Фантастика : Социальная фантастика : Расстановка : Константин Рольник

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Союз Повстанцев на далекой планете Мезля борется с реакционной тиранией. Подпольщики вымышленной страны «Рабсийская Федерация» сражаются против ограбления, религиозного ослепления и политического угнетения граждан.

«Велико могущество поэзии или романа. Они влияют на общество сильнее самых лучших трактатов.» Николай Морозов «Будь, мое искусство, бичом и разящим железом, или не будь ничем.» Лион Фейхтвангер, «1918 год»

Рольник Константин

Красный меч

«Велико могущество поэзии или романа.

Они влияют на общество

сильнее самых лучших трактатов.»

Николай Морозов

«Будь, мое искусство, бичом и разящим железом, или не будь ничем.»

Лион Фейхтвангер, «1918 год»

Пролог

Планета Мезля.

Рабсийская Федерация.

3993 год бронзового века.

Моксва, 4 октобера.

Первый выстрел был сделан не из толпы, а с крыши дома, где притаился снайпер-провокатор. Это видели тысячи людей, пришедших в эти грозные дни к телецентру «Обманкино», в тщетной надежде добиться телеэфира для защитников осажденного Рабсийского парламента.

Однако многим очевидцам уже не довелось рассказать об увиденном — после того, как трещины от пули расползлись паутиной по стеклу возле входа в телебашню, на парапет выехали бронетранспортеры дворцовой гвардии, и начали хладнокровный и методичный расстрел собравшихся людей, в большинстве своем безоружных. Это была настоящая бойня, десятки тел, подкошенные пулеметным огнем, падали на асфальт. Следы трассирующих пуль прорезали темноту.

Смуглый сероглазый парень лет восемнадцати — уроженец города Бермь, приехавший в Моксву с группой друзей защищать парламент, инстинктивно вжался в асфальт. Ему показалось, что он лежит целую вечность, хотя прошло около пяти минут. Вся недолгая жизнь будто в кинематографе, пролетела за это время перед мысленным взором студента. Но это напоминало не классический сценарий с единством места и времени, а скорее монтаж беспорядочно нарезанной пленки. Обрывки воспоминаний детства, университетские приятели, лицо мамы… а вот и недавнее: товарищи по Красной партии, пьяная рожа верховника Дельцина, объявляющего о разгоне парламента, осевшие запыленные здания времен раздела Савейского Союза, голодные лица горожан, длинные ряды нулей на ценниках магазинов… И опять — пьяный Дельцин, столица Моксва, толпа товарищей перед огромным белоснежным зданием парламента, баррикады из разбитых плит мостовой, мелькание полицейских дубинок посреди толпы, струи водометов, горящий грузовик… Лохматый парень, поджигающий шину, облитую бензином, чтобы толкнуть ее на ряды ОПОНа… Впрочем, эти куски, более-менее осмысленные, тонули в вихре эмоций — страха, ненависти и надежды, пробивающейся вопреки всему. Это было похоже на жуткий сон наяву. Когда кошмар отступил и утих свист пуль над головой, парень продолжал вжимать лицо в асфальт, но восприятие его стало более осмысленным. Он ощутил, что по руке его что-то течет… Медленно высвободил руку из-под упавшего рядом тела… Рука его была окровавленной.

— Ранен? — подумал он — Сначала в таких случаях ничего не чувствуешь… Боль приходит потом, когда спадет первый шок.

Он пошевелил пальцами. Кисть действовала, несмотря на дрожь, вызванную глубочайшим нервным потрясением. Но мышцы от локтя до кисти закоченели под тяжелым телом, отдавившим руку. Он осторожно скосил глаза — руку ему отдавило тело товарища, рабочего завода «Вемта», приехавшего вместе с ним. Рабочий был мертв, кровь на руку студента струилась с его тела. С этим человеком, который теперь лежал раскинувшись на асфальте, их связывала трехлетняя дружба. Они познакомились во время туристического рейда в одну из пещер Бермской области. Рабочий проводил отпуска в походах, рядом с ним было интересно — балагур, гитарист, любознательный человек. Именно эта нестандартность мышления, нежелание довольствоваться ролью живой машины, и заставила его читать публицистику, увлечься политикой и вступить в Красную Партию. И вот его тело, пораженное насмерть разрывной пулей — это было видно по характеру ранения — покоилось теперь вблизи от студента. Разрывная пуля… Они запрещены международной конвенцией… Да только ли они? Режущая проволочная спираль, коей полиция блокировала улицы, пули со смещенным центром тяжести, применявшиеся против демонстрантов, пули их трех оболочек — по действию аналогичные разрывным, выстрелы в лицо патронами со слезоточивым газом, удары дубинками по головам стариков, добивание раненых, расстрелы сдавшихся безоружных людей — все пошло в ход, когда верховник Дельцин принял решение разогнать законный парламент Рабсии, сделавшись диктатором. Убитый рабочий был одним из сотен защитников попранной конституции, погибших в эту страшную неделю. Но если сотни жертв были статистикой, то гибель именно этого человека стала для юноши трагедией.

— В смерти более всего поражает ее обнаженная простота — неожиданно подумал парень — Только видя мертвое тело, понимаешь, насколько сложен был этот человек, и духовно и физически. Сколь много мог он сделать, будучи живым…

Скорбь и ненависть пришли потом, а в этот момент он подумал о смерти друга именно так. Над головой вновь просвистело несколько пуль, раздался чей-то крик боли. Парень втянул голову в плечи, и начал медленно, опираясь на руки и прижимая голову к асфальту, отползать от места бойни. Ему удалось выбраться, и оказавшись на углу улицы, он побежал в направлении парламента — необходимо было предупредить группу товарищей из Берми о том, как обернулись события. На улице появились патрули ОПОНа в масках, но у парня не было оружия. Внешность у него была неприметная: среднего роста, худой, с короткими темно-русыми волосами и серыми глазами. Молодому человеку удалось затеряться в толпе прохожих.

Добравшись до парламента, студент стремительно взошел на пятый этаж, где находился командир их группы, и срывающимся голосом рассказал о случившемся. Едва он успел закончить свой рассказ, как увидел из окна — на набережную выезжают танки дворцовой гвардии.

— Сейчас начнется расстрел. — воскликнул командир — уходим!

— Куда? — нервно крикнул в ответ один из бойцов группы — Здание блокировано со всех сторон!

— Ребята, за мной, в подвал! — вскричал один из защитников, работавший в охране здания — Тут есть подземный ход, он выводит к реке, а там — вдоль набережной мы доберемся до моста.

Они ринулись за ним, и вовремя — прозвучал первый танковый выстрел, и кумулятивный снаряд зажег один из кабинетов верхнего этажа…

По словам премьер-министра Игоря Байдара, этот выстрел покончил с тоталитарным прошлым Рабсии, избавил ее от бед и войн и открыл новую эру. Эру широчайшей демократии, свободы слова, совести и собраний, неприкосновености личности. Но сероглазый восемнадцатилетний парень, ушедший из горящего парламента по подземным ходам, отчего-то не верил Игорю Байдару.

Книга первая

Расстановка

«…Важнейшее место занимали секретность и централизация, безоговорочное подчинение всех членов общества верховному тайному комитету. Каждая инстанция в этой многоступенчатой иерархии не знала ничего о вышестоящих или параллельных органах. Каждый член общества знал только своего непосредственного начальника; главные руководители оставались ему неизвестны. Таким образом, делалось все для сохранения тайны.»

Н.Молчанов, «Огюст Бланки»

ГЛАВА I

Планета Мезля.

Рабсийская Федерация.

4004 год бронзового века.

12 авгутса. Средовица


План «Генезис»  (Начало. Рэд.)

— Есть ли в необъятном космосе планета, подобная нашей Мезле? — спросил себя Рэд, тридцатилетний оперативник Союза Повстанцев, запрокинув вверх смуглое лицо и пристально оглядывая серыми глазами россыпь звезд в черном небе — Может быть, где-то в межзвездных сферах и кружится другая пылинка. Разве что с иным названием. К примеру, не Мезля, а Земля… А все остальное очень похоже — вплоть до названий месяцев и животных, людских имен и времен года. Наверное и жители ее, подобно нам, страдают и борются… Вообще-то у Вселенной бесконечен запас пространства и времени, и потому в ней любое событие вероятно, любая планета может существовать. Даже и та, что похожа на мою родную Мезлю, как две капли воды. Черт возьми, мне бы фантастику писать! Удивительные сюжеты приходят в голову. Виной всему — романтический пейзаж…

Ясная летняя ночь раскинулась над синим хребтом Урбала. Заимка лесника, где Рэд второй месяц скрывался от розыска, напоминала крепость. Дом, баня, ворота и дровяной сарай скрывали двор от чужих глаз. Было тихо, лишь капли мерно падали из рассохшегося желоба в деревянную кадушку. Пели цикады. Окружение настраивало на философский лад.

— Да… — Рэд поправил провел рукой по темно-русым жестким волосам и вновь углубился в раздумья: — Наша планета Мезля — пылинка в безднах космоса. Мы, мезляне, отсчитываем время с тех пор, как изобрели бронзу, подсчитали дни в году и создали систему чисел. С тех пор прошло четыре тысячи лет. Для вселенной это мгновение. Но какие трагедии разыгрывались прошлую тысячу лет под небом Рабсии, страны где я родился! Ее история — вечная битва между властью и народом. Потому страна и зовется Рабсией, что правители обращали народ в рабов. Им помыкали моряжские дружинники, бизантийские рабославные попы, монтаргольские ханы… А уж затем — череда доморощенных имперских цесарей. Часто рабсийский народ восставал против них, выдвигая вождей-бунтовщиков: Стефана Зарина, Эмилиана Чугапова. В 3917-м году (повстанцы говорили: «в Славном Семнадцатом») власть цесарей была наконец свергнута. А сейчас уже 4004-ый. Но извечная борьба Добра и Зла продолжается…

Рэд был с детства склонен философствовать, размышлять об истории. Мышление его было четким и упорядоченным. Каждый факт существовал не сам по себе, а был частью четкой системы, законы которой Рэд стремился понять. Заговорщик родился в Рабсии, в городе Бермь, в семье потомственных интеллигентов. Личность мальчика сложилось вокруг одного стержня — прогрессивных идей, в духе которых он был воспитан. Впрочем, в детстве Рэдом его не звали — будущий революционер носил тогда обычное имя. Но за годы подпольной борьбы, сменив множество кличек и фиктивных имен, заговорщик и сам начал забывать, как оно звучит. Кличка «Рэд», чаще других употребляемая, намертво срослась с этим человеком. Подростком он часто раздумывал о смысле жизни, мечтал прожить ее не напрасно, служить добру и бороться против угнетателей. Не по случаю, а по системе выбирал он любимые книги и газеты, новых знакомых, образ действий. Восемнадцатилетним юношей поехал защищать рабсийский парламент от диктаторских посягательств верховника Дельцина. А после того, как парламент в 3993 году был расстрелян танками дворцовой гвардии, Рэд ушел из горящего здания по подземным ходам. Вернуться в родительский дом было невозможно — защитников парламента объявили вне закона…

С тех пор он переменил много профессий: был санитаром в подпольном госпитале, переводчиком, журналистом нелегальных изданий, набирал для подполья людей. Во имя идеи ему доводилось бывать под угрозой смерти, приходилось и убивать самому. Несмотря на удары судьбы, заговорщик не утратил романтических черт характера. Вот и сейчас, вскинув к небу смуглое лицо, Рэд был настроен возвышенно. Острые крупинки звезд складывались в рисунки созвездий. Он заметил метеорит — «падающую звезду».

— Чего бы пожелать-то? Все мы, повстанцы, хотим одного — чтобы пришел Славный Семнадцатый, пусть и в новом обличии. Ведь именно с революции начался лучший период нашей истории. Цесарей тогда свергла Партия Прогрессоров, лидером ее был Ильич Нелин. На месте прежней Рабсийской империи возникло новое государство — Савейский Союз. И как же резко рванулась вперед освобожденная страна! Бурно развивались наука и промышленность. Из аграрного придатка мы стали развитой промышленной державой, первыми вышли к освоению космоса. Народ стал поголовно грамотен, получил невиданные в мире льготы — бесплатное обучение, лечение, отпуска, короткий рабочий день, достойные пенсии. Строилось дешевое жилье. Много было побед и успехов… Но теперь мы все это потеряли. Долго пришлось мне изучать историю, разбираться в причинах катастрофы. А разобраться надо было обязательно. Ведь настоящее — это суммарно взятое прошлое. Не зная истории, мы слепы. Но я-то прозрел, выяснил эту сложную взаимосвязь. И, кажется, понял причины современных бед…

Близкий скрип шагов за воротами отвлек Рэда от этих мыслей. Подпольщик прислушался. Сомнений не было — к воротам приближался ночной гость, связник повстанцев. Встреча была назначена в эту ночь. Раздался условный стук. Подпольщик отомкнул калитку на воротах и впустил пришедшего.

— Стриж! Неужто ты? — хрипло и радостно прошептал Рэд — Вот не ожидал встречи! Меня предупредили о приезде связника из центра… Но я и не надеялся, что им окажешься ты… Ну, проходи, брат…

— Я тоже рад, приятель… — ответил черноусый коренастый мужчина, лет сорока, облеченный в пропыленную брезентовую штормовку. — Давненько не виделись.

Это было правдой. Познакомились они девять лет назад, в повстанческом тренировочном лагере, а через год вместе ездили в Туроградскую область. Подполье тогда решило покарать местного губернатора (тот арестовал нескольких подпольщиков по сфабрикованным обвинениям). Рэду было двадцать два года, Стрижу — немногим более. С тех пор они не встречались. Вглядываясь в постаревшее лицо друга, Рэд вспомнил до деталей, фотографически: как пылал губернаторский особняк, как началась ночная потеха со стрельбой и собаками, как бежали они через лес, и Стриж, исцарапанный ветками, сжимал в побелевшей руке компактный пятнадцатизарядный «Глок».

— Да… — протянул Рэд. — Помню, как сейчас. Ох и пришлось нам дать деру тогда… А узенький мостик через болото?

— Рэд, ну тебя к черту… Вспомнить жутко. Канатоходцы под пулями, да и только… В том проклятом лесу мы и попрощаться не успели как следует.

— Это не беда. Долгое прощание — лишние слезы. — весело отозвался Рэд — Да проходи в дом, в ногах правды нет. О притолоку не ударься…

— Ты все тот же. — отозвался Стриж, подымаясь по темной деревянной лестнице.

Первый этаж был занят под чуланы и кладовые, на втором размещалась просторная горница, кухонька и спальня. Лишь неумолчные хоры цикад нарушали хрустальную тишину летней ночи.

— Проходи… Лучше на кухню.

Кухоньку освещала керосиновая лампа. Окно было наглухо занавешено плотной материей. Стриж уселся за крохотный столик, покрытый узорчатой клеенкой.

— Сейчас чаек поставлю, из трав нашего лесника. — радушно продолжил Рэд, указав на свисавшие с потолка веники сушеных трав. Поставив чайник на железную печурку, он зажег огонь, всыпал в чайник заварку из жестяной банки — Удивительный чайный сбор готовит старик. Надежный старикан, кстати. Но его сейчас нет. Взял палатку и на три дня уехал рыбачить, по нашему с ним уговору. Так что никто тебя здесь не увидит.

— Рыбачить? Да, речка тут чистая, горная… Мальков уйма, и хариусы водятся. — откликнулся Стриж, стягивая штормовку — Я ведь приехал еще вчера вечером, переночевал в нашей землянке, у речки. Спасибо службе обеспечения — там и консервы, и вяленое мясо… Я удочку захватил… Вроде как рыбак… И действительно, денек порыбачил… Обалденную уху сварил. А вечером — к тебе.

— Ты дошел нормально, хвоста не привел за собой?

— С чувством юмора у тебя всегда был полный порядок. Какой тут хвост… На пятьдесят верст — никого в округе. Ни туристов, ни грибников.

— Что им тут делать… Зона заповедная, от дорог в стороне. Охота здесь запрещена. Места дикие. Я отдыхал месяца три, как на курорте. Носа со двора не высовывал.

В печурке трещали дрова, чайник уютно посвистывал. Рэд поставил на стол печенье, банку янтарного варенья из сосновых шишек. Затем ловко нарезал редьку и морковь, сбросил овощи в миску, перемешал.

— Последняя акция с моим участием вызвала истерику в определенных кругах, надо было отсидеться. Подарок судьбы. Курорт!

— Я уж вижу. Разнежился, как кот на завалинке… Может, не отдохнул еще?

— Да что ты! Чувствую себя полным сил. Но есть одна просьба…Даже требование.

— Догадываюсь… — улыбнулся Стриж — Успокойся, задание будет вполне мирным. Если ты действительно отдохнул — продолжил он, будто и не заметив, какой радостью сверкнули глаза собеседника — Пора тебе вновь включаться в дело. Как ты догадываешься, с этим я и…

— Ну ты хоть в себя приди. Вот, пей чай, ешь печенье. — весело предложил Рэд. Тревога не оправдалась: задание будет мирным! У него будто гора с плеч свалилась. Улыбнувшись, он широким жестом указал на табурет. — Присаживайся. Стриж, дружище, я не буду спрашивать о наших ребятах. Ты ведь все равно не скажешь. Говори не о том что можно…

— …а лишь о том, что нужно — с улыбкой подхватил Стриж. — Золотое правило конспирации.

— И все же. Хотя бы о погибших или арестованных…

— Не хотел тебя расстраивать. — помрачнел собеседник — Арестован Зуб. Попался в Нижнем Новограде, без оружия, к счастью… Но с липовым паспортом. Молчит накрепко. Доказательств причастности к подполью никаких. Мы уже подобрали ему фиктивную невесту через тайный политический Красный Крест. Она ему передачи носит…

— Эх, Зуб… — вздохнул Рэд — Вот боевой парень. И смекалистый, насколько я помню. Как же это он?

— Глупая случайность. У лейтенанта транспортной полиции оказался наметанный глаз, а в паспорте была одна мелкая оплошность… Мы уж разобрались, в чем было дело, и теперь наша «небесная канцелярия» такого ляпа не допустит. Кстати, и твой риск будет меньше из-за этого. А Зуб оказался в тюрьме.

Воцарилось тяжелое молчание. Рэд вспомнил, как лихо они с Зубом и Стрижом заставили вороватого директора одного из крупных заводов прекратить прокручивание денег в коммерческом банке, и выдать рабочим зарплату в срок. Помнится, директор был очень жаден, но трусость тогда пересилила… Эта акция создала подполью немалую популярность в области — тайная печать неплохо сработала, доведя до угнетенных правду об их самоотверженных защитниках…

Рэд глубоко огорчился аресту Зуба, и проговорил с тоской:

— Что ж… Надеюсь, наши товарищи о нем позаботятся. Он того заслуживает. Замечательный парень! А мне опять под новым паспортом, значит… Ну-ну. Интересно, что на этот раз выдумали наши многомудрые стратеги…

— Погоди, узнаешь — хрустя салатом, отозвался Стриж — Ты ж у нас мастер на все руки. Специалист универсального профиля. Доктор подпольных наук.

В шутке Стрижа была большая доля истины. С тех пор, как Рэд начал нелегальную жизнь, ему приходилось выполнять для подполья самые разные задания — создавать пропагандистские группы и типографии, вербовать людей для боевой работы, добывать для Союза Повстанцев деньги, карать провокаторов и высокопоставленных преступников. Но чем опытнее подпольщик — тем труднее задания…

— Хватит, Стриж. — нахмурился Рэд — Что они там надумали? А?

— План «Генезис» — хмыкнул Стриж — Нужно создать организацию в некоем городе. С нуля и… до полного совершенства.

— Уф-ф-ф… Плохо мне верится в достижимость полного совершенства… — смуглое лицо Рэда, обычно бесстрастное, сейчас выражало озабоченность. Привычка контролировать мимику ослабевала, когда он имел дело со старыми друзьями. Но в глубине души опытный конспиратор был рад представившейся ему возможности: сбросить маску и несколько часов побыть самим собой. Подпольщик потер рукой затылок, и добавил, скрывая тревогу под маской иронии:

— Неужто прямо-таки с нуля? Без поддержки, без предварительной разведки — вот так бултых в воду и плыви?

— Ну, не совсем с нуля. — под черными усами Стрижа мелькнула поощрительная улыбка — Будет у тебя информация о городе, там наш разведчик давно работает, сведения собирает. И вербовщики ищут людей уже давненько. Остановишься на явочной квартире… у одного сочувствующего. Подашь знак нашим, к тебе направят набранных людей. Твоя задача — их проверить и подыскать каждому из них подходящее занятие. Расставить по рабочим местам.

Что ж, дело знакомое. Этому Рэда обучал бывший сотрудник РСБ, перешедший в 3996 году на сторону повстанцев — то была отдельная история. Задание было ему по душе. Очевидно, столичные товарищи учли его усталость. Боевую работу Рэд не жаловал, делал ее через силу. У него был ум ученого, исследователя и классификатора. Стрелять и бегать от полиции приходилось вынужденно. Последним из таких случаев был провал транспорта с литературой. Тогда Рэд вырвался из кабины своего грузовика, застрелив двух полицейских. Или ранив — он не проверял. Так что «курорт», устроенный ему на заимке, был как нельзя более необходим, чтобы восстановить нервную систему после потрясений. Однако Рэд, ожидая связника, приготовился твердо заявить: на задание, связанное с насилием, он не пойдет. Что ж, «Союз Повстанцев» — организация добровольная. Принуждать Рэда никто и не собирался. Но за расстановку людей он и сам взялся бы с удовольствием. Надо только уточнить кое-что.

— Хм… — Рэд наморщил лоб — А структура у будущей организации обычная, или есть какие-то особенности?

— Да самая обыкновенная. — Стриж успокоительно взмахнул ладонью — Как всегда у нас: штаб, «паспортное бюро», группа пропаганды и группа действия. Цель — дестабилизировать обстановку. Но сам понимаешь, это лишь этап. Там надо готовить почву для массовых выступлений. Объективные предпосылки к этому есть. Наши аналитики их видят, по крайней мере. Так что дело за тобой. Нужно уложиться в недельный срок, затем ты уезжаешь. Местных товарищей надо так ориентировать, чтобы они после твоего отъезда дней пятнадцать затратили бы на подготовку. На аренду зданий, техники. Лишь затем развернули бы активность.

— Ну, это сравнительно легкое задание… — заметил Рэд, откинувшись на спинку кресла и и отхлебнув глоток теплого чаю из жестяной кружки — если уж собраны сведения о городе и заранее намечены люди для подполья…

— Не расслабляйся. Зуб тоже воображал, что все у него выйдет легко и просто. Прокололся на мелочи, сейчас в тюрьме. — нахмурил брови связник — Еще хорошо, что он успел перед арестом уничтожить флэш-карту с установочными данными своих новоградских активистов. При формировании группы пропаганды обрати внимание на типографию, подбери грамотного редактора газеты. Сеть переносчиков и распространителей — тоже уязвимый узел. К каждому распространителю должен носить газеты закрепленный за ним переносчик. Нельзя допускать, чтобы все переносчики и распространители меж собой перезнакомились. Каждая ветка должны быть независимой от остальных.

— Хм… Да, на этом мы не раз прокалывались в прошлом… — серые глаза Рэда чуть сузились — Желательно вообще передавать литературу без контакта, закладывая в тайник…

— Верно, Рэд! Я всегда утверждал, что ты светлая голова. — дружелюбно кивнул Стриж — К тем же выводам пришли наши аналитики. Тамошний разведчик «Союза Повстанцев» — коренной житель, насколько я могу судить. Он знает местность как свои пять пальцев, и отметил на карте удобные места для этих тайников. Он же собрал предварительные сведения, подобрал людей. Все эти материалы я тебе привез для анализа. Давай, восстанавливай картину.

— Хм… Ну если он уже все за меня сделал — рассмеялся Рэд — то может ему и набор людей поручить? А мне б еще тут прохлаждался пару месяцев?

— Шутки шутками, но ты же все понимешь… Он и после твоего отъезда останется в городе. Информацию собирать. Допустим, вся полсотня набранных людей его в лицо знать будет… Что, если кто-то из них скурвится? Это же провал. А ты у нас — залетная птаха.

— Как же он их набирал, что они его в лицо не знают?

— Ну, предполагаю, через вербовщиков. Им вот действительно придется уехать из города, когда там начнется… А ты уедешь еще раньше. В общем, приедешь, местам расставишь, инструктаж с каждым проведешь — и нет тебя. Ты лишь вирус, понимаешь? Информационный червь. Ты знаешь, какую структуру надо создать, и везешь в город это знание. Кстати, никто из сочувствующих нам горожан — ни разведчики, ни вербовщики, ни кандидаты которых ты утвердишь — этой структуры не знают и знать не должны. А всех лиц, в ней работающих — тем более. Каждый подпольщик будет знаком лишь с тремя, максимум пятью людьми, с которыми он сотрудничает. А весь состав знаешь только ты. Но с тем и уедешь из города, до начала их действий.

— Занятно… Говоришь, план зовется «Генезис»? Знаешь, когда я работал в нашем журнале «Просвещение», приходилось много читать, не только о политике. Попалась мне книга о биохимии… Все, что ты описываешь, напоминает построение живой клетки. Из аминокислот выстраиваются белковые цепочки. Вербовщики у нас — транспортные РНК, они строительный материал подтаскивают. Я, как матричная РНК, расставляю эти «кирпичики» в нашей структуре… Удивительно похоже.

— А ускорителем, ферментом для этой сборки — улыбаясь, подхватил Стриж — служит недовольство людей. Ладно, дружище, хватит сравнений. За судьбу вербовщиков ты не переживай. Действуй в рамках своего задания. Меньше знаешь о других — меньше расскажешь. Держи флэш-карту. Шифр твой, обычный. Его я тоже не знаю. И знать не хочу.

Стриж извлек из кармана коробку с лежащими рядком рыболовными поплавками. Взял третий слева, легонько повернул его красную верхушку вокруг оси. Резьба подалась и связник извлек флэш-карту с зашифрованными данными. Рэд осторожно принял ее на ладонь и проворчал:

— Ну что ж… Завтра посмотрю эту информацию, на свежую голову. Заочно ознакомлюсь с этими кандидатурами. Мне надо знать, как с каждым из них беседовать, на что делать упор, что их привело в наше движение.

— Прекрасно! Память у тебя великолепная, психолог ты тоже неплохой… Утро вечера мудренее. Завтра этим займешься. А послезавтра — в путь.

— Ну, и последнее… Самый несущественный вопросик — криво улыбнулся Рэд — А город-то какой вы мне определили? Что озираешься? Даже здесь боишься прослушивания?

— Привычка — хмыкнул Стриж, положил перед собой ослепительно-белый лист бумаги и написал крупными буквами: УРБОГРАД.

Рэд бросил взгляд на надпись, кивнул. Затем приоткрыл дверцу печурки, свернул трубкой лист. Бросил на раскаленные угли. Полюбовался языками пламени. Размешал пепел чугунною кочергой.


Рабочий день солидного человека (Предыстория. Арсений Рытик.)

Поток машин, обычный для «часа пик», проносился под гигантским бизнес-центром, блиставшим стеклом и сталью. Это был самый высокий небоскреб Урбограда — «Башня Света». Она высилась в престижном южном районе, но ее контуры были в ясную погоду отчетливо видны и жителям северных рабочих пригородов. Возвышаясь над городом геометрически, Башня господствовала над ним и социально. В ее чреве располагались офисы самых престижных фирм Урбограда.

Конечно, государственные чиновники гнездились не в Башне, а в министерствах, в здании мэрии, наконец в губернаторском дворце из снежно-белого мрамора. Но «Башня Света» давала приют богатой челяди, купцам — торговать и управлять заводами было не с руки правителям Рабсии. Взаимоотношения власти и бизнеса в Рабсии строились так: бизнес «доил» наемных работников, а власть полицейскими мерами держала их «за рога», чтобы не брыкались. Затем власть, используя написанные ею же законы, а иногда и просто силой оружия, отбирала у бизнесменов львиную долю этого награбленного. При виде таких расправ над богатеями, рабочие частенько радовались. И совершенно напрасно. Ведь чиновники забирали себе отобранные у строптивых бизнесменов деньги. Впрочем, часть средств опять отдавали олигархам — другим, более покладистым. На образование, медицину, культуру, улучшение условий труда и жизни рабочих — не оставалось почти ничего. А пенсионеры и вовсе были поставлены на грань вымирания.

Шикарный костюм, золотые часы «Лорекс» и золотой же перстень с рубином, сверкающий на руке биржевого воротилы Арсения Рытика, заставляли усомниться в его способности понять проблемы нищих пенсионеров. Впрочем, кто знает? Человек — существо загадочное, мезлянин — тем более. Так или иначе, Рытик не затрагивал общественных проблем в нервном телефонном разговоре, ведущимся уже минуты три.

— Алло! Вы слушаете? — Рытик сделал полоборота на обитом черной кожей кресле, потянувшись к бумагам — Да… На пятнадцать пунктов. И таким образом на скачке акций гостиничного комплекса «Урботур» мы заработали 750 тысяч штатовских таллеров. Теперь мы достаточно состоятельны для того, чтобы нам поверили в «Урбоснаббанке», и выдали ожидаемый кредит. Ставка? У них, по-моему, одиннадцать процентов. Да, спасибо за уточнение. Одиннадцать и пять. А кредитный лимит для таких компаний как наша, не менее пятисот тысяч. Деньги надо взять срочно, в течение ближайших трех дней. Да, пятого числа или шестого. Чем скорее тем лучше. Спасибо. Благодарю вас.

Развернувшись к столу, Рытик надел очки и внимательно просмотрел несколько бумаг, отмеченных печатями разной формы и размеров. Кроме того, пододвинул к себе монитор стоящего на столе компьютера, но без желания им воспользоваться. Рытику было уже сорок семь лет, он быстро привыкал к офисным новинкам — но бумажка, покоившаяся в засургученном письме с броской надписью «Правительственное», была куда ценнее всего, что можно было выудить из компьютерной сети Рабсии, давно и жестко цензурируемой. В бумажке этой было описание положения на картвельско-рабсийской границе. Вывод экспертов однозначен — в скором времени там разгорится вооруженный конфликт. Без учета его влияния на биржевую и товарную конъюнктуру верных решений в бизнесе не примешь — обойдут конкуренты. И потому многие бизнесмены мечтали бы первыми заполучить столь важную информацию. Однако удалось это в Урбограде лишь одному Рытику. Завистники давно поговаривали, что у Арсения есть сильные покровители в столице. Впрочем, его уважительное отношение к людям, готовность выслушать каждого и посильно помочь, блестящая эрудиция, утонченность и скромность — заставили даже бывших завистников замолчать. Многие из них впоследствии стали его друзьями. У него вообще было много друзей — среди журналистов и бизнесменов, актеров и музыкантов, ученых и политиков. Даже офицеры Рабсийской Службы Безопасности, по слухам, водили с ним знакомство — а в условиях полицейского государства это многое значило.

Впрочем, сейчас Рытик собирался звонить не в зловещую РСБ, а партнеру по бизнесу. Потому и разговаривал он звонко и весело, прижимая телефонную трубку к уху — будто боясь выронить вместе с ней нежданную коммерческую удачу:

— Алло? Сергей, дружище! Ну, дождались мы кредита! — В трубке раздался ответный взволнованный голос. Слушая невидимого собеседника, Рытик нетерпеливо тюкал указательным пальцем по столешнице — Да! Слушайте и записывайте. Не полагайтесь на память. Итак, скоро вам перечислят ожидаемые деньги. Да. Как мы и уговорились, тут же начинайте скупать акции общества «Гиперком», фирм «Технология», швейной фабрики «Пацифик», ну и дальше по плану… Ну и пусть падают. А вы скупайте. Именно так! Когда эти маловеры продают и пытаются от них избавиться— вы и скупайте. Что мы будем с ними делать? Это я вам потом скажу. Только имейте в виду — из-за обострения ситуации с Картвелией, ожидаются некие изменения в государственных таможенных тарифах на импорт одежды. Так что… Делайте выводы сами — пойдут ли в гору акции урбоградской швейной фабрики. Почему так уверен? Предчувствие, дружище. Оно меня не обманывало. Да, вот так. Ну, об этом у меня в офисе лучше поговорим, сейчас просто времени нет. Да, это надо делать быстро. Все, давай бегом! Удачи!

Положив трубку, Рытик устало и удовлетворенно откинулся на спинку кресла и закатил глаза к потолку, под которым крутился вентилятор.

— Да, странно это выглядит со стороны. — вдруг подумал он — Где-то разгорается война, а для других беда обернулась выгодной сделкой. Конечно, не я виноват в назревающей трагедии. Не я выстроил вертикаль власти, пропитал общество духом шовинизма, насадил религию и пустил в ход оборонные заводы… Все это сделал новый рабсийский верховник, Медвежутин. Наша фирма от этой войны получит крохи, а те кто стоит за Медвежутиным — миллиарды. Они ее и начали. Передел рынков, ничего не попишешь. А кроме того, у меня есть большущее смягчающее обстоятельство…

Не додумав этой мысли, Рытик поднялся с кресла, хрустнул пальцами, и глянул из окна «Башни Света» на бесшумно катящиеся внизу автомобили. Офис Рытика располагался на верхних этажах — весь Урбоград был виден из окна. Миллионный город протянулся узкой полосой с юга на север. Он был зажат между двумя реками (меньшая именовалась Урбинка, большая — Бланка-ривер). Дальнозоркий Рытик подробно различал роскошные особняки элитного Южного района, чуть хуже — белые многоэтажки вдоль проспекта Реакции, (недавно еще звавшегося проспектом Революции), мэрия на середине проспекта, а уж совсем смутно, вдалеке, виднелись дешевые пятиэтажки и закопченые общежития промышленного района. Над северным горизонтом подымались дымы из целого леса труб: там были петролейные заводы, химкомбинат, механический завод «Калибр», пивной завод «Хишан» и десятки предприятий помельче.

— Это сколько же на каждом из них работает? — спросил себя Рытик. Впрочем, он знал статистику. На крупных заводах — более двадцати тысяч, на мелких фабричках — от трех до шести. Как раз сейчас колонны белых автобусов развозили рабочих на вечернюю смену. Рытик улыбнулся: недавно в «Урбоградских ведомостях» ему попалась статья, где автор утверждал вполне серьезно: в Рабсии нет пролетариата, рабочий класс исчез. Неужели фирма Рытика платит налоги в том числе и для содержания этого безмозглого писаки? Откуда такие берутся?! Впрочем, при нынешнем упадке образования это неудивительно. Рытик поморщился, отошел от окна.

Сделал дело — гуляй смело! Пора подумать и об отдыхе. Позвонив в кассу Дворца культуры, бизнесмен заказал билеты на выставку комнатных рыбок (любил аквариумы до страсти, вся стена офиса была заставлена ими; за рыбками ухаживала специально нанятая служанка). Затем позвонил в элитный ресторан «Башня света» и заказал роскошный обед на ближайший выходной. Осведомился в издательстве «Практика», не вышел ли новый экономический справочник, узнав что вышел — оформил на него подписку. Заодно спросил о новинках серьезной литературы, в основном переводной, южноармариканской. Об отечественной не спрашивал — под двойным гнетом рынка и полицейщины она стремительно вырождалась; скучно читать — либо наркотики и постельные сцены, либо сплошные хвалы верховнику Медвежутину и проклятия в адрес политиков прошлого…

На завтрашний вечер была намечена еще одна встреча, важнейшая — с мэром города. Тот лично согласился отужинать с бизнесменом — отметить предстоящую тому удачу и поговорить о планах на будущее. Ужинать с мэром доводилось далеко не каждому урбоградскому бизнесмену, Рытику же — довольно часто. Это вновь давало богатую пищу досужим сплетникам — говорили о связях в Моксве, другие осторожно намекали на сотрудничество предпринимателя с РСБ, третьи — на услуги, оказанные биржевиком партии «Единая Рабсия», функционером которой был мэр. Обсуждались и другие версии. Рытик же, по-прежнему, улыбался, вел себя скромно, не подтверждал и не опровергал. В конце концов слухи утихли, а горожане единодушно признали Арсения Рытика «человеком солидным».


Чертова штука (Предыстория: Доброумов.)

Никита Доброумов, подполковник Рабсийской Службы Безопасности, куратор Урбоградского закрытого НИИ компьютерных исследований, был человеком увлекающимся. Работу свою он любил, и эта страсть уже успела разрушить его семейную жизнь. Жена Катя два года назад ушла от него, не выдержав привычки супруга постоянно задерживаться на работе по ночам. Но подполковник ничего не мог с собой поделать — на него периодически нападал вдохновенный раж исследователя. Вот и сейчас, в ночь с 12-го на 13-е авгутса, Доброумов допоздна засиделся в кабинете. Он перелистывал, в который уже раз, документацию по сверхсекретному проекту «Нанотех-Анпасс», пытаясь разобраться в достижениях программистов.

— Да, навязало мороку моксовское начальство… С этой чертовой штукой — никакого продвижения вперед. Все плановые проблемы понемногу решаются, проекты как проекты. А над этим подарочком бьемся уже семь лет, с того момента, как нам его подкинули. И хоть ты тресни!

Мертвенный свет неоновых ламп освещал кабинет. Подполковник отхлебнул из кружки обжигающий кофе и вновь погрузился в чтение. «Чертову штуку» — по виду, обычный системный блок компьютера — привезли в НИИ из столицы. Доброумов углубился в сопроводительные документы, с грифами «секретно» и красными полосами сверху. Из них следовало, что программа привезенного компьютера скопирована с управляющей платформы некоей миниатюрной машины. Документы информировали, что тысячи таких машин образуют единую сеть, но доступ к ней закрыт паролем. Выяснение кода и было задачей научного коллектива урбоградского НИИ. В распоряжении ученых был ряд исходных сведений, в том числе биометрические данные администратора сети — отпечатки пальцев, рисунок сетчатки глаза, образцы крови. Но Доброумову оставалось только гадать, что сталось с этим человеком, кем и когда была создана система управления и сама сеть, где расположены управляемые ею машины и что они собой представляют.

Скудость исходной информации тормозила работу программистов, и работа по расшифровке кода за пять лет не продвинулась ни на шаг. Постоянные запросы и две поездки Доброумова в Моксву позволили пролить свет на предысторию проекта, прежде скрываемую. Прежде всего выяснилось, что загадочная система создана в одной из отечественных лабораторий, а не украдена рабсийской разведкой из-за рубежа. По информации РСБ, данная лаборатория занималась проблемой нанотехнологий, созданием управляемых машин величиной с микроб. Но курировал эти исследования лично генеральный секретарь Антропов и его доверенные люди, а научным руководителем был некий Алексей Левшов. К проекту не были допущены ни РСБ, ни министерство обороны. Впоследствии приказом Антропова лаборатория была расформирована, все документы и оборудование уничтожены. В тот период пропали без вести несколько научных сотрудников, обладавших ключевой информацией.

Год назад Доброумов поехал в Моксву в третий раз, ему удалось узнать из доверительной беседы с крупным начальником, что Алексей Левшов при ликвидации лаборатории похитил оттуда свое изобретение, и попытался воспользоваться им для политического шантажа, угрожая применением боевых микромашин в разрушительных целях. Из этих реплик Доброумов заключил для себя, что сеть Левшова имела крупнейшее военное значение… По словам генерала, шантажист Левшов был найден и ликвидирован органами РСБ, его изобретение вернулось в руки государства, однако попытки активировать сеть успеха не имели — система была настроена лишь на параметры ее хозяина.

Доброумов вернулся в родной институт с этими данными. Урбоградские программисты, ободренные притоком информации, с новой силой ринулись к разгадке пароля «чертовой штуки»… Но пока ничего путного у них не выходило. Данные, снятые с трупа изобретателя-шантажиста, оставались «мертвыми», в каких бы сочетаниях они ни вводились в компьютер.

«Есть над чем задуматься… С какой же стороны лучше подступиться к решению этой головоломки?» — в который раз задал себе вопрос Доброумов — «Что ж… Рассмотрим направления работы, намеченные нашими экспертами». Кофе в электрической кофеварке остыл, но подполковник напрочь забыл о нем. Фонари за окном уже погасли. Шумела в прохладной тиши мокрая листва лип. Было далеко за полночь.

ГЛАВА II

Планета Мезля.

Рабсийская Федерация.

4004 год бронзового века.

13 авгутса. Четверница


План «Генезис» (Продолжение: Рэд)

Утро в горах Урбала всегда было разным. Оно бывало хмурым и сумрачным, когда молочно-белые облака сползали с хребта вниз и укутывали долину туманом, или же напротив — веселым, настраивающим на бодрый лад. Сегодняшний день обещал быть ясным. Ветра не было. Лучи Слунса — светила, освещавшего планету Мезля — падали на стволы сосен, окрашивая их цветом янтаря и меда. Насекомые еще не начали хаотического полета. Слышались первые птичьи голоса. Одиноко стоящие на опушке деревья отбрасывали длинную косую тень, цвет облаков над дальним скалистым хребтом был розовато-оранжевым, совершенно особенным.

Рэд, проснувшись раньше своего товарища, осторожно поднялся по приставной лестнице на чердак, чтобы полюбоваться великолепным видом. Лесную заимку отделял от горного хребта ярко освещенный луг, усеянный мелкими цветами, сиреневыми и желтовато-белыми. Рад открыл слуховое окно, и в утренней тишине до его ушей донеслось журчание ближней горной речушки. Вдали, над горным хребтом, Рэд различил темный силуэт орла, парящего раскинув крылья.

Подпольщик не только был романтиком, но и страстно любил природу. К сожалению, ему предоставлялось мало возможностей насладиться ее красотами. Но каждое соприкосновение с нею вливало в него новые силы, позволяло спокойно сконцентрировать мысли перед решением очередной задачи.

Итак, план «Генезис». Создание подполья в Урбограде. Что ж, нужно ознакомиться с пришедшей оттуда информацией. Рэд любил умственную работу в первые утренние часы — именно тогда она бывает максимально плодотворна, конечно если нет внешних помех, если от нее не отвлекают. Он подошел к розетке, укрепленной на правой стене чердака, вынул из кармана маленькую отвертку, и плотно — чтобы не оставлять царапин — вставил в шлиц винта крепления. Фальшивая розетка не была подключена к электросети, она служила тайником. Сняв пластиковый корпус, Рэд извлек из-под него миниатюрный черный параллелепипед — микрокомпьютер «Пелена», разработанный в подпольных лабораториях. От его задней стенки Рэд открепил круглый монитор, напоминающий монокль, а от передней стенки — резиновое колечко, которое тут же одел на палец. И колечко, и монитор были соединены с корпусом оптоволоконными проводами. Конечно, можно было обойтись и беспроводными устройствами, но это сделало бы компьютер уязвимым для съема информации.

Вчера Стриж отказался вслух назвать город, и это не было перестраховкой. Тотальная слежка при Медвежутине пронизывала все общество — власть горстки монополистов и генералов РСБ ничего не страшилась так, как собственного народа. Над Рабсией регулярно курсировали специальные самолеты департамента радиоэлектронной разведки. Эти самолеты, а также спутники-шпионы и стационарные пункты слежения снимали информацию со всех незащищенных компьютеров, подслушивали разговоры через микрофоны сотовых телефонов (даже отключенных от питания), вели за гражданами визуальное наблюдение. Тому же служили тысячи видеокамер, вопреки конституции расставленных на углах городских улиц, на остановках транспорта, в парках и магазинах, на вокзалах и предприятиях. Впрочем, на конституцию власть Рабсии уже давно не обращала ни малейшего внимания. Право на неприкосновенность личной информации и частной жизни превратилось в фикцию, система государственной слежки СОРМ опутала каждого из подданных тирана.

В ответ на это подпольщики создали компьютер «Пелена». Корпус и периферийные устройства этого компьютера были экранированы несколькими слоями металлической пленки, и потому не давали излучений, доступных для фиксации извне. В корпус прибора был встроен также генератор «белого шума» — включив его при необходимости, повстанец мог сделать недоступным прослушивание зоны в радиусе пятидесяти шагов от «Пелены». Естественно, и все информационные потоки внутри этого компьютера особым образом шифровались. На подпольщиков работали лучшие умы из интеллигенции, которая в большей или меньшей степени ненавидела диктатора за мракобесие «национальной идеи», клерикализм и попрание свободы личности. Систему шифрации, недоступную для раскрытия спецслужбами, создали бунтарски настроенные программисты. Они делали это не по заказу корпораций, а для души, и потому система превосходила технический уровень своей эпохи. Так что Рэд был спокоен за конфиденциальность работы.

Он нажал кнопку на корпусе, и перед левым глазом подпольщика, на экране, ярко вырисовалась клавиатура. Движениями указательного пальца, на который было одето резиновое кольцо, Рэд мог управлять работой «Пелены». Он вставил в его боковое отверстие привезенную Стрижем флэшку, сделал еще несколько движений пальцем. На экране появилась карта Урбограда — миллионный город был вытянут между двумя реками. Карта была объемной и многослойной, включала даже план подземных коммуникаций. Видимо, разведчик, собиравший для подполья сведения, был очень скрупулезен и добросовестен, а к тому же имел доступ к секретным архивам администрации. Каждое здание на карте не только разворачивалось в масштабе, но и сопровождалось пояснительными надписями о числе работающих и средней зарплате (если это было предприятие), или социальном составе жителей (если речь шла о доме). Более того, в последнем случае прилагался список жильцов, очевидной взятый из телефонных книг и жилищно-коммунальных сводок. Чтобы работать в городе, Рэду нужно было мысленно «вжиться» в него — ведь мышление тех, с кем ему предстоит собеседовать, определяется средой, где они живут.

История города была бурной: Урбоградская крепость была основана еще в 3574 году, когда орды слабеющих, но еще сильных монтаргольских ханов рвались с восточной стороны Урбала на еще молодое Рабсийское Цесарство, только что освободившееся из-под их власти. В 3773 году бунтовщик Эмилиан Чугапов безуспешно штурмовал уробоградские укрепления, но вынужден был отступить под нажимом имперских войск. Долгое время после этого Урбоград был захолустным губернским городком, отличающимся разве что грязными лужами, в одной из которых, по преданию, утонула однажды повозка вместе с лошадью и возницей. Местные мастерские варили мыло, топили сало, обжигали кирпич. Затем началось промышленое развитие, появился рабочий класс, в его среде стали распространяться бунтарские идеи. Урбоградская губерния издавна была местом ссылки, и потому имела богатые революционные традиции. В 3900 году в ней дважды бывал даже сам Ильич Нелин, возглавивший революцию в Славном Семнадцатом. За годы Савейского Союза город преобразился — появилась промышленность, главным образом заводы по переработке петролейного масла, а также фабрики по производству одежды, химических реактивов, машин, двигателей, приборов…

Прочтя исторический очерк, Рэд снял монитор, отложил в сторону, и неслышно прошелся по чердаку. Снизу, из комнат, не доносилось ни звука. Связник Стриж еще спал. Дневное светило уже поднялось над горизонтом, и отбрасывало яркий круг света на стену перед слуховым окном. Рэд порадовался, что вчера днем старый лесник, забравшись на чердак по какой-то надобности, забыл здесь пачку печенья — можно было подкрепиться, не рискуя разбудить уставшего товарища скрипом половиц на кухне. Отправив в рот несколько печений и прожевав их почти бесшумно, заговорщик вновь полюбовался из окна лугом (теперь уж ярко освещенным), почесал в затылке, вздохнул, вернулся к компьютеру и вновь закрепил на глазу крошечный монитор.

Покончив с историей города, Рэд с тяжелым чувством обратился к современности. Как и следовало ожидать, после реставрации капитализма Урбоград оказался в экономическом коллапсе. Впрочем, так было и по всей Рабсии. Остановились заводы, выросли наркомания, алкоголизм, преступность и нищета. Впрочем сейчас, при Медвежутине, за счет экспорта петройля, положение промышленности чуть улучшилось — но если спад был пятидестикратным, то рост не превышал и трех процентов. Однако этот рост не сказался на жизненном положении бедняков: им стало еще хуже. Их отсекли от высшего образования, медицина стала платной и недоступной, многие жители из-за бешенного роста квартплаты становились бездомными, или же их переселяли в убогие общежития для неимущих. В роскоши жила узкая группка: чиновники, монополисты, церковные иерархи, генералы. Да еще, пожалуй, прикормленные ими редакторы и журналисты.

Рэду показалась интересной статистика доходов и расходов средней семьи. Аналитики подполья советовали обратить на нее наибольшее внимание. Средний горожанин-мужчина получал в месяц четырнадцать тысяч рабсийских гроблей, его жена обычно меньше — около восьми тысяч, ребенок (рабсийских семьях, как правило, один — учащийся или студент) не столько приносил в дом доход, сколько требовал расходов — на питание и образование. Картина месячных расходов этой средней семьи была следующей: на еду тратилось не менее шести тысяч гроблей, на проезд в транспорте (тарифы постоянно росли, обгоняя рост зарплат) — полторы тысячи, за телефон, в том числе сотовый, платили около трех тысяч, на обучение ребенка уходило более двух. А ведь семья зачастую нуждалась и в бытовой технике, и в экстренных расходах — в месяц на это уходило около тысячи. Но ведь это — статистика «среднего класса». Насколько же невыносимо, в таком случае, положение бедняков? Горожане выкручивались из этой ситуации как могли. Те, кто не имел возможности найти дополнительный заработок — постепенно опускались в нищету, были вынуждены отказывать себе во многом. Особенно тяжело приходилось пенсионерам, а ведь это — отцы и матери горожан, в том числе полицейских и военнослужащих! Есть над чем подумать, выстраивая концепцию будущего подполья…

Естественно, подлинная статистка, лежащая перед Рэдом, тщательно скрывалась рабсийскими властями. Все независимые от государства издания и телеканалы были разгромлены или подчинены кликой Медвежутина. Каждое слово, лившееся с экранов и газетных полос, было подлой ложью. Интеллигенция, лишившись любимых газет и телеканалов, но зная толк в чтении между строк, теперь делила сообщения об успехах Медвежутина на десять, а недостатки и беды, вызванные его режимом, мысленно умножала на пятикратный коэффициент.

Преследования, ограничения, взыскания, зажим свободы слова, запрет митингов и демонстраций, всепроникающая полицейская слежка, насаждение средневеково-идиотической рабославной религии, чудовищная коррупция (скрытая за непроницаемой пеленой цензуры, пропускавшей лишь благостные репортажи), затянувшаяся локальная война на горных окраинах, назревание нескольких новых вооруженных конфликтов, хищническое загрязнение среды обитания (депутаты Государственной Дурки, радея об избирателях, разрешили даже ввозить в страну ядерные отходы для захоронения) — все это заставляло каждого мыслящего человека ненавидеть режим Медвежутина и мстить ему чем только можно. Даже многие из журналистов, на словах прославлявших режим, держали за спиной нож, только и ожидая отплатить диктатору за унижение их гражданского достоинства. В такой атмосфере повстанцы без труда черпали для себя резервы. Правда, в первую очередь к ним шла интеллигенция и студенчество. Рабочий класс пока находился в спячке.

После изучения данных, проходящих под грифом «высокая достоверность» — очевидно, уворованных повстанцами из закрытых архивов — Рэд просмотрел и содержимое другой папки, под названием «липа» — видимо, составитель материалов отличался иронией. Там были собраны номера официальной газетенки «Урбоградские ведомости» — лживой, с черносотенным душком. Взгляд Рэда скользнул по заголовкам: «Информационное устрожение», «По пути оптимизма», «За квартиру будем платить дороже», «Больше позитива», «Работать будем дольше», «Польза религии», «За лечение будем платить», «Требования стабильности», «Цена за обучение возрастет», «Позывные мобилизации», «Война продлится еще 50 лет», «Поступь вертикали», «Льгот инвалидам не будет», «Составные патриотизма», «Безработица — условие рынка», «Рука усмиряющая», «Социальные пособия сократят», «Жажда контроля», «Эффект державного запрета», «Борьба с политическим крайнизмом», «Начальную школу — на самоокупаемость», «В поисках примирения и согласия», «Бизнес-тур по святым местам» … и прочее в том же духе.

Заговорщик обратил внимание и на рекламу — ведь она не только предлагает товары, но и формирует вкусы читателей. «Купите книгу «Азбука самогонщика» — кричал броский заголовок — «технология производства крепких напитков от приготовления браги до устройства самогонного аппарата». Материальное и духовное «окормление» граждан, как всегда, шли рука об руку: тот же магазин предлагал книгу «Ангелы и бесы» («живой рассказ священника поведает вам о природе Ангелов и Бесов, их происхождении и предназначении. Вы узнаете, как ангелы помогают людям, как установить контакт со своим ангелом-хранителем, как бесы соблазняют человека, как с ними бороться и многое другое»). Обе книги стоили одинаково — по 110 рабсийских гроблей.

С особым удовольствием Рэд прочел жалкие верноподданные вирши на последней странице «Урбоградских ведомостей»:


Свет звезды нашей Слунса дарит нам Медвежутин,
Процветанье, согласие нам несет Медвежутин,
Наш верховник осилит все трудности,
Выше звезд он — ведь в звездах нет мудрости!
Сытая жизнь для единой Рабсии —
Плод руководства такого мессии.

— Великолепно — ухмыльнулся Рэд — единственная ошибка в отсутствии кавычек в предпоследней строке. Если бы имелась в виду правящая партия «Единая Рабсия», стихотворение было бы не только складным, но даже и честным. — Интересно, в какой степени правители верят своим же льстецам и подхалимам?

Залог победы революции Рэд видел не только в том, что безобразия, оставшись без контроля со стороны общества, все росли — но и в том, что власть убаюкала себя россказнями собственной прессы о наступившей в стране счастливой жизни. Некомпетентность, слепота и самоуверенность врагов, их расчет на полную безнаказанность, на право и возможность отбирать у людей последние крохи — все это было подлинным подарком для повстанцев.

Рэд, брезгливо покривившись, закрыл папку «Липа» и вновь вернулся к серьезным материалам. Еще раз проработав мысленно статистику о производимой городом продукции, уровне жизни семей, численности учащихся и работающих, о других определяющих параметрах, Рэд снял с глаза миниатюрный монитор, положил микрокомпьютер обратно в тайник, под розетку, и спустился с чердака в дом. Было около десяти часов утра. Рэд планировал, проводив Стрижа, приняться за исследование судеб людей — кандидатов, набранных вербовщиками Урбограда для подпольной работы.

— Интересно — подумал заговорщик, неторопливо спускаясь в прихожую по рассохшейся приставной лестнице — Кто же их набирал? Ведь оценки вербовщиков могут совершенно не совпадать с моими. Остается надеяться на их мудрость и проницательность. Конечно, для такой работы нужен талант психолога. Привлечение людей — род искусства.


Привлечение людей — род искусства. (Предыстория: Зернов)

Музыкант Артем Зернов стоял на остановке, держа в руке черный плоский чехол, скрывавший синтезатор «Амаха», и любовался цветочной клумбой, ожидая автобуса. Несмотря на то, что денежные дела Артема в последние годы поправились, личного автомобиля он покупать не стал. Принудительное страхование, высокий налог на владение автомашиной, бешенные цены на бензин и необходимость общаться с вымогателями из автоинспекции — вся эта морока, позволь он ей вторгнуться в свою жизнь, не оставила бы камня на камне от вдохновения, столь необходимого музыканту. Поэтому, продав унаследованное от тещи авто, Артем предпочитал городской транспорт. Мимо, по главной магистрали Урбограда — проспекту Реакции (прежде он звался «проспект Революции», но был недавно переименован) — летел поток разноцветных автомобилей. Был уже полдень, лучи Слунса ярко освещали ближние многоэтажки. Они показались Зернову розово-сахарными — он был склонен к причудливым ассоциациям. Именно эта раскованность мышления позволяла ему находить новые привлекательные сэмплы для своих композиций — его электронная музыка завоевала популярность не только в Урбограде, но и в столице. Более того — два его альбома, выпущенные в Моксве, привлекли внимание зарубежных продюсеров. Зернов был в мире электронной музыки восходящей звездой. В последнее время он часто говорил знакомцам о предлагаемых ему в Моксве выгодных контрактах, но переезжать из провинции в столицу не торопился.

— Я слишком люблю этот город, боюсь ностальгии — отшучивался он, сверкая всегдашней белозубой улыбкой. — и потом, там меня заставят пахать с утра до ночи. Я так не могу. Свободный режим дня, возможность подумать, собраться, посидеть в тишине — вот что мне нужно. А какая тишина может быть в людском муравейнике столицы? Да и с друзьями пришлось бы расстаться, а я к вам прикипел сердцем, дорогие охламоны.

Друзей у Артема действительно было много — наверное, больше сотни. В его возрасте, в тридцать четыре года, многие уже не способны заводить новых приятелей — хлопотно, да и семейные заботы отвлекают. Но жена музыканта, художница Мария, не была помехой для веселых дружеских вечеринок и пирушек, устраивать которые Артем был большой охотник. Больше того, она сама с удовольствием принимала в них участие — ведь собирались там люди неординарные: поэты, скульпторы, музыканты, писатели и журналисты. Бывала и публика, относящаяся к миру искусства лишь косвенно — небескорыстные меценаты, завлекающие молодых и талантливых в кабалу контракта, спекулянты театральными билетами, устроители выставок, карточные шулеры. Что греха таить, попадались в этой пестрой толпе и торговцы наркотиками — закидывая свой крючок, они находили самые поэтические образы, повествуя о «раскрепощении сознания» и «психоделии». Впрочем, наркотиков Артем не употреблял принципиально. Но никогда не отказывался от рюмки или тонкой сигареты с ментолом, чтобы поддержать компанию. Впрочем, хотя впервые он попробовал портвейн еще в школе, и с тех пор выпивал частенько — все же меру соблюдал, и спиртное не мешало работе.

Очередная пирушка, впрочем, была назначена в кафе «Квант» лишь вечером. А сейчас он направлялся в противоположную часть города — через час в арт-салоне «Кентавр» открывалась выставка талантливого живописца Юрлова. Перед ее началом музыкант должен был создать нужное настроение у публики, исполнив несколько трансовых композиций, подходящих, по мнению художника, к представляемым картинам.

Втиснувшись в подъехавший автобус, Артем с улыбкой выслушал упреки бедно одетой пенсионерки — он нечаянно задел ее зачехленным синтезатором. Музыкант попросил прощения тоном столь задушевным, что бабушка мигом смягчилась. Даже предложила ему отведать румяное яблоко, вынув плод морщинистыми руками из желтого ведерка, крытого белой тканью. Зернов обладал редким даром — моментально располагать людей к себе.

Доехав до остановки «Торговый двор», Зернов легко спрыгнул из автобуса на асфальт, и направился к зданию, напоминавшему гигантскую оранжерею — стены из прозрачных листов стекла и стеклянная же сводчатая крыша. Подымаясь к салону по широкой каменной лестнице, Артем бросил взгляд на торчащую неподалеку «Башню Света», мысленно обозвав сооружение нелестной кличкой «чертов палец». Музыкант оглянулся на элитный ресторан, расположенный через дорогу, невдалеке от мраморного приземистого здания РСБ.

— Хорошо у нас жулики устроились — с улыбкой подумал Зернов — На одном пятачке и место для афер, и площадка развлечений, и личная охранка. А мне вот приходится колесить из одного края города в другой. Впрочем, кафе «Квант» я не променял бы на «Башню света». В элитном кабаке хоть и помпезно, но свинину с капустой умеют готовить только в «Кванте». Ребята удивляются, называют мой вкус вульгарным. Чушь! Это блюдо — просто объедение. Да под пивко, да в хорошей компании — а где ее найдешь, кроме «Кванта»? Впрочем, придется дать концерт и в «Башне света». Дело есть дело. Забавно, «дело» в данном случае — понятие слишком разнотолкуемое. Лучше так: концерт есть концерт. Но только ли?

Пользуясь тем, что на лестнице не было прохожих, Зернов высунул язык, а затем растопырил ладонь и показал зданию РСБ нос. Музыкант любил эксцентричные выходки. Впрочем, в здании, по адресу коего он гримасничал, прекрасно знали об этой черте его характера.

При давешнем верховнике Дельцине, Зернова угораздило попасть в поле зрения РСБ, он даже имел неприятную беседу с корректными сотрудниками этой зловещей службы — чуткую душу музыканта глубоко возмутила брутальная жестокость, с какой был тогда расстрелян парламент. По молодости он ходил даже на митинги протеста, с пятью богемными пьяницами пытался организовать «анархическую коммуну», раздавал у проходной оппозиционные газеты рабочим завода «Калибр». Но с тех пор прошло много лет, и Артема давно оставили в покое, как человека несерьезного, пусть и дурашливого, но вовсе не опасного. Тем более что образ его жизни с тех пор сильно изменился — вечеринки, женщины (хорошо хоть, жена не устраивала сцен по этому поводу), сейшены, концерты, эпатажные выходки вроде купания в городском фонтане или выгула свиньи на поводке по городским улицам (отделался штрафом, рассказывал в полиции анекдоты, уморил со смеху оперативников). Прослушивание телефона фиксировало фразу, коей музыкант часто щеголял, говоря о политике: «Мир спасти невозможно, будем веселиться». В конце концов, наблюдение с Зернова было снято.

Сейчас, стоя на лестнице, Артем позволил себе еще пару нескромных жестов в адрес хмурого дома, а затем с чувством исполненного долга обернулся и поднялся по лестнице к ажурному стеклянному зданию арт-салона «Кентавр». Широко улыбнувшись суровой вахтерше, он протянул ей, как обычно, кулек шоколадных конфет — «для внуков» — и заслужил ответную улыбку. Из всех завсегдатаев салона растопить ее каменное сердце смог, пожалуй, только он. Отчего-то вздохнув, Зернов вошел в выставочный зал. До открытия экспозиции оставалось минут пятнадцать, но в зале уже собрались урбоградские ценители прекрасного. Появление музыканта вызвало шумное оживление.

— Артем, привет!

— Здорово, дружище!

— Как дела?

— Ба! — воскликнул Зернов, широко улыбнувшись и раскинув руки — Знакомые все лица! Как дела, спрашиваете? Как сажа бела! Хорошо поживаем — на босу ногу топор надеваем! Сапогом траву косим, в решете воду носим!

Собравшиеся оценили острослова, раздался дружный хохот. Звонко рассмеялся студент училища искусств Вася Скороходов — худой и высокий парень лет двадацати. Ухмыльнулась ироничная Кристина Ароничева из молодежного журнала «Гипотекст». Залился тенорком журналист Перелесов, обладатель оригинальной узенькой бородки, странно соединявший глубокую эрудицию с бессистемным взглядом на мир. Захохотал громко и заразительно известный переводчик, драматург и поэт Айнур Касаимов, сочетавший открытое интеллигентное лицо с медведеподобным телосложением. Мило и скромно улыбнулась стройная блондинка Юлия Истомина, окончившая курс филологии, но вынужденная работать секретаршей в крупной торговой компании. Басом хохотнул Макар Прыгачев, рябой здоровяк, некогда искавший в арт-салоне, без успеха, работу охранника, и с тех пор привыкший посещать выставки, теперь уж без меркантильных соображений. Глумливо осклабился молодой, но прожженный политтехнолог с выцветшими волосами, на чьей круглой, розовой и носатой физиономии уже отпечаталось клеймо профессионального цинизма. А в задних рядах толпы глупо захихикали две девушки-студентки с круглыми овечьими глазками, не замутненными мыслью.

В разгар веселья дверь выставочного зала отворилась, вошел главный виновник собрания — художник Альберт Юрлов, приехавший загодя, но отлучавшийся на пару минут. На лице сорокалетнего живописца, бледном и несколько обрюзгшем от пьянства, выделялся крупный нос, покрытый сизоватыми прожилками. Не понимая, чем вызвано оживление собравшихся, он улыбнулся довольно уныло, обнажив мелкие зубы — желтоватые, прокуренные. Внимание толпы переключилось на него. Лишь Истоминой отчего-то не хотелось толкаться в толпе вокруг знаменитости. Вместо этого она подошла к Зернову, стоявшему поодаль, и помогла ему установить на подпорки расчехленный синтезатор. Они перебросились парой фраз, почти не слышных в общем гвалте, поднявшемся вокруг Юрлова. Вскоре после этого Истомина отошла, увлеченно и громко включившись в беседу с Перелесовым. Тот оживленно жестикулировал, горячо спорил, быстро и легко выдвигал доводы:

— А я говорю вам, дорогая госпожа Кристина, что именно идея урбоградского, местного нашего патриотизма, только и сможет воодушевить наших литераторов.

— Но почему же многие пытаются пробиться именно в столице?

— Да потому, что глупы! Глупость и стадное чувство, вот и все. Для столицы мы навсегда останемся провинциалами.

— Ну — мягко улыбнулась подошедшая Истомина — Не следует этого утверждать так категорично. Вот, к примеру, наш Айнур Касаимов стал известен далеко за пределами Урбограда. Дело ведь не в том, из какого города писатель, а в том, что он пишет…

— Это-то безусловно — воскликнул Перелесов с обычным для него энтузиазмом — Но при отсутствии общих идей должно же что-то одухотворять наших писателей, ведь вакуума не бывает…

— Я ведь знаю, каких литераторов вы имеете в виду — скептически хмыкнула Кристина Ароничева, — Ваших начинающих, из литературного кружка. У нас в журнале «Гипотекст» требования куда выше, и прежде чем пускать человека к нам на порог, мы трижды…

Остальные фрагменты беседы Зернов слышал неясно, ибо троица отошла в противоположный угол галереи, где помещалась уродливая «инсталляция», сооруженная из консервных банок и невесть почему считавшаяся произведением искусства. Впрочем, Артема не особенно заботил этот содержательный спор, перед ним была иная проблема — требовалось переместить на подставку тяжелые, в рост человека, музыкальные колонки. В этом ему взялся помогать атлетически сложенный Прыгачев. Сидя на банкетке поодаль, молодой розоволицый политтехнолог, одновременно бывший осведомителем РСБ, рассеянно наблюдал за тем, как Зернов и Прыгачев тащили к подставкам динамики, обрамленные красным деревом, и негромко при этом переговаривались — очевидно о том, стоит ли кантовать их или все же хватит силенок перенести вручную. Ничего интересного. То ли дело троица в дальнем углу — вон как руками-то машут, небось вышли в споре за все пределы политкорректности! Надо бы их послушать. И отложив журнал, политтехнолог направился в дальний угол, где Перелесов, не имея простора для жестикуляции, случайно заехал рукой в глаз Кристины Ароничевой, и теперь сердобольная Юля Истомина протягивала кружевной платочек пострадавшей.

Видя, что политтехнолог ушел, Зернов жестом пригласил Прыгачева ухватиться за днище колонки, одновременно сделал это и сам, их лица сблизились, и Зернов прошептал своему помощнику почти в самое ухо:

— Макар, я прошу тебя, будь в городе в эти выходные. Назначим встречу у тебя во дворе, в суботницу или воскресницу — тебе когда удобней?

— Я свободен в воскресницу, давай часов в пять вечера — прошептал в ответ рябой здоровяк. Голос его дрогнул от волнения, он спросил чуть потише: — А что, уже? Артем, уже начинаем?

— Пока ничего не знаю. Может быть, нет. Может, что-то помешает, ложная тревога. Но ты не уезжай. Объявляется «готовность номер один».

— Может, ты сейчас скажешь, что надо делать?

— Я сам ничего не знаю, говорю же. Но к моменту нашей встречи ответ будет готов. Положительный или отрицательный. Тогда обо всем и побеседуем. Уже предметно.

— Понял. В пять вечера выйду во двор.

— Договорились. Ладно, все, прекращаем разговор.

Собеседники увидели, что из глубины зала к ним направляется высокий и широкоплечий Айнур Касаимов. Драматург демократично предложил умолкнувшим собеседникам помощь в установке колонок. Пыхтя и отдуваясь, мужчины наконец укрепили динамики на стойках. Зернов оттер пот со лба, по обыкновению широко улыбнулся Марату и Айнуру, громко и весело поблагодарил за помощь. Затeм Зернов начал исполнение первой композиции — мелодичной и немного грустной.

Драматург занял ближний диван, а Макар ушел вглубь зала и сел на стул у дальней стенки. Завсегдатаи клуба считали, что двух столь разных людей как Макар и Артем вряд ли может связывать близкое знакомство: слишком уж разнились их вкусы, воспитание и круг общения. Обоим нужно было поддерживать эту всеобщую уверенность в невозможности дружбы, на деле связывавшей их уже три года.

Композиции Зернова действительно создали у публики настроение, подходящее к картинам художника Юрлова. Это были «пейзажи настроения», они передавали ощущения их творца через его восприятие природы. На этот раз темой выставки было предгрозовое небо. Черные клубящиеся тучи, казалось, были чреваты молниями — но художник остановил мгновение за секунду до того, как слепящий зигзаг прорежет тьму. Соотвественно, и мелодии Зернова от элегической печали постепенно вели слушателя к тревоге, сначало смутно ощущаемой, затем нарастающей, и под конец доходящей до того, что сердце в груди у тонко воспринимающих людей начинало трепетать и рваться. Но именно в это момент композиция неожиданно обрывалось, и окончание ее напоминало внезапную смерть человека. Но после краткой тишины музыка вновь оживала, ее тонкий ручеек сменялся рокотом — будто предвосхищением грома, после затихал и снова усиливался, накатывая на слушателей, подобно морскому прибою.

Зернов был исключительно талантлив, но сегодня его дар стократно усилился, ибо он переживал именно ту предгрозовую тревогу, что мастерски отразил в своих картинах Юрлов. Связана она была с тем, что давая плановый концерт в дорогом ресторане «Башня света», Артем Зернов, много лет вербующий кадры для создания подполья в Урбограде, извлек из тайника, искусно оборудованного в одном из столов, важное сообщение повстанческого разведчика. Приехав домой после концерта, Зернов опрыскал бумагу из пульверизатора вонючим нашатырным спиртом (текст, как и было условленно, был написан слабеньким раствором медного купороса на 25-ой странице рекламного проспекта). Между черных печатных строк рекламы круизов проявились ярко-синие ряды цифр. Помудрив немного над расшифровкой, Артем прочел: «15-го авгутса — готовность номер один к плану «Генезис». Набранные вами люди не должны покидать город. Каждого требуется предупредить. Ваш друг.» Это значило, что многолетняя работа Зернова по набору людей скоро будет увенчана созданием подполья. Зернову было жаль, что он не сможет участвовать в его борьбе — напротив, ему предстоит покинуть город. Ведь он знает слишком многих, а может быть и всех участников назревающей драмы. Впрочем, у Зернова было смутное ощущение, что не он один занимался в городе вербовкой. Как бы там ни было, дело всей его жизни вступало, наконец, в решающую стадию. Гроза готова была разразиться. Именно поэтому сегодня он отдавался своей музыке, как никогда, погрузился в нее всем сердцем и душой. Может быть, этот концерт был лучшим из всех, что когда-либо исполнялись Артемом.

После концерта, под гром аплодисментов, Зернов сел на на банкетку, вплотную с Васей Скороходовым. Успел перекинуться парой реплик с этим студентом, щуплым и русоволосым, пока Юрлов благодарил зрителей за интерес к своим картинам. Как показалось сидевшей невдалеке Кристине Ароничевой, успевшей к тому времени забыть о боли в глазу, музыкант и студент обсуждали одну из картин — по крайней мере, маэстро указал на нее пальцем. Да и о чем еще могли они вести разговор на выставке? Предположения Ароничевой подтвердились: когда Юрлов, раскланявшись, сошел со сцены, музыкант подошел к нему и увлек к этой именно картине (багряные стрелы света сквозь черно — фиолетовую тучу, действительно своеобразно). Впрочем, вскоре к беседующим подошел долговязый Перелесов в сине-зеленом поношенном свитере, и схватив музыканта за рукав джинсовки, начал о чем-то толковать с ним, то и дело воздевая руки к потолку. При этом Юрлов спешно ретировался. Зато к беседующим подошел носатый политтехнолог, коему Зернов улыбнулся открыто и дружески.


План «Генезис» (Продолжение: Рэд)

Рэд не ошибся в своих прогнозах — день в Урбальских горах выдался ясным, солнечным, даже жарким. Каменистые вершины огромных гор были видны отчетливо. Хребет казался трехслойным — ломаная линия между скалами и небом, еще одна, волнистая — меж серовато-белой кремнистой грядой и ближними горками, поросшими синеватыми елями, а еще ниже — вновь волнистая линия, отделявшая лесистые горки от совсем уж близких холмов, на коих росли деревья лиственные. От холмов к заимке тянулся изумрудный луг. Раздавалось стрекотание кузнечиков и тяжелое гудение шмелей. Птицы, утомленные полуденным зноем, уже не пели — их час прошел.

Два часа назад заговорщик проводил связника, и на сей раз их прощание не было поспешным. Было сказано все, чего друзья не досказали друг другу при прошлом расставании. Вновь забравшись на чердак, Рэд наблюдал из слухового окна, как Стриж, с удочкой и в брезентовой штормовке, удалялся все дальше от заимки, пока фигурка его не стала совсем крошечной.

— Как знать? — подумал заговорщик — Доведется ли нам еще встретиться? Как же я надеюсь на это!

Из кухни, снизу, Рэд принес на чердак остатки обеда, втащил туда же табурет и маленький деревянный столик, самодельный, из необструганных грубых досок. Накрыл стол клеенкой, поставил на него тарелку с лепешками и строганиной, жестяную кружку и большую банку с травяным чаем.

Подкрепившись, он вновь извлек из тайника микрокомпьютер, нацепил монитор, и приступил ко второй, самой ответственной части аналитической работы. Перед его глазами предстали развернутые досье на кандидатов, набранных вербовщиками Урбограда, а пред мысленным взором проходили судьбы этих людей. Сухих документальных подробностей совершенно недостаточно. Конечно, важно имя и фамилия человека, его возраст, место рождения и национальность, важно из какой он семьи, где живет. Необходимо знать уровень его образования, чтобы лучше определить подпольную работу, к которой он склонен и возможности, коими он обладает. Где он учился? Продолжает ли сейчас повышать свой уровень? А если потребуется общаться с иностранными товарищами — сможет ли он, знает ли хоть один иностранный язык? И, конечно, в первую очередь — где он работает, доволен ли своей работой, да и зарплатой? Ведь взгляды и устремления человека во многом зависят от этого.

Рэд отхлебнул чай из кружки, и вспомнил, как мирно текла его собственная жизнь до того, как Дельцин развалил Савейский Союз, а продажные журналисты оболгали и очернили все ценности, в духе которых Рэда воспитывали. Он будто на киноэкране увидел самое яркое событие, какое довелось ему пережить: мятущиеся толпы в Моксве, горящий парламент (здание напоминало белый корабль, торпедированный, неотвратимо погружающийся в толщу морских вод)… Потом — пахнущий болью, йодом и бедой подпольный госпиталь на квартире сочувствующего врача, работа обозревателя в журнале «Просвещение», издававшемся нелегально… Тренировки в лагере «Инвер», участие в особых операциях… Снова работа в подпольном журнале, на этот раз — переводчиком. Общение с раскованными иностранцами, подчас не понимающими специфики Рабсии как страны тиранической. Создание диверсионной группы в Ильгинском районе и подполья в Среброусте, набор редакционных кадров для подпольной газеты в Усть-Такаве, сбор сведений о рудном городке Магнитодольске, руководство перекрытиями дорог и областной организацией непокорного профсоюза «Оборона»… Жизнь, как в калейдоскопе, промелькнула перед глазами Рэда, внезапно извлеченная им из бездонных глубин памяти…

Лучи Слунса пробивались сквозь щели в досках крыши. Рэд заметил, что ярко-желтое пятно от них, постепенно, час за часом двигаясь вдоль стены, уже достигло его столика. Яркий свет слепил левый глаз подпольщика, не закрытый монитором «Пелены». Заговорщик отодвинулся чуть в сторону, передвинул и столик. Выглянув в круглое оконце, он с особенной остротой ощутил, какой зной сейчас на улице — воздух над лугом дрожал, очертания ближних холмов сквозь жаркое марево казались зыбкими. Сощурив серые глаза, подпольщик отошел от окна, вновь присел на обшарпанный табурет. Согнулся над столом и положил руку под щеку, приняв позу роденовского мыслителя. Внутренне собрался, приготовился к напряженной умственной работе.

Итак, у каждого есть в биографии какие-то переломные, особенно повлиявшие на него моменты. Конечно, у тех, кого набрали урбоградские вербовщики, жизнь была не столь бурной, как у Рэда. Но все же, какая-то страшная несправедливость, по-своему воспринятая через призму личного опыта, толкнула человека в ряды повстанцев. И у всякого из них этих кандидатов хватило ума и логики, чтобы понять: не случай, не судьба, не личная неудачливость виноваты в его бедах, а исключительно общественный строй, диктаторский режим Медвежутина, заправилы нашего общества — монополисты, чиновники, церковь… Когда, почему это верное понимание пришло к каждому из набранных людей? В это надо вдуматься. И не просто запоминать сухую информацию, а пластично, по-актерски вжиться в каждого — так, чтобы судьба его прошла перед твоими глазами.

Вот, к примеру… — Рэд пролистнул досье — этот рабочий по фамилии Фальков, с розоватым неприметным лицом. С его мотивами, кажется, все ясно… Работал на химкомбинате, интересовался экологией. И угораздило его дать журналистке интервью: как нарушается на заводе техника безопасности, какой катастрофой грозит изношенное оборудование. Журналистке — жаренный материал, рабочему — повестка об увольнении. Теперь — ночной сторож, получает гроши, устроиться в мало-мальски приличную фирму не может. Как же, директор комбината — важный функционер «Единой Рабсии», он своим дружкам — директорам наверняка о Фалькове шепнул пару слов, так что нигде его теперь не примут. Ясно, что он решил примкнуть к нам. А чем он может помочь? С его неприметной внешностью, с днем, свободным от работы? Очень подойдет на роль связника, приносящего приказы от куратора подпольной группы к рядовым работникам… А что толкнуло в наши ряды эту милую блондинку? Перед взором Рэда предстало улыбающееся лицо Юли Истоминой. Так, филолог по специальности. Из интеллигентной семьи, увлекалась идеями феминизма. Дорожит своим человеческим достоинством. Вынуждена была устроиться секретаршей, закончив курсы по пользованию оргтехникой. Да, место секретарши — не самое лучшее для сохранения достоинства! Особенно когда толстопузый босс не дает проходу… В общем-то, та же история, что и с Фальковым. Отказала боссу, уволена без возможности найти новую работу. От идей о равноправии женщин перешла к идеям о социальном равенстве. Умная девушка — прекрасно поняла, что чего-то добиться можно лишь тогда, когда все угнетенные, по половому ли признаку, или по социальному — объединятся и потребуют справедливости. Хм… Выходит, она знает оргтехнику? Вот бы ее — в будущую подпольную типографию! А этот художник, с испитым лицом и сизым носом, куда лезет? Его-то что к нам привело? — Рэд недоуменно взглянул на фото Альберта Юрлова, скользнув взглядом по косичке и серебряному кольцу в ухе. — Хм… Действительно, вопиющий случай! Лучшего друга убили у него, когда набранные церковью ультраправые погромщики — их именовали в Рабсии «свинхедами» — разгромили атеистическую выставку «Осторожно, рабославие». Медвежутин открыто осуждал свинхедов, но тайно они поощрялись властями как «патриоты» Атеистическая выставка была в столице, с тех пор погромщики убили многих и многих. Однако не каждый способен задуматься о том, что в смерти друга виновата социальная реакция и правящий режим, который ее проводит. К примеру, вот этот… Юрлов… Списал все на судьбу, начал пить… Из этой пропасти его вытащили наши товарищи, указав на виновников бед и отвратив от губительной рюмки… А ведь пропадал человек! Художник… Что, если в рамки его картин заложить нелегальную литературу? Лучшего способа ее передачи и не придумаешь…

Рэд по привычке откинулся назад, забыв что он сидит на табуретке, и спинки у нее нет. Потерял равновесие, чуть не упал, но вовремя подставил ладонь, однако занозил ее о дощатый пол чердака. Улыбнувшись своей неловкости, он подумал: — Нет, так не годится. Людей слишком много, нужно нарисовать схему, и в каждую ячейку будущего подполья вписать имена людей, подходящих для той или иной работы. Потом бумажку я сожгу, запомнив содержание — но сейчас нужна наглядность. Пямять Рэда была фотографической, а мозг работал четко, как электронная машина. И вскоре на листе бумаги уже возникла схема, где от центра — командира и штаба — отходили три луча, к группам пропаганды, действия и документации. Все эти группы были связаны меж собой лишь через командира, их работники не должны были знать друг друга. Пустые ячейки с названиями различных работ начали заполняться фамилиями подходящих для этого людей…

Рэд любил работать именно так — в тишине, неспешно и последовательно, перемежая конкретику с широкими обобщениями. Иногда он уклонялся в последние, отвлекаясь от основной темы. Это был своеобразный защитный механизм, спасающий мозг от перегрузки. И потому Рэд, зная об этой особенности своего мышления, относился к ней снисходительно. Вот и сейчас, зацепившись за слово «подходящих», он постепенно сползал от практики к размышлениям философским.

— Подходящих… — задумчиво улыбнулся Рэд — Подходящих по идейным, моральным, деловым качествам — не по происхождению. Опричники Медвежутина возводят на нас глупую клевету, будто мы «разжигаем социальную рознь». Но достаточно взглянуть на досье набранных нами людей, чтобы эта ложь развеялась. Вот, среди набранных нами: отставной генерал, возмутившийся расстрелом парламента. Чиновник мэрии. Несколько крупных предпринимателей, чьи фирмы душит чиновничья рать Медвежутина. Учителя, потерявшие работу из-за того, что пытались донести до ребят правду. Гуманные врачи, что предпочли благородную клятву Хиппократа барышу и «страховой медицине». Честные писатели. Удушаемые режимом журналисты… Такие как этот вот… Клигин — глянул Рэд в досье — Надо запомнить: Клигин. Теперь ведет краеведческие очерки, раньше был великолепным публицистом, можно сказать — «золотым пером» Урбограда. Работал в газете, затем — на радио «Тантал». Не это ли радио в 3998 году штурмовал ОПОН — отряд полиции особого назначения? Кажется, директор радиокомпании Альфат Валеев отстреливался тогда из ружья, а через год умер от инфаркта в тюремной камере… Оказывается, Клигин вел на этом радио программу «Свободный голос»… Надо бы восстановить в памяти эту давнюю историю. Посмотрим дальше… вот какой-то Пенкин Матвей… Разносчик, с треугольным лицом, желтоватыми белками глаз… Видимо, курит, чтобы успокоить нервы. Да, уличным торговцам сейчас плохо приходится, ларечникам тоже — их теснят супермаркеты. Закон концентрации капитала, ничего не попишешь… А вот поставленные на грань вымирания пенсионеры…. — фотографии и краткие досье мелькали перед Рэдом. Это был обычный метод его работы: пролистывая наискось, он знакомился вчерне материалом, прежде чем заняться глубокой переработкой сведений. — Какая социальная пестрота! Бодро и честно мыслящие студенты — взгляд заговорщика остановился на открытых, неиспорченных лицах, с надписями внизу: «Новиков» и «Скороходов». Тонко чувствующие неправду музыканты и художники… И, конечно же, рабочие. Впрочем в нашей организации ни для кого нет классовых привилегий. — Рэд поглядел на крупного бурого жука, ползущего по чердачной стене, и вновь улыбнулся, при одной мысли о привилегиях в «Союзе Повстанцев» — Нет! Нам совершенно чужда проповедь дискриминации людей только на основе их классового происхождения. Ведь человек так же не виноват, что родился в богатой семье, как не может быть виноват в своей национальности, расе, цвете кожи, как не может быть виноват в том, что родился мужчиной или женщиной.

Рэд понимал, что философские размышления отвлекают его от работы, но он всегда и во всем додумывал свои мысли до конца, не оставляя места неясностям: за то его и ценили в подполье.

— Кому как не нам, серьезно изучавшим историю, знать: сотни и тысячи выходцев из высших классов посвящали себя борьбе за прогресс и революцию. Вся наша теория, в сущности, создана этими блестящими отступниками, ушедшими из лагеря своего класса, чтобы помогать обездоленным. Наши теоретики и вожди вышли из интеллигенции, из предпринимателей, даже из дворян: Марел Карс, Ильич Нелин, Лейк Доброцкий. Сыновья помещиков и дочери губернаторов руководили покушениями на имперских цесарей. Образованнейшие интеллигенты, такие как Анатолий Слунсачарский, подымали уровень культуры масс в Славном Семнадцатом. Миллионеры вроде Саввы Рамозова, Дмитрия Лизодуба или илатьянца Тельфринелли, отдавали на революцию свои огромные состояния… Какая уж тут социальная рознь…

— Может быть, ты думаешь так потому, что ты и сам выходец из интеллигенции? — усомнился он в себе, и перед его мысленным взором возникло бесконечно дорогое, с добрыми морщинками у cлаз, лицо матери, преподавательницы университета — Может быть, тебе хочется как-то приукрасить образованных людей? Но, с другой стороны — разве следует идеализировать рабочих? Сейчас они в таком положении, что их сознание еще долго придется вытягивать из тьмы невежества и предрассудков. Не льстить надо массе, не опускаться до ее отсталости, а поднимать ее до себя! Ведь это же факт: десятки тысяч простых крестьян и рабочих зачастую были погромщиками и черносотенцами. Один из таких убил железной трубой замечательного революционера Николая Маубана, по кличке «Грач».. Другие в экстазе приветствовали фашиста Хитлера и термидорианского диктатора Слатина. Нет, рабочие не лучше, но и не хуже других участников подполья! И если в нашем обществе, в нашей борьбе мы и проводим какую-то «рознь», «разницу» — то чисто идеологическую. Это разница между правдой и ложью, Добром и Злом. Не мы ее «разожгли» или «выдумали», она существует и без нас. Ведь это простейшая логика! Если лживый мошенник и мерзавец говорит, что дважды два пять, то долг преданного истине, честного человека — утверждать громогласно, что дважды два четыре, вмешаться, не дать мерзавцу обманывать и грабить других, разгромить его идейно, организационно, а если он применяет силу — уничтожить физически.

Лицо Рэда при этих мыслях стало жестким, он вспомнил горящий особняк Туроградского губернатора, яркие боевые операции «Союза Повстанцев»…

— Да, этим наше подполье и занято. Ведь «национальная идея» Медвежутина: культ государства (а оно есть машина подавления!), презрение к простонародью и лишение его социальных прав, религиозное мракобесие, шовинизм, подготовка к войнам за рынки, ненависть к революции и проповедь смирения для бедняков, возрождение всего гнилого, отжившего, патриархального — это ведь и есть самая подлая ложь, прикрывающая грабительство, это ведь и есть само воплощенное Зло, ненавистное и отвратительное для каждого честного человека! И пусть меня ждут любые муки — подумал Рэд — пусть они отправят меня на костер и на плаху, но я никогда не склонюсь перед этим бредом, возвращающим нас в средневековье! Я всю жизнь буду бороться против него, и желать краха, поражения и скорейшей гибели подонкам и тварям, сделавшим идею Зла правящей в Рабсии! — он сжал челюсти, и лицо его побелело от ярости.

Отругав себя за то, что не контролирует мимику вполне (серьезный недостаток для подпольщика!) Рэд тут же обрел прежнее спокойствие и продолжил размышлять — Конечно, если мы боремся в обществе, то наша борьба за Добро отражает интересы угнетенных слоев. В конечно-то счете. Не зря в первую очередь я просмотрел статистику доходов. Для интеллигента нищета — повод возмутиться, для самого бедняка — восстать. Но сейчас, пока нет восстания, а есть заговор горстки прозревших, борьба идет — причем с обеих сторон — через идейных, именно идейных, литературных, политических — представителей разных классов, и принимает форму не схватки рабочих с буржуями, а схватки Добра со Злом. Причем на сторону Добра может встать любой человек, из любой семьи, по любым мотивам. А интеллигент — быстрее и легче остальных. Для этого достаточно одного — чувствовать несправедливость и не мириться с нею. С детства ощущая господство над собой людей неразумных и лживых — в семье ли, в школе, на службе или работе — любое разумное и чувствующее существо бунтует против них! Это проявляется в любой семье, даже в богатой! А от бунта против угнетения в семье — один шаг до нашей идеи универсального и вооруженного Добра. Именно так: вооруженного. Безоружное Добро — обречено.

Ладно, хватит философии. Продолжим изучение данных. Людей набрали множество, да и о городе наши разведчики нарыли много сведений. Воистину: кто владеет информацией — тот владеет ситуацией.


Кто владеет информацией — тот владеет ситуацией (Предыстория: Арсений Рытик)

Если подполковник Доброумов посвящал свободное время науке, то Арсений Рытик проводил свои вечера совсем иначе. Закончив биржевые сделки, он спустился на лифте в холл «Башни Света». Посреди огромного вестибюля располагался фонтан, помпезный, увенчанный золоченой статуей Гермеса. Вокруг стояли кресла, рядом с ними — журнальные столики из оргстекла. Рытик выбрал место, позволявшее наблюдать за входом — он опасался прозевать появление в дверях урбоградского мэра, с коим назначил рандеву. Некоторое время Рытик отдыхал в кресле, лениво пробегая глазами журнал мод. Но моментально вскочил, приветствуя вошедшего — краснощекого толстяка в дорогом костюме и перстнях.

Верхний этаж «Башни Света» был отведен под ресторан для бизнесменов. Однако тамошняя помпезная обстановка, модернистский стиль, громкая музыка и зеркальные стены не прельщали сегодня Рытика.

Для важной встречи с мэром был выбран расположенный поблизости от «Башни» островерхий особняк, облицованный гранитом. Этот корпус ресторана был предназначен для особо важных персон. Биржевик и глава города прошли в зал, мимо стоявших у дверей лакеев в черных старинных сюртуках.

Рытик знал, что мэр, как и другие удачливые выходцы из простых семей, после Реставрации приписал себе аристократическое происхождение. И потому Арсений желал провести беседу в обстановке, льстившей воспаленному самолюбию бывшего спекулянта. Благородная тишина VIP-корпуса, с его панелями из резного дуба и гобеленами, изображавшими рабсийских дворян и генералов, была для предстоящего разговора как нельзя кстати. Толстые шерстяные драпировки, укрепленные на стойках, разгораживали зал на узкие боксы, чтобы в деликатные беседы «хозяев жизни» не мог вмешаться посторонний. Приглушенный свет серебряных люстр создавал дополнительную интимность.

Рытик и глава города вальяжно прошествовали к столу. На белоснежной скатерти сверкали серебряные столовые приборы, стилизованные под старину.

— Видите эту ложку с украшением в виде трилистника? — мэр взял со стола одну из лежащих на столе ложек — Если бы она не была позднейшей подделкой, а действительно относилась к Инглезианской эпохе, то стоила бы около семисот таллеров. Это я вам говорю как старый коллекционер.

Рытик склонил голову в знак почтения к познаниям собеседника. Оправив черный, сшитый на заказ костюм из дорогого сукна, мэр продолжил:

— Да, в древности ложки имели именно такую изогнутую форму, напоминающую плод инжира. А эта шестигранная ручка действительно заканчивалась украшением, или шариком. — мэр положил ложку и сел за стол. Рытик последовал его примеру.

— Я вижу, вы просто влюблены в старинное серебро — доброжелательно улыбнулся Рытик — с удовольствием слушаю рассказы о вашей коллекции.

— Да, внимаете заворожено. И что особенно ценно — без всяких нетактичных вопросов об ее цене — хохотнул мэр — ими меня одолевают мелкие нувориши. Нет, вы не из таких. Но эта искусно украшенная ложка навела меня вот на какую мысль…

— Да, я весь внимание…

— Работы старых ювелиров прекрасны. Так когда же и наши предприниматели смогут поразить качеством мировой рынок? Впрочем, в наш век массового производства было бы глупо требовать от товаров изящества и утонченности. Сейчас в цене практичность. Но не кажется ли вам, что одни лишь биржевые спекуляции — это слишком мелко и ненадежно? Особенно сейчас, под сенью национальной идеологии великого Медвежутина?

Когда мэр произнес фамилию диктатора, лицо Рытика приняло почтительное выражение. Наклонившись чуть вперед, он без лакейской услужливости, но с готовностью ответил:

— Я в последнее время размышляю о том же. Хватит с меня биржевых спекуляций. Все эти игры на скачках индексов — в конечном счете, торговля воздухом. Если последняя афера с акциями пройдет нормально, я планирую вложить деньги в производство.

Открыв супницу, мэр вдохнул аппетитный шампиньоновый запах. На луноподобной физиономии отца города отразилось блаженство. Взяв порцию супа, он с аппетитом зачерпнул несколько ложек, затем помассировал шею пухлой рукой, и насмешливо произнес:

— Все вы, господа хорошие, грозитесь да собираетесь вкладывать деньги в отечественную промышленность. На словах выходит гладко и многообещающе, а на деле? Что-то не торопитесь. Хотя какие вам еще нужны гарантии? Вертикаль власти мы укрепили, обстановка в стране стабильная, никакой оппозиции нет. Ну, — смущенно запнулся мэр — если не считать «Союза повстанцев»… Но мы этих государственных преступников скоро выловим, не сомневайтесь. А так — что вам еще нужно? Рабочие железной рукой принуждены к труду, стачки и забастовки в прошлом, всю эту митинговщину мы обуздали. РСБ навело в стране порядок. Принят новый КЗоТ, так что с профсоюзами у вас проблем не будет. Да и охрана труда особых средств не потребует. Если от работяг потребуются сверхурочные или еще что — вам стоит лишь попросить… По добровольному согласию это теперь допускается. Хоть с утра и до полуночи. А если директор хорошенько просит, дадут они согласие? Добровольно? Или не дадут, как думаете?

— Наверное, все же дадут… — хитро улыбнулся Рытик, отвлекаясь на мгновение от поджаристого мяса по-бугрунски.

— Куда они денутся! — разразился мэр жирным смехом, подымая стопку дорогого коньяку — На моей памяти еще ни разу в таких случаях не отказывали. А если попробуют противиться, РСБ их сразу… за разжигание социальной розни и политический крайнизм… Так что перед вами — зеленый свет. Ведь благо Рабсии — это благо ее лучших людей, а не какой-то там босой шантрапы…

Мэр лихо опрокинул стопку, и сверкнув золотыми коронками, отправил в рот бутерброд с красной икрой.

— Спасибо вам. Крепкая власть — фундамент бизнеса. — взгляд Рытика был непроницаем.

Коньяк произвел на отца города мгновенное действие, и потому он воскликнул с излишней горячностью:

— Верно! Тем более что верховник Медвежутин зовет страну к конкурентоспособности. А если эти бездельники лодырничают вместо работы и расхищают попусту деньги на социальные подачки — какая тут конкурентоспособность? Вся «социалка» — здравоохрание, образование, краткий рабочий день и прочие радости — войдет в себестоимость товаров, наши фирмы прогорят, страна не получит зарубежные инвестиции. Я даже так скажу: нищета населения — залог богатства и процветания Рабсии. Да, это парадокс, это диалектика — но мы, деловые люди, должны смотреть правде в глаза.

Рытик потупил голову, изображая восхищенное внимание. И мэр, любуясь горкой бутербродов с рассыпчатой икрой сверкающем блюде, не заметил, как по склоненному лицу бизнесмена молнией пробежала гримаса ярости.

— Ох, — рассмеялся мэр, подымая с блюда самый крупный бутерброд — не поздоровилось бы мне за такую дискредитацию нашей национальной идеи, будь я рабочим и скажи это на митинге. Попал бы в два счета в лапы наших костоломов из РСБ.

— Да, хорошо что мы беседуем в кулуарах. — вскинув голову, дружелюбно улыбнулся Рытик.

Собеседники рассмеялись.

— Все же я хотел у вас спросить о другом. — продолжил мэр — Производство ведь для вас дело новое… Может быть, вы не справитесь? Без помощи мэрии и государства?

— Помощь государства никогда не помешает — понимающе кивнул Рытик, и добавил елейным тоном — Конечно, всякая помощь должна быть взаимной. Этого требует элементарная вежливость. Хоть у нас олигархи и равноудалены, но некоторые… удаленнее других, что ли. Не хочу оказаться в их числе. Впрочем, о конкретных деталях нашего сотрудничества мы еще побеседуем..

— Эх, и во все-то вы вкладываете потаенный смысл — мэр недовольно скривил жирные губы, но с удовлетворением потер руки — я всего лишь о вашей квалификации, ни о чем более. Из бескорыстного любопытства.

— Ну, теоретически работа этой отрасли мне известна. Все же не зря я в молодости просидел пять лет за партой в химическом университете. Кстати, мой диплом технолога занял третье место по области, а в те годы это что-нибудь да значило.

— Новое химическое производство… Как вы себе это представляете?

— Практически так… Покупка земли под фабрику бытовой химии обойдется в 1 млн. 248 тысяч таллеров, я уточнил. Цена строительства — два с половиной миллиона. Оборудование — полтора миллиона. Затем — получение разрешения, всякие инспекции, плюс… — Рытик вскинул брови, будто приготовил ребенку приятный сюрприз, но последующую фразу выговорил быстро и без выражения — трехпроцентный благотворительный взнос в в штаб «Единой Рабсии», чтобы дело пошло быстрее…

Мэр, он же — помощник секретаря горкома данной партии, склонил голову набок, и поощрительно подмигнул собеседнику.

— Заключим контракты на поставку химического сырья, пластмассы. — без промедления продолжил бизнесмен — Выпуск продукции и флаконов организуем прямо на месте. Технологическую линию закупим в Алемании, новую. Тут скупиться не следует. Ну, и тут же по городу развернем сеть фирменных магазинов, торгующих нашей продукцией. Она раз в пять будет дешевле, чем привозная. С «Урбоавтотрансом» надо договориться об обслуживании, пусть предоставят нам грузовички для развоза готовой продукции… Вся эта канитель займет где-то года полтора…

— Ну что ж, дерзайте. — мэр вновь принялся за еду, и бросил, как бы между прочим: — А конкретные детали, которые в этом деле касаются нас с вами, обговорим у меня на даче. В воскресенье мы организуем семейный пикник, так что приглашаю.

— Благодарю вас. — понимающе кивнул Рытик, лихо подцепляя на серебрянную вилку кусочек мяса, покрытый золотистой корочкой — У меня еще вот какая просьба. Наш урбоградский покупатель — существо мистическое. Я ему сам удивляюсь — чего он хочет, один черт ведает. Так что для изучения рыночной коньнктуры мне необходим доступ в закрытые архивы мэрии. К документам «для служебного пользования». Требуется ваше персональное разрешение.

— Ну, у вас-то с этим проблем не будет, вы же не уборщица баба Маша — при этих словах мэр презрительно скривился. Уборщицей работала его бабка, переехавшая в Урбоград сразу после революции, из глухой деревни, чтобы учиться на рабфаке. Вспомнив о столь «низком и постыдном» родстве, благородный мэр на секунду помрачнел, однако затем продолжил с улыбкой — зайдите завтра в десять ко мне в кабинет, я вам выпишу…

— От души благодарен. Как вам эти бутерброды? — сменил тему Рытик, указав на серебрянное блюдо — Я, честно говоря, предпочитаю заворачивать красную икру в блинчики… Это древнерабсийское блюдо, и я вам скажу — отменное. Особенно под стакан ледяной водки…

— Предпочитаю коньяк. — ответил мэр, обретая прежнюю веселость — На пикнике угощу вас новой маркой, коллекционной, прямо из дубовых бочек Гишпании. А вы гурман! Мне всегда приятно с вами обедать…

— Мне тоже — черные глаза Рытика излучали дружелюбие — Жаль, что часы отдыха так недолги, и нам придется попрощаться… Благодарю вас.

— Не стоит благодарности. — мэр пьяно качнулся и схватился пухлой рукой за столешницу — До встречи! Желаю вам удачи!

Рытик поднялся со стула, еще раз дружески поклонился мэру, и прошел по ковровой дорожке в гардероб. И только там, стоя перед огромным аквариумом, он почти беззвучно пробормотал сквозь зубы: «Какая сволочь!».

Алые рыбки вылетали под яркие пузырчатые струи из темной пасти грота. Наблюдая за их резвой игрой, он вновь обрел привычное спокойствие.

— Ладно, эмоции в сторону — подумал Рытик — Итак, господин мэр. Что мы имеем с этой скотины? Разинув рот на трехпроцентный откат для его вонючей партии и расставив пошире карман для персональной взятки на пикнике, мэр взамен предоставил мне право поработать в городском архиве. Чтобы я изучил коньюнктуру. И это уже в который раз. Архив — настоящий кладезь. — Арсений Рытик, разведчик Союза Повстанцев, хитро улыбнулся. Почему слово «кладезь» многие склоняют в женском роде? «Кладезь» — он! Колодец по-старорабсийски.

К стеклу аквариума приблизилась диковинная пестрая рыбка. Ярко-красный спинной плавник украшали два черных пятна.

— Ишь, выступает… не иначе, самец перед самкой. Я тоже корчу из себя невесть кого. Целые годы. Живу в особняке, разъезжаю в лимузине, за один ужин выкидываю по триста таллеров, плюс еще эта любовница… Положение обязывает! Ты ведь биржевик, дорогой Рытик. Воротила. «Серьезный человек». Миллионер! Смешно. Миллионы-то чужие. А ответственность — как за собственные. Взялся приращивать подпольную кассу — не говори, что не дюж. А вот рыбок люблю по-настоящему. Эх, как скачут! Аквариум — все ж не темный колодезь. Пещерные рыбы слепы. Их условия жизни определили, какой она будет. Так и у нас, разумных существ… — Рытик вновь посерьезнел — Великий мезлянский ученый, основатель нашей идеологии Марел Карс тысячу раз прав: именно бытие определяет сознание. А там, где сознание пытается управлять бытием — начинается вакханалия лжи. Как сейчас в Рабсии. Но среди этого моря лжи есть кладези подлинной информации. Городской архив, к примеру. Там — скрываемая статистика бездомности и безработицы, данные о доходах и расходах средней семьи, реестр крупных предприятий с числом работающих, документы о реальных собственниках различных СМИ, о теснимых режимом опальных фирмах — потенциальных союзниках подполья. Там отражены и изменения в программах ВУЗов — на первый взгляд мелкие, но позволяющие судить о том, какую бредятину режим на этот раз хочет вдолбить в молодые головы. Там — сводки о положении в полиции, о реальном уровене пьянства и наркомании, и прочая, и прочая. Из рабсийских газет, изолгавшихся насквозь, даже за полгода не выроешь столько, сколько в архиве за пару дней. «Союзу Повстанцев» всегда не хватает информации. Продолжу гнать товарищам сведения через тайник. И все же, основная информация о городе ими получена. Подготовительная работа завершена. Скоро уж начнет дымить из-под пяток у этих подлых скотов, разглагольствующих за коньяком и икрой, что нищета народа — залог богатства Рабсии.

Вспомнив мэра, Рытик брезгиво усмехнулся.

— Впрочем, формально этот мерзавец совершенно прав. Ведь что такое «интересы Рабсии»? Кто их озвучивает? Когда говорят «Рабсия заинтересована», «Рабсия не потерпит», «Рабсия настаивает» — это значит, что «заинтересованы» или «настаивают» ее высшие чиновники. Единая национальная идея всегда служит узкой властвующей группе.

Арсений вспомнил карикатуру времен войны с фашизмом: страна Алемания была изображена в виде девушки, на плечах которой сидел колченогий карлик — фашистский министр пропаганды Хеббельс, и зажав ей рот, орал что-то от ее имени.

— Так и у нас — подумал Рытик — Они зажали рот народу и присвоили монопольное право говорить от его имени. Многие верят, что интересы этих грабителей — действительно интересы Рабсии. Но кроме правящих мерзавцев есть и порабощенный ими народ, есть безгласная интеллигенция, наконец есть мы — Союз Повстанцев. Рано или поздно народ заявит свою настоящую волю.

Заговорщик неспешно подошел к телефону-автомату, набрал номер одного из доверенных брокеров и произнес в трубку:

— Дружище, я вам продиктую курсы акций, прогнозируемые нами на ближайший месяц. Итак, записывайте: фирма «Раско» — 1500 гроблей за акцию, фирма «Симбиоз» — 1750, «Генезис» — 1430, «Циркон» — 1650, и наконец «Формат» — 2000 гроблей за акцию. Продавать следует через десять дней, в оговоренном нами количестве.

Этот брокер был связным между Рытиком и «Союзом Повстанцев». Он действительно торговал акциями. Однако Рытик растворял в их беседах о коммерции кодовые фразы — повод для действий совсем иных. Фирм «Формат» и «Генезис» в Урбограде не было. Упоминание слова «Формат» значило: «Продолжаю черпать в архиве сведения. Передам через прежний тайник», а слово «Генезис», в сочетании с «десятидневным сроком», означало: «Настроения в городе благоприятны, люди нами набраны. Через неделю можно разворачивать здесь революционное подполье. Пришлите для этой цели эмиссара в условленное нами место. С товарищеским приветом, Рытик».

Побеседовав с брокером, Арсений важно прошествовал к хромированному лимузину, ожидавшему внизу. Личный шофер распахнул перед боссом дверь. Разведчик подполья окончательно натянул на природное лицо маску биржевого воротилы, «солидного человека», друга мэра и обладателя миллионного состояния.


План «Генезис» (Продолжение. Рэд.)

Полуденный зной в горах Урбала сменился вечерней прохладой. Рэд чуть откинулся от столика, на сей раз осторожно. Снял с глаза миниатюрный монитор, вытянул руки вдоль тела и отдохнул пару минут, прикрыв глаза. Избавившись от нервного напряжения, подпольщик вновь наклонился над схемой и вооружился монитором.

— Ладно, вернемся от философии к анализу наших кадров. Важны мелочи — подумал он, потирая смуглый высокий лоб узкой загорелой ладонью — Прокалываются всегда на мелочах. Люди должны идеально подходить к выбранной для них работе: по психологии, профессиональным навыкам, образу жизни… К примеру, умеет ли данный человек машину водить? Если у него права на вождение? Без этого на роль водителя его никак не назначишь, пусть даже в остальных отношениях он идеален. Есть ли у него телефон? Есть ли собака? Может быть, он воевал? Возможно, попадал в тюрьму? Если да — за что? Ведь на заключенного по уголовному делу тюрьма накладывает совсем иной отпечаток, чем на политического арестанта… А может быть, человек не в рабсийской тюрьме сидел, а совсем наоборот — свободно ездил за рубеж, и приобрел там связи среди прогрессивных иностранцев? Тогда почему бы не использовать эти связи и дальше? А выглядит он как? Во что верит, что читает? Какую музыку слушает? Как относится к себе, к близким? Вопросы, вопросы…

Когда Рэд отодвинул от себя испещренный надписями лист со схемой, Слунс уже клонился к закату. На листе красовалось более тридцати фамилий — каждый из привлеченных вербовщиками угнездился в подходящей для него графе с обозначением будущей подпольной профессии. Рэд подошел к окну, прислушался. Птицы, замолкшие при зное дня, начали перекликаться в тишине и неге вечерней прохлады. Удлинились тени сосен, стволы их вновь приобрели под косыми лучами янтарно-медовый оттенок. Над ломаной линией, разделявшей вершины гор и небо, появились клочковатые облака, снежно-белые посередине и чуть тронутые розовым спереди, где их касались лучи заходящего Слунса.

Чтобы не утратить физической формы, заговорщик чередовал умственную работу с мышечной. Убрав «Пелену» и спустившись во двор, крытый деревянным настилом, он уделил полчаса колке дров — дело это за проведенные на заимке месяцы стало для него привычным, лишь поначалу мышцы рук болели от выделяющейся молочной кислоты. Затем, оттирая пот со лба, пошел на кухню. Поужинал. Некоторое время наблюдал, как по ребру деревянной бочки бродит котенок — белый, с черными пятнами и круглыми голубыми глазами. Снял котенка с бочки, приласкал, тот довольно замурлыкал, вытягивая шейку. Рэд не очень-то верил в рассказы о том, что кошки нормализуют давление — а вот настроение они действительно приводили в норму. Рэд отдохнул еще полчаса, полностью расслабившись, слыша лишь мурлыканье котенка да мерное тиканье деревянных стенных часов, формою напоминавших домик. Даже задремал. Но его биологические часы работали также четко, как фотографическая память и бритвенно-острый ум. Поэтому ровно в восемь вечера подпольщик проснулся и начал готовиться к поездке.

Он извлек из шкафа разгрузочный жилет со уймой вместительных карманов, и упаковал в него множество полезных вещей: многофункциональный карманный нож, диодный фонарь (работавший также и без батареек, от нажатий руки), зажигалку, тpи таблетки сухого спирта, лупу. Приготовил свой микрокомпьютер «Пелена», способный при необходимости играть роль цифровой фото— и видеокамеры. Флэшку с данными вынул — ее предстояло вшить в рукав куртки, чтобы в случае опасности раздавить одним движением пальцев. Рэд припас фляжку с водой, блокнот, карандаш и авторучку, пилку по металлу, запасные хлопчатобумажные носки, пару носовых платков. В широкие полости жилета, открываемые сверху, он впихнул бинт, флакон йода, другие медикаменты. В один из карманов положил тонкие резиновые перчатки (никаких отпечатков пальцев при внезапном обострении ситуации!), в другой сунул мини-бинокль. Взял охотничьи спички, горящие даже в воде. Запасся короткой свечой — по плану, привезенному Стрижом, ночь приходилось провести в подвале. Неуютно, но что поделаешь — именно так была спланирована операция. Открепив спинку жилета, Рэд положил внутрь длинную и прочную веревку с карабинчиками на концах — на случай, если придется спускаться из окна, с высоты двух или трех этажей. Достал из тумбочки набор игл в плоском футляре, вдел в одну из них черную капроновую нить, а в другую — белую, положил иглы обратно в футляр и сунул его в карман жилета. Необходимо было подумать и о запасах еды. Более всего походили сухари — не портятся, не надо разрезать, можно есть на ходу. Рэд сложил их в полиэтиленовый пакет, бросил туда еще пару пустых пакетов — могут пригодиться. Карту и компас брать не стал — он хорошо знал местность и ориентировался по природным приметам. От заимки лесника до ближайшего полустанка было около семидесяти рабсийских верст. Завтра утром Рэду предстояло одолеть это расстояние пешком (ходил он без устали), и отправиться в Урбоград на пригородных электропоездах, с двумя пересадками. Поездка должна была завершиться вечером, почти ночью. Ночевать планировалось в подвале одного из домов, примыкающих к станции, а следующим утром — отправляться на явочную квартиру, предоставленную сочувствующим горожанином. Зовут его, кажется, Алексей Чершевский. Стоп! А не родственник ли это знаменитого писателя Николая Чершевского, чьи философско-детективные романы я так любил читать в юности?

— Ну да! — вскричал Рэд вслух — Все сходится.

Ведь среди участников операции «Генезис» упоминался Николай, двоюродный брат Алексея. Рэду просто не пришло в голову, что урбоградский связник и всемирно известный писатель — одно и то же лицо. Заговорщик был сбит с толку тем обстоятельством, что Николай Чершевский долгое время жил в столице, в Моксве — он и воспринимался всеми, как столичная знаменитость. Однако его книги еще пять лет назад вызвали раздражение «семьи» верховника Дельцина — и писатель лишился выгодных контрактов. По слухам, ему угрожали. Он был вынужден завершить очередное журналистское расследование и уехать в глухую провинцию, переключившись с детективного жанра, задевающего слишком многих, на сочинение исторических романов и научной фантастики. Каким счастьем для Рэда было побеседовать с этим человеком, которого он мечтал увидеть еще с тех времен, как был мирным желторотым студентом Бермского политехнического института. Да, наряду с тяготами подпольщик получает иногда от жизни такие призы — возможность общаться с людьми неординарными, выдающимися. Да кому, кроме Союза Повстанцев, мог сочувствовать писатель-гуманист, учивший в своих книгах: «Тупая государственная жестокость должна быть наказана. В противном случае наступает эра всепозволенности». Пусть эти слова относились в его книге к другой стране и времени, но умный читатель без труда переносил их на современную Рабсию. Власти тоже понимали это — потому литератор и оказался в провинциальной урбоградской ссылке.

Подготовившись для завтрашней поездки, Рэд вышел во внутренний дворик, зачерпнул ведро воды из колодца — она казалась свинцово-серой. Сумерки уже окутали местность, Слунс зашел за горы, но его свечение слабо освещало окрестности, отражаясь от сгустившихся клочковатых облаков. «Если утром начнется гроза, будет плохо» — подумал Рэд. Он огляделся. Было тихо — цикады еще не начали ночного концерта, птицы уже умолкли. На веревках, протянутых через двор невдалеке от сарая, висели голубоватые, в цветочках, пододеяльники и белые простыни. Дул легкий ветерок. Сквозь почерневшие доски дворового настила пробивалась темно-зеленая мурава.

— Слабенький росток способен, в своем неудержимом росте, прорвать асфальт. Так и наш Союз Повстанцев, и вообще любое прогрессивное движение — помыслил заговорщик — какие бы запреты и репрессии ни висели над ним, он пробьется к свету. Ибо в нашем ростке — жизнь, тянущаяся к свету и росту, а из мертвой серой толщи, что противостоит ему, давно ушло все живое. Осталась мертвая масса, растрескивание которой — дело времени.

Рэд взял ведро с водой и прошел обратно к двери, мимо деревянных низеньких лавочек (на них лежали самодельные корзины, сплетенные лесником их ивовых прутьев). Придя, зашил флэшку с данными в рукав неприметной джинсовой куртки, что решил одеть поверх жилета. Расстелил постель. Он решил заснуть ровно в десять вечера. Однако самодисциплина на этот раз долго не могла одержать верх над бессонницей.

— Эра всепозволенности — повторил про себя Рэд, то так то эдак устраивая голову на пестрой лоскутной подушке, набитой сеном. — Лучше и не скажешь. Людские истории, прочитанные мною в досье, рисуют целую панораму лжи и насилия, царящего в Рабсии. Но один случай почему-то особенно крепко запомнился. Трудно меня чем-то поразить, я ожидаю от этих мерзавцев чего угодно… Но вот эта трагедия с сыном торговца Сироткина… Она страшна не столько жестокостью, сколько типичностью. Каждый кусочек этой истории знаком и привычен для рабсиян, но в целом история кошмарная. — Рэд перевернулся и натянул одеяло на глаза, воспоминание о прочитанном мучило его — Двадцатипятилетний аспирант, подающий большие надежды молодой ученый… непьющий, не наркоман… совершенно равнодушный к политике… вышел в собственный двор готовиться к экзамену, со словарем и тетрадью в руках. Полицейские совершали плановый обход… А Медвежутин давно развязал им руки и позволил любой произвол на гражданами. То есть разрешения с печатью конечно не было, но кому же можно пожаловаться, коль в стране нет оппозиционной прессы (а он ее удушил), нет независимых партий и движений, если правозащитники поставлены под контроль РСБ? Неудивительно, что полицейские мерзавцы распоясались вконец — «диктатура закона» стала диктатурой бандитов, переодетых в форму. Вот они и задержали парня, объявив «пьяным» (от самих пахло спиртом!)… Чтобы выколотить деньги, как у них принято. Карманы задержанного были пусты — не было денег, но не было и документов. Он показал пальцем, в каком подъезде живет. Не помогло. Забрали. Кстати, рядом оборванный пьяница приставал к девушке — но его не тронули, что с него возьмешь, да и на драку можно нарваться… Хм… До этого момента все вполне типично, с этим сталкивались многие рабсияне. Медвежутин хвалится что обуздал преступность, а на деле — сделал ее организованной, вооружил дубинками, выдал погоны и дал право стричь граждан, как овец — какое уж тут обуздание! Хуже, чем при Дельцине. Тогдашние уголовники не всякого прохожего смели тронуть средь бела дня! Но случай обычен, в общем-то… Избиениями в пункте милиции, в ответ на просьбу предъявить удостоверение и объяснить причину задержания, как это положено по УПК, тоже мало кого удивишь. И тем, что абсолютно трезвого, но в кровь избитого человека везут в вытрезвитель — не удивишь тоже. Да и туберкулезом, что распространен в подобных местах. Отец хлопотал, недоразумение выяснилось, сын был отпущен, но уже нес в себе смертельные бациллы, и спустя несколько месяцев умер. «Недоразумение». Можно ли назвать убийство «недоразумением»? И кто же убил парня, в конечном счете? Пьяный полицейский, задержавший его чтобы ограбить — или все же верховник Медвежутин, сделавший Рабсию полицейским государством, в коем гражданин бесправен?! — Рэд вспомнил бледное морщинистое лицо Сироткина-отца: потеряв единственного сына, тот вмиг поседел, большие серые глаза поблекли, и глазницы напоминали ввалившиеся ямы… Воздастся Медвежутину за его эру всепозволенности. Воздастся! Все больше непреклонных и яростных мстителей вырастает под дубинками его опричников…

Прошло полчаса. За окном вовсю заливались цикады, на кухне мерно тикали часы, на кровать забрался котенок, бесцеремонно пройдясь по ногам подпольщика, который все не мог заснуть, пораженный историей несчастного Сироткина. Наконец, возмущение Рэда было одолено усталостью, и дремота подкралась к нему. Ветхая мебель комнатки приобрела в глазах заговорщика расплывчатые очертания. Последние отрывочные мысли («Я уверен в победе… Завтра — в дорогу… Послезавтра увижу самого Николая Чершевского… Глубоко чту его. Спать… Спать…») — сменились глубоким сном, со сновидениями яркими и цветными.

ГЛАВА III

Планета Мезля.

Рабсийская Федерация.

4004 год бронзового века.

14 авгутса. Пятница


Не преступление, а гражданский долг (Братья Чершевские)

Рэд не ошибся: дать ему приют согласился врач Алексей, двоюродный брат знаменитого Николая Чершевского, заслуженного деятеля искусств Савейского Союза, автора повести «Пятнадцать моментов войны». По этому произведению был создан сценарий лучшего савейского фильма о разведчиках. В это утро (в тот самый момент, когда Рэд пробирался от лесной заимки к полустанку сквозь заросли некошеных, в рост человека, трав) — братья сидели за круглым обеденным столом из резного дуба и весело смеялись. Семейный завтрак подходил к концу, изумительно вкусная форель по-гишпански была уже съедена, на красно-золотой скатерти не осталось столовых приборов.

— Это уморительно! — басисто хохоча и утирая набежавшие слезы, вымолвил шестидесятилетний литератор. Справившись наконец с приступом смеха, он разгладил колючую седеющую бороду, и обратился к брату: — ты только посмотри, Алеша, какой совет мне прислал очередной доброжелатель! Он, видишь ли, рекомендует написать детектив «современный в полном смысле слова». То есть бездумный боевичок, где у чужих берегов выплывает боевой пловец, за спиной у коего висит ручной пулемет, в одной руке зажат чемодан штатовских таллеров, а в другой — 20 килограммов эксплонида. — писатель подчеркнул интонацией букву «д» в названии взрывчатки.

— Ха-ха-ха — залился звонким смехом сорокалетний Алексей. — Великолепный совет!

— Советчику и невдомек, — с улыбкой продолжил Николай — что название этой взрывчатки оканчивается на «т». О сюжете я уж не говорю. Оказавшись на чужих берегах, пловец «мочит» плохих парней (естественно, зарубежных), знакомится с королевой красоты, исполняющей танец живота в местном кабаре, а потом пресловутым «эксплонидом» взрывает дом, где живет главарь мафии, некогда похитивший красотку из Рабсии. Влюбленные б


Содержание:
 0  вы читаете: Расстановка : Константин Рольник  1  Пролог : Константин Рольник
 2  ГЛАВА I : Константин Рольник  3  ГЛАВА II : Константин Рольник
 4  ГЛАВА III : Константин Рольник  5  ГЛАВА IV : Константин Рольник
 6  ГЛАВА V : Константин Рольник  7  ГЛАВА VI : Константин Рольник
 8  ГЛАВА VII : Константин Рольник  9  ГЛАВА VIII : Константин Рольник
 10  ГЛАВА IX : Константин Рольник  11  ГЛАВА X : Константин Рольник
 12  Использовалась литература : Расстановка    



 




sitemap