросаются на мой мозг, жалят его, причиняя невыносимую боль, и я едва сдерживаю крик, мне хочется сдохнуть, но я не могу. Мне нужно купить хлеб, иначе этот ад дома, эти пропитанные ненавистью мысли моей жены. Когда-то она до безумия любила меня, а теперь… И ведь я знаю, почему она меня ненавидит… дьявольские ядрики!

Очередь вздрагивает от напряжения, обливается потом и желчью, её тошнит от самой себя, я заключён в ней, мне нужен хлеб. На прилавках безумствуют фиолетовые и красные комочки, перепрыгивая друг через друга, сталкиваясь и разлетаясь в разные стороны, я закрываю глаза. Я не могу видеть, слышать, я жить не могу!

— Уснул что ли?! — истеричный крик.

Я открываю глаза, передо мной жирно напомаженные губы, сведённые в судорогах ненависти.

— Ещё один мудак!

— Давай, заказывай! — кричат мне эти ядовито-красные губы.

— Полторы булки — тихо говорю я.

— Ещё чего! Я резать не буду!

— Чмо!

Фиолетовые ядрики облепляют её лицо, сжимаясь протискиваются в ноздри, заползают под синий халат, красные сливаются в одно большое пятно…

— Вы знаете, то дерево в школьном дворе, его всё-таки срубили, вам жаль? — еле слышно выдыхаю я, и в изнеможении опираюсь на прилавок.

Она берёт в руку длинный нож, напомаженные губы начинают подрагивать, глаза расширяются, и узкое лезвие входит прямо под левую грудь. Она удивлённо смотрит на свою руку, убившую её, и закатив глаза, валится на пол…


Ты бежишь вперёд. Отчего? Или к чему? Остановись река, посмотри на меня. Я такой, каким ты сделала меня, я стал похож на тебя — бегу от себя, чтобы вернуться к себе. Твой яд сделал своё дело.


Стены зелёного цвета, рассеянный успокаивающий свет, стол с двумя аккуратными стопками папок, за ним бородатый человек в белом халате, из рукавов, словно мурены из нор, две руки с надутыми венами. Напротив я, на деревянном стуле, сложив на коленях замок из кистей рук. Я смотрю вниз, стараясь не встречаться взглядом с этим человеком, я пытаюсь быть осторожным в ответах. Если бы я только мог не отвечать, просто встать и уйти, но это невозможно. Отсюда не уйти, не ответив правильно.

И ещё я не хочу видеть своих вечных спутников, эти красные и фиолетовые шарики, подарок бегущей где-то там, далеко отсюда реки. Он может заметить даже один вскользь брошенный взгляд на них, и тогда не помогут даже правильные ответы. И тогда снова нейролептики, электрошок, кожаные ремни, впивающиеся в тело, солнце с другой стороны решётки.

— И так — человек с муренами из рукавов значительно покашливает — Вы перестали видеть своих друзей?

Я раскаянно улыбаюсь…

— Да, у меня прошли галлюцинации — отвечаю я.

— Хитрит, гадёныш.

Я чуть было не срываюсь ответной фразой, но до слёз прикусываю нижнюю губу и сжимаю замок кистей. Глупо сейчас обнаружиться. Я сделал это два года назад, и не сделаю этого сейчас.

— А вы уверенны, что это были галлюцинации?

— Сейчас поймается.

Я делаю вид, что задумываюсь, его лицо выжидательно, так же как и руки-мурены.

— Да — я несколько раз киваю головой — До сих пор не могу понять, как я мог воспринимать это, как реальность? Хм, ядрики. Доктор, я так благодарен вам…

— Врёт, сука.

…за то, что помогли справиться с болезнью. Лекарства, психотерапия, да, это здорово действует.

— А как же убитые вами двенадцать человек, включая вашу жену?

— Хорошая ловушка! — руки-мурены как никогда напряженны.

Конечно, мне хочется закричать, что я не убивал их, что это ядрики заставили их убить самих себя, начиная с зарезавшей себя продавщицы и кончая выпрыгнувшей с восьмого этажа женой. Это они так защищали меня, я не хотел ни чьей смерти! — кричит мой мозг.

— Вы же сами понимаете, что я никого не убивал — я поднимаю голову и смотрю в его глаза — А самоубийство жены… доктор, пожалуйста, не напоминайте мне…

Он напрягшимся телом наклоняется вперёд, он ждёт срыва. Два года назад я полностью пересказал ему все его мысли, и он очень хочет построить на мне свою карьеру, ведь таких как я у него не было за всю его практику, и он ждёт, когда я снова подтвержу свои способности… Мне даже кажется, что он верит в ядриков, но, я отравлен, а не идиот…

— Мне… мне кажется, что из-за этого самоубийства у меня и произошёл срыв. Все эти галлюцинации, весь бред. Спасибо доктор, что избавили меня от всего этого.

— Тварь!

Я снова опускаю глаза и безразлично разглядываю рисунок на линолеуме. Если правильно отвечать, ему придётся отдать мои документы на комиссию, и тогда…


Вода журчит однообразную мелодию, убегая к далёкому морю, она ещё вернётся сюда. Вернулся и я.

Тридцать один год жизни отравленным, одиннадцать с половиной тысяч дней отравленной жизни, и вот я вернулся.

Я никогда не узнаю, как нужно жить правильно, жить так как они, пропитавшись ложью, ненасытной корыстью, желчью своей никчёмности, но я знаю что мне делать…

Я снимаю сандалии и иду к прохладной воде. Ноги до щиколоток проваливаются в тёплый, бархатный песок, ещё два шага, песок становится холодным, ещё шаг, и я вхожу в реку.

Настоящая река шумит, она растерянна, я улыбаюсь.

Я вернулся, чтобы отдать тебе твой яд река, яд, в миллионы раз усиленный страданием, и теперь его хватит на всех. Он растворится в твоей воде, теплый воздух поднимет его в небо, и очищающими дождями прольёт на этот мир, чтобы навсегда изменить его. Он наполнит собою воздух, и они будут вдыхать его.

Пусть ложь и желчь разъедят мозги миллиардов, пусть ядрики убивают их, пока они не опомнятся, пока не изменятся, пока не станут людьми, умеющими не ненавидеть тех, кто рядом. Ведь именно тот, кто рядом с тобой, тот и есть ближний тебе.

Ведь именно тот человек, кто не позволяет себе зла, кто смиряет ненависть любовью. Всё остальное могут и звери.

Ещё несколько шагов, и вода обнимает меня. Я быстро выплываю на течение и перестаю грести.

Я вернулся река. Я вижу твоё удивление, ты не узнаёшь то, чем отравила меня. Ты и не узнаешь, страдание умеет изменять вещи, теперь это не яд, теперь это лекарство, но исцелятся не многие.

Вода проникает внутрь меня, я тяну её в себя всё сильнее и сильнее, тело заходится дрожью, и я чувствую, как растворяюсь в бездонной реке, распадаюсь на миллиарды крошечных красных и фиолетовых ядриков. В моём сердце взрывается водородная бомба, но оно уже не нужно мне, мои глаза окутывает мгла, и я радостно ощущаю, как тёплый воздух поднимает меня в небеса… 

Куда уплывают озёра?

В нашем городе часто идут дожди. Ливневые и слепые, с яростною силой бьющие в оконные стёкла и падающие отвесно, едва слышные мирные дожди, холодные, и те, под которыми хочется стоять часами, согревающие и очищающие.

Ливневые и злые приходят с запада, растут тёмной стеной над горизонтом, обрушиваясь на город сначала буйным, крутящимся в бесноватой пляске ветром, а затем ледяной, нещадно колотящей по крышам и земле водой. Тихие и добрые появляются с юго-востока.

Порой тучи рождаются прямо над городом. И тогда я, отбросив всё в сторону, выхожу смотреть, как уменьшается клочок чистого неба в зените, как стягиваются со всех сторон косматые белые облака, наливаясь фиолетовым соком, словно кожура неестественно быстро зреющих слив, как вода наверху уверенно и необратимо превращается из доброй в злую.

В эти моменты деревья не шелохнутся, птицы не обронят ни единой ноты, день меркнет и наполняется ожиданием, а вместе с ним наполняется ожиданием и душа. Нет мига напряжённее для меня.

А иногда, по несколько дней кряду, дожди проходят мимо, и ликующее над городом солнце, оттеняет и без того чёрные, ползущие у горизонта огромные тучи. И издали становится по-настоящему понятно, какие они грозные и бездонные эти блуждающие небесные озёра.


Я просыпаюсь рано, и сквозь остатки сна слышу мягкий шум за окнами. Идёт добрый дождь, а значит, день будет тоскливый. Значит, сегодня опять мне бродить по комнатам, вспоминать и ждать, а там, за мокрыми стёклами будут подрагивать в такт падающим каплям поникшие листья.

Добрый, юго-восточный дождь идёт второй день, но мне тоскливо не оттого, что не слышно радостных переливов щеглов, живущих в конце двора, среди колючих веток акации, не оттого, что мир не наполнен жужжанием ос и стрекотанием кузнечиков, и уж совсем не оттого, что не видно солнца. Мне тоскливо без другого — без завываний ветра, без ослепительных, змеящихся молний, без грома через полсекунды после вспышки, от которого дребезжат стёкла и в лёгкие врывается озон, а в сердце страх. И я терпеливо жду, когда сменится ветер и вода станет злой.


На столе, позвякивая, вибрирует телефон. Я медленно привстаю, опираюсь на руку и беру трубку. Мне незачем спешить, сегодня идёт добрый дождь.

Звонит друг. У него непыльная работа, выезжать по заявкам и ремонтировать вышедшие из строя водяные счётчики, а когда заявок нет, он пьёт чай в своей маленькой коморке. Но чаще мы пьём чай вдвоём, полусонно разговаривая о незначительных вещах и слушая, как за окнами шелестит добрый дождь. Место его работы недалеко от моего дома, достаточно сделать несколько шагов и я в его коморке.

Я умываюсь, надеваю старые джинсы, лёгкую куртку, и делаю эти несколько шагов.

У него, как всегда, всё давно готово. Гранёные стаканы, на удивление не знавшие ничего крепче чая, пачка сигарет, и только что вытряхнутая пепельница, смастерённая из пивной банки, которую, скорее всего мы сегодня вновь наполним.

Я падаю в скрипучее кресло и закуриваю.

— Дождь идёт? — спрашивает он, и дует на горячий чай.

— Идёт — отвечаю я.

— Да-а. Уже второй день.

— Да-а — я пытаюсь сделать из дыма кольца.

— Тоскливый, добрый дождь. Так ты его называешь?

Я грустно улыбаюсь и киваю головой.

— Уже три года прошло — мой друг вновь заводит этот разговор, хотя может ради этого разговора я и прихожу сюда — Может пора найти замену?

Я пожимаю плечами.

— Подумай сам, это ведь добром не кончится. Не кончается такое добром — мой друг умеет нагнать страха на пустом месте. Это его стиль — Просто забудь, и всё. Да, это тяжело, я понимаю. Но надо ведь дальше жить, правильно?

Забыть? Возможно, я бы и забыл, если бы в нашем городе дожди не шли так часто.

— Давай сменим тему — мягко говорю я.

— Хорошо. Слышал, Серёга новую машину купил?..


Когда идёт добрый дождь, время почти не движется. Мы успеваем наговориться до отвращения к друг другу и по-моему даже к самому умению использовать для общения слова. Совсем по-иному время ведёт себя во время дождей злых. Оно спешит, ускользает, мелькает молнией, и я никогда не успеваю сказать, и совсем не успеваю услышать.


Но как бы не вело себя время, как бы оно не упрямилось и не сопротивлялось само себе, день рано или поздно заканчивается. Мой друг уже дома, в окружении своей семьи, ему всё равно, какой идёт дождь, и идёт ли вообще. Ему не надо ничего терпеливо ждать, на что-то отчаянно надеяться, ему уже не надо искать, всё у него хорошо, и в душе и вокруг. Но я его не виню, я никого не виню. Я курю, сидя на порожке, и рука с сигаретой дрожит.

Добрый дождь закончился три часа назад, а дальше может произойти что угодно. Несколько дней кряду проплывающие мимо, бездонные озёра, внезапно появляющийся западный ветер, дарующий ещё одну надежду, всё что угодно, нужно только ждать. И я жду, один за одним бросая окурки на мокрый асфальт двора. Я чувствую, злая вода уже близко.

Тёмный силуэт высокого тополя резко вздрагивает, словно чего-то испугавшись, и начинает раскачиваться, холодное дыхание приближающейся воды касается моего лица. Я поднимаю глаза. Над головой разбухшими пятнами шесть звёзд. Я вижу, как исчезает одна звезда, потом ещё одна, и моё сердце замирает, оно даёт себе передышку, ведь через несколько минут оно разлетится на сотни брызг, на сотни капель слёз и дождя. Я достаю из кармана телефон.

Силуэт тополя вновь замирает, мы с ним сейчас в самом эпицентре, где нет ни дыхания, ни жизни, где есть только надежда и крадущаяся боль. В темноте не разглядеть неба, но по отсутствию звёзд, я знаю, что там происходит. Я знаю, что прямо надо мной огромное чёрное озеро, готовое обрушиться вниз. Небо крест на крест расчёркивает неуловимая вспышка молнии, и через две секунды воздух вздрагивает от мощного хлопка. В землю втыкаются первые, холодные капли, и мой телефон дрожит от звонка, как запуганное стихией животное. И эта дрожь пробегает по моей руке и врывается в сердце.

— Привет — вместе с её шёпотом подкравшаяся боль хищницей бросается на мой мозг, и я снова теряю контроль, и отчаянно кричу в трубку.

— Детка, ты где?! Скажи же, наконец! — я слышу, как рыдаю.

— Я скоро буду дома — как обычно, полушёпотом говорит она и хихикает — Представляешь, до полной посадки звонить нельзя, а я всё равно звоню. Потому что я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю! Ну, ответь же, пожалуйста, где ты?!


Я помню тот день и тот разговор наизусть.

— Привет.

— Привет.

— Я скоро буду дома. Представляешь, до полной посадки звонить нельзя, а я всё равно звоню. Потому что я тебя люблю.

— Ты у меня настоящая хулиганка.

— А ты в аэропорту?

— Я подъезжаю. Здесь такой дождь был, что пришлось останавливаться на обочине. Но сейчас поменьше.

— Дождь?.. Ты знаешь, тут в иллюминаторе вроде чист… нет, нет, туча. Представляешь, мы прямо в неё влетели. Здорово. Даже капельки на стекле.

— Самолёт уже снижается?

— Вроде да. Тут непонятно… Смешно, в этой туче, как будто в озере. Прямо нереаль…

— Что нереаль? Детка? Ты меня слышишь? Детка!


Самолёт, с раскуроченным молнией правым двигателем рухнул с трёхкилометровой высоты за семь минут до того мига, как его шасси должны были коснуться взлётной полосы. Я помню и тот день, и тот разговор наизусть.


Дождь обрушивается стеной, я едва слышу её шепот, сквозь нарастающий гул.

— Вроде да. Тут непонятно… Смешно, в этой туче, как будто в озере. Прямо нереаль…

— Где ты? — обречённо спрашиваю я сквозь слёзы.

Сколько раз уже я задавал ей этот вопрос? Разве можно подсчитать? Когда приходит злая вода, и мой телефон вздрагивает от звонка, я задаю его, я кричу и шепчу его, не останавливаясь. Но она не слышит меня. Она повторяет и повторяет слово в слово, всё то же, что говорила тогда, три года назад, за несколько секунд до своей… Нет, она не умерла! Я не верю. Это просто из-за плохой связи она не слышит меня, а потому и не может ответить. Разве может быть мёртвым человек, который тебе звонит? Да, она говорит всегда одно и то же, но она всегда была такой прикольщицей, я и теперь улыбаюсь, вспоминая её смешные выходки. Вспоминая, когда идёт добрый дождь, а когда ветер с запада, или тучи рождаются над городом, я слушаю её голос и мне больно…


В нашем городе дожди идут часто. Но иногда, по несколько дней кряду, бездонные, хранящие в своей воде тайну, озёра, проходят мимо. Я не виню их. Я всё понимаю и терпеливо жду. Пусть плывут к другим, к таким же, как я, ждущим звонка, сдавленно кричащим один и тот же вопрос в трубку, рыдающим от незнания — как дальше жить? К тем, кому небесами, как маленькое спасение даруется ответ на другой вопрос — куда уплывают озёра? 

Ночью

 Под вечер, безумно уставший, я вернулся домой с давно проклятой мною работы. Бросив пакет с пустой банкой из под еды на кухонный стол, прошёл в зал, включил телевизор и, раздевшись, развалился на полу, подложив под голову большую мягкую подушку. Ничего не хотелось, кроме как посмотреть что-нибудь простенькое и развлекающее, поэтому, прощёлкав все каналы, я остановился на одном из музыкальных. Слегка прибавив громкость, устроился поудобней на левом боку, подложив руку под голову, и стал тупо смотреть на экран. Вскоре мои веки уподобились крыльям дремлющей бабочки. Они, то медленно и апатично опускались вниз, то резко взмывали вверх. Через минут десять такого порхания между явью и небытиём, я наконец-то провалился в чёрную, всепоглощающую бездну медленной фазы сна.

Но через некоторое время, как мне показалось не слишком большое, я уже видел сновидение.

Я стоял на тёмной улице. В небе плыла луна. Вдалеке, лениво споря с лунным светом, горел одинокий фонарь. Было прохладно, изо рта шёл пар. Холодно, тихо, безлюдно. Всё, как в реальности. Тем страннее было понимать, что это лишь сон. Я смотрел на одинокий, тусклый фонарь, осознавая, что его нет, что он только плод моего воображения.

Я стал замерзать, и чтобы согреться, просто пошёл вперёд. Но движение не согревало. Через минут пять ходьбы, я понял, что иду по улице, на которой живу, и тогда я направился к своему дому.

Вскоре я уже входил во двор. Разбуженная калитка недовольно проскрипела, и вновь погрузилась в сон. Скрип проник в меня и вызвал лёгкую волну страха. Я неуверенно вздохнул.

Подойдя к двери, я взялся за ручку. Дверь поддалась легко. Упрекнув себя за то, что лёг спать не заперевшись, я ступил внутрь. На столе лежал пакет с пустой банкой, в зале работал телевизор. Я прислушался и замер.

Я замер.

Я испугался увидеть то, что видеть мне совсем не хотелось. Но что-то толкнуло меня вперёд, какая-то вязкая сила притяжения к тому, кто лежал там, на полу, в зале.

Я сделал четыре шага и увидел. Он лежал на левом боку, подложив руку под голову, и было в нём что-то страшное, неприятное, только отдалённо похожее на меня. Как будто карикатура, как будто скульптор-авангардист лепил с меня, в порыве своей безумной фантазии.

Я осторожно присел в кресло, не отрывая взгляда от него. В лежащем на полу чувствовалось что-то родное мне, но этого родного с каждой секундой становилось всё меньше и меньше. Боясь, что моё тело проснётся, я поднял с пола пульт и выключил телевизор. В скупом свете луны тело стало похоже на бесформенную глыбу, вовсе нетронутую рукой творца.

И тут мне что-то показалось, и я прислушался. Это было инстинктивным. Так умеет любое животное. И любое животное, услышав это, надеется на то, что ему только показалось.

Я медленно сполз с кресла, оказавшись перед своим телом на коленях. Я стоял перед собою на коленях, и моя надежда разбивалась вдребезги, как опрокинутая ваза с цветами.

Это что-то не показалось. Оно действительно было.

Тело не дышало.

Я не дышал!

Я снова сел в кресло и задумался. Я думал бесконечно долго, а в окна полз лунный свет.

И я понял, что мне нужно сделать, но разве я был готов к этому? То, что нужно было сделать, пугало меня до безумия.

И пугало первым делом то, что мне придётся прикоснуться к себе.

Но я одолел страх, встал с кресла, склонился к телу, и поднял его. Оно оказалось не таким уж тяжёлым. Держа его на руках, я медленно двинулся к выходу, прошёл через кухню, и распахнул дверь ногой. Лунный свет прыгнул внутрь дома и прилёг на полу кухни. Я вышел на улицу.

Холодно, тихо, безлюдно. Мир спал.

— А я? — поймалась вдруг мысль в силки мозговых клеток, но я тут же отпустил её, испугавшись, что она может разорвать эти силки.

Я отнёс тело в конец двора и вернулся в дом за лопатой. Лунный свет так же лежал на полу кухни, искоса глядя на меня жёлтым глазом.

Я взял лопату и вернулся к телу. Было холодно. Изо рта шёл пар. А я всё копал и копал, чувствуя, что дрожу. Но я знал, если бы даже не было холодно, я бы всё равно дрожал.

Наконец, яма была готова. Я положил в неё тело и стал смотреть на него. Что-то родное полностью исчезло. Я подумал о дремлющей бабочке и стал закапывать свою могилу.

Закончив, я вернулся в дом и запер дверь. Жёлтый, лунный зверь, лежавший в кухне, исчез. Я выглянул в окно. Зверь бродил по двору, словно вынюхивая, где я зарыл себя.

Я пошёл в зал, и только тогда почувствовал, как безумно устал. Раздевшись, я упал на диван, и в одно мгновенье вырубился.

Утром я поднялся, поправил накидку на диване, приготовил завтрак, умылся, позавтракал, оделся, и так и не решившись взглянуть в зеркало, отправился на работу. 

Иди куда

Праздничное застолье удачно для меня заходило в тупик. Так случается всегда, когда в одном месте собирается достаточное число солидных и умеющих себя контролировать людей. Их ещё называют рассудительными, здравомыслящими, правильными… У них хватает имён.

Маленькая комната в квартире кажется ещё меньше от обилия аппаратуры и мебели. На окнах шторы сиреневого цвета. Посредине праздничный стол. На нём остатки блюд, выглядящих уже не так заманчиво и эстетично, как в начале. Сохнущие цыплячьи кости на салфетках, винные пятна на скатерти, зелёная горошинка в одной из рюмок, и полупьяные разговоры, ключевая задача которых, ещё раз продемонстрировать себя во всей красоте.

За столом три семейные пары, плюс девушка лет двадцати семи, приглашенная на этот праздник видимо, как и я, для массовки. Я хорошо знаю хозяев, они неудачников не жалуют. А я для них неудачник, ведь они прекрасно осведомлены, что мой годовой доход в десятки раз уступает их семейному бюджету. Других критериев нет. И то, что я здесь, для меня сюрприз. Но он не в том, что меня пригласили, а в том, что я пришёл.

В свои тридцать два я уже сложившийся одиночка и затворник. Посещение юбилеев, годовщин, свадеб и прочих празднеств не входит в список любимых мною дел. Но вот здесь я всё же очутился. Зачем? Возможно, я должен рассказать, чтобы они знали. И я пришёл сюда, и терпеливо выжидаю, когда подвернётся подходящий случай, чтобы заговорить. Будут ли они слушать? Я надеюсь.

Приглашённая девушка весь вечер скромно молчит. Виновник торжества уже пару раз подмигивал мне, незаметно кивая в её сторону. Но я пришёл сюда не за этим. Тем более что женская скромность зачастую оказывается полной липой, или, что ещё хуже, мёртвой тенью которую отбрасывает глупость. Я вслушиваюсь. Рано или поздно их разговор приблизится на опасное расстояние к тому, о чём я хочу рассказать, и тогда…

Жена виновника рассказывает о платном посещении врача, сам виновник о какой-то поломке в своей машине. Что-то там со стартером. Всё те же уловки, всё те же намёки на состоятельность. Но рано или поздно…

Мы выпиваем ещё по одной. Вновь за именинника. Пожеланий уже нет, все они были высказаны ещё в первой половине застолья, поэтому мы просто чокаемся и пьём. Все кривятся и спешат закусить. Я запиваю. Уже тысячу раз я слышал, что запивать вредно, но я запиваю. Если бы я менялся каждый раз, когда мне говорили, что я делаю что-то не так, я возможно бы и стал правильным и здравомыслящим, но я не хочу. Я не хочу быть не собой.

Разговоры плавно переходят от одной темы к другой, и я терпеливо жду.

…вся комната была охвачена огнём — выхватываю я конец фразы. Это жена виновника. Она рассказывает о своём недавнем сне. Я напрягаюсь — Ты не знаешь, к чему снится пожар? — спрашивает она у подруги сидящей рядом.

— Нет — отвечает та, но я готов ответить. Я чуть наклоняюсь вперёд, чувствую, как потеют мои ладони, но хватаю волю в охапку и небрежно бросаю.

— Это страх. Вы боитесь потерять, то, что нажили — я небрежно обвожу комнату рукой — Всё вот это.

— Вы умеете толковать сны? — с интересом, и даже, что удивительно, с долей уважения спрашивает она, пронизывая меня внимательным взглядом.

— Это не сны — отвечаю я — Сны это совсем другое. Пожар, который вы видели, это всего лишь ваши дневные страхи и переживания, которые становятся по ночам реальными. Называйте это вашим личным фильмом ужасов, вашей индивидуальной мусоркой, но это не сон. Сны это совсем другое — повторяю я, и замечаю, как интерес в её глазах пропадает. Слишком умно. Слишком непонятно для тех, кто не может сам догадаться к чему все эти пожары, полёты, умершие родственники, когда вечерняя усталость смыкает наши глаза.

— А что же тогда сны? — неожиданно бросая на меня взгляд, спрашивает виновник. Я невольно благодарен ему.

— Сны — неопределённо говорю я, и смотрю на присутствующих — Сны это другие миры, не менее реальные, чем мир яви. Все мы хоть раз бывали там, но мало кто помнит об этом. Я сам почти не помню. Иногда мне кажется, что помню. Иногда нет…

— Так, как же ты хочешь рассказать о том, о чём не помнишь? — спрашивает виновник, накалывая кружок колбасы на вилку.

— Я расскажу о своём друге. Он знал о снах, наверное, больше всех на этой планете. К счастью он умер.

— К счастью? — виновник хмыкнул — Кто ж это умирает к счастью?

— Он — просто ответил я — Он умер к счастью для него.

Это фраза вызывает интерес во всех, я ликую. Краем глаза замечаю, как с лица скромной девушки исчезает скука, и она участливо всматривается в меня. Может я был неправ насчёт отбрасываемой тени?

Все семеро готовы слушать. Как бы распутать этот клубок мыслей? Не сбиться, не порвать нити, всё так хрупко, так не просто. Я никогда не был так напряжён, разве что…

— Всё это началось у него в семнадцать лет — начинаю я — Хотя он думал, что раньше. Нет, он знал, что раньше, но то, что было раньше, это было почти как у всех. Первичные пересечения с мирами снов, страх, и как всегда, отказ от них. Так бывает у всех. У всех нас — я смотрю на их лица. Они ещё не понимают. Им ещё многое нужно объяснить.

— Не было никаких предшествующих событий. Никаких, если не считать смерти отца, но не думаю, что это стало причиной. Хотя он думал по-другому. Он был фаталистом, и он не мог им не быть. Сама жизнь всё время убеждала его в фатальности бытия. В шестнадцать, на десятый день после того, как он стал писать стихи, в их класс в зашарпанной школе пришёл пожилой поэт и пригласил всех желающих заниматься литературой, посетить его студию. Если бы не это, он бы бросил стихи. Он уже собирался бросать. В шестнадцать с половиной он попал в больницу с диагнозом миокардит. Нет, это совсем не инфаркт миокарда, и лечится всего лишь витаминной терапией, но умереть можно. От аритмии. И он чуть не умер, ночью в палате. Он смотрел на свет, знаете, в палатах есть такие окошки над дверью, и заметил, как свет приближается к нему, наполняя собою всё пространство. И он вдруг осознал, что не дышит. Он попытался пошевелиться, но не смог. И тогда, как свет наполнял пространство снаружи, страх наполнил всё пространство внутри него. Он испытал ужас. Ужас смерти. Но этот ужас был недолгим. К его удивлению, через несколько секунд он сменился умиротворением и покоем. И тогда он понял, то, что неизбежно, не может быть страшно. То, что ты уже знаешь, не может пугать. И ещё он подумал, что за скалами страха всегда лежит долина умиротворения. И смерть отпустила его. Он пришёл в себя, натужно вдохнул воздух, и сердце несколько раз неопределённо дёрнувшись, радостно заработало в ритме жизни.

Я взглянул на девушку, на её лице было внимание. Все остальные глупо смотрели на меня, видимо решая, слушать им эту дребедень дальше или лучше попеть под караоке. Я внимательно посмотрел на девушку. Неужели я ошибся насчёт отбрасываемой тени?

— Вернувшись домой, он стал испытывать непреодолимое желание вновь подняться на те скалы, чтобы увидеть долину. И ещё. Он вдруг заметил, что начинает контролировать себя во время сна. Хотя сначала это было только смутное предчувствие. Всем известно ощущение, когда просыпаешься во сне. Жуткое ощущение, неприятное. Мозг судорожно пытается выйти из этого состояния. Чаще всего он просто снова отключается, но иногда мы просыпаемся, жадно глотаем воздух и включаем светильник над кроватью. И чувствуем ужас, ведь где-то там, во время этого состояния, что-то словно рождалось внутри нас, что-то звало продолжить страшный эксперимент. Такое состояние стало приходить к нему всё чаще и чаще, пока каждую ночь он не стал просыпаться в липком поту, с дрожащим сердцем и с криком похороненным где-то внутри. Первым шагом в контролировании стала задержка дыхания. Как только мозг в спящем теле включался, он переставал дышать и ждал, когда отсутствие кислорода вытолкнет его из этого кошмара. Иногда приходилось ждать больше минуты. И в этот момент он разглядывал комнату.

— Как это, разглядывал комнату? — глупо спросил виновник, улыбаясь и торжественно обводя взглядом гостей. Так вот зачем он меня слушает. Чтобы уличить во лжи и осмеять. Ну что же, это тоже мотив.

— Он видел — спокойно сказал я — Для него самого это было непонятным, но он видел. Один раз, днём, перед тем, как уснуть, он посмотрел на часы и запомнил время. Половина второго дня. Когда он открыл глаза во сне, так он говорил сам — открыл глаза во сне, на часах было без пятнадцати два. Он задержал дыхание, кислород закончился, и тело, содрогаясь в панике агонии, с борьбою вернулось в явь. Он вскочил на ноги и уставился на циферблат. Без пятнадцати два!

— И что же это значило? — с ухмылкой спросил виновник — Кстати, пора бы ещё по одной.

Мы выпили. Я запил соком и продолжил.

— Это значило, что то, что с ним происходило, был не совсем сон. Точнее совсем не то, что мы привыкли называть сном. Тогда то он и понял, что нужно идти дальше. Нужно перебороть себя, залезть на скалы, и посмотреть на долину.

Виновник хмыкнул, его жена скучающе посмотрела на остатки салата с креветками, в глазах девушки любопытство усилилось. Что я там говорил про мёртвую тень?

— А для этого нужно было остаться там немного дольше. Намного дольше — поправил я себя — Ему это стоило огромных усилий, потому что, в том состоянии сила страха растёт в геометрической прогрессии. И ещё он понял, что нужно идти.

— Куда? — уже недовольно спросил виновник.

— Он сам не знал куда, но ему очень хотелось идти. Он засыпал на диване, и у этого дивана была высокая спинка. Так вот, он задумал положить ногу на эту спинку, находясь в спящем состоянии. Но всё безрезультатно. Он просыпался вновь и вновь, так и не справившись с задачей. Может это обычный сон? Его стали одолевать сомнения. И тогда он решил упростить задачу. Нельзя же взять в руки шест и сразу прыгнуть выше шести метров. Он положил ноги на самый край дивана, и, уснув, попробовал скинуть их вниз. Ну, давай же, взмолился он, глядя на неподвижные конечности, и проснулся от удара об пол. Перевернувшись, он повалился, как мешок, вслед за скользнувшими вниз ногами и больно ударился носом. Он приподнялся, обнял колени руками, и просидел так полчаса, неподвижно глядя в одну точку. Это было началом. Всё оказалось просто. Не нужно пытаться двигаться физически, это не тот мир. Нужно захотеть, захотеть по-настоящему и тогда можно идти. Лёгкость задачи подсказала решение. Если бы он продолжал пытаться покорить спинку дивана, ничего бы не вышло.

Я взял стакан с соком и жадно отпил. Мои губы пересохли от волнения. Виновник неопределённо махнул рукой. Я думаю, ему очень хотелось спеть под караоке что-нибудь из шансона. Но я продолжил. Нужно говорить, пока тебя не послали окончательно. Пока ещё есть возможность сказать.

— Через полчаса он вновь уснул, и открыв глаза во сне, легко приподнялся, и встал на ноги. Сделав пару шагов, он огляделся. Потом прислушался к себе, к дыханию, но тут же поспешил отвлечься, и зашагал по комнате. Если следить за дыханием, оно обязательно собьётся. Обязательно. Он стал изучать мир, в котором находился. Всё, как и в реальности, тот же палас на полу, тот же телевизор на тумбочке, те же стены. Он подошёл к окну и, отодвинув занавеску, посмотрел. За окном пасмурно, деревья без листьев, кое-где островки снега. Там же, где и в яви, подумал он, и задвинув штору, зашагал в прихожую. По пути заглянул в комнату матери. Она должна была быть на кровати. Должна быть там и спать. Но её не было. Значит это только мой мир, понял он, и накинув куртку и обувшись, вышел на улицу.

— Чушь — буркнул виновник.

— Не чушь — бескомпромиссно бросил я — Я знаю, о чём говорю. Он вышел на улицу.

Виновник откинулся на спинку стула, сложив руки на внушительном животе. Все, кроме девушки, посмотрели на него, ожидая его реакции. Ожидая, когда он скажет — ладно, хватит, встанет и включит музыкальный центр. Но он молчал и смотрел на меня. И я видел, что он будет слушать, и будет слушать очень внимательно. Ему нестерпимо хочется уличить меня во лжи и от души посмеяться. Он ждёт. Между нами пробегает искра ненависти. Но это его искра, мне абсолютно всё равно. Я просто хочу рассказать.

— На улице никого не было. Он пробродил часа два и не встретил ни одной живой души. Так он полностью уверовал, что этот мир только его. Он подумал, что, наверное, у каждого есть вот такой свой мир. Мир настоящего сна.

— Послушай — перебил меня виновник — Может, он просто был лунатиком? — он рассмеялся, довольный этим предположением. Вслед за ним натянуто и слишком громко засмеялась его жена. Все остальные молчали, девушка испуганно посмотрела на меня.

— Мой друг был не глупым человеком — спокойно парировал я — Он предполагал и это. Поэтому несколько раз клал перед диваном тряпки пропитанные холодной водой, и даже битое стекло, но ни разу его ступни не оказались поранены. Когда он открывал глаза, он видел и тряпки, и стекло, наступал на них, но ничего не ощущал. Когда ты бодрствуешь во сне, ты как бы и остаёшься в своём теле, но в тоже время это другое тело. Его физические свойства изменены. Он никогда не говорил о выходе из тела, он никогда не видел своё тело со стороны. Возможно, и даже, скорее всего, когда он уходил, в этом мире его тело оставалось лежать на диване. Он уходил той своей составляющей, которая и существует в нас для того мира. Для мира настоящего сна.

Я глубоко вздохнул. Когда я спешу рассказывать, мне не хватает кислорода. Голова слегка закружилась, но я продолжил.

— Вернувшись, он задержал дыхание и проснулся. Весь вечер он размышлял о том, что произошло. А ночью снова отправился в сон. На этот раз он решил находиться там до самого утра, и уйти, как можно дальше. И в эту ночь его ожидало ещё одно открытие. Тот мир сна, который он увидел в первую прогулку, был всего лишь иллюзией. Его личным отпечатком мира реальности. Он и сам не заметил, как пустая улица, по которой он шёл, исчезла. Вокруг раскинулись луга, до самого горизонта. Он огляделся. Над горизонтом по всей окружности клубились облака, напоминавшие скалы. Ему стало не по себе. Как теперь вернуться назад? Тогда он закрыл глаза и представил исчезнувшую улицу. И вот он снова стоит на ней. Вокруг ржавые заборы, покошенные дома, район бедных. Знаете, сейчас и у нас есть свои гетто. Поняв принцип, он вернулся на луг. Облака успели разрастись и стать темнее. Теперь они были похожи на скалы, на которых тают ледники, и сквозь них проступает тёмные каменные внутренности. Он зашагал вперёд. Не может ведь, что бы там впереди ничего не было, а только этот луг. Облака росли и темнели. Когда он прошёл пару километров, они уже больше походили на тучи. Предчувствие мягко шевельнулось под его сердцем. Зародыш ужаса. Он остановился и стал вглядываться в надвигающуюся тёмную стену. Что-то было не так. Его мозг спешил понять, а под сердцем, быстрее стены туч, рос ужас. И он разглядел. Тучи не разрастались, как это бывает в яви, они ползли по небу, похожие на чёрных амёб, выставляя то одну, то другую щупальцу вперёд. И он видел, как жадно они тянутся к нему, как подрагивают от голода. Они были уже близко, поднялся ветер, травы на лугу угрожающе зашелестели, одна из щупалец потянулась вниз. Он быстро закрыл глаза, и представил улицу. Вернувшись на неё, он бросился бежать к своему дому. Чёрная стена теперь была только с одной стороны. Она с невероятной скоростью вырастала над горизонтом. Сразу несколько щупалец было выброшено вперёд. Стена тоже бежала. Задыхаясь от бега и от страха, он заскочил в комнату, на ходу задержал дыхание, и повалился на пол. Одно из щупалец ударило в окно, и раздался звон посыпавшегося стекла. Тело охватила дрожь, потом жёсткая агония, и он стремительно возвратился в явь, лёжа на полу и жадно глотая воздух. Пару минут он не мог подняться. Наконец, силы вернулись к нему, и он встал на ноги. Провёл рукой по лицу и посмотрел на ладонь. На ней была кровь. Он вгляделся в пол. Повсюду куски стекла. Тогда он отодвинул занавеску, и уставился в пустую раму. Небеса представляли собой жуткое зрелище. В них словно бы танцевала огромная чёрная амёба. Стена туч не исчезла. Он почувствовал, как возвращается ужас, взрывая каждую клетку организма. Задёрнув занавеску, он упал на колени и стал молиться. От ужаса. И тут его осенило, что он просто не проснулся, и всё ещё находится во сне. Такое бывает с каждым. Иногда, что-то задерживает нас. Когда мы близко подходим к миру настоящего сна, мы бывает, никак не можем пробудиться. А он не просто подошёл к этому миру. Он был в нём.

Я поднял стакан и выпил сока. Слишком быстро, слишком сохнут губы. Я посмотрел на девушку, на её лице был страх.

— Он снова задержал дыхание, но, как определить, что ты наконец-то вырвался в явь? Настоящий сон умеет запутать. Он выдаст видения за реальность, он так досконально скопирует картинки и ощущения яви, что мы будем пробуждаться раз за разом, но всё ещё оставаться там, внутри замкнутого лабиринта нави. И каждый раз будем верить, что мы пробудились по-настоящему. Это страшно. Он не дышал, и молился, чтобы агония выбросила его в мир бодрствующих. Он отчётливо слышал вой ветра через пустую раму. Занавеска взлетела к потолку, и он краем глаза вновь увидел танцующую амёбу. Она словно исполняла танец охотника, загнавшего жертву. И тут земля содрогнулась. Потом ещё раз. Сердце яростно застучало в грудную клетку. Кислород кончился, и вновь началась агония. Земля содрогалась раз за разом, в чётком ритме. Кто-то идёт сюда, понял он, и открыв глаза, с хрипом потянул в себя воздух. Тело дрожало, остановить дрожь было невозможно. Он просто поднялся, доплёлся до дивана, и упал на него ничком. Не было ни воя, ни дрожащей от шагов земли. Он повернул голову. Занавеска не шевелилась, на полу не было ни одного осколка. Он понял, что проснулся по-настоящему, и облегчённо вздохнул. И тут же, чтобы убедиться окончательно, он вскочил на ноги и отдёрнул занавеску. И ему показалось, что к горизонту стремительно мелькнуло большоё чёрное облако. Он сел на диван и уткнул лицо в ладони. Ужас утихал, но он ещё полностью не покинул его.

Я бросил быстрый взгляд на девушку. У неё переживающие глаза. Не слишком ли часто я смотрю на неё?

— Само собой после этого он несколько дней даже не пытался повторить опыт. Но его мучили вопросы. Что это было? Или кто? Что за чёрная амёба исполняла танец смерти, закрыв собою всё небо? И от чьих шагов содрогалась земля? Он ходил на работу, как робот, автоматически, пялясь в монитор, но ничего не видя, и почти ни с кем не разговаривая. Хотя и до этого он не был словоохотливым человеком, скрываясь от этого мира внутри, он всегда молча смотрел на кипящую вокруг жизнь. И лишь иногда жалел, что она вот так, крутясь в танце, проносится мимо него, не задевая его даже краем своего платья. Но такая жалость была редкой. Чаще он просто разглядывал её с искренним удивлением, почему им так просто? Просто радоваться, смеяться, и даже ненавидеть. Почему они вообще ненавидят? Это был самый сложный для него вопрос, потому что он не знал этого чувства. Как будто бог забыл его положить ему в душу ещё при рождении. И через неделю он решился. Он просто понял, что ему нечего терять. В отличии от других, у него не было никого в этом мире. Конечно, кроме матери. Когда-то он решил для себя, что он должен пережить смерть матери, а не наоборот. Слишком полной горя была её жизнь, и дополнить её ещё одним, худшее преступление. Но он и не хотел умирать. Нет. Он хотел только посмотреть на долину за скалами и вернуться. Ужас прошлого раза уже потерял чёткие очертания, и ему показалось, что всё не так опасно, что ничего плохого не случится. В тот вечер он выкурил подряд две сигареты, и устроившись на диване, прикрыл глаза. Сон долго не шёл. Он ворочался, стараясь отвлечься от всего здешнего, от всех мыслей. И, наконец, провалился в бездну. Когда он открыл глаза, на часах было уже за полночь. Он медленно поднялся и первым делом заглянул за занавеску. Может быть амёба уже танцует, и стоит ему только выйти… И тут он услышал за спиной лёгкий шорох. Дыхание спёрло, крик подступил к горлу, но он сдержал его, ценою выступивших на глазах слёз, и обернулся. Перед ним стояла девушка. Ни её лицо, ни её тело не были статичны. Она непрерывно менялась, как та амёба на небе. И он вдруг почувствовал знакомое чувство внутри, он почувствовал любовь. Знаете, во сне иногда мы чувствуем. И чувствуем в несколько раз сильнее, чем на яву. Каждый хоть раз рыдал во сне от счастья, от горя, от умиления, и ощущал невероятную любовь. Бескрайнюю, искреннюю. В этом мире слишком много рамок. Нам говорят, так нельзя, и так нельзя. Это плохо, это хорошо. Но в настоящем сне нет никаких рамок, нет ни одного табу. И поэтому если во сне вы чувствуете любовь, она обязательно будет до слёз. И он облегчённо заплакал. А девушка говорила ему про долину за скалами, что он не сможет остаться здесь, с нею, пока не поборет свой страх, свою идикУду. Кто это — идикуда? — спросил он сквозь слёзы. Это твой страх, страх смерти, страх жизни, страх чувств, и он слишком силён. Ты слышал, как содрогают землю его шаги? Да, сказал он. Пока ты не увидишь долину, ты не сможешь остаться со мной. Он закрыл глаза, из которых продолжали течь слёзы, и представил луг, а у самого горизонта высокие скалы. И он шагнул вперёд. Из-за скал появилась амёба-туча и рванулась к нему. Ветер усилился, взволнованно зашептались травы, страх стал сковывать его, но он до крови закусил губу и шёл. Амёба дотянулась к нему, когда он уже схватился за первый уступ и пополз вверх по каменной скале. Она окутала его непроницаемой темнотой, сжала его лёгкие, в ушах стоял нестерпимый вой. Но он нащупывал уступ за уступом и лез вверх, чувствуя, как дрожит земля под тяжёлым шагом идикуды. Она шла к нему, чтобы убить, и он всё быстрее и быстрее шарил в тьме руками, выискивая небольшие выемки и трещины. Руки затекли от напряжения, он уже не чувствовал предплечий, казалось пальцы вот-вот не удержат и он полетит вниз. А там она, горящая ненавистью, местью, как это он осмелился бороться с ней? Правая кисть не выдержала, и рука скользнула вниз. Он всем телом прижался к холодной скале. Шаги прекратились, вой стих, всё замерло, выжидая. Он попытался поднять руку и за что-нибудь зацепиться, но тут понял, что пальцы левой руки уже разжимаются.

— Значит он погиб! — ликующе вскрикнул виновник — Это как в одном фильме. Речь ведётся от лица главного героя, а в конце он погибает. По-моему в «Короле Артуре».

— Да — спокойно ответил я — С того момента, как он последний раз отправился туда, я придумал. Но не безосновательно. Он на самом деле умер во сне.

Виновник злобно посмотрел на меня.

— И к чему всё это? — спросил он — В чём суть?

Я пожал плечами.

— Извините, мне нужно идти — громко сказал я, поднимаясь.

— Мне тоже — неожиданно произнесла девушка.

Виновник покачал головой и скривил недовольное лицо. За столом все с каким-то презрением посмотрели на меня, но мне было наплевать на их презрение. В прихожей я помог девушке надеть пальто, напялил свой любимый засаленный ватник и мы, спустившись пешком по лестнице, медленно пошли по дороге. Виновник в прихожей, наверное, продолжал качать головой и кривить недовольную мину. Или уже вернулся к столу, и крутит пальцем у виска, говоря обо мне. Ну и конечно, он уже пожалел, что пригласил меня… для массовки.

На улице была ночь и осенняя прохлада. Тускло горели редкие неразбитые фонари, и вокруг них желтоватой короной сиял подсвеченный туман. Девушка молча шла рядом, кутаясь в пальто, иногда вздрагивая. Я не знал о чём заговорить, а она не начинала. Наконец, в очередной раз поёжившись, она спросила.

— Вы всё это придумали? — и бросила на меня взгляд.

— Давай на ты — сказал я.

— Давай — она чуть заметно улыбнулась — Ты всё это придумал?

— Нет — тихо проговорил я — Все эти настоящие сны, эта идикуда, девушка, скалы, всё это правда. Но основная правда в том, что я не знаю, сорвался ли он со скалы, или всё-таки добрался до вершины и увидел долину.

Девушка поёжилась и чихнула. Я посмотрел на её тонкое пальтишко. Так не долго и простудиться.

— Ты далеко живёшь? — спросил я.

— В юго-западном районе — ответила она и вновь чихнула.

— Далеко — сказал я, задумавшись — Ладно, подожди.

Я достал телефон и вызвал такси.

— В центр, к «Вершине». Побыстрее, пожалуйста.

Девушка робко улыбнулась.

— У меня денег не хватит.

— У меня есть — сказал я.

Подъехала машина, я открыл заднюю дверцу и девушка, ёжась, юркнула в салон. Я отдал водиле две сотни, и она недоумённо посмотрела на меня.

— Ты не едешь?

— Нет, извини, у меня кое-какие дела — я сделал вид, что мне очень жаль.

— Мы ещё увидимся? — с надеждой спросила она.

— Конечно — ответил я, хотя знал, что уже никогда. Она хорошая. Очень хорошая, и именно поэтому я не смогу сделать ей больно. Я не смогу ласково смотреть на неё, шептать те самые слова, нежно обнимать. Всё это будет обман, злая ложь, низменное притворство, а на самом деле,.. на самом деле моё сердце давно не умеет любить. Тогда, той ночью, когда нужно было идти к скалам, чтобы увидеть долину, я испугался. Да, я струсил, я задержал дыхание, и проснулся. И лишь та часть меня, которая любила, и плакала от любви, бросилась к скалам, с болью оторвавшись от меня. Я так и не узнал, и, наверное, никогда не узнаю, увидела ли она долину? После той ночи я уже ни разу не смог вернуться в настоящий сон. Я пытался, я клял себя за трусость, я молил небеса, но не мог. А через время, чтобы забыться, я с головою бросился в компьютерные технологии. И вот мне тридцать два, у меня одинокая, однообразная жизнь, я неплохой программист, и я не умею любить. Но иногда во сне я слышу приглушённый, еле различимый крик, словно тот, кто кричит, в миллионах световых лет от меня. И он кричит мне — иди!

Куда?

Если не посадить петрушку

Льёт обложной дождь, пуская по серым лужам недолговечные пузырьки-кораблики, плача слезами, капающими с листьев. Сырой воздух невесомо проникает в лёгкие, остужая напружиненную, лихорадящую душу, и всюду этот однотонный, заунывный шум, от которого никуда не деться, от которого тянет в сон, в самую глубину бессознательного покоя, но покоя нет. Его и не может быть. Приближается неумолимая ночь, ночь, которая пришла и которую ты боишься, потому что знаешь — она опасна. Сажать петрушку сейчас? Поздно. Господи, если ты есть, спаси…

Жизнь вертится, как волчок, однажды запущенный, и вопреки всем законам физики, не замедляющийся до самой смерти. Только с последним вздохом он резко остановится, и подстреленным на бегу зверем, рухнет на бок. А пока он крутится, разве ты что-нибудь успеешь? Несёшься вперёд, хватаешь руками пустоту, и ничего, ничего никогда не успеваешь. Даже самое важное, то, что спасало тебя от неведомого, способного убить одним своим приближением к твоему телу, к твоей душе. Плачь, горько плачь, сегодня ты беззащитен, как ещё никогда с момента своего появления. Дождь плачет с тобой и о тебе, но разве слёзы их остановят?

Что я делал весной? Неужели у меня не было ни одной лишней секунды? Сколько времени нужно, чтобы посадить петрушку? Я сам виноват! Работа, работа, работа. Глупое желание купить плазму, новый двухядерник, и ещё эту, как её… Я уже и забыл, как она называется, а ведь так мечтал приобрести…Тьфу. Противно. Противно и страшно. Тратиться на ненужное, не сделав главного, Господи, во истину мы идиоты.

Прошлая, холодная и бесснежная зима уничтожила весь рядок петрушки, и мне пришлось её полностью вырвать. Ничего, завтра посажу новую, я помню, как сказал это, но разве сделал? Нет. Завтра растянулось надолго, но сегодня оно закончится. У меня уже нет завтра, я уже мёртв, дело ещё нескольких часов, ещё нескольких оборотов волчка.

Я не знаю, зачем они приходят, но даже с расстояния я чувствую исходящую от них смерть. И не просто смерть, а смерть мучительную, кошмарную, разрывающую сердце на миллионы атомов, превращающую кровь в безжизненный лёд.

Спасения нет. Самое время вспоминать всю свою глупую жизнь, одинокую, наполненную безумным страхом перед одной ночью в году, неумолимо приходящей, и я не помню себя без этого страха… Господи, что со мной?..

Ночь двадцать семь лет назад, полное звёзд августовское небо, нарастающий треск кузнечиков. Нарастающий треск ужаса в ушах, в сердце, в пальчиках ног. Я поднимаюсь и подхожу к окну. Мне два года. Я поднимаю занавеску. Мне два года. Я смотрю сквозь стекло в полумрак двора, и вижу их. Мне два года.

Они стоят перед грядкой петрушки и смотрят на меня. Их трое. Они похожи на огромных зелёных кузнечиков. Их скрюченные передние лапы неспешно шевелятся. Они смотрят прямо в мои глаза. Я плачу, и в бегущих по моему лицу слезах переливается и подрагивает их отражение. Мне два года, и мне очень страшно.

Я бросаюсь на улицу, ведь я знаю, что там отец, он только что вышел покурить. Я прижимаюсь всем телом к его ноге, он молча делает затяжку, и гладит меня по голове.

— Смотри, наши спутник на луну запустили — говорит он, выдыхая облачко дыма, которое торопливо расширяется, как маленькая вселенная.

Я поднимаю голову, вокруг луны со скоростью жизни-волчка носится красноватая звёздочка.

Господи, папа, какой спутник? Спутники не летают с такой скоростью. Я трясусь от страха. Мне два года, и я не могу этого знать. А они не могут перешагнуть через рядок петрушки, и их глаза наполнены ненавистью…

Льёт обложной дождь, значит в этот раз без звёздного неба, без сумасшедшего треска кузнечиков, без красноватой звёздочки, и без надежды на спасение. Я закуриваю. Горький дым сушит гортань, вызывая приступ кашля. Я склоняюсь вперёд, сотрясаясь всем телом, дурацкий кашель, дурацкий дым, дурацкая жизнь, похожая на крутящийся волчок. Кашель проходит, и вместо шума дождя в мои уши возвращается нарастающий треск кузнечиков. Миллионы их окружают мой дом, радостно потирая зубчатыми бёдрышками о крылья. Я обречённо поднимаю глаза. За окном полумрак двора, небо, усеянное тысячами звёзд и они.

Много раз я думал, почему они не могут перешагнуть через спасительную грядку. Запах? Особое шуршание листьев? Табу? Я никогда не узнаю об этом.

Мерзко покачиваясь, они идут. Пустая грядка позади, скрюченные передние лапы тянутся ко мне. Я чувствую и слышу, как я плачу, и в текущих по моему лицу слезах отражаются их ликующие сетчатые глаза. 

За что?

В начале было подозрение, лёгкое и настораживающее, потом надежда, что всё это только показалось, или какой-нибудь дурацкий розыгрыш. А уже позже, часа через два, пришло ясное понимание, что всё так и есть, и это так и есть совсем не так, как должно быть. Время не двигалось вперёд.

Я домыл все формы, это моя работа — мыть формы, и чувствуя нутром время перерыва, достал телефон и глянул на экранчик. Десять дня.

Не может быть, сказал я себе, и медленно поковылял в четвёртый цех, чтобы уточнить который же сейчас час, а точнее, чтобы удостовериться, что уже двенадцать, и пришла долгожданная пора для набивания желудка всякой вкуснятиной, бережно завёрнутой Машуней, моей любимой женой в сотни салфеток и пакетиков, чтобы не остыло. Я не знаю, за что мне так повезло с любимой, но я точно знаю, что такой больше нет. По крайней мере, в этом городе, это точно. Умиляющая до слёз улыбка, бездонные, всегда немного грустные, словно узревшие ещё невидимую другим беду, глаза… Кстати, когда мы только познакомились, она с надеждой спросила — посмотри в мои глаза, что ты видишь? Страх — сказал я, и она расплакалась. Я был первый, кто ответил правильно. С тех пор мы вместе… я, она, её страх, и мой — страх потерять её…

Наверное, телефон глючит, думал я, покидая мойку, и разглядывая всегда пыльный пол четвёртого цеха. Недавно же в ремонт отдавал, чтоб им пусто было. Бабки взяли, а до ума не довели. Я крепко ругнулся под нос на пофигистов, ремонтировавших неделю назад мой эриксон, и смачно плюнул. Слюна проворно впитала в себя лежащий повсюду приличным слоем цемент, превращаясь в маленький катышек раствора. Я окинул взглядом четвёртый. Мои «коллеги» вовсю работали, суетливо бегая от станков в сушку и обратно. Надо же, они, наверное, и не знают, что уже обед. А то, что он уже, в этом я уверен на все сто. За три года работы на этой долбаной фабрике мой желудок научился безошибочно определять двенадцать ноль-ноль, да и не только желудок, весь организм ежедневно сигналил мне о счастливом событии, ровно за минуту до полудня. Это было железно, как и привычка курить строго через сорок минут, приобретённая ещё в школе, благодаря всегда ритмично приходящим переменкам. Урок — сигарета, урок — сигарета. Вот они пресловутые внутренние часы и все эти биоритмы, которые закладывает в нас быт, и которые теперь подняли вверх все стрелки и орали мне о стопроцентном полдне. Плюс к этому — я уже здорово хотел есть и, учитывая знание о завернутом не меньше чем в три салфетки жаренном окорочке, я просто исходил слюной, едва не теряя сознание от предвкушения.

Вяло улыбаясь, я подошёл к пацанам и, стараясь перекричать станки, проорал так, что свело связки:

— Обед!

Один из них принял мой утвердительный крик за вопрос, и отрицательно помотав головой, побежал в сушку, схватив заполненную форму.

Во, блин, кадр, подумал я, я ему говорю обед, а он головой машет.

Остальные на мой крик вообще никак не прореагировали, то ли не услышали, то ли приняли за полную чушь. В этот момент и появилось подозрение.

Махнув на них рукой, я отправился в раздевалку, где стоял стол, за которым я только обедал, а все остальные обедали и играли в карты. Тратить драгоценное время на замызганные тридцать шесть картинок четырёх мастей мне никогда не улыбалось, поэтому, быстро поев, я возвращался на мойку, где стоял мой любимый, вечно пыльный топчан. Там, где-то с двенадцати двадцати до тринадцати ноль-ноль я, прикрыв глаза, размышлял о смысле жизни, о Вселенной, о справедливости и судьбе, а иногда о ней — о невидимой беде, отражённой в глазах моей любимой, и тогда во мне, под холодеющим сердцем рос чёрный ком, замешанный на страхе, ненависти и бессилии…

Ну и соответственно, благодаря таким явно провокационно-скорым уходам из-за стола, я приобрёл славу «придурка на своей волне» и никакого, даже самого маломальского статуса в коллективе не имел. Да если честно и не хотелось что-то. Мне и так было не плохо. У меня была любимая жена и… необъяснимый, неотступный, сводящий с ума страх её потерять, и плевал я на весь их социум…

Потому шеф и не особо удивился, увидев меня одиноко вгрызающегося в мягкое куриное мясо. Его задело только время вгрызания.

— Не понял?! — его лицо из высокомерного мгновенно преобразилось в страшную маску древнего языческого бога. Сейчас начнёт бешено орать, забрызгивая слюною моё лицо и стенку за ним.

Я сделал невинными глаза, и стал похож на Иисуса, распятого на кресте. Эта штука у меня здорово получалась, и я пользовался ею во всех опасных и стремительно несущихся к дерьму ситуациях. Мой работодатель немного смягчился, и его лицо вновь вернуло привычный толстый налёт высокомерия, а я, держа перед ртом необглоданную косточку, глупо пожал плечами и как можно мягче сказал:

— Вроде, как уже обед.

— Десять часов, мля, только! А ну давай быстро, мля, на мойку! Совсем поох.ели уже!

В этих трёх восклицательных предложениях шеф использовал практически весь свой запас не матерных слов и, понимая, что дальше последует только поток трёхэтажного, или что ещё хуже, фраза — десять процентов с зарплаты! — я бросил недоеденный окорочёк на стол и рванул на своё рабочее место, оставляя за спиной серый шлейф цементной пыли.

— Что ж за ерунда такая? — думал я, водя щёткой по грязной форме, отмоченной в кислоте — Четыре часа точно прошли, я это чувствую. Почему же нет обеда? Может это просто розыгрыш? Да ну, чушь. Они бы не стали ради меня такое затевать, они меня, конечно, ненавидят и презирают, но слишком уж муторное и главное невыгодное для них это занятие. Когда ж они в карты резаться будут?

Я снова достал телефон. Десять! Ровная тысяча с двумя мигающими точками по середине. Тут меня посетила невольно-пугающая мысль, и я, отбросив щётку, стал не отрываясь смотреть на экран. От постоянных десяти часов руки стало неприятно трясти. Я посчитал мигание точек, шестьдесят. Тысяча на месте! Посчитал ещё раз. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят, ну! Циферки даже не дёрнулись. А внутри меня что-то дёрнулось. Нехорошее такое дёрнулось.

Я поднялся и, подойдя к приоткрытой двери, посмотрел в четвёртый. Пацаны всё так же бегали, явно не обращая внимания на затянувшиеся десять дня. Ничего не понимая и пытаясь отмахнуться от плохих предчувствий, я вернулся обратно и плюхнулся в чёрное кресло. Мойщик мойщиком, а кресло себе схитил, как в лучших офисах. Схитил — это вместо спиз.ил, такие вот у нас тут этичные картёжники работают. Посидев минут десять, и так и не поняв за какую ниточку дёрнуть, чтобы распутать этот клубок дерьма, я поднялся и принялся ходить туда-сюда по мойке, сцепив руки за спиной. Мне бы полосатую фуфайку, вылитый урка со строгого. Хотя нет, с моими то длинными светлыми волосами я и в фуфайке буду выглядеть, как… а чёрт его знает как.

Так прошло ещё минут десять, в глупом метании из одного угла в другой, а тысяча на часах никак не менялась. Что-то произошло, и продолжает происходить, что-то нехорошее, и нужно как-то действовать, а как я пока не придумал. Пойти и сказать им, что они гонят, что уже давно двенадцать и что… вот именно — что?

Через два часа я уже был полностью уверен, что всё совсем не так, как было вчера, позавчера, да и вообще до этого. Время реально стоит на месте, зациклившись на одной и той же минуте. На одной минуте одиннадцатого.

В голове родилась успокаивающая мысль, когда-нибудь чистые формы закончатся, или не останется места в сушке, и тогда, наконец, эти тугодумы зададутся вопросом, а как это мы до десяти заполнили всю сушку? Но время шло. Никто не заглядывал ко мне, чтобы забрать новую партию чистых форм, или позвать на обед. Впрочем, на обед меня никогда и не звали, а вот за формами по любому должны были припереться, у них же их там не бесконечное количество, ну сто, ну сто пятьдесят штук. Не больше. Я закурил, и под воздействием никотина в голове змеями зашипели ужасные предположения. А может, если время не движется, то и места в сушке не становится меньше? Может, материя тоже как-то видоизменилась? Они ж наверняка прочно между собой связаны, эти материя и время.

Я почувствовал себя не хорошо, а никотин продолжил ускорять работу головного мозга, и тот стал с завидной стабильностью плодить вопросы, один страшнее другого. Почему они не замечают остановку времени? Почему я один заметил? Боже, это не есть хорошо. Я конечно никогда не стремился к слиянию с социумом, но и вот так, это уже слишком.

Да чёрт с ним, с этим социумом! Мария. Маша. Машунька. Я достал телефон и позвонил жене.

— Аппарат абонента выключен или…

Я набрал ещё раз.

— Аппарат…

Да заткнись же ты, сука!

Значит, дозвониться не получится, походу вся физика изменилась. Может мы к чёрной дыре подлетели?

Меня передёрнуло так, что от резкого движения головой свело шею. Я поднял руку и стал тереть по больному месту. Неприятное ощущение, и что плохо, теперь так на целый день останется. Или даже, в связи с происходящим, навсегда. Бля.ские чёрные дыры. Больше никогда ВВС смотреть не буду.

Дав этот обет, я не в силах и дальше находиться в непонятках, зашагал в четвёртый, объяснять пацанам, в чём собственно проблема. Но здесь меня ожидало полное фиаско. Я минут пять, стараясь перекричать станки, объяснял им о застывшей одной минуте одиннадцатого, но в ответ получил лишь усмешки, кручения пальцем у виска, и сорванное горло. Вдобавок, заливщик, это я прочитал по его губам, произнёс примерно следующее — у нашего придурка по ходу вообще крышу сорвало, после которой я махнул рукой и плюнул одновременно, и направился в раздевалку. Пора отсюда валить, понял я. Может, тут какая-нибудь аномальная зона образовалась, а вне стен этой фабрики всё нормально, и я зря так напрягаюсь. А эти, эти пусть тут хоть до второго пришествия работают, мне в принципе всё равно.

Я быстро переоделся и, опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом с работающими, и не объяснять им причину своего резкого сваливания, молнией пролетел через четвёртый к выходу. На улице ярко светило солнце, тёплый майский воздух ворвался в лёгкие, пытаясь очистить их от вечной цементной пыли, я пару раз глубоко вздохнул и широким шагом рванул к остановке. Домой, домой, домой — вертелось в голове, прочь из этого дурдома. Расскажу Машуньке, посмеёмся вместе. А если и она? Да ну. Не может такого быть.

Хотя почему это — не может? — думал я подлетая к пустой остановке — Чем она не такая, как… как кто? Как они? Как я? Она должна быть такая, как я. Всё же моя жена, пусть пока не долго, всего год, но она мо-я-же-на, и если время остановилось во всём городе, да хоть и на всей планете, значит, она это заметит. А может, я и вправду сошёл с ума?

Я задумался. Глубоко задумался. В семнадцать у меня были кое-какие сдвиги, но ведь это гормональное, переходное, все эти неврозы, вегето-сосудистые дестонии, глюки, разговоры и споры с богом, они же у многих бывают. Или не у многих? Интересно, а у моей Машуньки были? И почему я до сих пор об этом её не спрашивал?

Подошла пустая маршрутка, я запрыгнул на переднее сиденье и пристально уставился на часы, прикреплённые внизу приборной панели. Десять ноль-ноль. Те же долбанные десять ноль-ноль.

— А что, только десять часов? — осторожно спросил я у водилы.

— А ты чё, сам не видишь? — недовольно огрызнулся он, не отрывая взгляда от дороги.

Я моментом сообразил, что никакого общения не получится. Водила из тех, что вечно чем-то недовольны, да к тому же, как и пацаны на фабрике прочно застрял в этой бездонной минуте, и вряд ли станет слушать мои разглагольствования на тему остановившегося четвёртого измерения. Поворот головы, и молчаливо-напряжённое разглядывание бегущего за окном городского пейзажа, это самое оптимальное, что я сейчас мог сделать.

Пейзаж был пустынным, людей на улицах единицы, да и те суетливо спешили по своим делам, не подавая никаких признаков беспокойства. Наверное, бродят кругами, не замечая никаких перемен, сумасшествие какое-то. Жуть берёт от этого их спокойствия. Знать бы, что происходит с ними. Или со мной? Господи…

Водила ушёл в себя, на полной скорости проносясь мимо остановок. Впрочем, останавливаться и не требовалось, все они были пустыми. Я начал побаиваться, что он вот так же пронесётся и мимо моей остановки, а я не смогу вовремя докричаться до его разума. Мои губы тронула улыбка. Вовремя, ну я и загнул, теперь тут всё и всегда вовремя, как ни крути.

— Мне на парке — бросил я развед-фразу. Водила молча кивнул. Ну, слава богу, он не совсем где-то там. Высадит меня и потом пусть себе едет дальше по маршруту, круг за кругом, без единого пассажира. Понедельник, десять ноль-ноль, большая часть людей на работе, а я единственный придурок спешащий домой, для того, чтобы убедиться, что моя Машунька заметила остановку времени. И это докажет, что либо так оно и есть, либо мы вдвоём сошли с ума. А если она не заметила? Бред. Она не могла не заметить. Она ведь тоже не такая, как все, с этой своей бедой в глазах, с этой своей неспособностью быть злой и желчной, с грустной улыбкой напуганного ангела. Господи, как я жил без неё? Как же я буду…

Водила резко затормозил, и я по инерции, выставленной вперёд рукой, упёрся в панель. Опять лихач. Хоть бы одного не гонщика за руль посадили, так нет же, как будто специально Шумахеров ищут.

Я отдал червонец, и аккуратно закрыв дверцу, рванул к родной десятиэтажке. У подъезда две пожилых женщины обливали друг друга словесной грязью и душевной желчью, из их перекошенных ртов летела наполненная ядом ненависти слюна. Интересно, попробовал представить я, пробегая мимо них, сколько они уже вот так орут друг на друга? Не меньше часов четырёх. Я вбежал в подъезд, столкнувшись с соседом наркоманом. Он, как обычно, растягивая слова и выгибая веером пальцы, принялся стрелять курево, но в этот раз я его проигнорировал. Подбежал к лифту. Лифт не работал. Выдохшись, как выживший после смертельного забега лемминг, я воткнулся указательным пальцем в звонок своей квартиры на девятом этаже и опустил голову. С полминуты за дверью было тихо, потом, наконец, шаги, звон цепочки и звук открывающегося замка. Я напрягся до предела, чувствуя, как сердце сжимается в сингулярную точку и умножается дрожь в руках. Что там за дверью? Доказательство моего безумия? Или…

Я медленно поднял голову. Передо мною моя испуганная Машунька, с глазами просто невероятных размеров. Они у неё и так огромные, бездонные и испуганные, а теперь в них просто настоящий ужас, и он, этот ужас, мгновенно перекинулся в мой сердце. Я обнял её, а она разрыдалась.

— Боже! Я боюсь! — она повторяла и повторяла эти три слова, захлёбываясь в рыданиях.

И тут я всё вспомнил.

— Надо уходить — нежно проговорил я, гладя её мягкие волосы — Мы должны идти.

Она несколько раз кивнула головой и мы, не закрывая дверей, пошли вниз по лестнице. Я крепко держал её маленькую руку в своей огромной ладони, как никогда боясь её потерять. Я вёл её к спасению и навязчиво думал о судьбе, о справедливости, о беде в её глазах.

У подъезда две женщины с мордами бультерьеров, застывших в мерзких оскалах, такими они и погибнут. Мы проходим мимо, потупив глаза, и быстро шагаем вперёд.

Вот человек-павлин, раздутый своей гордыней. На одном из балконов женщина-кошка, гуляющая сама по себе, несмотря на мужа и двоих детей. У остановки мой сосед-гиена, спешащий за дозой. Тут и там, люди-змеи, люди-скорпионы, люди-пауки, пропитанные ядом своей злобы. Нет, не наберётся здесь десяти…

Мы спешим прочь отсюда. Мне жаль их всех, но я никого не могу спасти. Только они сами могут помочь себе, изменившись, очистившись, и вырвавшись из этой бесконечной минуты. Минуты, растянутой для того, чтобы мы, я и моя жена, единственная такая добрая, такая светлая, и такая чистая в этом городе грязи и ненависти, успели уйти. Одного я не понимаю, почему я? Единственное моё отличие от всех, это то, что меня тошнит от фразы — не мы такие, жизнь такая — потому что я знаю, это не так. Это их отмазка. Хотя, может одной этой тошноты достаточно…

Мы выходим из города, всю дорогу я стараюсь успокоить мою любимую, но она всё ещё всхлипывает и её рука дрожит в моей. Она боится. Боится той беды, которую видит только она. И её страх проникает в меня, обжигая лёгкие и сердце нещадным холодом. Я судорожно пытаюсь вспомнить, откуда он, этот безумный, безысходный, нескончаемый страх. Где его зерно? Где?!

Спиной я ощущаю стену огня, опускающуюся на город, ставший третьим в списке после Содома и Гоморры, и разрушающую его до основания. Я слышу громкий хлопок, больно бьющий по перепонкам, и вдруг вспоминаю, откуда этот вечный, навязчивый, убивающий душу страх. Я выпускаю хрупкую ладонь жены, мои руки взмывают вверх, я спешу дотянуться к её голове, прикрыть её огромные, словно узревшие ещё невидимую другим беду глаза, не дать ей оглянуться, но уже поздно. Я снова наказан сильнее всех них, погибших в этом стёртом с лица Земли городе. За что, Господи? За что ты снова наказываешь меня больше других? Разве я хуже? Зачем ты забираешь у меня самое ценное, оставляя мне в миг обесцененную жизнь? Ты же видишь, без неё я мёртв!

И я падаю на колени и, как и три тысячи лет назад, рву связки в крике:

— Будь же ты про-о-о-клят! 

Труп

Как-то оно само собой вышло. Вот уж действительно, не было забот, так купила бабка порося. Хотя дело совсем не в поросях, да и не бабка я. Нормальный, здоровый мужик. В меру, но всё-таки пьющий. Вот с пьянки то всё и началось.

Где я этого пассажира подцепил, уже и не вспомню. Наверное ж, в пивнухе на вокзале. Помню, там бухал. Наверное ж, зае…ся без закуси нормальной пить, ну и потащил его к себе на хату. Посидеть, типа, нормально.

Живу я один, но в холодильнике всегда чё-нить вкусненькое стоит. Хозяйственный я. Заранее наготовлю, нажарю, наварю, а потом уже преспокойненько бухаю. Вообщем выставил на стол всё, что имелось, и первую бутылочку мы с ним быстренько приговорили. Под нормальную закусь она, как бабочка упорхнула, только её и видели. Но я ж хозяйственный, я три взял. Открыли вторую, пьём потихоньку, общаемся. И тут мне эта падла закуривает. А мы в зале то сидели. Я ему и говорю:

— Уважаемый, у нас в залах не курят.

А он мне:

— Пошёл на х..

Как-то оно само собой вышло. Вообщем, воткнул я ему нож в горло по самую рукоятку. Всё в крови, падла, как хряк хрипит и в конвульсиях дергается, воздух руками хватает. Я отскочил, стою, смотрю. А что ещё делать? Я ж не хирург, глотку ему зашивать. А факт, он есть факт, ему нож по самую рукоятку не всадишь.

Когда болезный помер, я и глазом не повёл. А что тут такого? Я ж пьяный был вдрабодан, мне не просто море, мне море крови блин по колено было. Подошёл я к столу, стакан полный себе налил, хряпнул, и спать завалился.

И снились мне бабочки, порхающие, как бутылки, хирурги, шьющие костюм Юдашкину, ножи, дёргающиеся в конвульсиях. Вообщем, нормальный бред алкоголика. И так мне в этом бреду было сладко. Но…

Всё сладкое, оно всегда тает, как леденец во рту. Растаял и мой бред. Я открыл глаза и увидел труп.

Никогда в жизни я так не боялся. Затрясло меня, как Жигули на русских колдобинах. Мысли сжались, не разожмёшь, так, что и думать не чем. А что думать то? Кое-как разжал я мысли, зашевелились они, ползать по голове начали. Сталь я логически размышлять. Я его не знаю, он меня тоже, а значит, общих знакомых у нас нет. А стало быть "кани мордачи" из органов на меня не выйдут. И это меня ой как успокоило.

Однако проблема оставалась. Через какое-то время он же начнёт разлаживаться, производя нехороший запах. А оно мне надо? Вообщем решение проблемы в голове мелькнуло.

А я ж хозяйственный. Ножовочку там по дереву, по металлу имею. Да и топорик есть, мало ли, порубить что-нибудь, и всё такое.

Голову быстро отпилил. Чтобы там не говорили, а отпилить голову — это не самое сложное в человеке. Сложнее это тело. И всё из-за долбанного позвоночника. Я когда по нему ножовкой елозить стал, такой скрежет поднялся, что у меня зубы свело. Да и испугался я, соседи что заподозрят. Пришлось топориком надрубливать, примерно через каждые четыре позвонка. Вспотел невозможно. Шесть раз на кухню курить выходил. У нас в залах не курят. Голову в пакет, и в холодильник. Всё остальное туда же. На маленькие кусочки разделал, и кое-как запихнул. Слава богу, холодильник у меня большой, просторный. До сих пор, блин, кредит за него не выплатил. Ох уж мне эти кредиты. Хуже чем порося. Сутки маялся, пока с болезным закончил.

Ну и решил всё это потихоньку выносить, по вечерам. Куда-нибудь за город, на пустырь. В первый вечер пакет с головой взял, и на тебе, "кани мордачи" из органов останавливают. Документы спрашивают.

У меня всё, что могло упасть, упало. Даже пакет. Стою, как в тумане, вспоминаю, прогноз погоды. Сколько там, в Магадане, ниже нуля было? А тут драка метрах в тридцати завязалась. "Кани мордачи" на шум ломанулись, а я пакет схватил, и домой на крыльях страха. За пять минут долетел. Дверь захлопнул, на пол сел, сижу, трясусь.

Нет, думаю, вынести не получится. Поймают, в Магадан повезут. А я в Магадан не хочу. Мне юга ближе как-то. Задумался я. Что делать то?

И тут решение проблемы в голове снова мелькнуло. Сперва конечно я поморщился, но морщись не морщись, а делать нечего. Да, и новый год на носу.

Вообщем, котлет получилось, ешь, не хочу. Голова на холодец вся ушла. Не новый год, а прямо пир какой-то. Столько мясного я за всю свою жизнь не ел. Президент меня поздравляет, а я холодец наяриваю за обе щёки. И главное, затрат то никаких. И кредит за холодильник можно побыстрее отдать, и опять таки, улик не остаётся.

А тут на днях заглянул я в свой белый, большой и просторный, смотрю, а мясо то кончается. И вновь в голове мелькнуло. А что тут такого? Жизнь тяжелая, кризисы всякие буйствуют, кредиты висят, как ярмо на шее. Вот только теперь в другую пивную идти надо. Ну, чтобы… ну вы понимаете… 

Производство 

А


Это моё дело, мой бизнес, моё детище, созданное мною совершенство, и созданное за столь короткое время, что глядя на своё творение, вышедшее таким техническим абсолютом, я невольно и вполне оправдано наполняюсь безграничной гордостью, такой же безграничной, как само производство. С самого начала, когда существовал лишь расплывчатый проект этого гиганта, где-то в туманных низинах моего разума, я неоднократно подвергал свою задумку миллионам сомнений и терзаний. Мне казалось, что такую огромную махину попросту не удастся запустить, мне казалось, что затраты ушедшие на её создание не окупятся никогда, мне казалось, слишком сложной и запутанной получается технология, но несмотря на все эти порывы неверия, я ни на секунду не прекращал работу над своим детищем. Внутри меня вместе с развитием идеи словно формировался положительно наэлектризованный стержень, и все отрицательные мысли и ощущения прилипали к нему, нисколько не вредя его прочности, а лишь усиливая её. И чем ближе подходил я к завершению этого грандиозного проекта, тем уверенней смотрел я в его будущее.


В


На этом производстве я работаю так долго, что совсем не помню того момента, когда впервые пришёл сюда, хотя точная дата трудоустройства наверняка прописана жирным шрифтом в моих личных документах, лежащих где-то в отделе кадров. Но и это, лишь моя внутренняя уверенность, так как никаких документов подписанных самим руководством я ни разу не видел, впрочем, как и все работающие здесь, а видел лишь непонятные бумажки, которые наши непосредственные начальники иногда заставляют собирать у них по одному листочку, а затем, сложив всё это в одну толстую папку, снова им же отдавать. Цель этой простой, и в то же время путаной операции для меня всегда оставалась неясной, и ни один из дающих и собирающих бумажки ни разу не сказал мне об этом ничего путного. Так надо — единственный ответ, которого я добивался от них. Но всё это не столь интересно, как интересно само производство, или, как называю его я — завод.

Во-первых, он огромен. Видимо, создававший эту махину, ставил своей целью абсолютную и непререкаемую монополию в выбранном секторе. Во-вторых, это потолки. Они настолько высоки, что их никак невозможно увидеть, отчего создаётся впечатление, что их нет, и прямо над головой нависает бездна. В-третьих, трубы проходящие через наш цех, исчезают во мраке сотен коридоров, и мне не дают покоя мысли — куда они идут, что течёт, или летит по ним, и в конце концов, можно ли следовать вдоль них, не опасаясь затеряться в ветвистых коридорах?


А


Но на удивление, производство заработало можно сказать с полуслова, и благодаря моим долгим, кропотливым расчётам, практически идеально. Готовый продукт стабильным потоком устремился сквозь цеха, наполнять гигантские резервуары, и мне оставалось только отпраздновать такое благополучное начало. Но, к тому времени я был уже настолько уверен в успехе, что лишь устало улыбнулся, и взял себе выходной.

На следующий день после выходного, убедившись, что производство продолжает функционировать без каких-либо ошибок и сбоев, причём совершенно автоматизировано и автономно, я невольно задумался, а нужны ли мне теперь рабочие, которые всё же, благодаря всего одной маленькой капле неуверенности, дрейфующей в море моей убеждённости, трудились в одном из цехов. И этой капли хватило, чтобы я всё-таки решил оставить их. 


В


Когда-то сама работа на этом заводе приносила мне простую, непонятную разуму, но ощущаемую всем телом радость. Я готов был целыми днями носиться туда-сюда по цеху, выполняя несложные, без каких-либо признаков творчества, замкнутые сами в себе задания, вроде натирания труб до слепящего глаза состояния, но однажды я вдруг понял, что задания эти лишены всякого смысла. И тогда, я потерял интерес к любой деятельности, и в мою голову вползли ядовитые мысли безразличия ко всему происходящему в цеху. Однако, боясь потерять работу, я стойко терпел их ядовитые укусы и так же продолжал что-то делать, но теперь всё это было через силу, которую я пытался отыскивать в себе, но удивлённый, не находил, словно она безвозвратно исчезла, как то, что текло или летело по трубам, исчезая в чёрных пропастях коридоров.

Но, как я не старался, мне всё же не удалось скрыть от прозорливых коллег происходящие внутри меня изменения, и пришло время, когда они начали смотреть на меня с напряжённым презрением. Я уловил его в их взглядах, раньше прямых и привычных, а теперь бросающихся искоса, бросающихся словно хищник на жертву, не давая ей шанса на оправдание своего существования. И мне показалось, что я стою на краю пропасти, и от следующего шага зависит моё будущее.


А


Удовлетворённый, и даже впечатлённый, не нуждающейся в поддержке и вмешательствах со стороны, работой моего производства, я даже потерял некоторый интерес к нему, и отвлёкся на новые идеи, которые непрерывно наводняют мой мозг, отчего я нахожусь в постоянном творческом порыве. Таким я был всегда, стоило мне что-то закончить, как я тут же непроизвольно обращался к своим бездонным источникам нового, наслаждаясь их нескончаемой свежестью. Но это производство не было чем-то посредственным, чем-то даже отдалённо напоминающим всё то, что я делал раньше, я превзошёл сам себя создавая его, потому и вернулся, пожертвовав манящей экзотикой новизны.

Но возвращение оказалось совсем не таким, как я себе его представлял. Я думал, что меня встретят те же рабочие, знающие своего хозяина, но я ошибся. Это были совсем другие. Они не помнили меня, и мне пришлось доказывать своё право на это производство, и что больше всего меня разочаровало, на один конкретный цех, тот, в котором они работали.


В


И я сделал этот шаг, я открыто выразил своё нежелание работать. Я сказал им, что просто не могу делать то, что лишено для меня смысла. И ещё, я не хотел продолжать всю эту работу, пока не узнаю, что есть результат моего труда, что бежит по этим блестящим, почти слепящим глаза, трубам, исчезая в непроглядных коридорах. Я уверил их, что обязательно найду ответы на все свои вопросы, и некоторые из них смеялись, а у некоторых я увидел ненависть на лице.

Мой открытый протест привлёк внимание непосредственных начальников, и они сначала уговорами, а затем и угрозой увольнения пытались вернуть меня в привычное русло, заставить работать, бездумно и до изнеможения, как все остальные, не имея и секунды свободного времени, чтоб хотя бы задуматься о несправедливости своего бессмысленного существования.

Но никакого увольнения не последовало, и я понял, что они не имеют на это полномочий, и возможно, они сами не то что не знают, а и никогда не видели хозяина. Тогда я стал смеяться и говорить им в лицо, о том, что они такие же, как все, бессмысленные, а потому, обездоленные существа.


А


Мне стала интересна своей необъяснимостью и наглостью та простота, с которой рабочие вычеркнули меня, хозяина всего производства, из своей памяти, и тогда я решил вновь исчезнуть на некоторое время, а вернувшись, появиться среди них, не открыв им того, кем являюсь.

Я так и поступил. И они не узнав меня, приняли за своего, за рабочего цеха, и в таком амплуа я провёл с ними чуть больше тридцати лет. За это время я очень хорошо изучил их, но полученные знания лишь усилили моё непонимание этих существ, напрочь лишённых всего того, что было присуще мне.

Да, они работали, не покладая рук, но при этом не испытывая ни капли благодарности к самой работе. Они были всегда недовольны, и недовольство это выражали в причинении друг другу ущерба, что неблагоприятно сказывалось на функционировании всего производства. Единственное что обрадовало меня, это то, что они и не пытаются понять, что производят. Им наплевать, что летит по трубам проходящим через их цех, и они до скрипа сердец ненавидят тех, кто хочет об этом узнать.


В


С тех пор я стал изгоем, чужим среди чужих, и моё отдаление от них с каждым днём росло, делая мою жизнь невыносимой физически, но облегчая морально. Видя мою несхожесть, они назвали её сумасшествием, и ограничили моё перемещение по цеху. Теперь я в полном одиночестве бродил вдалеке от мест их работы, всё больше и больше размышляя о том, куда же идут эти серебристые, натёртые до блеска трубы? Я стал замечать, что иногда я громко смеюсь, хотя ничего и близкого к смешному нет в моих мыслях. А вдруг мы производим нечто такое, что несёт в себе зло? Такие мысли стали всё чаще проникать в мой мозг, воспаляя его до болезненных ощущений, и я тогда старался погрузиться в сон, чтобы избавиться от невыносимой боли.

Но и во сне вопросы кружили вокруг меня, похожие на чёрных мух. Они садились на мою голову, и я слышал их мерзкое зудение, я видел их вибрирующие крылья прямо перед своими глазами, а их мохнатые хоботки выпрыскивали на моё лицо рвотные массы.

Неужели, хозяин этого огромного завода настолько страшное существо, что ему приходится прятаться от нас? Или он не хочет, чтобы мы прочитали о его коварных замыслах по его лживым глазам? Или хозяина нет? Я не знал ответов на эти вопросы, я и не мог их знать, ограниченный, как и все здесь, одним этим цехом, не имеющий права знать истину.

Что же бежит по этим трубам? Может быть яд, способный убить всё живое? Или бальзам, дарующий бессмертие?

Я бродил вдали от них, а они продолжали работать, и в их головах не возникало никаких вопросов. А если они возникали, непосредственные начальники всегда имели заготовленные ответы, так что никогда ничего не менялось, и никогда не могло измениться. А я никак не мог понять, зачем это им? Ведь они тоже ничего не знают, ни о заводе, ни о хозяине, ни о том, что в трубах. Никто ничего не знает.


А


Я не могу всё время находиться на производстве, моё существование намного многогранней, я не могу заниматься только одним, но как же мне быть с рабочими?

Иногда уходя, а потом возвращаясь, я вижу, как они меняются. Они придумывают нелепые легенды обо мне, они пытаются делать своё, нагло используя для этого ресурсы производства, они становятся вредны и очень опасны.

Единственный плюс, нежелание знать, что же течёт в трубах, и тот медленно трансформируется в опасный минус. Что-то изменило их, или кто-то.

Ещё в прошлый раз, когда я скрыто присутствовал среди них, я слышал нелепые байки, о том, что в трубах течёт то, что должно изменить их жизнь к лучшему, то, что даст им вечное блаженство, но сегодня, находясь в их обществе, я услышал совсем другое. Они стали позволять себе кощунственные мысли, пусть не многие, но некоторые из них уже сомневаются в добром начале того, что они производят, считая, что в трубах течёт само зло. А вдруг они действительно докопаются до истины?


В


Но надежда всегда есть. Сегодня, когда я после очередной попытки расковырять трубу, отдыхал, лёжа на грязном полу цеха, неожиданно послышались шаги. Я резко вскочил, и этим очень напугал молодого человека, остановившегося в нерешительности в нескольких метрах от меня. Конечно, мой вид не мог вызвать даже лёгкой симпатии, но я не ожидал, что за несколько лет одинокого существования, в стороне от рабочих, мой облик стал так страшен.

Я, стараясь быть более мягким, спросил его, зачем он пришёл. Он сказал, что слышал обо мне, и пришёл учиться истине. Я сказал, что истине нельзя научиться, истина просто есть и всё, и будет, даже если все люди в цеху станут против неё.

Он рассказал мне о своём друге, который исчез в одном из чёрных коридоров, шагнув в его тьму ради того, чтобы узнать правду.

Я просто обезумел от этой новости, слёзы потекли по моим глазам. Значит они начали понимать то, что я понял давно. Это начало, сказал я себе. Это начало, сказал я молодому человеку.

Это начало! — крикнул я всем, кто уже мог услышать меня.


А


В связи с происходящим, в связи с тем, что они меняются, и начинают представлять опасность, я всё чаще и чаще склоняюсь к определённой и как мне кажется правильной мысли.

Конечно, это лучшее из созданного мною, но иногда стоит чем-то жертвовать. Можно было бы конечно просто избавиться от рабочих, и полностью всё автоматизировать, но я ведь прекрасно знаю, что такое Дух. Это то, что пробирается в каждую маленькую щель, в каждую трещинку, в каждый атом материи, и уже нет никакой возможности избавиться от его присутствия. И потому я считаю, что мысль, появляющаяся всё чаще и чаще в моём мозгу, самое правильное из того, что можно сделать, и я это сделаю.

Я уничтожу это производство, так же вдохновенно, как и сотворил его, сказав всего три слова — да будет тьма. 

Венеция и пустыня

Где это произошло, и в каком веке, я уже, если честно и не помню. Но в том, что это было, я ничуть не сомневаюсь. Венеция и пустыня встретились.

— Я Венеция — гордо представилась Венеция — Прекрасная жемчужина Европы.

— А я — пустыня — великая завоевательница Земли. Пройдёт время, и я…

— Фи, какая вы грубая — Венеция поморщилась — Мне, аристократке, и не следовало бы заводить с вами разговор. Но я добродетельна и воспитана…

— Ах-ах-ах — зашуршала песком пустыня — Мы так признательны вам за вашу добродетель, что прямо что ты что ты.

— Это в вас говорит зависть — сдержанно произнесла Венеция — Вы завидуете тому, что люди меня просто обожают, и мечтают обо мне. А о вас они, конечно же, не мечтают.

— Люди? — пустыня рассмеялась — Эти слабые двуногие существа?! Мне не нужно ни их обожание, ни их мечты. Зачем? Мне хватает того, что они боятся меня.

— Я же говорю, вы грубы — Венеция осудительно покачала гладью каналов — Вы ничего не смыслите в людях. Они, не все конечно, но многие — весьма интересные создания. Особенно те, кто называет себя творческими личностями. Ах, если бы вы знали, как они могут взволновать! Какие прекрасные вещи они могут создать! Но откуда вам знать? Вы ведь не утончённая натура. Другое дело я. О, сколько их жило и творило во мне! Скольких я вдохновила! И вот, в благодарность, они обожают меня. Я их муза. Их маленький рай на Земле. Вы знаете, что такое Венеция для людей?! О, это…

— Творческие личности? — перебила её пустыня — Кажется, я знала одного. Он иногда навещал меня. Лётчик. Однажды я чуть не убила его. Но, когда он в очередной раз приземлился во мне, я увидела, как он, вместо того чтобы, как обычно, ремонтировать свой самолёт, склонился над блокнотиком. И я заглянула в этот блокнотик. О да, я тоже знала волнение! Там было что-то про маленького мальчика. И ещё что-то про лиса. Больше я никогда не пыталась его убить.

— Всё вы врёте — насупилась Венеция — Не было такого никогда. Я, например, никогда не слышала о таком.

— Не верите? — зашуршала пустыня — Ну, как хотите. А вы думаете, что существует только то, о чём вы слышали?

— Зато вы никогда не слышали и не услышите прекрасные голоса гондольеров, распевающих в ночи свои серенады. Нежный плеск вёсел, плывущий над тёмными каналами — гордо сказала Венеция.

— А вы когда-нибудь слышали, как поёт песок под телом ползущей змеи? — парировала пустыня

— А вы когда-нибудь видели, как таинственно сверкают фонари, которые гондольеры зажигают на своих гондолах?

— А вы видели, какие прекрасные картины рисуют миражи, когда жаркое солнце накаляет песок?

— Не видела, и видеть не хочу! — крикнула Венеция.

— А мне ваши гондольеры с их гондолами и даром не нужны — закружилась вихрем пустыня — Не нужны!

— А мне, мне ваши миражи! — закричала Венеция — И змеи, что вы мне своими змеями тут хвастаетесь.

— Да вы!..

Когда они устали спорить, они разошлись в разные стороны.

— Подумаешь — Венеция выгнула брови мостов — Миражи, змеи.

— Ишь, какая фифа — думала пустыня, поправляя барханы — Люди её обожают, хм.

— Я завоевательница — Венеция призадумалась — Так, по-моему, она о себе сказала? Грубая… и сильная. Какая же она сильная…

— Да, люди никогда не будут любить меня, так как её — призналась себе пустыня.


Содержание:
 0  вы читаете: Вниз по реке (Сборник рассказов) : Анатолий Радов  1  Город : Анатолий Радов
 2  Яд реки : Анатолий Радов  3  Куда уплывают озёра? : Анатолий Радов
 4  Ночью : Анатолий Радов  5  Иди куда : Анатолий Радов
 6  Если не посадить петрушку : Анатолий Радов  7  За что? : Анатолий Радов
 8  Труп : Анатолий Радов  9  Производство  : Анатолий Радов
 10  Венеция и пустыня : Анатолий Радов  11  Время собирать… : Анатолий Радов
 12  Тот, кто в темноте : Анатолий Радов  13  МОЗГ : Анатолий Радов
 14  Как я был… : Анатолий Радов  15  Порог : Анатолий Радов
 16  Ду ю спик рашен? : Анатолий Радов  17  Возвращайся, птица! : Анатолий Радов
 18  Человек, знавший своё будущее, которого у него не было : Анатолий Радов  19  Пейзаж : Анатолий Радов
 20  Сверху : Анатолий Радов  21  Продавец пирожков : Анатолий Радов
 22  У неё счастливые глаза : Анатолий Радов  23  Вниз по реке : Анатолий Радов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap