Фантастика : Социальная фантастика : Чужая в чужом море : Александр Розов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Чужая в чужом море.

Книга 1. Мнимый натурализм.

=======================================

1 — РЕТРОСПЕКТИВА.

Дата/Время: 23 февраля 20 года Хартии. Полдень

Место: Меганезия. Тинтунг. Лантон–Сити,

Офис правительства Меганезии.

=======================================

Майор Райвен Андерс подошел к стодюймовому телеэкрану на стене, и начал уверенно работать указкой, периодически меняя кадры, по ходу своей обзорной лекции.

— Если вы сядете на самолет в Александрии и полетите далеко на юг вдоль 30 меридиана, то сразу после озера Ниика, примерно на 7 градусов южнее экватора, увидите справа по курсу — хребет Итумбо, слева — одиночную гору Нгве высотой 2500 метров, а прямо — еще одно озеро, Уква. На его северном берегу стоит деревня Кумбва, столица непризнанной Республики Мпулу. Если вы ищете неприятности — приземляйтесь тут, и вы их получите. Здешние горы очень богаты рудами бериллия и лития. С остальным дело обстоит гораздо хуже. Территория Мпулу — около 50 тысяч кв. км. – это, в основном, холмистая саванна с рискованным земледелием. Население колеблется между полутора и двумя миллионами, в зависимости от природных и политических событий, после которых делается подсчет. Средний мпулуанец живет всего на 40 центов в день, но ухитряется дотянуть (в среднем) до 35 лет – при условии, если он не помер в первый год жизни (а это случается с каждым десятым новорожденным). До 50 лет здесь доживает лишь каждый двадцатый, половина населения – это дети и подростки до 16 лет, а половина взрослого населения не имеет работы (и лишена средств существования). Те, у кого работа есть, заняты в аграрном секторе, в транспорте, или в армии. Промышленность здесь отсутствует, образование — тоже (но каждый пятый умеет читать по слогам, писать печатными буквами и считать до десяти). Официальный язык в шутку считается английским (это смесь pidgin english с языками банту). Форма правления – республиканская. Один раз даже были выборы, но непонятно, как из этих выборов произошло правительство генерала Ватото.

— Это все? – спросил Эрнандо Торрес.

Райвен покачал головой

— Нет, сен координатор. Это — аннотация. А «все» занимает примерно 40 гигабайт, из них полста мегабайт — это текст с иллюстративной графикой, а остальное — видеоматериалы. Мне не ставилась конкретная задача, поэтому я не мог подготовить тематический…

— Ясно, — перебил Торрес, — Вы сами были в этой стране?

— Нет. Полковник Акиока считал, что в моей поездке туда нет необходимости.

— Кстати, почему он ушел в отставку?

— Потому, что директор INDEMI покидает пост при смене координаторской команды.

Торрес покачал головой.

— Майор, я спрашиваю, почему он ушел не только с поста, а вообще из разведки, хотя мог вернуться на майорскую должность, или пойти преподавать в высшую спецшколу.

— Бюджет, — коротко сказал тот.

Координатор кивнул и задумчиво потер ладонью подбородок.

— Вы тоже считаете, что INDEMI не может выполнить свои задачи при таком бюджете?

— Меня не ориентировали на финансовый анализ, — ответил Райвен.

— Но это не значит, что у вас отсутствует собственное мнение, верно?

Майор ответил только после некоторой паузы:

— Безопасность — это такой же товар, как бананы. За меньшие деньги вы купите меньше бананов. Сколько–то вы сможете купить даже на 50 сантимов, но хватит ли этого, чтобы не склеить ласты от голода, вот в чем вопрос.

— Вы считаете, что не хватит? – поинтересовался Торрес.

— Я считаю, что если общество стало за последние три года в полтора раза богаче, то ему следует увеличить расходы на безопасность или, хотя бы, сохранить их уровень, но не уменьшить на треть, как это сделано в вашей программе, сен координатор. Мне понятно, что за счет подобных сокращений и выигрываются электоральные конкурсы, но я боюсь, что в данном случае такая экономия может выйти обществу боком.

— Мой вопрос был не об этом, — заметил координатор, — Я спросил: хватит или нет.

— Майор Крэмо, которого вы взяли в команду, считает, что хватит, — ответил Райвен.

— Его мнение мне известно. Я спрашиваю ваше.

Майор Андерс снова сделал паузу и ответил очень осторожно:

— Все зависит от того, верна ли его идея о бридинге безопасности. Если купить бананы на 50 сантимов, то, что с ними не делай, их больше не станет. Но если купить картофель на 50 сантимов, и потратить еще 50 сантимов на полевые работы, то картофеля станет на 5 фунтов — он размножится. Я не знаю, похожа безопасность на бананы или на картофель.

— Как на счет эксперимента? – спросил Торрес.

— Практика – критерий истины, — согласился Райвен, — я желаю успеха коллеге Крэмо.

— А вы не хотите сделать что–то большее, чем пожелание успеха?

— Я не ухожу в отставку, — заметил тот, — Буду работать под его руководством, а там…

— Он рекомендовал мне сделать наоборот, — перебил координатор, — Аурелио Крэмо готов остаться майором, если полковником INDEMI станет Райвен Андерс.

— Вот как? Он начал сомневаться в своей программе по разведке и безопасности?

— Нет. Он просто считает, что вы – лучший. По опыту, по квалификации, и так далее.

— Это как–то связано с оперативной разработкой по Республике Мпулу?

— В известной степени, майор. По крайней мере, далеко не в последнюю очередь.

— Странно, — сказал Райвен, — Для обеспечения доступа к бериллию и литию в этой стране квалификации и опыта коллеги Крэмо более, чем достаточно. Продовольствие за недра – это хрестоматийная комбинация, ее преподают офицерскому составу в разведшколе.

— Мне говорили, что вы феноменально догадливы, — сообщил координатор.

Райвен заложил руки за голову и сосредоточенно посмотрел на потолок, как будто там могла быть написана какая–то подсказка. Казалось, что он действительно читает что–то с этой чистой белой поверхности. Через четверть минуты, он решительно сказал:

— Разработка предполагает нечто существенно большее, чем просто временный источник дешевого сырья для производства лития и бериллия. В Мпулу будет выполнен пилотный проект, проверяющий идею бридинга в разведке, применительно к активным операциям.

— Меня не обманули, — констатировал Торрес, — так вы принимаете руководство?

— Обычно в таких случаях дают сутки на размышление, — проинформировал майор.

— Я бы дал, но вы так быстро думаете, что они вам ни к чему. Зачем транжирить время?

— Мой ответ: нет, — сказал Андерс, — Морской закон: капитана в шторм не меняют. Но если вы и коллега Кремо считаете мой опыт полезным, то я готов полностью взять на себя руководство проектом «Мпулу».

— На каких условиях? – спросил Торрес.

— На обычных. Я принимаю дела так, как есть. У кого полный файл проекта «Мпулу»?

— Он вот тут, — ответил координатор, похлопав ладонью по одному из лежащих на столе ноутбуков.

=======================================

2 – ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ.

Дата/Время: 1 сентября 22–го года Хартии. Раннее утро.

Место: США, Сиэтл,

Офис «Репортеры без границ».

=======================================

Касси Молден сделал шаг ей навстречу и отвесил изящный поклон.

— Спасибо, что нашли время зайти, мисс Ронеро.

— Нет проблем, — ответила Жанна, — у меня 4 часа до рейса на Гонолулу. Исходя из этого, Нико, видимо, и просил меня выбрать время, чтобы встретиться с вами.

— Нико Маркони, шеф–редактор «Green World Press»? – уточнил Кассии, и после ее кивка, добавил, — да, я просил его. А он, соответственно, попросил вас. Присаживайтесь. Кофе? Чай? Что–нибудь покрепче?

— Кофе, — сказала она, занимая удобное кресло напротив окна, из которого открывался прекрасный вид на башню Space–needle, наводящую на мысли об экзотической любви между летающей тарелкой и гигантским одуванчиком.

— Лидия, принесите, пожалуйста, два кофе, — произнес Касси в селектор и прошелся по кабинету, как будто, не зная с чего начать разговор. Жанне не нравился этот стиль, она полагала, что таким путем гостя хотят заставить раскрыться. Она молчала из принципа. Пусть он заговорит первым. И действительно, он не выдержал этой длинной паузы.

— Вы смелая женщина, мисс Ронеро. Вы летите в Меганезию, предварительно сделав публичное заявление о том, что не верите их координатору Торресу.

— Я не делала такого заявления, — возразила она, — Я просто сказала, что желаю проверить его рассказы на месте, в его стране.

— По моему опыту, — сказал Касси, — когда речь идет о тоталитарных режимах наподобие меганезийского, заявленное желание проверить слова лидера… или фюрера… это то же самое, что публично обвинить его во лжи. Тем более, после этого инцидента с пилочкой для ногтей в студии… Я имею в виду, когда вы случайно ранили Торреса в шею…

— Это была царапина, — перебила Жанна, — Вы же видели эту пресс–конференцию. Он сам предложил мне убедиться, что его ошейник безопасности невозможно просто так снять. Как и ошейники заключенных на меганезийской каторге. Это кстати, о проверках. Он не обиделся, что я ему не доверяю. А эта царапина на шее стала для него просто поводом со мной пофлиртовать. В общем, нормальная реакция нормального мужчины.

Касси провел ладонью по своей красиво подстриженной бородке.

— У вас с ним…

— … Ничего не было, — перебила Жанна, — Если не считать бутылки вина, которую мы с ним выпили в кабачке недалеко от студии. Мне уже так надоел этот дурацкий вопрос.

— Извините, — Касси сокрушенно развел руками, — Просто репортерская привычка…

В кабинет зашла флегматичная длинноногая девушка в строгом деловом костюме, и поставила на стол поднос с двумя чашечками и сахарницей.

— Спасибо Лидия, — сказал он уже ей в спину и снова повернулся к Жанне, — …Я только хотел сказать, что тоталитарным лидерам свойственно коварство.

— Знаете, мистер Молден, это же смешно. Координаторские полномочия в Меганезии длятся ровно 1111 дней, и ни минутой больше, а у Торреса уже прошла большая часть этого срока. Потом он просто вернется в свой туристический бизнес. Если хотите знать, он больше говорил о проекте суборбитальной авиалинии для туристов, чем о политике. Все шесть координаторов до него, после окончания срока, возвращались в свой бизнес. Вернее, нет, пятый координатор пошел преподавать менеджмент в университете.

— Не буду спорить, — согласился Касси, — Вероятно, вы знаете их законы лучше меня. Но, кроме законов есть еще практика. Например, термоядерные взрывы над океаном. Как я понимаю, вы из–за этого и решили посетить Меганезию именно сейчас. Я имею в виду, данные о начале развитии мощного южно–экваториального циклона на 110–й долготе.

— Да, — подтвердила Жанна, — Активисты «Green World» информируют, что в Меганезии планируется уничтожении этого циклона. Впервые они применили для этого водородную бомбу около 10 лет назад и ни тогда, ни сейчас не делали из этого секрета. Наблюдатели допускались на кратчайшую безопасную дистанцию. Я надеюсь присоединиться к одной из групп наблюдателей. Кроме того, я хочу посмотреть Меганезию своими глазами.

— Есть информация, что и тогда, и следующие два раза, и сейчас главная цель подрывов т.н. «L–bomb» — вовсе не ликвидация циклонов, а нечто совсем иное, — сообщил Касси.

Жанна вздохнула и сделала глоточек кофе.

— Извините за грубость, мистер Молден, но я очень не люблю этих заходов издалека. От них на милю пахнет враньем. Я всегда говорю прямо и называю вещи своими именами. Если вас устраивает такой подход, давайте так и делать. А если нет…

— Я понял вас. Буду говорить прямо. Каждый год в экваториальной части Тихого океана возникают десятки мощных циклонов, но обычно они проходят мимо густо–населенных островов. Это что–то вроде бильярда вслепую: мало шансов закатить шар в лузу, так что, как правило, циклон проходит пару тысяч миль и рассеивается над океаном, не причинив никому вреда. Но если вы уничтожили циклон, то всегда можно сказать, что в противном случае он, блуждая по океану, разрушил бы города и поселки на каком–нибудь острове.

— А есть доказательства обратного? – спросила Жанна, — В смысле, что говорят ученые о том, как прошли бы эти циклоны, не будь они разрушены?

— Сложный вопрос, — ответил Касси, — Я уже сказал: циклоны блуждают. Им свойственна некоторая непредсказуемость траекторий. Одни ученые говорят так, другие иначе.

— Я в любом случае против применения ядерных взрывов, — сказала она, — Но давайте, все же, уточним: вы предлагаете мне поискать скрытые мотивы, или…?

Касси сделал отметающий жест ладонью…

— Скрытый мотив известен. Они хотят отвлечь внимание от истории с «Меганезийскими бананами». Это — растения–мутанты, созданные в нацистской лаборатории…

— Я знаю, что это такое, — перебила Жанна, — В Танзании, на рынке в Мбея, их продают, несмотря на запрет. Это просто большие маслянистые бананы. Еще одна трансгенная культура, которая дает хорошие урожаи. При чем тут какие–то нацистские лаборатории?

— Давайте я изложу по порядку, — сказал Касси, — Как вы знаете, после II мировой войны, некоторые нацистские преступники скрылись в странах тихоокеанского региона. Один из них — доктор Зигмунд Рашер, проводивший варварские эксперименты по воздействию на человека холода и вакуума. Он проверял связь генетики человека с сопротивляемостью этим факторам. Считалось, что Рашер умер в 1944, но недавно были обнаружены свежие следы его деятельности в Англии и Центральной Африке. Эти следы ведут в Меганезию, где находится центр созданной им неонацистской организации.

— Я что–то не поняла. Ведь этому Рашеру должно быть больше ста лет.

— Значительно больше. Он — один из самых старых людей, живущих ныне на планете. Но это только одна маленькая деталь, а общая картина… — Касси сделал многозначительную паузу и положил на стол толстую полноцветную газету, — читайте сами.

Жанна сделала еще глоток кофе и пробежала глазами заголовок и анонс.

— — — — — — — — — — — — — — —

«Daily Mirror», Лондон. «Преступная генная инженерия. 100 лет под знаком свастики».

Черная биоинженерия. Нацистский врач–убийца Рашер пьет жизнь из своих жертв.

Меганезия и хартия неофашизма. Военные патрули Waffen–SS на «островах свободы».

От Бенито Муссолини до Микеле Карпини. Итальянский неофашизм шагает в ногу.

Коричневый коммунизм. «Римское чудовище» Сю Гаэтано выводит расу сверхлюдей.

Остров ужаса в Тихом океане. Черные и белые рабы для «ученых» — неонацистов.

Неонацизм в сердце Англии. Загадка доктора Линкса, идеолога «научного» расизма.

Трагедия Африки. Кто вы, команданте Хена? Блицкриг фашистского режима в Мпулу.

Расправа с «Red Cross and Red Crescent». «Низшие расы» — это еда. 5000 жертв за день.

«Чистая» мега–бомба обер–фюрера Торреса. В каком мире вы проснетесь завтра?

— — — — — — — — — — — — — — —

Она вздохнула и отложила газету в сторону.

— Вы меня удивили, мистер Молден. Какой нормальный человек поверит написанному в «Daily Mirror»? Это же ультра–желтизна, по сути — таблоид, узорчатая туалетная бумага.

Касси покачал головой.

— Там есть ссылки на серьезные издания, показания очевидцев, официальные документы, акты международных комиссий и, наконец, фото–факты. Начните с них.

— Ладно, — Жанна еще раз вздохнула и стала просматривать фотографии.

Фото 1: «1943, Нацистский преступник, доктор Зигмунд Рашер».

Фото 2: «1942, концлагерь Дахау. Доктор Рашер убивает свою жертву замораживанием».

Фото 3: «Доктор Рашер сегодня. Старейший монстр на Земле».

Фото 4: «Концлагерь Такутеа, Меганезия. Голые узники за колючей проволокой».

Фото 5: «Заключенная концлагеря Такутеа на последней стадии истощения».

Фото 6: «Концлагерь Такутеа. Черепа жертв, сваленные на берегу острова».

фото 7: «Африка. Кости 5000 людей «низшей расы». Жертвы команданте Хена».

Фото 8: «Рим. Последствия террористического акта, произведенного Сю Гаэтано».

Фото 9: «Меганезия. Как выводят «сверхчеловека». Женщина–инкубатор в гетто».

Фото 10: «Взрыв меганезийской «чистой» бомбы во время войны за Клиппертон».


— Фото №5 я уже видела!– решительно сказала Жанна. На фото была группа офицеров в форме ВМФ Меганезии вокруг электронных весов, на которых стояла ужасно худая голая чернокожая девушка, почти подросток. Табло весов показывало 36,89 кг. Офицеры весело улыбались. Лишь один (анфас к фотографу) смотрел на табло с серьезным видом.

— Вполне возможно, — Касси кивнул, — Этот кошмар уже опубликован в нескольких масс–медиа. Если я не ошибаюсь, его даже показывали по ABC.

— Я видела это не в медиа. Это фото из частного фото–альбома. Оно имеет к концлагерю меньше отношения, чем… — Жанна на миг задумалась в поисках аналогии, — Чем башня Space–needle к инопланетянам.

— Гм… В чьем фото–альбоме, если не секрет?

— В частном — значит не в публичом, — отрезала Жанна, — Владелец альбома не давал мне разрешения обсуждать с прессой его фото. Уж извините, это — этика.

— Знаете, мисс Ронеро, у многих нацистских офицеров в частных альбомах были фото из концлагерей. Я хочу сказать, что такое фото не может быть частным делом.

— Ни это фото, — медленно сказала канадка, — ни состояние девушки на нем, не имеют ни малейшего отношения ни к какому концлагерю. Я понятно выразилась?

— Да, — ответил Касси, — Непонятно только, почему вы в этом так уверены.

Жанна одним глотком допила остывший кофе.

— Не хочу показаться грубой, мистер Молден, но у вас меньше причин не доверять мне, чем у меня – не доверять вам. Одно фото из десяти – точно фэйк. Два фото 40–х годов не имеют отношения к делу. Теракт в Риме, термоядерный взрыв над океаном и одна из ста локальных войн в Африке — притянуты за уши. Женщина–инкубатор – тоже. По восемь близнецов рождалось и в США: Хьюстон, 1998 и Бэлфлауэр, 2009. И что бы помешало сделать такую же надпись под фотографиями их мам? Разве что, страх, что затаскают по судам. Пирамида черепов на берегу острова – это, извините, Голливуд. Итого: из всей этой кучи, только два фото имеют значение, и только вместе: долгожитель Рашер и эти заключенные за колючей проволокой. Если первое не связано со вторым, то мы имеем просто факт геронтологии (редкий, но не уникальный). В журанале «Nature»…

— А сами по себе голые люди за колючей проволокой? – перебил Касси.

— Я знаю частный нудистский пляж во Флориде, который обнесен такой же колючкой, да еще и под напряжением – чтобы не лезли папарацци. Даже специальная табличка висит.

Касси трижды хлопнул в ладоши.

— Браво, мисс Ронеро. Вы отправили «Daily Mirror» в нокаут в первом же раунде. Все это было бы верно – если бы не свидетельство репортера, который пытался выяснить, что же на самом деле происходит на острове Такутеа. Збигнев Грушевски из «Trwam–media». Он едва ушел оттуда живым. Его чуть не схватил военный патруль Waffen–SS, потом в него стреляли, ему пришлось бросить лодку в открытом море. Он бы точно погиб, если бы не рыбак–полинезиец, который вытащил его из воды и вывез, спрятав под кучей рыбы.

— И этот поляк привез кучу фото, — с неприкрытой иронией продолжила Жанна, — Патруль белокурых бестий в черной форме со свастиками и серебряными черепами на лацканах, ствол пулемета, нацеленный прямо в камеру и, конечно, штрихи трассирующих пуль, как по заказу, летящих мимо цели. Кстати, последнее – это типичная ошибка таких жуликов. Если фото–оператора обстреливают, то картинка трасс выглядит иначе, а именно…

— Стоп! – Касси поднял верх ладонь, — Позвольте ответить. Грушевски не привез никаких фото. Аппаратуру ему пришлось бросить, и он несколько часов пробыл в морской воде. Потом он сдался меганезийской полиции на острове Атиу, и ждал дубликат паспорта из Польши – тот паспорт, что был у него в кармане, превратился в мокрую промокашку.

— Вот как? И полиcменам он, конечно, не стал рассказывать эту историю?

— Напротив, мисс Ронеро. Он все рассказал и написал официальное заявление.

— Сомнительно, — произнесла она.

— Это я как раз проверил, — сообщил Касси, — Мне добыли копию этого заявления, а его оригинал лежит в полицейском участке на Атиу без всякой реакции властей.

Жанна задумчиво покрутила в руке пустую кофейную чашечку.

— Пожалуй, это уже становится интересным…

=======================================

3 – ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ.

Дата/Время: 1 сентября 22–го года Хартии.

Место: США, Гавайи — Меганезпия, Ист–Кирибати,

Гонолулу, Ала–Ваи – Пальмира, Большой мост.

=======================================

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна Ронеро, Green world press. Репортаж №1.

Aloha, foa. На пути в страшную Меганезию.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Меганезийский округ Ист–Кирибати соприкасается со штатом Гавайи, США, не на 15 параллели Северной Широты, как записано в Сайпанском Пакте, а прямо в яхтенной гавани Ала–Ваи, которую можно увидеть из окон высотных зданий Гонолулу. Именно Здесь швартуются легкие флаеры–амфибии меганезийской ассоциации «Waikiki Mega Rickshas» (WMR), конкурирующей с американской компанией «HAL» за пассажиров южного и западного направлений. «WMR» в два с половиной раза дешевле, но «HAL» летают почти вдвое быстрее. Кто из них безопаснее — никто точно сказать не может.

Таксист, который везет меня из Honolulu International Airport в Ala Wai Yacht Harbor, шутит: «Конкуренция рулит! За 10 лет наши авиа–перевозчики скинули 20 процентов цены, а меганезийские этажерки прибавили 30 узлов скорости». На мой осторожный вопрос: «Почему этажерки?» он коротко отвечает: «Увидите, мисс», и смеется…

Когда я вижу этот флаер, пришвартованный к пирсу, то решаю, что он похож, все–таки, скорее не на этажерку, а на 30–футовый прогулочный катер с остекленным салоном и дизайном «Hi–Tech». Если следовать этой аналогии, то поперек катера, над ютом и над баком, приделаны по овальному крылу (так что, если смотреть сверху, вся конструкция оказывается похожа на литеру «H»). Кроме того, над ютом торчит высокий киль, а над баком – труба, похожая на турбореактивный агрегат обычного авиалайнера. Этажерка стоит на воде, у пирса, делая вид, что она действительно катер. Впрочем, по борту идет яркая надпись зеленым по белому: «US Honolulu – MZ Palmyra–Atoll — MZ Lanton – MZ–Tonga–Nukualofa — NZ Auckland». Не верится, что эта штука может пересечь по воздуху половину Тихого океана (пусть и с тремя посадками), но видимо, все–таки, может.

Рядом с этим флаером, двое копов–янки болтают с гавайцем, одетым в лимонно–желтые шорты и пеструю красно–бело–черную рубашку. Я отвлекаю их от этого занятия своим вопросом: «Где тут регистрация, контроль, посадка и все такое». Оказывается, прямо здесь. Копы фиксируют мой выезд из США. Субъект в желтых шортах, оказавшийся не гавайцем, а меганезийским пилотом, смотрит на листок, который я распечатала, когда покупала по интернет место на этот рейс, улыбается, и говорит: «Ваше место 3B. Это правое кресло с левой стороны. Хотите — проходите, садитесь, а хотите – постойте пока здесь, покурите или позагарайте. Мы полетим (он смотрит на часы) через 24 минуты».

Постояв четверть часа, и послушав болтовню пилота с копами (о девушках и о барах, в которых этих девушек лучше всего клеить), я лезу в салон флаера. Внутри он похож на маленький автобус. По пять рядов двойных кресел справа и слева. Кабина водителя отделена от салона только прозрачной полу–перегородкой. В хвосте дверца. Табличка «WC». Под ней плакатик: «Don’t use the toilet for exit! Hole is too narrow!». Юмор…

Я улыбаюсь, устраиваюсь на месте 3B, засовываю свой небольшой багаж под кресло, предварительно достав ноутбук и кое–какие бумажки, которые намерена прочитать по дороге, и настраиваюсь на работу. Все–таки, я уже на борту меганезийского судна….

Еще несколько минут. Пилот занимает водительское кресло, бросает короткий взгляд в салон (19 мест из 20 заняты и, видимо, больше ждать уже некого), и громко объявляет:

«Aloha, foa! Мы летим на Пальмиру, потом в Лантон, потом на Тонга, и финишируем в Окленде, на Аотеароа. Если кому–то это не подходит, лучше скажите об этом сейчас!».

Одни пассажиры смеются, другие растеряно молчат. Я присоединяюсь к первым. Затем раздается негромкое гудение, за окном видно, как быстро удаляется берег острова Оаху. Этажерка отрывается от воды и, постепенно набирая высоту, разворачивается к югу. Я открываю новый файл на своем ноутбуке и пишу: «Меганезия: первые впечатления». Личных впечатлений пока нет — до атолла Пальмира 800 миль. Еще раз перечитываю памятку от правительства США (специально для туристов, прилетающих на Гавайи):

***

Note: Меганезия, как страна с экстремистским политическим режимом, признана особо неблагоприятной для туризма. Отправляясь туда, вы подвергаете свою жизнь опасности!

***

Затем я начинаю листать цветной буклет «Welcome to Meganezia» с фото атоллов. Мое занятие тут же привлекает внимание соседей. Слева, у окна — молодой парень, судя по эмблеме на футболке (зеленое колесо с синим ободком и надписью «HPU — Holomua Me Ka Oiaio»), студент Hawaii Pacific University. Справа, через проход — мужчина лет 30, в деловом костюме, похожий на страхового агента. Он–то и начинает разговор…

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

— Эти меганезийцы мягко стелют, не так ли? — сказал он, кивая на буклет.

— Выглядит красиво, — согласилась Жанна.

— Красиво. Пока не столкнешься с INDEMI.

— А что это такое? – спросила она.

— Это меганезийское гестапо, — пояснил страховой агент, — тех, кто попал к ним в когти, больше никто никогда не видит.

— А вы уже бывали в Меганезии?

— Да. Транзитом. Я часто летаю так в Новую Зеландию. Они ее называют Аотеароа. У нашей фирмы филиал в Окленде. Меганезийские рейсы дешевле. Это бизнес…

Студент, не поворачивая головы, произнес:

— Я балдею, когда люди рассуждают, как знатоки Меганезии, хотя ни разу не вышли из зала для транзитных пассажиров. Это по–настоящему круто.

— Вы меганезиец? — холодно спросил страховой агент.

— Нет, американец, — ответил парень и, повернувшись к Жанне, добавил, — я из Фриско, Калифорния, а учусь в Гонолулу. Декс Мелвин. А вы, мисс?

— Жанна Ронеро, Галифакс, Новая Шотландия, Канада.

— Тоже транзитом через Меганезию?

— Нет, — ответила она, — Как раз наоборот. Я журналист, еду делать репортаж о стране.

— Осторожнее там, — буркнул страховой агент, — А то оглянуться не успеете…

— А я лечу под парусом пройтись, — сказал Декс, не замечая его реплики — Ребята из университета Аваруа пригласили.

— Вы не первый раз в Меганезии? — спросила Жанна.

— Второй, — ответил он, — В прошлом году мы ходили по островам Гилберт. Но тогда я летел через Тарава, так удобнее. А в этот раз идем от Тинтунга, на двух катамаранах, зигзагом по Островам Кука, сначала — по Верхним, потом — по Нижним, а домой мы полетим с Раротонга. Остальные наши подтянутся завтра, а я, как бы, в оргкомитете.

Сидящие впереди парень и девушка, похожие на малайцев, синхронно обернулись.

— На Аитутаки будете? – спросил парень.

— Наверное, будем. А что?

— По ходу, мы там живем, — пояснила девушка.

— Упс! — сказал Декс, — O vai to oe ioa?

— O Tairi tou ioa, e o Haoto oia, — ответила она, и после пузы добавила — E pai i teie mahana Rapatara, pae i muri iho ua fare, y tiai haere mai oe.

Декс развел руками (разговорника из tour–guide тут было не достаточно) и сказал:

— Aita iau.

Молодые меганезийцы рассмеялись, и Хаото пояснил:

— Таири говорит: мы сейчас на 5 дней летим на Рапатара, а потом вернемся домой на Аитутаки, и ждем вас в гости.

— Нас 7 человек, — предупредил американец, — Четверо наших и трое ваших.

— А у нас канистра самогона и полная лагуна рыбы, — невозмутимо ответил меганезиец.

— Заметано, — сказал Декс, и они хлопнули по рукам.

Таири, тем временем, повернулась к Жанне,

— Если хотите, полетели с нами.

— На Рапатара? — уточнила та.

— Ну, да. Это один из островов Тубуаи.

— Но это ведь, кажется, довольно далеко.

— 800 миль отсюда, — сообщил Декс.

— Aita pe–a, — ответил Хаото, — Нет проблем. У нас «Reikan–Re». Легко долетим за 3 часа. Тамошний ariki, в смысле король, отличный дядька, и вообще там весело…

— Король? – переспросила Жанна.

— Мы, по ходу, ему помогаем с инженерией, — пояснила Таири, и скромно добавила – не бесплатно, ясное дело.

— Настоящий король острова… Звучит заманчиво.

Страховой агент вытащил из портфеля прозрачную папку и пробурчал.

— Смотрите, мисс, как бы вас там не изнасиловали и не съели. Про этот Рапатара даже в прессе написано.

— Непременно изнасилуем, — весело пообещала Таири, — потом съедим без соли, а кости бросим акулам.

— Почему без соли? — спросила Жанна.

— Для драматического эффекта, — пояснила меганезийка.

— Вы, все–таки, прочтите на всякий случай, — сказал страховой агент и протянул канадке распечатку с сайта «Evangelical Times».

Она задумчиво хмыкнула и прочла вслух:

— Клайв Уилсон. Ужасающие человеческие жертвоприношения в Меганезии. Под маской ультра–модернизации на «Островах Свободы» процветают дикие ритуалы каннибалов и демонопоклонников. Автор увидел все это своими глазами на острове Рапатара. Слово «Rapatara» происходит от искаженного на туземный манер слова «raptor». Остров назван так потому, что он посвящен культу хищников–людоедов…

— Чего–чего?! – хором воскликнули Хаото и Таири.

— По ходу, Rapa–tara на утафоа значит: «место, где растет кукуруза», — сообщил один из пассажиров–меганезийев.

— Я читаю, что написано, — пояснила Жанна, демонстрируя ему распечатку.

— Что за бред! — возмутился Хаото и достал из кармана жилетки–military миниатюрный ноутбук, — как там? Evangelical Times, «The horrific human sacrifice in Meganezia?». Ага!

— Читай вслух! – потребовала Таири.

— Легко, — сказал он, — Значит, так. Остров Рапатара это один из самых глухих уголков пользующегося дурной славой архипелага Тубуаи. Именно тут в 1790 году туземцами были съедены несколько моряков с британского корабля «Баунти». Автор этих строк, отправившись с научно–исторической миссией по маршруту «Баунти», смог попасть на запретный остров только благодаря приказу, подписанному координатором Меганезии. Эта бумага служила нам охранной грамотой: нарушителей приказа координатора здесь расстреливают без суда вместе с семьями… Joder, foa, хватит ржать! Или читайте сами!

Это было обращение к группе молодых меганезийцев, сидевших в трех рядах впереди. Они захихикали после слов: «запретный остров», а фраза про расстрел нарушителей вызвала у них громкий хохот, хлопки и свист. Шум затих, и Хаото стал читать дальше.

— Эта бумага позволила нам попасть на берег лагуны в полнолуние, когда проводится главный и самый страшный ритуал: жертвоприношение девственницы большой белой акуле. На наших глазах четверо сильных мужчин втащили на помост, укрепленный над водой, отчаянно сопротивляющуюся туземку лет 20. С нее сорвали всю одежду. Ноги несчастной развели далеко в стороны, и привязали к двум перекладинам бамбукового креста. Жрец, лицо которого было скрыто под ужасающей акульей маской, наклонился над юной туземкой и проверил, что она девственна…

Тут Хаото и Таири заржали хором, а следом захохотали те молодые меганезийцы, что смеялись полминуты назад. Четверо меганезийцев постарше, сидевшие в хвосте салона, тоже включились. Они звонко хлопали себя по коленям и громко комментировали.

— Joder! Cuando se encontraron en Meganezia 20–ano virgen?!

— De puta madre! Autor trajo el una virgen desde America!

— Que en America no podia su jodan? Ella esta tal terrible?

Под новый взрыв хохота, Таири стала объяснять Жанне:

— Понимаешь, найти в Меганезии 20–летнюю девственницу это как поймать в Канаде живого динозавра. Люди говорят: автор привез девственницу с собой из Америки, она была такая страшная, что ее никто не…

— Хей! Слушайте дальше! — перебил ее Хаото, — …Убедившись, что туземка еще не знала мужчины… (снова взрыв смеха), — …Жрец дал знак, по которому крест стали опускать в воду. Когда девушка была погружена по пояс, в воде появился огромный самец белой акулы, не менее 20 футов в длину. Морской хищник описал вокруг жертвы несколько кругов, перевернулся на спину, и стал виден его чудовищный мужской орган…

Идущая между рядами девушка согнулась от приступа смеха, потеряла равновесие, и шлепнулась на парня из меганезийской компании, который сидел рядом с проходом.

— Ani oe, bro!

— Aita pe–a, — ответил он, — ты откуда, гло?

— Атафу, Токелау, — сказала она, — а ты, бро?

— Манра, Феникс–Кирибати. Почти соседи.

Хаото восстановил дыхание и продолжил чтение:

… — Девушка завопила от ужаса и боли, когда самец акулы стал грубо совокупляться с ней, но через несколько минут потеряла сознание. Тогда крест вытащили на помост, и жрец, 5–ю ударами каменного топора отрубил несчастной жертве конечности и голову. Затем разрубил на части туловище. В это время, самец акулы, возбужденный запахом крови, попавшей в воду, плавал вокруг помоста. Туземцы начали кидать в воду куски жертвы, и акула мгновенно их проглатывала, пока от тела девушки не остались только сердце и печень. Их туземцы разрезали на мелкие части и съели сырыми. Вслед за тем, началась отвратительная сексуальная оргия. У меня нет слов, чтобы это описать…

— Joder, — выругалась девушка из Атафу, — на предыдущее у него слов хватило, однако.

Молодой парень — меганезиец из компании, сидевшей впереди, пригляделся к Жанне.

— Iri, glo! Я видел тебя по TV, на пресс–конференции координатора Торреса в Монреале. Ты на пари хотела снять с него ошейник безопасности и чикнула по шее отверткой.

— Пилочкой для ногтей, — уточнила канадка, — Я случайно. Эта штука была скользкая.

— Ты, гло, не за ту штуку хватала! — вмешалась девчонка, тоже сидевшая впереди.

Парень возразил:

— Я читал в «Ontario Scan», что до той штуки она тоже добралась.

Жанна знала, что из этого инцидента, какие–то особо наглые пресс–стрингеры за 3 дня раздули порно–роман о ней и координаторе правительства Меганезии.

— «Ontario Scan», — фыркнула она, — в этой желтой херне легко напишут, что королева Англии трахалась с лохнесским монстром.

— А я бы попробовала по приколу, — заметила девчонка.

— С Торресом или с монстром? – уточнил парень.

— Ну… — она задумалась, — … Я бы начала с Торреса, хотя…

Жанна покачала головой и улыбнулась.

— Я поступила скромнее: поставила ему бутылку «viking–vine» после TV–эфира.

— За такую ерунду целую бутылку? — удивилась девчонка, — Да мужчине надо гордиться, что его царапнула красивая женщина. Тем более, так эротично, прямо в студии!

Один из меганезийцев постарше привлек к себе внимание громким свистом, и спросил:

— Eo orivaa pahi–pai flyka hamani–haapii no Rapatara?

— E reira, — ответила Таири.

Тут чуть ли не все меганезийцы, находившиеся в самолете наперебой закричали что–то крайне доброжелательное и одобрительное, а кое–кто даже захлопал в ладоши.

— В чем дело–то? — поинтересовалась Жанна.

— Дядька вспомнил, что на Рапатара сконструировали палубную флайку «Orivaa». Это дешевая модель, популярная у рыбаков. Она может взлетать с юта мини–траулера.

— На тросе, как воздушный змей, — уточнил парень с Манра, — При встречном ветре или, если штиль, при скорости судна 7 узлов. Но флайка зачетная, за такую цену.

— Статейка–то, выходит, заказная, — заметил долго молчавший Декс, — лично я, на месте той фирмы, которая делает флайки, подал бы в суд на эту сраную газетенку. Нечестная конкуренция. Я бы выбил из этого гребаного сочинителя все дерьмо!

— Янки дело говорит, — поддержала девушка из Атафу

— Надо будет сказать королю, — согласился Хаото, — А ты быстро соображаешь, бро.

— Ха! — сказал студент, — Не зря же в нашей стране даже у кошки есть адвокаты!

Двое молодых американцев в переднем–правом ряду начали неудержимо ржать.

Таири повернулась к Жанне.

— Так что, гло, летим с нами к каннибалам–акулопоклонникам.

— При такой интриге? Еще бы! — ответила канадка.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна Ронеро, Green world press. Репортаж №2.

Меганезия – первое знакомство. Дети природы.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

С высоты птичьего полета атолл Пальмира похож на толстую, зеленую в красную крапинку канцелярскую скрепку. Вообще–то эта скрепка имеет длину 5 миль – по океанийским меркам это изрядный кусок суши. Зеленый цвет происходит от густой растительности, а красные крапинки – это крыши домиков. Дороги и километровые взлетно–посадочные полосы базы ВВС по обе стороны лагуны, достаточно темные и бросаются в глаза только перед самой посадкой. Этажерка приводняется в лагуне и подруливает к причалу Большого Моста (арки, переброшенной через канал, который соединяет открытую в океан западную часть лагуны с почти замкнутой восточной).

Формальностей — ноль. Пилот открывает дверь флаера и мы спокойно выходим на территорию Меганезии, не предъявляя никому никаких бумаг. Девушка в широких бриджах, синей майке с белой надписью «Police» и черной матерчатой портупее с торчащей из кобуры рукоятью какого–то внушительного стреляющего инструмента, улыбается нам, говорит традиционное «Aloha foa» и начинает флиртовать с пилотом.

Я растерянно спрашиваю у Таири, что теперь делать, и получаю прагматичный ответ: «завтракать, viti–viti, очень быстро, потому что через полчаса мы полетим дальше». В порядке пояснения, меганезийка указывает рукой на скопление столиков под навесом рядом с основанием арки Большого Моста в 200 метрах от причала. Хаото и Таири уже ведут себя так, будто мы с Дексом их гости. Или здесь так принято, или просто мы им чем–то понравились. Хаото подходит к стойке, обменивается с парнем–барменом двумя короткими фразами, бросает в прозрачную коробку несколько купюр (я соображаю, что это – меганезийские фунты), и сообщает нам: «Берите чашки, тарелки, и набирайте туда все, что нравится. Это, типа, как шведский стол». Ну, вот, нас уже угощают…

Мы с Дексом набираем себе более–менее знакомых блюд (салат, яичница с беконом) и наливаем какао (по рекомендации Таири). По ходу дела, я интересуюсь, что означает аббревиатура «RSE» на входе в кафе. Таири объясняет: «Recuzo Sin Explica — Отказ без объяснений. Если персонаж антипатичен, то его тут не обслужат. У нас это почти везде. Обычное дело. У вас в Северной Америке так же в клубных кафе, ага?». Но от меня так просто не отвяжешься. Я уточняю свой вопрос: что означает несколько перечеркнутых пиктограмм рядом с обсуждаемой табличкой?

Таири пожимает плечами: «Это просто! Здесь не обслуживают в стельку пьяных людей, людей с крупными домашними животными, мусульман и практикующих миссионеров». На мою реплику, что в цивилизованных странах запрещена дискриминация по признаку религии, дается ответ: «Мы по–другому цивилизованы». Декс спрашивает, не боится ли владелец кафе проблем с мусульманами из–за этого значка? Хаото отвечает: «Не боится, нет исламиста – нет проблемы» и делает поясняющий жест указательным пальцем, при этом звонко цокнув языком. Таири делает драматически–серьезное лицо: «Здесь у нас военно–фашистский произвол, вы не знали?!». Декс смеется — я не понимаю, почему…

Тут, как раз под реплику о произволе, к лестнице, спускающейся от кафе прямо к воде, подкатывает какая–то плавучая военная машина, покрытая сине–зелеными разводами морского камуфляжа, и похожая на 20–футовую треугольную голову плывущей змеи из голливудского триллера про гигантских мутантов. По бокам головы торчат два гребня, что еще более усиливает ассоциацию с голливудским монстром. Я делюсь этим своими впечатлениями с Таири, и она дает альтернативную версию: «А, по–моему, не змеиная голова, а кошачья: у нее же ушки! Эту модель называют «MoonCat». Классная штука».

На «голове», тем временем, открывается люк, оттуда прямо на лестницу выпрыгивает парень в мешковатом комбинезоне болотного цвета, бегом поднимается, берет из рук бармена мешок с какими–то прозрачными контейнерами, кричит «Mauru–roa!», прыгая через ступеньку, спускается обратно, и ныряет в люк, который тут же захлпывается. В потрохах машины раздается тихий металлически–шелестящий звук, она поворачивает свой нос в сторону середины лагуны, внезапно срывается с места и, проглиссировав по спокойной воде, взлетает и свечкой уходит в бело–голубое небо.

Хаото, проводив ее взглядом, сообщает: «Океанский магистральный патруль. Зашли за хавчиком. Не летать же пол–дня голодными». И они с Дексом начинают экспрессивно спорить о сравнительных качествах меганезийского «MoonCat» и нового «Sea–Stealth» вооруженных сил NATO. Мужчинам только дай повод поговорить об оружии… Таири, заметив мой интерес к снующим по лагуне маленьким лодкам, начинает объяснять мне разницу между разными «proa»: традиционными «vaa–hoeie» и модерновыми «ahi–reoo». Потом она смотрит на часы и решительно говорит «Horo!». Полчаса почти прошли.

Мы возвращаемся к нашей этажерке. Рядом с ней сейчас пришвартована лодка, которая ближе к «vaa–hoeie», хотя 2 ее поплавка надувные, а не бамбуковые и, помимо паруса, у нее имеется ультра–модерновый компактный подвесной движок. Пилот снова курит, но уже не с девушкой–копом (та осматривает чей–то недавно прибывший гидроплан), а с колоритной толстой пожилой туземкой, одетой лишь в серебристый платок, обернутый вокруг монументальных бедер. Четверо подростков лет 12, трое мальчишек и девчонка, таскают из лодки в багажный отсек этажерки какие–то увесистые пластиковые мешки. Подростки совершенно голые, если не считать ярких матерчатых браслетов на левом плече, над бицепсом. Пассажиры–американцы (те, что с первого ряда) наблюдают эту сцену не без некоторого чувства превосходства: «Дикари», — негромко говорит один из них другому. «Дети природы, — соглашается тот, — Туземцы–утафоа, их тут оберегают».

В этот момент что–то мелодично звенит. Девчонка–подросток резко останавливается на пол–пути от этажерки к лодке, вынимает из браслета какую–то яркую круглую штучку, прижимает ее к щеке чуть ниже уха, замирает, прислушиваясь, а затем говорит: «Ua te parao este chineese oper–sys joder teie». Снова прислушивается и говорит: «Clean it up oe bene install kiwi–OS… Aita pe–a e o maita juntas global upgrade per software compartible». Дети природы. Туземцы… Девчонка убирает мобайл в браслет и бегом бежит к лодке.

=======================================

4 – РЕТРОСПЕКТИВА.

Дата/Время: 25 марта 20 года Хартии. Ночь.

Место: Центральная Меганезия, остров Футуна,

Kolia village, fare Carpini.

=======================================

— Любовь моя, если ты снимешь эту долбанную военную форму, сваришь мне вкусный кофе, нальешь в красивую чашку, положишь рядом маленький кусочек шоколада… В общем, сделаешь то, что жена обычно делает для хоть немного любимого мужа…

— … То в ближайший час ты точно мне ничего внятного не скажешь, — перебила она.

— Я имел в виду в данный момент только кофе и шоколадку, а остальное чуть позже.

— А, теперь поняла. Ладно, я варю кофе и слушаю.

— Форму, — напомнил он, — Иначе мне покажется, что у кофе казарменный привкус.

— Ну, если ты настаиваешь…

Стороннему наблюдателю могло показаться, что капитан Чубби Хок выскользнула из армейского комбинезона… И вообще из всего, что было на ней надето… Примерно как горошина из стручка при сильном надавливании с боков.

— Я настаивал только на форме, — заметил Микеле Карпини (вице–президент ассоциации агроинженеров Уоллис и Футуна), — но так ты мне даже больше нравишься.

— Как это мило… Я рада, и начинаю варить кофе.

Микеле закурил сигарету, откинулся в кресле и произнес:

— Поскольку ты выстрелила в меня этой информацией, как из пулемета, да еще на жутком сленге, который вообще надо бы запретить к употреблению в приличных местах…

— Короче, милый, — попросила она, включая кофемолку.

Дождавшись, пока воющий звук этого агрегата стихнет, он сказал:

— Короче, я постараюсь изложить все так, как понял, а ты, любовь моя, будешь без всякой ложной скромности меня перебивать, если я допущу ошибку. Итак, по условиям задачи, у нас есть участок 5 миллионов гектаров в субэкваториальном климатическом поясе, при холмистом ландшафте и крупных разрозненных водоисточниках. Если совсем грубо, то это – приэкваториальная пересеченная саванна, которая для интенсивной агроиндустрии требует организации террас с капельным орошением и тонким контролем водно–солевого баланса в культурном слое и, возможно, первом водоносном слое. За шесть месяцев надо организовать дело так, чтобы урожая хватило для двух миллионов потребителей. ОК?

— NOP, — ответила Чубби, бухнув в джезву такое количество кофе, которое привело бы в состояние невыносимого ужаса Всемирную Организацию Здравоохранения.

— В таком случае, почему ты меня не перебила, когда я сделал ошибку?

— Потому, милый, что ты нигде не ошибся. Ты просто упустил главное.

— Ах, вот как? И что же главное.

— Главное, — ответила она, точным движением наполняя джезву водой на 3/4, — это война.

— Ах, война?! Я две недели жил спокойно, полагая, что ты в Нгоронгоро, на безобидном саммите по терроризму, а ты опять была на войне! У тебя двое детей, ты не забыла? А ты являешься домой в два часа ночи, в мундире, пропахшем пироксилином и напалмом…

— Это не мундир, а комбез. И он не может ничем таким пахнуть. Я летала из Нгоронгоро в Мпулу на 4 дня, и не участвовала в активных боевых действиях. Клянусь Фрейей.

Она на секунду возвела глаза к небу (точнее к потолку), и поставила джезву на плитку.

— Ну, ладно, — вздохнул он, — расскажи, что там за война, на которой ты ни в чем таком не участвовала. Заметь, я поверил тебе на слово.

— Война, — задумчиво сказала Чубби, — Она идет там уже целую вечность. В Мпулу нет ни одного жителя, который знает о мирных временах хотя бы по рассказам бабушки.

— Извини, любимая, но я не понял, с кем они воюют.

— Какая разница? — спросила она, — Если я зачитаю тебе из блокнота два десятка названий африканских племен, это как–то повлияет на рекомендации по агрокультуре?

— При чем тут названия племен? – спросил Микеле, — Я так понимаю, что или их армия к кому–то вторглась, или к ним вторглась чья–то армия. Скорее, второе, поскольку, судя по твоей информации, свою армию им содержать просто не на что.

— Ты ошибаешься, милый, — мягко сказала она, — Они содержат четыре своих армии и еще два оккупационных корпуса из соседних стран. Военный контингент просто приходит и отбирает у фермеров все ценное, что сможет найти. Овощи, зерно, мясо, скот, женщин и подростков. Пищу можно съесть, остальное — поменять на оружие, боеприпасы и морфин. Можно по–другому: зерно и скот — поменять, женщин и подростков — съесть. Все зависит от текущей конъюнктуры рынка… Твой кофе, милый. А шоколадку я сейчас найду, она была в буфете, и если Флер и Люси ее не слопали… О, у нас же есть фиджийский ром!

Микеле подвигал чашечку по столу и спросил:

— А вот так взять и съесть, это в порядке вещей?

— В порядке – не в порядке, — пробурчала Чубби, обыскивая внутренность буфета, — Я им сто раз говорила, чтобы они этого не делали, а они все равно таскают и лопают.

— Кому ты говорила?

— И той, и другой, и обеим сразу. Бесполезно. И шоколад, и джем… Слушай, помнишь, в Апиа, в итальянском ресторане мы пили кофе с крекерами. Крекеры есть. Пойдет?

— Да, любимая. Я назвал шокаладку просто как один из вариантов. Но вопрос был не про наших девчонок. Я имел в виду, в этом Мумбо–Джумбо…

— В Мпулу, — поправила она, водружая на стол вазочку с крекерами.

— Да, в Мпулу, — поправил себя Микеле, закуривая новую сигарету, — Там каннибализм в порядке вещей? Я имею в виду не ритуальный, а чисто технический. Ты упомянула про некую взаимозаменяемость скота и людей. По–моему, это существенно.


Чубби уселась напротив него на пуфике, скрестив ноги по–турецки, налила себе рюмку рома, сделала малюсенький глоточек и произнесла длинную тираду.

— Видишь ли, милый, тут надо понимать специфику вооруженных контингентов в Мпулу, да и вообще в этом регионе. Бойцы рекрутируются из более–менее здоровых подростков 15 – 16 лет, путем их подсадки на героин. Они стреляют, куда приказано — командир их снабжает морфином. Авторитет командира непререкаем, потому что только он знает, где и у кого можно купить морфин. Без мофина этих бойцов за три дня вывернет наизнанку синдром отказа. Они абсолютно асоциальны. Им нужны белки, жиры и углеводы, чтобы держать оружие, потому что только так они получат морфин и им все равно кого жрать, свинью или человека. Если боец, из–за развития наркомании, или по другой причине уже не может держать оружие, то товарищи его съедают. В среднем боец живет 3 года.

— Но ведь это, должно быть, очень некачественные солдаты, — заметил Микеле.

— Очень, — подтвердила она, — Обычный взвод мотострелков ликвидирует батальон этих типов за четверть часа, не потяряв ни одного бойца, разве что – случайно. Но они, как правило, воюют не с регулярной армией, а с фермерами или между собой. Наркоман с автоматом сильнее безоружного фермера – неравенство, на котором стоит эта система.

— А фермерам не приходило в голову купить автоматы?

— Это пришло в голову кое–кому другому, — сообщила она, — рядом с тобой валяется мой комбез. Вытащи то, что находится в большом кармане на правом боку.

Микеле порылся в складках комбинезона и извлек оттуда нечто вроде пластмассового игрушечного пистолета, сделанного зачем–то не меньше, а больше настоящего, и к тому же, довольно тяжелым, никак не легче килограмма.

— Если это для того, чтобы пугать наркоманов, то я бы сделал что–то более похожее на американский М–16, — заметил он, — Их все видели по TV. А эта штука не внушает…

— Это — пистолет–пулемет «Spagi», — перебила она, — дай его сюда.

Чубби взяла игрушку в руки и быстро разобрала на детали, разложив их в ряд на столе. Финальным аккордом был стандартный 5,56–мм патрон, извлеченный из коробчатого магазина для полной убедительности

— Так он что, настоящий? — удивился Микеле.

— Еще бы. Бандита–морфиниста нельзя испугать. Его можно только убить. Spagi далеко не лучшая модель такого рода, зато она самая простая и дешевая в производстве. Работает на самых дешевых массовых малокалиберных патронах, которые продаются где угодно, как спортивные. Плюс – сходство с игрушкой. Оно, между прочим, обмануло не только тебя. Мы поставили в Мпулу 5000 единиц — это стоило менее ста тысяч фунтов. Они дешевле, чем многие игрушечные пистолеты. В этом есть что–то забавное, не правда ли?

— Наверное, если иметь специфическое чувство юмора, — проворчал Микеле, глядя как его жена собирает жутковатую игрушку в боевое состояние, — Но я не понимаю, чем могу тебе помочь. До того, чтобы выращивать автоматы, как маис, агробиология пока не дошла.

— Автоматов и так хватит, — ответила она, — Людям надо не только стрелять, но и кушать.

— Я так понял, что если фермеров не будут грабить, то они легко прокормятся.

Чубби покачала головой.

— Фермеров всего полмиллиона, если считать с семьями. А полтора миллиона не имеют ферм. Они просто вымрут от голода. Точнее, они пойдут штурмовать фермы, и начнется такое, что лучше было не затевать эту историю.

— Подожди, — сказал он, — а раньше–то эти полтора миллиона чем питались?

— Гуманитарной помощью, разумеется.

— И что им помешает питаться ей и дальше?

— То, что теперь ее не будет, — объяснила Чубби, — Гуманитарная помощь дается не просто так, а в обмен на некоторые вещи, одной из которых является устойчивый сбыт морфина. Когда полковник Нгакве со своей фермерской милицией зачистит морфиновые армии, сбыт упадет, и спонсорам будет неинтересно поставлять гуманитарную помощь. Вот так.

— Любимая, ты же не будешь утверждать, что гуманитарная помощь поставляется только ради сбыта морфина.

— Не только, — согласилась она, — Большую роль играет также человеческий фактор.

— В смысле, гуманитарные соображения? — спросил Микеле.

— Нет. В смысле, торговля людьми. Кого–то продают на запчасти: органы, кровь, и прочее, но в основном – просто в рабство. Очень мощные гуманитарные программы у исламских фондов. Им нужны мальчики–подростки в отряды «воинов джихада». Девочки–подростки — это ходовой товар для секс–индустрии. Совсем маленьких детей продают на подпольном рынке усыновлений и на рынке запчастей. Но главным гуманитарным бизнесом уже 5000 лет остается работорговля. Рынок дешевых разнорабочих для портов в странах ЮВА, и для рудников в той же Африке, откуда поставляют металлургическое и химическое сырье в Северную Америку и Европу. Глянь отчеты ООН, если тебе интересно. Там про это есть. Ну и, разумеется, десятки миллионов сверхдешевых гастарбайтеров для развитых стран. Формально, они даже не рабы. Торговля ими – как бы, легальный бизнес. Вот, ради всего этого, во второй половине XX века и дали независимость странам Центральной Африки.

Микеле допил кофе и задумчиво посмотрел на дно пустой чашки.

— До чего же интересная изнанка у нашего замечательного века… Скажи, любовь моя, а что забыла твоя замечательная организация в этом Мумбо–Джумбо?

— Мпулу, — мягко напомнила Чубби, снова наполняя его чашку.

— Спасибо… Конечно, в Мпулу. Так что?

— Литий, бериллий, уран и торий, — ответила она.

=======================================

5 – ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ.

Дата/Время: 1 сентября 22 года Хартии. День.

Место: Центральная Меганезия, Тинтунг.

По дороге Кенгуру – в Лантон–сити

=======================================

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна Ронеро, Green world press. Репортаж №3.

Алюминиевая революция. Столица произвола

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Въездной контроль в Меганезии занимает примерно 10 секунд для иностранцев и 5 для граждан. Такое впечатление, что тут никого не интересует, кто и зачем въехал в страну. Электронный фейс–контроль и штамп. Все. Декса мы потеряли на входе в зал прибытия: девушка — melano (видимо, меганезийская часть его экипажа) схватила его, как оса — гусеницу и тут же уволокла куда–то. Он успел лишь махнуть нам рукой и крикнуть «Встретимся на Аитутаки». Таири и Хаото крикнули «Aloha viti!», и переключились на меня. Таири взяла трицикл в автоматическом rent–сar, и мы двинулись на экскурсию.

Тинтунг, на котором расположена столица Меганезии — это атолл, в который входят три крупных острова: южный Мотуко, северный Вале и западный Катава. Они образуют треугольник со сторонами примерно по 6 миль вокруг поразительно красивой лагуны. Мотуко и Вале соединяет «Дорога Кенгуру» — дугообразная дамба, примерно четверть мили шириной и 3 мили длиной, построенная поверх барьерного рифа. Название было придумано в конце 2–го года Хартии, после «Битвы за директиву судьи Малколма».

В тот год бурные экономико–социальные процессы, вызванные технической политикой правительства Иори Накамура, привлекли в страну множество гастарбайтеров, часть которых (т.н. дешевые чернорабочие) были мусульманами из бедных восточных районов Индонезии и Малайзии. Как часто бывает в подобных случаях, часть кварталов трущоб, существовавших тогда вокруг морского порта и аэропорта на острове Мотуко, мгновенно превратились в исламский анклав. Жители трущоб, не склонные к этой религии, вдруг обнаружили, что на улице опасно торговать свининой и алкоголем, а женщина, выходя из дома с не особенно прикрытым телом, или даже просто с открытым лицом, рискует быть избитой. Плюс к этому, мусульманские кварталы порождали огромное количество грязи. Другие кварталы трущоб тоже не были особенно чистыми, но там соблюдалась кое–какая гигиена, а здесь кучи пищевых отходов гнили прямо на улице. Последней каплей стал поджог исламистами одного из Y–клубов (меганезийской разновидности дома свиданий). Жители обратились в местный суд, а тот запросил разъяснение у Верховного суда.

Так появилось постановление Верховного суда, названное по имени автора его проекта, «Директивой судьи Малколма». Оно содержало, в частности, следующий принцип:

«На территории и в акватории Меганезии запрещается распространение и демонстрация политических и религиозных убеждений, требующих ограничить свободу жителей сверх ограничений, записанных в Великой Хартии или следующих из нее. Любые покушения такого рода, в т.ч. соучастие в ассоциации с подобными целями – это попытка учредить государство. Она должна пресекаться высшей мерой гуманитарной самозащиты».

Ни одна идеология или религия, не были здесь прямо названа, но из–за фона, на котором принималось постановление, ясно было, что речь идет, в первую очередь, об исламе, или, как минимум, о его ортодоксальных течениях. На следующий день, молодой мусульманин, арестованный за бросок камня в «нескромно оформленную» витрину фотостудии, был за 15 минут приговорен местным судом к ВМГС, и еще через 10 минут расстрелян во дворе полицейского участка. Мусульманская община ответила акцией протеста. Одна группа около 500 человек, блокировала порт, а другая, около 1000 человек, двинулась по дамбе на остров Вале, в Лантон–сити, с достаточно характерными плакатами «Islam will dominate the world», «Stop sinful «Magna Carta» и даже: «Death to judge Malcolm».

Будь здесь Европа или Британия – правительство и суд дрогнули бы. Будь здесь Северная Америка – возможно, дело бы дошло до рукопашной с полицией, а потом до какого–то компромисса. Будь здесь Китай – произошло бы столкновение с войсками и сколько–то жертв, зато потом – денежный дождь из международных правозащитных организаций: «помощь жертвам гонений на свободу совести». Организаторы выступлений мечтали о первом варианте, рассчитывали на второй, но были готовы даже на третий. Они не учли специфику Меганезии, как страны из тысяч маленьких островов, рассеянных в огромной акватории. Массовое силовое выступление против основы основ политической системы, в трехмильных окрестностях столицы, отдаленной на сотни миль в ту или иную строну от других крупных центров, воспринимается тут, как попытка вооруженного переворота. Не исключено, что еще можно было сгладить ситуацию, если бы не гибель двух полисменов, попытавшихся задержать толпу на дамбе, и еще одного — в столкновении у транспортных ворот порта. После этого командир лантонского гарнизона получил от Верховного суда приказ: «вооруженный мятеж пресечь, в переговоры не вступать, пленных не брать». Гарнизон столицы в то время состоял из шести 20–метровых портовых тагботов «Ville», переделанных в канонерские лодки (один такой кораблик сохранился — на нем катают туристов и пускают феерверки), пяти 3–метровых японских танкеток «Type–94–TeKe» (брошены в 1945, восстановлены в автомастерской) и авиаотряда из десяти «SkyEgg».

О SkyEgg надо сказать несколько слов. Возьмите большое яйцо, метра 3 в длину, сзади приделайте к нему пропеллер, а сверху — крыло размахом 7 метров. От крыла протяните назад, по обе стороны пропеллера, две 3–метровые оглобли, и на них прилепите второе крыло, размахом 3 метра с двумя вертикальными рулями по бокам. Все, машинка готова.

Модель была краденная, причем многократно. Ее исходную версию — «Hammond Y1S», создали в США в 1937. Из–за Великой Депрессии бизнес не удался, а единственный (и то сломанный) образец продали по бросовой цене в Нидерланды. Там компания «Schedle», в 1940, сделала из этой конструкции универсальный прототип для целого класса военных самолетов разного назначения. Легкий вспомогательный «Schedle–20» с движком 160 л.с. не отличался по силуэту от скоростного истребителя «Schedle–21» с движком 1100 л.с. После нападения Гитлера на Нидерланды, чертежи были вывезены в Швецию, и этот истребитель, в усиленном варианте, получил имя «SAAB–21». После окончания войны, исходная документация «Schedle» попала в США. В 1987, на ее базе появилась изящная авиетка «Sadler–Vampire» с весом полтора центнера, движком 30 л.с. и скоростью до 85 узлов. Затем ВВС Турции вдруг обнаружили в ней военный потенциал (какой сюрприз – если учесть, что «Schedle» была военной моделью). В 1997 «Sadler–Vampire» с движком 450 л.с. (разгонявшим ее до 200 узлов), бронепанелями, 2 пулеметами и 4 базуками под крыльями, стала легким штурмовиком «Yarasa». В XXI веке, военно–техническое бюро «Creatori» Народного флота Меганезии поставило на «Sadler–Vampire», движок 150 л.с. и шестиствольный пулемет M134–Minigun 7,62–мм. Эта «трещетка» была старой моделью (созданной еще в 1962, для вьетнамской войны), но давала 100 выстрелов в секунду. Как решили в Народном флоте Меганезии: «сойдет для сельской местности».

По военным меркам начала XXI века, «SkyEgg» годилась только для музея технического абсурда, но против толпы людей, вооруженных только обрезками труб и несколькими дробовиками, 10 таких флаек было более, чем достаточно. Около тысячи манифестантов, оказавшихся в момент атаки на дамбе, умерли, не успев даже понять, что происходит. Из пятисот человек, блокировавших порт, кое–кто прожил дольше — портовые сооружения мешали пилотам вести непрерывный огонь, и порядка двухсот участников акции успели разбежаться. В следующие полчаса, полиция, при поддержке танкеток «зачищала» их в трущобах. Неизвестное количество людей попыталось уйти в море на двух маленьких старых сейнерах, но их, конечно, заметили с воздуха. Никто не выяснял, сколько там виновников беспорядков, а сколько — испуганных мусульман, решивших скрыться на всякий случай. Сейнеры расстреляли и пустили ко дну в нескольких милях от берега.

Последний аккорд. Авиация возвращается на базу. В эфире — болтовня пилотов, которую начальство не пресекает (надо же ребятам сбросить напряжение). И тут кто–то говорит: а прикиньте, наша дамба похожа на кенгуру! В Австралии аборигены рисуют кенгуру точь–в–точь такими. Ну, схематично: хвост и спина — дугой, лапки, мордочка, ушки. С подачи этого пилота, трехмильную дамбу с Мотуку на Вале и стали называть «Дорога Кенгуру». А «SkyEgg» теперь (как пояснили мои гиды) – популярная гражданская модель, одна из самых дешевых и безопасных. Пулемет на нее, конечно, не ставят. Вот такая история…

Сейчас Дорога Кенгуру гораздо шире, чем была тогда. По ней идет шоссе и монорельс для трамвайчика, а со стороны лагуны остается полоса в полста метров, застроенная линией необычных таунхаусов. Они представляют собой разноцветные 40 и 20–футовые грузовые контейнеры поставленные в два — три этажа, с прорезанными окнами, приделанными лестницами, широкими балконами и выходящими в лагуну пирсами. Этот жилой массив был экспериментом Алюминиевой революции по расселению трущоб. Получилось очень удачно, так что подобным способом продолжают строить до сих пор. Теперь для этого специально производят жилые модули из материалов, более подходящих для жилища, но «контейнерный стандарт» (кратность горизонтальных размеров 20 или 8 футам, а высоты — 8,5 футам) остался. Под него есть популярные архитектурные решения, с которыми тут не хотят расставаться, хотя в Меганезии метрическая, а не британская система единиц.

Справедливости ради, надо сказать, что контейнерное жилье изобретено не в Меганезии. Первые microflat с площадью 40–футового контейнера (320 кв. футов или 30 кв. метров) появились в середине XX века, в еще существовавшем тогда СССР. Там они строились из тонких бетонных блоков и назывались «cross–show». В конце XX века в Мексике и Перу начали строить таунхаусы уже собственно из списанных контейнеров. В начале XXI века эту моду переняли в Нидерландах (для дешевых отелей и студенческих кампусов). Тогда же компактные жилые дома — пакеты из microflat в форме 40–футовых контейнеров были созданы в Англии, как рецепт для перенаселенного Лондона. Кстати, название «Lanton» происходит от искаженного «London» (до Алюминиевой революции нынешняя столица Меганезии официально называлась «New South London»). Вот такие гримасы истории…

Из середины «Дороги Кенгуру» на остров Катава переброшен поражающий воображение узкий висячий мост с пролетом длиной в милю — «Мост королевы Лаонируа». На острове Катава находится университет и кампус — архитектурный комплекс, напоминающий по виду скопление застывших пузырей грязевого гейзера (аналогия верна, поскольку купола всех зданий выдуты из бетона–пластика, а окна и двери пропилены в стенках). Изнутри такое сооружение выглядит, как хорошо благоустроенная пещера. Мои гиды пояснили, что отсутствие прямых углов и линий должно было (по мысли авторов) стимулировать неординарное инженерное творчество. На практике это стимулировало ехидные шутки студентов. Так, аббревиатуру MULT (от официального «Meganezian Universidad La Tecnologia») стали расшифровывать, как «Motu Urb La Troglodidas» (Островной Город Троглодитов). Сразу после революции, во времена Конвента, здесь был «Militar Tecnic Creatori». В шутку его называли «Crematori», т.к. в нем создавались простые и дешевые средства уничтожения (делать сложное было негде, дорогое — не на что). От «Creatori» сохранился лишь один маленький корпус — там сейчас «Atomic Autodefenca Museo».

Кроме Вале, Мотуку и Катава, в архипелаг Нельсон входят еще два острова: Тока–Таолу и Нгалеву. Крошечный Тока–Таолу находится в 4 милях к западу от Катавы, и представляет собой аппендикс атолла Тинтунг. Он застроен сплошным «контейнерным» таунхаусом, причем часть домов стоит практически вне островка, на сваях, вбитых в подводную часть рифа. Остров Нгалеву лежит в 50 милях к юго–востоку от основной части архипелага. Это военный форт, который с воздуха похож на ступенчатую пирамиду, возведенную прямо в открытом океане. Какой–то остряк написал, что форт Нгалеву — это увеличенная ровно в 4 раза копия пирамиды Хеопса, но по форме он ближе к пирамидам майя в Мексике. Это не дань эстетике, а функциональность. Ступеньки — это взлетно–посадочные полосы. Нижние, длинные — для тяжелой авиации. Верхние, более короткие – для легкой. Какая проза…

Наша экскурсия началась с южного острова Мотуко (где расположен международный аэропорт и морской порт). Раньше к ним прилегали трущобы и допотопный заводик по переработке рыбы. Через несколько лет после Алюминиевой революции то, и другое снесли, аэропорт и морской порт расширили, а на оставшемся пятачке площадью менее квадратного километра, в соответствие с координаторской политикой «Cyber Revolucion Industrial Machineri» (CRIM) построили «Robot Experimental Fabrica» (REF). Из–за явного созвучия «CRIM» с «crime», и из–за столь же явной ориентации новой политики на грубое воровство технологий, REF стали в шутку называть «Robbery, Expropriation and Falsify». Шутка, впрочем, удалась: за счет интеллектуального грабежа Меганезия быстро заняла лидирующие позиции в мировом Hi–Tech. Разработки часто воруются через «brain drain» (путем переманивания молодых специалистов, владеющих важными know–how), поэтому вокруг REF построили квартал «Nido Cereb» (гнездо мозгов), куда этих ребят можно было поселить сразу по приезде. Через пару лет, получив хорошие деньги, они покупают более комфортабельное жилье, а их место в «гнезде» занимает новая партия свежих мозгов.

На первый взгляд «Nido Cereb» похож на причудливо расколовшиеся пчелиные соты, из которых вытек мед. Каждая сота – это торец модуля microflat с балконом, торчащий под углом к плоскости фасада (сама плоскость фасада существует лишь теоретически). Как можно увидеть (если не полениться заглянуть в интернет), такая «живая» конфигурация mictoflat–house является почти точной копией английского «лондонского проекта» начала века. Разница только в увеличенных балконах (это и понятно: здесь температура воздуха почти никогда не бывает ниже 25 Цельсия, так что балкон является второй living–room). Комплекс «REF — Nido Cereb» финансируется одним из самых крупных меганезийских публичных инвестиционных фондов «Hawaika Energi y Tecnica Nova». Он тесно связан с кампусом Университета и, как утверждают мои гиды, продолжает оставаться довольно доходным предприятием. Что бы не писали о развитии меганезийских научных школ, а факты свидетельствуют о том, что интеллектуальный грабеж продолжает оставаться для Меганезии важной (если не главной) формой приобретения научно–технических знаний.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна еще раз окинула взглядом фантастический мост королевы Лаонируа, как будто уходящий от обзорной площадки на Дороге Кенгуру куда–то в бесконечность (место в миле отсюда, где мост соединялся с островком Катава, было не разглядеть).

— Конструкция тоже ворованная? – поинтересовалась она.

— По ходу, слизали с норвежского Skarnsund Bridge, — ответил Хаото, — только с учетом новейших достижений… В общем, вышло проще, дешевле и почти вдвое длинее. Ну, пришлось сделать его узким – опять же, чтобы дешевле. Но все равно красиво, ага?

— Красиво, — согласилась она, — Хорошо, что архитектуру у вас не запретили вслед за литературой.

— Ты чего, гло? – возмутилась Таири, — У нас этой литературы сколько угодно. Если не веришь, давай зайдем в Лантон–сити в book–shop, там эой литературы… (меганезийка провела ладонью примерно на уровне ноздрей)… Там есть книги, за которые у тебя в Канаде сажают в каталажку. А у нас — пожалуйста. Потому, что свобода. Хартия.

— Библия и коран там тоже есть? – уточнила канадка

— Ну, да. Если будешь брать сразу и то и другое — торгуйся. За две книги 5% discount.

— Странно. Я читала в «Human Rights Watch Reports», что литература у вас запрещена Верховным судом сразу, как только приняли Хартию.

Хаото задумчиво почесал в затылке…

— А, я догнал. Это про литературу в школе. Ее Трибунал запретил. При Конвенте.

— И до сих пор запрещена? – спросила Жанна.

— Еще бы. Сама прикинь: как в свободной стране можно учить детей таким вещам?

— Каким – таким?

— Мне мама про это рассказывала, — сообщила Таири, — Типа, читаешь книжку, а потом тебя спрашивают какую–то херню. Например, почему такой–то тип из книжки поступил хорошо или плохо? А ты должен научиться думать таким образом, чтобы твои ответы совпали с эталоном. 5 лет тебе вбивают в голову, мораль оффи, а потом ты выходишь с пробитыми мозгами и уже не можешь жить по–человечески. Мама говорит, даже такой вопрос задавали: Для чего живет человек? Прикинь? И, если ответил неправильно, то получаешь плохой аттестат, и на хорошую работу тебя уже не принимают.

— Правильно этих уродов расстреливали при Конвенте, — заключил Хаото.

— Зря, — не согласилась Таири, — Можно было ссылать в Антарктиду.

— Как? Тогда там еще не было нашей колонии.

— Ну, можно не в Антарктиду. Можно на плавучий поселок. Там бы они быстро поняли, для чего живут, и какая реальная цена их жизни. В фунтах и сантимах.

Жанна посмотрела на своих гидов с полнейшим непониманием.

— Ребята, объясните, кого и за что расстреливали.

— Очень просто, — сказал Хаото, — Когда Трибунал вынес постановление, то на учебники, где была вся эта хрень, сделали надпечатки «запрещено использовать в преподавании». Копы заходили в школы и в библиотеки, и ставили печати. В интернет было вывешено постановление. Там черным по белому: за нарушение — ВМГС.

— Книги нельзя запрещать, — добавила Таири, — Если ты просто хочешь почитать старый учебник, то нет проблем. Но запрещено преподавать это дерьмо.

— Ничего себе свобода… — протянула Жанна, — в школе нельзя читать литературу….

— Я же тебе объясняю: читать можно. Даже нужно. Есть специальный предмет: страны мира. Читаешь на языках разных стран, заодно узнаешь про их обычаи. Там про Канаду тоже есть. Лонгфелло «Песня о Гайавате». Это про ваших индейцев. Забойно, кстати.

— ОК. Вот ты прочла Лонгфелло. Учитель может спросить: что ты поняла из этой книги? Что тебе понравилось, или кто тебе понравился? И почему?

— Да легко, — ответила меганезийка, — Даже тест есть: выбрать правильные ответы. Кто с кем дружил, кто кого грохнул, или съел, кто с кем спал, и кто куда ездил. Типа, учителю надо видеть, что ребята поняли сюжет. Про понравилось — это по желанию, на экзаменах по пересказу. Я на английском пересказывала «Маугли» Киплинга. Там зачетный питон.

— Питон просто был продвинутый, в смысле знания психологии, — заметил Хаото.

— Слушайте, — сказала канадка, — я не поняла, что именно запрещено преподавать.

Таири удивленно подняла брови (вопрос явно показался ей слишком простым).

— Так, мораль. Прикинь: какой–то тип начинает всех учить, что хорошо, а что – плохо. Мало ли, что ему лично не нравиться? А другому — нравится. О вкусах не спорят.

— Да, но ведь детям надо давать воспитание, — возразила Жанна.

— Для этого, — сказала меганезийка, — у детей есть мамы и вообще семья. А школа — для того, чтобы давать актуальные знания. Учителю за это платят, а не за его вкусы.

— Прикинь, — вмешался Хаото, — Ты наняла парня, чтобы погрузить багаж в лодку, а он начинает тебе рассказывать, что твоя лодка — говно, тряпки — отстой, а сама ты вообще улитка тормозная. Тебе оно надо? Аналогичный случай. Вот Конвент и реформировал школу по принципу: «Ni bu yao, bu yao». Что не нужно, то не нужно

— Чтобы не отнимать у детей время на всякую фигню, не забивать им мозги мусором и неактуальной информацией, и не тратить на это деньги, — добавила Таири.

— А про Хартию в школе преподают? — поинтересовалась Жанна.

— Да. Это в «Основах социально–экономического управления».

— И чему там учат?

— Тому, как управлять экономическими объектами, безопасностью и гуманитарными ресурсами, — ответила меганезийка, — У нас как предмет называется, про то там и учат.

Канадка повторила про себя услышанную фразу, пришла к выводу, что ни на какой из знакомых ей школьных курсов это не похоже, и потребовала разъяснений:

— Таири, а чему конкретно учат на этом курсе? Что человек, в итоге, умеет делать?

— Это и умеет. Управлять домашним хозяйством, или каким–нибудь бизнесом. Ну, там, лавкой, или фабрикой, или мэрией, или координирующим правительством, или каким–нибудь социально–экономическим фондом. Оценивать работу других. Типа, например, какая–то фирма, или правительство, или мэрия, как–то строили стратегию, и что у них получилось, и почему. Правительство, мэрия или фонд публикуют полные отчеты о деятельности, составленные так, чтобы удобно было разбирать. Правда, нужно знать математическую экономику, но ее проходят параллельно, это часть математики.

— Ты про суд забыла, – заметил Хаото, — Упадет на человека жребий, и ему надо будет разбирать конфликтные ситуации, собирать всякую дополнительную информацию, а потом, выносить постановления. Значит, ему должно быть понятно, как все устроено.

— Короче, — подвела итог Таири, — если ребенок умеет играть в «Х–fenua», то пол–дела сделано. А для второй половины надо ходить в школу, хотя бы виртуально, и делать уроки, хотя бы иногда.

— Минутку–минутку! «Х–fenua» — это какая–то игра?

Таири утвердительно кивнула.

— «Fenua» — значит «страна», на утафоа. Ну, по ходу, это игра про виртуальную страну, которая как–то управляется. Люди, ресурсы, фермы, фабрики, рынок, законы, культура, вокруг – соседи, с ними торгуют или воюют. Ты за 100 часов развил там цивилизацию, ушел, и смотришь: как быстро все это грохнется. Или не грохнется. Стратегия. Если, хочешь – можешь посмотреть примеры. Там есть банк древних систем управления, по странам, которые уже грохнулись. Ассирия всякая, или империя инков, или Спарта. И начинаешь соображать: можно вложить ресурс в производство, чтобы произвести еще ресурс, можно — в образование, чтобы увеличить эффективность. Или в мораль, чтобы меньше платить рабочим, но скоро упадет эффективность, потому что от морали они отупеют. Или вложить в армию и грабить соседей. Или рэкетировать — это выгоднее.

— Значит, в этой игре, мораль – это чтобы меньше платить рабочим? – уточнила Жанна.

— Ну, да. Или чтобы вводить высокие налоги. По ходу, как в реальной жизни.

— Ты считаешь, что мораль, этика, культура, служат только для обмана?

— Зачем же в одну кучу? — удивилась меганезийка, — Культура — это про все. Как строить лодку, ловить рыбу, выращивать овощи. Нужная штука. Мораль — это выдумка оффи. Огромное говно. Из–за морали миллионы людей стали дебилами, а потом погибли или покалечились. А этика — это базисная гуманитарная технология. На «Основах личной безопасности» это объясняют сразу, в 1–м классе. Типа: есть два человека, у одного — коробок, у другого — спички. Чтобы разжечь костер, между ними должна быть этика.

— Вообще–то, — сказал Жанна, — я считала, что этика и мораль это почти одно и то же.

— Главный трюк оффи, — ответил Хаото, — Когда они хотят тебя надуть, то смешивают этику с моралью. Раз – и твои деньги у них в кармане.

Жанна покачала головой и вздохнула.

— Ребята, но нельзя же все переводить на деньги. Есть же ценности другого рода.

— Например? – спросил Хаото.

— Например, любовь.

— О! – обрадовался меганезиец, — Я люблю Таири. Для меня это – ценность. А Таири…

— Тоже, — лаконично подтвердила его подруга.

— Это классно! – продолжал он, — Это не выражается в деньгах, и обществу это по фигу. Но когда мы с Таири взяли участок, построили fare, и занялись бизнесом, обществу это стало интересно, потому что появились товары и услуги, а значит — деньги. Когда Таири кого–то родила, обществу тоже интересно, потому что этот кто–то имеет гуманитарный ресурс. Опять деньги, только будущие. Но наша с Таири любовь, как не выражалась в деньгах, так и не выражается, и обществу до нее нет никакого дела. А, если какой–то моралист лезет в то, как, где и почему мы занимаемся сексом, и пытается навязать нам свои правила, то обществу это снова становится не безразлично, потому что Хартия. И нанятый обществом коп берет этого гребаного моралиста за хобот, и тащит его в суд, а там ему лепят штраф в несколько тысяч фунтов в нашу пользу.

— А если у моралиста не хватит денег? – поинтересовалась канадка.

— Тогда на каторгу до выплаты суммы, или за решетку. Свободный выбор. Хотя, за этих типов обычно платит их религиозная корпорация. В первые годы Хартии на этом легко срубались денги. В Аваруа студенты раздели пуритан–конгрегационалистов почти на 20 миллионов фунтов. Group–sex в сквере, напротив церкви, скандал, копы, и вся мировая пуританская община скидывалась на штрафы. Потом мировые пуритане пожадничали, а здешние, соответственно, сели в каталажку, и тема ушла… Жаль, классная была тема.

— Неужели суд не заметил, что это провокация? – удивилась Жанна.

— В каком смысле? – спросила Таири.

— В смысле, что эти сексуальные упражнения специально делались, чтобы оскорбить религиозные чувства и вызвать острую реакцию верующих.

— Разумеется, все это понимали. Но у студентов было полное право заниматься сексом в общественном сквере, а пуритане нарушали Хартию, когда пытались им это запретить.

— У вас можно заниматься сексом в общественном сквере?

— Легко. Лично меня это не прикалывает, а кому–то нравится. Дело вкуса. Если хочешь, сейчас снимем тебе какого–нибудь симпатичного парня, и попробуешь.

Меганезийка кивнула в сторону четверых парней в ярких спортивных шортах и майках с эмблемами «Meganezian Universidad La Tecnologia», куривших в двух десятках шагов от них, рядом со своими электро–скутерами — почти игрушечными на вид, пластмассовыми машинками на маленьких колесах. Судя по призывным надписям на корпусах скутеров «Tantric orgasm magister», «Best smart penis in Pasific» и т.п., реализовать предложение Таири было проще простого – но Жанна таким желанием не горела.

— Может, лучше посмотрим сити? – предложила она.

— ОК, — сказал Хаото, — А сексом ты и на Рапатара можешь занятся. Там парни не хуже.


— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна Ронеро, Green world press. Репортаж №4.

Алюминиевая революция. Let my people go.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Пока мы переезжаем по «Дороге Кенгуру» на северный остров Вале, в Лантон–Сити, гиды дают мне историко–демографическую справку. До Алюминиевой революции на Тинтунге жило 4000 человек, причем всего около 600 (администрация, военно–полицейский корпус, и лояльная к колониальным властям племенная аристократия) - в благоустроенном Сити. Остальные ютились в трущобах на Мотуко и в нагромождении хижин на Катава и Тока–Таолу. Сейчас население, с учетом кампуса и «гнезда», достигло 20.000, но его рост уже прекратился. Идет только ротация — ежегодно состав жителей обновляется процентов на 10 — 15, а число старожилов (живущих тут более 10 лет) не превышает 5000.

Достопримечательностей на Вале немного. Старой застройки практически не осталось из–за специфики Алюминиевой революции. Обитатели трущоб, экстремисты из перуанского Движения Тупак Амару и филиппинской Новой Народной Армии, африканские наемники хуту и вьетнамские военспецы, не стремились погибнуть на баррикадах. Они отошли от традиций революционной романтики и, в одну ночь, уничтожили своих политических оппонентов, подложив под их дома заряды аммонала — взрывчатой смеси из аммиачной селитры и металлического алюминия (за что революция была названа «алюминиевой»). Если бы революции в Старом Свете происходили по такому сценарию, мы видели бы Лувр, Эскуриал, Тауэр, Дворец Дожей и Собор Святого Петра только на рисунках.

Старый Лантон вместе с собором XVII века, виллами XVIII века, административными зданиями XIX века и военным городком, полностью разрушен. Сейчас на его месте парк с невообразимым количеством ярких цветов, посреди которого — центральная площадь с сохранившимся куском цоколя губернаторского дворца. Этот обломок старой эпохи стал постаментом для памятника королеве Лаонируа. Одни говорят, что она была наследницей гавайских королей из династии Камеамеа, другие считают ее авантюристкой, приехавшей в начале века из Америки. Бесспорны только два факта: она была необычайно красива, и она погибла в возрасте около 25 лет здесь, в Лантоне, от случайной пули колониального полицейского, когда исполняла на площади песню Луи Армстронга «Go down, Moses» (теперь это официальный гимн Меганезии). Смерть королевы Лаонируа стала приговором для колониального правления. На следующий день толпа на площади скандировала «Let my people go» — строку из песни, и из библейской книги Exodus. Полиция отвечала на это водометами и слезоточивым газом. В библейской истории Мозес 10 раз повторял фараону требование «Отпусти мой народ». Здесь история была гораздо короче: После наступления темноты повстанцы привезли на барже 500 тонн аммонала и заминировали город. Ночью прогремели взрывы, и «старый режим» был в буквальном смысле стерт с лица земли…

Памятник королеве Лаонируа — это скульптурный портрет, отлитый из алюминия по 3d модели, которая сделана путем обработки видеоклипа, снятого на чей–то мобильный телефон во время того самого выступления на площади. Девушка, одетая только в набедренный платок «lava–lava» и легкие сандалии, кажется, делает шаг вперед и протягивает перед собой раскрытую ладонь, как будто защищая кого–то. На грубом постаменте нет ни имени, ни титула, а есть всего четыре слова: «Let my people go»…

Лантон застроен в основном 5 — 6 этажными домами в стиле «pueblo nova». Классические латиноамериканские пуэбло — это маленькие поселки–крепости: площадь, окруженная стеной, к которой изнутри пристроены жилые дома с плоской крышей, служащей для отдыха, и для надстройки по мере роста семьи. Если пуэбло оказался успешным, то дома дорастают до верха стены, и возникают ступенчатые террасы из крыш. Затем дома уже начинают пристраиваться с внешней стороны стены, и там образуется такая же система крыш–террас. Крепости жителям Лантона не нужны, здесь очень эффективная полиция, а стиль пуэбло любят за возможность постоянной достройки, и за крыши–террасы. Когда стал массово применяться композитный бетон–пластик (beta–plast), строительство «pueblo nova» крайне упростилось. Конечно, в городе невозможно расширять пуэбло за границы участка — там улица, но по договоренности с соседями на другой стороне улицы, можно соединить два пуэбло мостом на уровне 4–го этажа, и тогда застройка продолжается уже над улицей. На многих крышах устроено нечто наподобие back–yard, за счет чего пуэбло становится похож на заросший зеленью холм. Из–за этого, некоторые жилые кварталы Лантона кажутся очень старыми, чуть ли не средневековыми, хотя первые «pueblo nova» начали строиться на этих участках всего лет 20 назад. Многие здания в деловом центре тоже построены, как пуэбло, ведь и фирмам свойственно разрастаться по мере развития.

Самое высокое сооружение в Лантоне – 1000–метровая «Hawaika Air Tower» (HAT). Она была бы высочайшим зданием планеты, но это не здание, а инсталляция из тонкостенных надувных цилиндров с горячим воздухом, компенсирующих собственный вес по тому же принципу, что и монгольфьер. HAT в точности повторила судьбу парижской Эйфелевой башни: Она была возведена только на время технической выставки, но жители настояли, чтобы это чудо было сохранено. Сейчас здесь TV–ретраслятор студии Lanton–online.

До этого момента речь шла только об истории и архитектуре, но это все лишь декорации к яркому и какому–то стремительному стилю жизни людей в этом небольшом, очень плотно населенном городе. Мои гиды говорят, что для приезжих (предполагающих поселиться в Лантоне надолго) гораздо сложнее привыкнуть не к плотности жителей (в несколько раз более высокой, чем в любом другом городе страны), а именно к принятым здесь темпам. Анекдот: парень возвращается из Лантона домой на Фунафути, и рассказывает: Ну, мы познакомились, пошли к ней, начали make love. По ходу, она набирает SMS на мобайле — ладно. Начала говорить по второму мобайлу — ладно. Пальцем ноги (по ходу make love) включила видео с уроками японского — ладно. Звонит третий мобайл. Она говорит «Это Тутти, поболтай с ней, пока я гляну в e–box, что ответило Bla–Bla inc. на наши резюме».

Это — гипербола, но вот реальная картина: едут парень с девушкой на роликах, на ходу смотрят кино по ноутбуку в руке у парня. Девушка одновременно трещит с кем–то по мобайлу. Второй ее мобайл мигает в прозрачном чехле на ремешке вокруг бицепса, а на поясе, в аналогичном чехле, еще какой–то коммуникатор. Здесь это в порядке вещей.

Если бы тут были автомобили, клиники оказались бы переполнены травмированными. Но автомобилей (как таковых) тут нет. Только легкие «минивэны» и «квадры», или «трайки» вроде нашего, мини–скутеры, велосипеды, и ролики. Грузовой колесный транспорт есть, но его очень мало, он ездит медленно и очень осторожно. Зато прямо над домами, быстро движутся cargo–bubble — 30–метровые тепловые дирижабли с дистанционным управлением – основное средство доставки не очень крупных грузов в резидентную зону Лантон–сити.

Отдельная тема — одежда лантонских прохожих (и проезжих). Про это тоже есть анекдот. Французский модельер побился об заклад, что оденется настолько вызывающе, что его эпатаж заметят на Lanton–Ramble (здешней центральной улице). Прилетев из Парижа, он раздевается догола, на голову водружает хэллоуиновскую тыкву с прорезями для глаз, рисует на всем теле красные звезды, черные свастики и синие черепа со скрещенными костями, обувается в ярко–зеленые женские туфли на полуметровом каблуке — шпильке, для завершения композиции застегивает браслет часов на половом члене и в таком виде выходит на Рамбль. Никто не обращает внимания. Он ходит взад–вперед полчаса, и… удача! На его член с недоумением смотрит дама в деловом костюме… И говорит: «бро, может это не мое дело, но ты не перевел часы с европейского времени на гавайское».

Кстати, даму в очень элегантном деловом костюме мы встретили. Она сидела за рулем скутера. Позади нее находился кавалер, совершенно голый, если не считать браслета с мобайлом, и небрежно переброшенного через плечо «дутого» полярного комбинезона. Конечно, такие контрасты встречаются редко. Большинство прохожих одеты в самые обычные шорты и футболки, или же в lava–lava (яркие полосы материи, тем или иным способом обвязанные или закрепленные на липучках вокруг тела, обычно — на бедрах).

В «Britanica T–guide», в info о Меганезии сказано: «на улицах Лантона вы можете быть шокированы обилием голых людей». На самом деле, это обилие наблюдается лишь в парке (в основном, это школьники или студенты, лежащие на травке с ноутбуком, или люди постарше – с газетой или журналом). Голых людей на улице довольно мало. Они встречаются недалеко от полосы пляжа – это просто те, кто не пожелал вытерется или высохнуть после купания, и идет домой, в магазин или в кафе с одеждой в пакете или в руках (купальники тут используются редко).

Вообще, понятно, что количество одежды на среднем прохожем, здесь, меньше, чем в Америке или Европе. Правда, маленькие дети обходятся радикально без одежды. Мои гиды, на мой вопрос кратко ответили: «Так гигиеничнее». Только на самостоятельно бегающих детях есть радиобраслеты. Для совсем мелкого потомства здесь используют «Tamaete» — надувные рюкзаки–люльки. Будущие мамы с изрядными животиками носят т.н. «Tiaiho» — по сути, это надувные спасжилеты, сделанные достаточно элегантными. Они служат для безопасности не в воде (там они местным дамам как раз ни к чему), а в городе, на улице. Достаточно один раз увидеть леди–тинэйджер, месяце на 7–м или 8–м, катящуюся по улице на электро–скейте, чтобы понять: без этого защитного пузыря ее нельзя выпускать из дома. То же касается и рюкзаков–люлек для малышей – местные молодые родители не считают нужным отказываться от двухколесных мото–игрушек.

Молодежь на роликах, мини–скутерах и т.п. наиболее заметна из–за своей мобильности. Чаще всего эта категория публики одета только в спортивные шорты или во что–нибудь вроде набедренной повязки, плюс – сумочка–пояс или сумочка–браслет застегнутая над левым бицепсом (примерно под размер коммуникатора, плеера и кошелька).

Девочки, как везде в цивилизованном мире, одеваются разнообразнее, чем мальчики. На них можно увидеть серебристые майки из крупноячеистой сетки, или переливающиеся ленточки, непонятно как закрепленные на теле, или «lanton–style»: шелковый платочек с ярким узором или пиктограммой, сложенный треугольником и завязанный лихим узлом над правым бедром. Эта модно не только у молодежи. Некоторые солидные дамы весом 150 а то и 200 фунтов, тоже фланируют по Ramble в «lanton–style», обычно в компании мелких ребятишек (полагаю, что внуков).

У мужчин популярны клетчатые шотландские «kilt» — в них одето, по–моему, не менее трети прохожих–мужчин. Правда, это модификация килта – гораздо более легкая (что понятно в здешнем климате), и застегиваемая «липучкой» на поясе. Чаще, впрочем, мужчины одеты в шорты и яркие майки с эмблемой колледжа, фирмы или спортклуба.

В «Britanica T–guide» можно также прочесть: «Из–за милитаризма, на улицах Лантона всегда много вооруженных солдат, но они обычно не проявляют агрессивности». На самом деле, тут действительно много людей в болотно–пятнистом «tropic–military» — просто потому, что меганезийская военная форма удобна и довольно дешева (я не удержалась, и купила себе комплект). Солдат (которых совсем мало) и резервистов (которых гораздо больше) можно различить по нашивкам на форме. Из них многие вооружены короткими автоматами, но это не вызывает беспокойства у прохожих. К оружию привыкли. Автоматами вооружены и полисмены, их форма отличается от военной только цветом. Резервисты – отдельная тема, упущенная из виду «T–guide».

Регулярные вооруженные силы Меганезии очень невелики – всего около 10 тысяч при населении страны 11 миллионов. Но, кроме них, есть еще более 100 тысяч контрактных резервистов. Это — люди, которые ежегодно проводят 60 дней в армии, за что получают стипендию 5000 фунтов в год. В «глубинке» на эти деньги можно жить и, (как говорят мои гиды) кто–то так и делает. Но обычно, резервисты – это студенты и молодые люди «свободного бизнеса», либо вахтовой/сезонной занятости. Хаото и Таири несколько лет назад «баловались резерватикой» и познакомились именно в военном лагере.

Мы приземляемся в маленьком китайском кафе под фанерным навесом с похожими на большие красные тыквы, бумажными фонариками по углам, и заказываем china–food (одинаковую на всей планете, а возможно, и во всей галактике). Через улицу, напротив нас — типичный лантонский пуэбло: цоколь и первый ярус — железобетон, 4 яруса сверху — легкий бета–пласт. О какой–либо планировке говорить нет смысла — ярусы строились и расширялись по мере потребности в новой площади, а их цвет и фасон определялись вкусами пользователя данного кусочка пуэбло. Местами, по стенам и легким ажурным конструкциям балкончиков вьются лианы с густой листвой. На одной из относительно широких террас над первым ярусом, растет миниатюрная бамбуковая роща, а двумя ярусами выше, с террасы метров на 7 торчит балкон 2–метровой ширины с навесом из куска яркой ткани (последнее пристанище крыла параплана, как поясняет Таири). В другом месте через два яруса идет внешняя лестница, точнее – металлический трап. На террасах, образованных плоскими крышами, и на балконах, плотность людей такая же, как на улице. Жители даже дома проводят большую часть времени вне помещения – это связано отчасти — с очень теплым климатом, а отчасти – с тем, что квартирки в пуэбло не намного больше, чем microflat в «Nido Cereb». В столице «Островов свободы» тесно…

Перекусив, и посмотрев на город с верхней площадки HAT (оттуда, с высоты 1000 метров, атолл Тинтунг кажется крошечным) мы двинулись к площади Че Гевары, примыкающей к лагуне. Фактически, площадь с прилегающей к ней акваторией – это внутренний аэропорт Лантон–сити, ориентированный на легкую и сверхлегкую авиацию. От площади лучами расходятся пирсы, к которым припаркованы сотни мелких флаек. Здесь подрабатывают авиарикши, на которых можно долететь практически в любую точку Меганезии. Тариф зависит от расстояния, от сложности маршрута, и от качества флайки, на которой летает рикша. Тут же есть лавки, где можно купить флайку практически любой модели — от новейшей до реплики столетней давности. Издалека все это похоже на птичий базар. Именно здесь я познакомилась с повседневными проблемами лантонской полиции.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Энергичный мужчина лет 30, одетый в легкие джинсы и футболку с эмблемой «Ballista matai partnership», вероятно менеджер, размахивал руками чуть ли не перед носом у флегматичного молодого полисмена.

— Как же ваша сраная система видео, мать ее, сканирования? За что, мы платим гребаные взносы на полицейскую технику!

Полисмен тоже за словом в карман не лез. Поправив на плече ремень пистолет–пулемета, он поинтересовался:

— А откуда у воров ваша сраная униформа, мать ее? Вы думаете, мы в полиции держим полк телепатов, чтобы отличать воров от ваших сотрудников?

— Не надо было быть долбаным телепатом, чтобы понять, что это ограбление! — ответил менеджер.

— Охереть, какой вы умник! Посмотрите, блин, запись! Эти парни меняли один модуль на другой. Откуда нам знать, что это не профилактическое обслуживание?

— На какой, блин, другой! Там картонные коробки с песком!

— На них ни хера не написано, что они с песком!

Жанна протолкалась поближе, сняла на портативную камеру ролик и несколько кадров, затем включила микрофон и спросила у Хаото, который успел пролезть в первые ряды чуть быстрее:

— Ты не объяснишь, что здесь случилось?

— Обнос авиа–рынка, — ответил тот, — Какие–то ребята в фирменных комбинезонах рано утром подъехали на катере, спокойно свинтили силовые модули из–под капотов восьми новеньких флаек, и смылись. 10.000 фунтов как селедка хвостом смахнула.

— Фишка в том, что эти новые авиетки модульные, — заметила подоспевшая Таири, — Все потроха — просто прямоугольные коробки. Удобно для ремонта или для комплектации.

— И для обноса тоже, — добавил Хаото.

Тут Жанну заметил менеджер.

— О, пресса! Отлично! Девушка, идите сюда, — он махнул рукой в сторону ряда из восьми маленьких гидропланов, покачивающихся на воде у пирса, — снимите, пожалуйста, то, что сейчас лежит под капотами. Пусть шеф полиции объяснит, как это дерьмо можно спутать с силовым модулем!

— Вот–вот, — охотно согласился полисмен, — идите сюда! А вы (он повернулся к менеджеру) принесите из вашей конторы настоящий силовой модуль. Чтобы тоже попал на фото. Флаг вам в руки доказывать, что одно дерьмо на вид отличается от другого!

Жанна решительно перешагнула через оранжевую ленточку и направилась к пирсу.

— Вы из какой прессы? — спросил менеджер.

— «Green world press», Галифакс, Канада.

— Отлично! — воскликнул тот, — Пусть канадцы тоже знают, какой бардак в Лантонской полиции. А то понтов на весь мир: лучшая система слежения, бла–бла–бла…

— Несите сюда модуль! — рявкнул полисмен.

— Да пожалуйста! Диас, Оган, кончайте считать ворон! Тащите сюда движок от «Ifrit–4», тут кино снимают для канадской криминальной хроники.

— Сейчас я покажу вам камеры слежения, — сказал полисмен, галантно взяв Жанну под левую руку, — а вы сами посмотрите, можно оттуда понять, что ставят в капот, или нет.

— Между прочим, — добавил менеджер, заходя справа, — «Ifrit–4» одна из самых лучших авиеток на современном рынке по критерию цена–качество–безопасность. И, конечно, простота в управлении… Рэй! Рэй! Сделай пробный круг на «Ифрите». Да не тяни ты! Бросай на хрен эту долбанную сигарету и взлетай, пресса же снимает!

— Он гонит про цена–качество, — заметила Таири, когда Жанна через четверть часа вышла за ленточку, — Ifrit, конечно, неплохая машинка, но и только. А на нее такой ценник, как будто она может в космос летать.

— Наш «Reikan» не хуже, — добавил Хаото, — Скорость ниже, зато грузоподъемность выше вдвое, а про надежность и говорить нечего. Reikan строили для войны в океане, прикинь!

— Я не очень разбираюсь в самолетах, — сказала Жанна.

— Чего тут разбираться? Флайка она и есть флайка. Взлетел, и все сразу ясно.

— Короче, пошли грузиться, — резюмировала Таири.

=======================================

6 – РЕТРОСПЕКТИВА.

Дата/Время: 1 апреля 20 года Хартии. Полдень.

Место: Центральная Меганезия, остров Алофи.

latifundio Carpini..

=======================================

— Любимая, я знаю, что подглядывать за детьми очень увлекательно, — сказал Микеле, — но если ты отвлечешься от этого занятия, я сообщу тебе нечто по поводу Мумбо–Джумбо.

— Я не подглядываю, а контролирую, — уточнила капитан Чубби Хок, опустив 80–кратный морской бинокль, при помощи которого она смотрела на их дом на острове Футуна через пролив (достигавший в этом месте почти четырех миль) - Я должна убедиться, что Флэр готовит обед, а не собирается кормить Люси какими–нибудь чипсами со сгущенкой.

— Ладно, — ответил он, залезая обратно на сидение квадроцикла, — В таком случае, я не буду тебя отвлекать, а займусь террасами под грасс–какао. Расскажу потом, если не забуду…

— Стоп! – крикнула Чубби и, положив бинокль на столик, стремительно съехала с плоской крыши садового домика по перилам крутой лестницы, — Ну вот, я тебя слушаю.

— Садись, — коротко сказал он, похлопав ладонью по сидению позади себя, и пояснил, — Раз уж я принял решение заняться определенной работой, то я ей займусь, а параллельно буду рассказывать. Если ты, слушая, заодно мне поможешь, то я не буду возражать, хотя, я на этом совершенно не настаиваю.

Сцена, имевшая место через четверть часа на крутом восточном склоне величественной 400–метровой горы Колофау, в полутора милях от стоявшего на берегу садового домика, привела бы в тихий восторг любого из тех романтиков, которые с упоением воспевают идеалы простой жизни на лоне природы. Трудолюбивый фермер на маленькой машинке с навесным бульдозерным ножом, умело превращает неудобный косой склон в красивую лесенку будущего поля. Его не менее трудолюбивая жена, вооруженная простой лопатой, делает на уже готовых горизонтальных полосах круглые лунки под саженцы. За работой, эти двое беседуют о чем–то, наверное, тоже простом и близком к природе. Но, если бы такому романтику оказался доступен саунд–трек к этому видео–ряду, то ему могло бы не хватить домашних запасов валерьянки…

— … Родная, это же лунки, понимаешь? Лунки, а не окопы.

— На что ты намекаешь, Микки?

— Я не намекаю, просто взяла бы ты лучше мото–диггер.

— У меня и так неплохо получается. И вообще, где обещанная оперативная информация?

— Оставь пожалуйста этот жуткий сленг и не копай их так глубоко. Они ведь не для того, чтобы прятаться от артобстрела, а для того, чтобы сажать растения. Зелененькие такие.

— Ты специально издеваешься, да?

— Какая ты красивая, когда сердишься… И не делай вид, что метнешь в меня лопату, я все равно не поверю. Разве такой хороший разведчик будет повреждать, выражаясь на вашем гадком сленге, «важный агентурный источник»? Мое сообщение будет кратким, но очень ценным. Слушай: нужен человек по имени Макс Линкс. Он бездомный алкоголик, живет где–то в Бристоле. Адреса, как ты понимаешь, у него нет. Вот и все.

Будь на месте Чубби персонаж другой профессии, начались бы дурацкие вопросы, типа: «на кой черт нам нужен бездомный алкоголик?». Но она была офицером INDEMI, одним из лучших аналитиков этой системы, и она жила с Микеле полтора десятка лет, так что научилась видеть, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Тут был второй случай.

— Бристоль это где? – спросила она.

— Это в Великобритании.

— Фото этого парня есть?

— Да, на сайте University of Bath. Но, я боюсь, бедняга Макс мог здорово измениться за последние два года.

— Aita pe–a. Если он жив, мы его найдем, — твердо сказала она и лишь после этого, как бы невзначай, поинтересовалась, — А что в нем такого?

— Он занимался триффидами, — ответил Микеле, — Точнее, именно он их сделал.

— Триффидами, — повторила Чубби, — Где–то я встречала это слово.

Микеле выключил движок квадрицикла и достал из кармана шортов сигареты.

— Это длинная история, так что положи лопату, сядь поближе ко мне и отгадай, в начале, загадку: что надо сделать, чтобы услышать, как растет трава?

— Элементарно, — ответила она, — Воткнуть рядом с зернышком высокочувствительный микрофон, записывать три дня, а потом ускоренно прокрутить за час. Наверняка что–то будет слышно. Только надо перед этим отогнать всех шпаков на милю, чтоб не топали.

— Блестяще! – воскликнул Микеле, — Я бы в жизни не додумался. Но я знаю гораздо более простой способ: посадить бамбук и быть рядом, когда он начнет прорастать. В первый день росток удлинняется на миллиметр за минуту, и можно услышать шорох, когда он расталкивает комочки грунта и камешки. Правда, потом скорость снижается, и за месяц бамбук вырастает всего на 20 метров в высоту и на 15–20 сантиметров в толщину.

Чубби с досадой воткнула лопату в землю

— Joder! Я забыла, что бамбук – это трава, иначе бы сообразила. У кхмерских нелегалов есть такой способ допроса: фигуранта привязывают звездочкой над ростками бамбука и садятся рядом пить чай. Через пару часов он становится очень разговорчивым… Правда, эти отморозки все равно его не отвязывают и за день бамбук прорастает насквозь.

— Фу, как некультурно, — сказал Микеле.

— Угу, — согласилась она, — Говорить про бамбук, когда тебя спрашивают про триффидов — это тоже некультурно.

— Это было введение, — пояснил он, — Ты в курсе проблемы засоления поливных земель?

— Да. В общих чертах. Если в засушливом климате лить на поля слишком много воды, то она вытягивает соль на поверхность, и получается что–то вроде мокрого солончака.

Микеле кивнул.

— В общих чертах, так. Подобным образом в тропических и субэкваториальных зонах потеряны миллионы гектаров плодородных земель. В развитых странах с засолением пытаются справиться путем интенсивной промывки, а в странах вроде твоего Мумбо–Джумбо засоленный участок просто бросают.

— В Мпулу, — в который раз напомнила Чубби, — Да, там много таких брошенных земель.

— Но оросительные каналы сохранились? – спросил он.

— Конечно. Но что с них толку? Если пустить по ним воду, то на поле она превратится в рассол. В соленой воде, как известно, ничего не растет.

— А как же морская капуста?

— Не цепляйся к словам, Микки. Я имела в виду наземные культурные растения.

— Ты забыла про мангры. Они растут на морском мелководье, в приливно–отливной зоне. Целые леса. Помнишь, в Самоа, на острове Упола, мы ныряли в таком лесу, а ты сказала: было бы здорово, если бы на этих сумасшедших деревьях росли яблоки.

Чубби улыбнулась и кивнула.

— А даже без яблок было здорово. Но при чем тут триффиды? И, кстати, что это?

— Триффидов придумал британский фантаст Джон Уиндем, — сообщил Микеле, — в 1951 он написал роман «День Триффидов». Такой апокалипсис на тему страшной угрозы, которая исходит от генной инженерии и космической ксенобиологии.

— Алармист, — презрительно фыркнула она.

— Еще какой! Триффид Уиндема стал, не побоюсь этого слова, тотемом био–алармистов. Чужеродная культура, предельно неприхотливая, растущая почти как бамбук, и богатая маслом, пригодным и в пищу, и для техники. Растение — мечта. Дьявольское искушение, как говорят Папа Римский и Аятолла Тегеранский.

— А в чем подвох? – поинтересовалась Чубби

Микеле сделал паузу, чтобы прикурить сигарету, которую до этого просто крутил между пальцами и, выпустив изо рта колечко дыма, торжественно объявил:

— Оно хищник–людоед!

— De puta madre… Это как?

— А так. Оно растет на трех корнях–ножках (three feets – откуда и название triffid). В какой–то момент триффиды хором выкапываются и многомиллионной ордой идут на своих трех ножках крушить цивилизацию с помощью специальных ядовитых жал–бичей, растущих у них на верхушке трехметрового стебля.

— Ух ты! Вот что бывает, если курить марихуану за чтением Апокалипсиса… А дальше?

— В романе дальше совсем скучно, — сказал он, — От человечества остается лишь несколько патриархальных общин, быт которых автор с любовью описывает. В жизни получилось веселее. Прошло больше полвека после того, как роман Уиндема стал бестеселлером и был экранизирован, и другой британец, доктор Макс Линкс, реализовал триффидов.

— Y una polla! – изумленно воскликнула Чубби, — Реальное ходячее дерево–людоед?

— Что ты, как маленькая, — проворчал Микеле, — Нет, конечно. Триффиды Линкса на трех ножках, потрясающе неприхотливые, быстрорастущие и съедобные. Но они, разумеется, не ходячие и совершенно безобидные. В жизни все вышло наоборот. Не они набросились на человечество, а «защитники человечества» набросились на них. Точнее на Макса. Он, видишь ли, имел неосторожность еще и написать статью в «Nature».

— Про своих триффидов? — уточнила она.

— Нет, про запреты на трансгенные культуры. Этими запретами достали его, и не только его. Дело было во время очередной всемирной истерики против перехода с дорогих минеральных углеводородов на дешевый топливный спирт и биодизель. Нефтяное и газовое лобби, по обыкновению, скупило масс–медиа, чтобы те давили обывателю на мораль. Мол, ученые предлагают засеять половину полей топливными культурами, и обречь Африку на голод из–за сокращения гуманитарной продовольственной помощи.

Чубби кивнула головой, и ловко выудила у него из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Что за казарменные манеры? – возмутилася он, — можно было просто попросить.

— Не хотела тебя отвлекать, — пояснила она, — Продолжай, это крайне интересно.

— Ладно… Так вот, Макс писал в этой статье, что если бы международные гуманитарные организации не тормозили распространение уже известных видов пищевой трансгенной кукурузы и картофеля в Африке, то там был бы излишек, а не дефицит продовольствия. Он привел таблицы урожайности этих культур в субэкваториальном поясе, а про своих

триффидов упомянул только как о примере новых, перспективных культур, которые не только дают крайне высокие урожаи, но и практически не требуют ухода. В summary был вывод: гуманитарные организации последовательно делают африканцев нахлебниками, вместо того, чтобы дать им возможность самим обеспечивать себя продовольствием.

— Тоже мне, открытие, — сказала Чубби, выпуская изо рта аккуратное колечко дыма.

Микеле погрозил ей пальцем.

— Не забывай, что он пришел к этому выводу, находясь в социальной среде, в которой на такие высказывания наложено строгое табу. Мы с Максом переписывались до того более пяти лет, и он всегда принимал в штыки мои высказывания подобного рода. Его статья была результатом очень глубокого переосмысления социальной реальности… Извини за патетику, но тут она уместна. И статья получилась очень сильная и убедительная. После этого его обвинили в расизме, несовместимом с деятельностью преподавателя и ученого. Ему, разумеется, пришлось уйти из университета, от расстройства он стал пить несколько больше, чем следовало. Через год с небольшим, его жена заявила, что подает на развод, а он еще сильнее расстроился, ушел из дома, и перестал отвечать на письма и звонки.

— Как давно это произошло? — деловито спросила Чубби.

— Я уже говорил. Примерно два года назад.

— Я просто уточнила. А почему ты считаешь, что он еще жив?

— Просто интуиция. Кроме того, до меня дошли слухи, что несколько месяцев назад он сидел в тюрьме за какую–то ерунду вроде кражи пирожка в лавке.

— Важное дополнение, — заметила она, — если это правда, то мы найдем его очень быстро.

=======================================

7 – ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ.

Дата/Время: 1 сентября 22 года Хартии. Вечер.

Место: Небо над Тихим Океаном, острова Кука.

=======================================

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна Ронеро, Green world press. Репортаж №5.

Особенности реинкарнации боевых самолетов.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Гидросамолет ВВС Японии F1M — «Reikan», образца 1940 года (в кодах тихоокеанского флота США — «Pete») - это машина, созданная для морской разведки боем, и похожая на гибрид 9–метровой лодки–тримарана с бипланом примерно той же длины, Во II мировой войне участвовало более тысячи таких машин. В Коралловом и Филиппинском морях, в ходе сражений несколько сотен Рейканов были сбиты, погибли вместе с авианесущими кораблями, или были брошены японскими войсками при отступлении с военных баз в Океании. Те, что попали в руки меганезийских авиалюбителей более–менее целыми, получили, как выразились бы буддисты, новую инкарнацию в виде гражданских флаек.

Таири и Хаото прочли мне краткую лекцию о том, каким новациям подвергся конкретно этот Рейкан, почему его корпус вместо исходных 19 центнеров стал весить всего 7, и как при этом была сохранена исходная конструктивная основа. На последнем факте, Таири особенно акцентировала вниание, утверждая, что эта исходная конструкция на редкость удачна, и обеспечивает прямо–таки колоссальную надежность этой машины.

Несмотря на все разговоры про надежность, вскоре после того, как Хаото поднял флайку в воздух, мне стало не по себе. Раньше понятие «воздушные ямы» было мне знакомо только по рейсовым 30–местным «Хэвиллендам» внутренних канадских авиалиний, но они раз в десять тяжелее, чем «Рейкан». Провал в воздушную яму на «Рейкане» можно сравнить с катанием на больших качелях в Диснейлэнде, и первый такой нырок был для меня полной неожиданностью. Опора под задницей внезапно куда–то исчезала, а желудок прыгнул примерно в область глотки. От удивления, я чуть не рассталась с китайским обедом, но потом — привыкла. То ли организм адаптировался, то ли обед переварился. Скорее всего, и то и другое. В противном случае, вряд ли я с достоинством вышла бы из того испытания, которое устроили мне мои гиды…

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Таири толкнула Жанну в плечо:

— Хочешь cфоткать плафер для своего репортажа?

— Плафер? — переспросила та.

— Планктонную ферму, — пояснила меганезийка, — ну, то, из–за чего ваши зеленые воют на всю планету. Давай, целься вперед–налево… Хаото сделай пике, а то ей же так не сделать хороший ракурс.

Жанна достала камеру и стала ловить в видоискатель светло–голубое пятно неправильной формы на сине–серо–зеленой поверхности океана. В этот момент Хаото коротко сказал «приготовились — снимаем» и флайка, резко повернувшись на бок, стала падать. В кино Жанна много раз видела, как пикирующие бомбардировщики выполняют этот маневр, но никогда не думала о том, какого быть при этом внутри самолета… Несмотря на сильное желание закрыть глаза, обхватить голову руками и сжаться в комочек, она сжала зубы и удерживала камеру, снимая быстро увеличивающиеся в размерах многокилометровые «поля», огороженные яркими цепочками буйков, небольшие почти круглые крафтеры, похожие на снегоуборочные машины, неуклюжие 500–метровые танкеры, и плавучие платформы вахтового поселка… А потом исчезнувший вес резко вернулся, и Жанна чуть не уронила камеру. Точнее, она ее уронила, но бдительная Таири подхватила аппарат на лету и вернула хозяйке, со словами:

— По ходу, ты просто монстр экстремальной журналистики. Даже не заорала.

— А должна была? — поинтересовалась Жанна, дрожащей рукой вытирая пот со лба.

— Вообще–то да, — призналась меганезийка, — Лет 6 назад, когда мы только познакомились, Хаото выкинул этот финт со мной. Я так вопила! Всю селедку в океане распугала.

— Я не нарочно, — заметил он, — Просто я тогда купил инкубик и хотел его слегка испытать.

— Инкубик? – переспросила канадка, — Инкуб это, вроде бы, демон — гиперсексуал?

— Да нет. Это флайка такая, «InCub–Api». Если по–честному, очередной плагиат с вашего американского «Piper Cub» 1930 года, только сильно продвинутый.

— С тридцатых годов прошлого века ничего нового тут не придумали, — добавила Таири.

— Вот, блин! – возмутился он, — А мото–дельтапланы?

— «Demoiselle», Франция, 1907 год, — мгновенно ответила она. Те же тряпочные плоскости на раме, и без фюзеляжа. Автор – Альберто Сантос–Дюмонт.

— Еще скажи, что космические шаттлы придуманы в 30–е годы.

— Да. «DFS–194», Германия, 1937 год. Первый показательный полет — июнь 1940. Автор — Алекс Липпиш. После WW–II он делал американцам все прототипы space–shuttle.

Хаото задумчиво почесал за ухом и, повернувшись к Жанне, сообщил:

— Она интеллектуальная террористка! Каждый раз после таких вот разговоров мне снятся кошмары. Мне снится, что компьютеры придумал Архимед…

— Неправда, — перебила Таири, — Навигационный компьютер придумал Гиппарх, во II веке до новой эры, а Архимед жил на сто с лишним лет раньше.

— Скажи, что ты пошутила, — попросил он.

— ОК, я пошутила. Но на сайте афинского национального музея экспонируется античный компьютер с острова Антикитера. Он найден в 1900 году и реконструирован в 2006.

— О, Мауа и Пеле, держащие мир! — воскликнул Хаото.

— Язычник, — констатировала Таири, — представь, Жанна, он почитает 16 полинезийских богов и богинь, он их рисунки даже в мобайл записал.

— Чем издеваться, лучше налей кофе, — сказал он и, обращаясь к Жанне, добавил, — Таири издевается, что я такой религиозный, а у самой в мобайле катехизис.

— Какой?

— Католический, — уточнил Хаото.

Жанна удивленно обернулась к меганезийке:

— Ты так рискуешь из–за своей веры?

— Чего? — переспросила та, манипулируя термосом и пластиковой кружкой.

— Ведь католицизм в Меганезии запрешен, — пояснила Жанна.

— Fake! Это на уровне статьи того пастора, у которого акула трахала девушку.

— Но я прочла это в «Докладах ООН о свободе религии и убеждений в странах мира».

— Прикольно, — сказала Таири, развернув к себе ноутбук, — Это ведь есть на www.UN.org?

— Да, — подтвердила канадка, — Как раз там я и читала.

— Ага, смотрю… Меганезия. 144 место из 172 по уровню религиозной свободы. Прикинь, Хаото, мы между Ираном и Лаосом. Дискриминация мусульман, полицейская расправа с демонстрантами. Изъятие имущества Католической церкви. Еще расправа, и депортация миссии Всемирного Совета Христианских Церквей. Ясно! Сейчас я тебе все объясню.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

Жанна Ронеро, Green world press. Репортаж №6.

Народная католическая церковь Океании.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -

В XVII – XIX веках население Океании (или Гавайики, как часто говорят меганезийцы) были почти поголовно обращено в христианство. В начале тут появились католические миссионеры, несколько позже — протестанты. Принесли эти миссионеры больше пользы или вреда — вопрос спорный, но христианство явно не годилось для океанийского быта.

Приняв христианство под давлением властей, жители пререкраивали его под местные условия (однако, в колониальный и неоколониальный период это не афишировалось).

После Алюминиевой революции, побоища на Дороге Кенгуру, и программы «Tiki–Foa», проблема вышла из тени и переросла в громкий скандал. Международные организации утверждали, что в Меганезии идет геноцид религиозно–этнических меньшинств, а «Tiki–Foa» сравнивали с «Культурной революцией» в Китае. Координатор Накамура с ледяным спокойствием предложил эмиссарам этих организаций посетить страну и проверить все на месте. Международная комиссия работала месяц, и сделала вывод, что геноцидом тут и не пахнет, но религиозно–этнические меньшинства лишены культурных прав. Накамура, в ответ, издал билль «Purea aita foa» (церковь это не народ): «Хартия признает субъектом прав только человека. Если какая–то группа людей желает заявить о своих коллективных правах — она создает корпорацию, представляющую лишь тех, кто в нее вступил, и лишь по вопросам, которые он ей делегировал. Этническая или религиозная принадлежность не есть принадлежность к корпорации. Это значит, что никто не может заявлять о правах этноса или религии и выступать от имени всех лиц, к ним принадлежащих».

Этот билль первого меганезийского правительства был утвержден Верховным судом, и Римская католическая церковь пала его жертвой, когда очередная папская энциклика о биоэтике приравняла генную модификацию (без которой невозможно себе предстваить агрокультуру Меганезии), к служению Сатане. Меганезийских католиков эта энциклика возмутила, и они собрали конгресс на Самоа, в Апиа (где тогда находилась резиденция католического архиепископа Полинезии). Конгресс нанял «эксперта из конкурирующей фирмы»: теолога — протестанта, выпускника Оксфорда, и тот добросовестно отработал свой гонорар. В отчете Римская Курия называлась «сборищем воров и самозванцев», а к отчету прилагались: «Проект Католического Катехизиса Океании» объемом 5000 знаков, «Проект регламента партнерства «Popular Oceanic Catholic Church» (POCC) на 10 листах и «Тезисы о пороках римского понтификата в Океании» на 20 листах.

Конгресс тут же утвердил все предложенные документы, и мясорубка билля «Purea aita foa» завертелась. На следующий день архиепископа пригласили в мэрию Апиа, где (по просьбе POCC) состоялось заседание Верховного суда Меганезии. В материалах дела был 50–страничный реестр недвижимости архиепископства, с указаниями такого типа: «Здание расположено на общинных землях, изъятых колониальными властями в пользу Римской церкви в таком–то году. Здание построено и содержится за счет местных католиков». Суд предложил Римской церкви в двухнедельный срок добровольно уладить имущественные отношения с POCC, поскольку в противном случае они будут улажены принудительно.

Вернувшись из суда, архиепископ дождался 9 вечера (9 утра по Гринвичу) и связался с Римом. Святой Престол отреагировал нервно, а точнее — необдуманно: на следующий день издал обращение «К христианским народам мира», в котором Меганезия сравнивалась с Вавилоном, и цитировался Апокалипс: «За то в один день придут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем». Позже понтифик объяснял, что это иносказание, имеющее духовный смысл, но Верховный суд успел понять это в материальном смысле.

Все движимое и недвижимое имущество Римской католической церкви в Меганезии было конфисковано, а сотрудники офиса архиепископа — задержаны и депортированы. На все протесты суд ответил, что это — мера против Ватикана, как государства, официально объявившего войну Меганезии. Религиозные права католиков при этом не нарушены, т.к. есть Народная океанийская католическая церковь, которой переданы культовые здания, и которая пользуется полной свободой отправления религиозных ритуалов в Меганезии.

Обсуждать разницу доктрин римского и океанийского католицизма суд отказался, т.к. «в религиозных учениях нет доказательной базы, которая могла бы оцениваться судом», но у других участников событий «океанийский катехизис» вызвал понятный интерес. Первая его особенность — краткость. Он помещается на двух листах. Вторая — примитивность. Он аутентично переводится на любой язык обыкновенным компьютерным транслятором.

Что касается содержания, то оно слабо ассоциируется с католицизмом. В начале текста сказано: «Высшее существо (Jah) создало мир, чтобы человек был счастливым в любви и духовно совершеным. Чтобы это произошло, Jah дало человеку чувство красоты, разум, обучение и эмпатию. Если бы этого было мало, Jah дало бы еще указания. Jah в виде Kri приходило в мир. Его родила женщина Mari и дала имя Jesu. Человек Jesu стал духовно совершенным. Это значит, что у человека есть все, чтобы стать духовно совершенным».

На этом метафизическая часть заканчивается. Дальше текст катехизиса, примерно в том же стиле, описывает простую этику, еще более простую политику, и несколько ритуалов. В финале есть 3 десятка слов о бессмертии души (которое показано не метафизически, а экспериментально: раз мы иногда видим во сне умерших людей, значит, они где–то есть). Это, кстати, хорошо соответствует традиционным воззрениям простых полинезийцев.

В мировой католической прессе океанийскую церковь называют «coatollic» (парафраз от итальянского «cattolico», составленный так, чтобы в середине получилось слово «atoll»).

Наверное, ни одна ересь не вызывала в Риме такого гнева, как «океанийский катехизис». О его порочности произносили зажигательные речи. Его называли мерзким, идиотским, богохульным порождением тоталитарного бесчеловечного технократического режима.

Прихожанам запрещали не только читать его, но даже говорить о нем. Понятно, что текст, на который расходуется столько проклятий, не мог не вызвать интереса — и «океанийский катехизис» стал бестселлером,


Содержание:
 0  вы читаете: Чужая в чужом море : Александр Розов    



 




sitemap