Фантастика : Социальная фантастика : Боги богов : Андрей Рубанов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу




Андрей Рубанов — прозаик, журналист. Автор романов «Йод», «Жизнь удалась», «Психодел» и фантастических «Хлорофилия» и «Живая земля». Настоящее в его книгах всегда актуально и жестко, а будущее так похоже на правду…

Угонщик космических кораблей Марат и старый вор Жилец чудом попадают на далекую Золотую Планету. Здесь нельзя замерзнуть или умереть от голода; все пахнет ванилью и карамелью, и даже соль — сладкая. Это земля обетованная!

Жилец мечтал о ней долгие годы, но теперь не может даже ступить на нее… В прежней жизни Марат не захотел быть вторым пилотом, а на Золотой планете должен стать первым диктатором… Вернуться нельзя, помощи ждать неоткуда. Обитатели сладкого мира не рады незваным гостям. Борьба за жизнь превращается сначала в драму, а затем в запутанный фарс.

«Боги богов» — книга о том, как создаются цивилизации и как творится миф. О том, как обычный человек может стать божеством. Это не пособие для богов, а история выживания на затерянной планете.

Чтобы простить врага, нужно раз увидеть его спящим. Чтобы простить себя, нужно раз проснуться от собственного крика. Владимир Курносенко

Часть первая

Чтобы простить врага, нужно раз увидеть его спящим.

Чтобы простить себя,

нужно раз проснуться от собственного крика.

Владимир Курносенко

1.

Его звали Жилец.

То ли имя, то ли прозвище. А фамилий у таких людей бывает по три десятка. Жилец — пусть будет Жилец. Марат и свое-то имя едва припоминал, рассуждать про чужие не было ни сил, ни желания. Имя, фамилия, прозвище — какая разница? В пересыльной зоне на Девятом Марсе никто ни во что не вдумывается. Вдуматься — значит вспомнить, что ты умеешь думать, что ты человек, а не пустынное насекомое. Мысли возникают обычно только в связи с простейшими проблемами. Как бы надышаться, или тень найти, или пожрать. Или уберечь барахло, чтобы не украли, пока спишь.

На Девятом Марсе воровство процветает. Сто сорок пять тысяч уголовников под открытым небом предоставлены сами себе, в охране только киборги, тупые, старые, позапрошлого модельного ряда. У них суровая казенная логика, всё завязано на арифметику: прибыл, убыл, к отбыванию наказания пригоден (то есть живой). А кто у кого украл куртку или порцию белкового концентрата — никому неинтересно.

Девятый Марс — древняя пересылка, о ней Марат слышал еще в детстве. Провинциальная планета у черта на рогах. Открыта в эпоху первого расселения, задолго до биореволюции. Описана в Каталоге Дальней Родни. Мертвая пустыня, на экваторе — пояс голубых песков, и в тех песках — пересыльная тюрьма, где нет ни заборов, ни систем слежения, ни зданий — вообще никакой инфраструктуры, а просто пробито в толще песка и камня десяток скважин, и вокруг воды бедуют и маются сто сорок пять тысяч негодяев из пяти десятков обитаемых миров. Бежать некуда, потому что дышать нечем.

Ночью — минус сорок градусов, днем — плюс сорок. Это летом, зимой — наоборот. Правда, Марат не собирался сидеть здесь до зимы.

Каждые три часа кислородная пайка, пропустишь пайку — ослабнешь, пропустишь две пайки — можешь и умереть, если слабак. Отбирать кислородную пайку — западло, а остальное можно и украсть, и силой отнять, и в кости выиграть, и в карты. Или проиграть.


Жильца привезли отдельным этапом. Такое Марат видел впервые. Около тысячи самых любопытных злодеев вылезли из своих песчаных нор и побежали смотреть на легендарного преступника. Но Марат не побежал.

Говорили, что Жилец убил двести человек на четырнадцати планетах. Говорили, что он приговорен к смерти там, где смертный приговор давно отменен. И еще — что он нашел Кабель. Однако Марат сидел на Девятом Марсе уже три месяца и давно понял, что нельзя верить арестантским байкам. Уголовники — особая раса: они циничны и грубы, но в такой же степени наивны, доверчивы и мнительны, они обожают россказни о колдовстве и магии, легенды о Дальней Родне и прочие долгоиграющие сплетни. Они верят в гениальных аферистов и величайших грабителей — это помогает им жить. Встречаешь двухметрового, бесстрашного, несгибаемого, шрамами покрытого — а он, как школьник, верит в ограбление офиса Федеральной финансовой системы. Или в то, что можно найти Кабель. Смешные люди. Идолопоклонники.

В общем, Марат не пошел смотреть на знаменитого убийцу. Благоразумно решил подремать — час был ранний, самый благодатный, плюс двадцать — самое время расслабиться.

Но к вечеру того же дня вся пересылка бурлила.

Сначала — это было в полдень, как раз после того, как сбросили третью пайку, — в отдалении возник неясный шум: сначала один закричал, потом другой хрипло выругался на смеси нескольких языков, третий ахнул; гомон стал гуще, громче — Марату стало интересно, и он вылез из берлоги. На Девятом Марсе каждый имеет собственную берлогу, яму; самую опасную жару лучше всего пережидать, зарывшись в песок, он здесь особенный, низкая теплопроводность, чем глубже — тем прохладнее или, наоборот, теплее, зависит от времени суток. Сто сорок пять тысяч преступников ковыряются в лиловом прахе. Весьма поучительное зрелище.

Марат размотал с головы тряпку, отряхнул грязь и пошел туда, где собиралась толпа. Фиолетовое солнце падало за синие горы. С севера приближалась бесформенная тень — летел киборг-надзиратель. Толпа уплотнялась, по краям — любопытные, ближе к центру — злые и возбужденные, пришлось работать локтями, потом выставить плечо и протискиваться боком. Вдруг над головами — черными и белыми, лохматыми и бритыми — с хриплым воем взлетело и рухнуло нечто. Вокруг зашумели и отпрянули — Марат едва не упал, — потом заорали, прокляли бога и маму его, и снова над толпой взлетело неизвестное существо, но Марат уже приспособился, посмотрел из-под руки и вздрогнул: это был человек. Раскинув руки и ноги, стремительно вращаясь и визжа, некто полуголый пронесся и упал, сбив наземь пятерых или семерых.

Многие отшагнули, другие, наоборот, подтянулись ближе. Марат оказался в самом центре событий. На пятаке диаметром тридцать шагов в облаке синей пыли стоял невысокий уродливый человек в старом, во многих местах заштопанном десантном комбинезоне. Не просто уродливый — безобразный в крайней степени. Короткие, очень толстые в бедрах, кривые ноги, мощнейшая грудная клетка, жилистая шея, круглая голова, руки же нелепо длинные и тонкие. Лица не было: нос, рот, уши и глаза существовали отдельно друг от друга — таков был, видимо, результат бесконечных пластических операций, сделанных имплантаторами разной квалификации и степени жадности. Уродливый стоял спокойно, глядя поверх голов, криво улыбаясь, и держал за волосы двоих — огромных, потных, оскаленных, коленопреклоненных; из их ртов обильно текла кровь, глаза бессмысленно вращались. Одного Марат знал: известный барыга по прозвищу Ящер, бывший владелец собственной фермы генетически модифицированной конопли на Империале. Уродливый сделал несколько шагов вперед, поволок за собой по песку потных гигантов, они не сопротивлялись, только мычали, двигались так, словно из них вынули все кости.

Толпа попятилась.

— Я — Жилец! — надсадно крикнул уродливый. — Если кто-то не верит — может подойти и спросить! Объясню любому!

Голос был тяжел и напоминал скрип, издаваемый причальной шлюзовой консолью планетолета класса «Б» в момент стыковки.

Выкрикнув инвективу, монстр оттолкнул одного из окровавленных гигантов, а второго — Ящера — поднял за волосы одной рукой, изогнул корпус и с тяжелым животным стоном швырнул вверх, словно тряпичную куклу. Три тысячи убийц, воров, насильников, хакеров, драгдилеров и террористов, совершивших злодеяния, предусмотренные федеральными списками «бета» и «гамма», издали вздох изумления. Ящер — сто килограммов мускульной массы — завизжал и улетел куда-то за спину Марата.

Надзиратель завис над местом драки, гудя изношенными турбинами, изучил обстановку, сверкнул линзами объективов и улетел дальше. Охрана никогда не вмешивалась в мелкие конфликты. У машин простая логика: пусть преступники тратят силы на потасовки, а не копят их для бунта или побега.

Уродливый вздохнул, обвел взглядом притихшую публику и нехорошо улыбнулся. Воцарилось молчание.

— Слышь! — крикнул из задних рядов кто-то дерзкий. — Если ты паяльником сделанный, так и скажи! Киборгам не место среди порядочных арестантов!

В задних рядах всегда находится такой дерзкий, выкрикнет и спрячется.

— Я не киборг, — ответил уродливый. — Я человек.

— Человек не может иметь такую силу!

Уродливый захохотал.

— Человек всё может, — сказал он, повернулся ко второму гиганту и протянул ему руку.

— Вставай.

Гигант осторожно повиновался.

Ладони уродливого были неправдоподобно чистыми, младенчески розовыми; ногти на всех десяти пальцах отсутствовали.

— Будь пока рядом, — велел ему Жилец и всмотрелся в первые ряды. Задержал взгляд на лице Марата.

И Марат тогда кивнул ему, сам не понимая зачем.


Конечно, он не был киборгом. Марат догадался сразу. Отличить живого человека от андроида, киборга, репликанта может любой. Достаточно внимательно понаблюдать хотя бы минуту. Секрет несложен: стандартный киборг, даже самый совершенный, не делает лишних движений. А человек — делает.

Кроме того, каждый подросток знает, что искусственные люди не могут жить без парфюмерии (эта необъяснимая особенность известна как «фактор одеколона» и уже двести лет служит для молодежи неиссякаемым источником шуток).

Конечно, Марат слышал про киборгов нестандартных, производимых мелкими сериями, по индивидуальным заказам. Как минимум в пяти обитаемых мирах технологии позволяли создавать механических людей, совершенно неотличимых от настоящих. У таких с лишними движениями было всё в порядке, а самые совершенные из них могли глубоко презирать дезодоранты и туалетные воды. Такие умели испражняться, рассказывать сальные анекдоты, соблазнять женщин, и если они выдирали волосы из ноздрей, у них непроизвольно слезились глаза. У них росли ногти, они заболевали гриппом и даже мастурбировали. Но эти уникальные монстры стоили бешеных денег, и, когда биоинженерия победила архаичные механические технологии, робототехника перестала развиваться. Зачем создавать электронного человека, если проще и дешевле вырастить клона?

Марат смотрел, как Жилец отряхивает с комбинезона лиловую пыль, и думал, что всё сходится.

Разумеется, он человек. Странные пропорции тела — оттого, что рос на планетах с разной силой тяготения. А сила огромна потому, что этот несуразный, страшный человек-тигр, наверное, действительно нашел Кабель.

Потом накатил очередной приступ апатии; Марат побрел к себе. Семьсот пятьдесят шагов на запад, еще сто сорок налево от третьего колодца — и вот его яма, обозначенная двумя овальными камнями и одним круглым. Тут надежно прикопан мешок с личными вещами, банка с белковым концентратом и арестантский клифт, он же куртка осужденного правонарушителя, он же одеяло, спасающее от холода, он же тент, спасающий от жары.

На душе было тяжело; замотал голову, зарылся, замер. Не всё ли равно, кто таков этот Жилец? Какая разница, откуда его сила? Может, он и в самом деле — киборг. Может, ему пересажены мышцы гиперборейского сайгака. Может, он сам родом с Гипербореи, а это очень серьезная планета, там сила тяжести втрое больше, чем здесь. Может, Жилец наглотался мощных стимуляторов. Может, он посланец Дальней Родни. А пусть бы даже нашел Кабель — что с того? Это не главное. Главное — пережить ночь, а завтра, может быть, щупальце киборга выдернет Марата из черной толпы — и осужденного повезут отбывать срок куда-нибудь на рудники, на болота, в раскаленные — или, наоборот, ледяные — пещеры или пустыни. На Патрию. На Сиберию. На Шамбалу.

Потом срок выйдет, и настанет время вернуться домой.

Девятый Марс вращался быстро, за три месяца Марат так и не смог привыкнуть к частой смене дня и ночи. Засыпал и просыпался на ходу. Или мучила головная боль, или накатывало глубокое безразличие к происходящему. Так устроена современная система наказания: на пересылке человека превращают в животное, опускают в дерьмо, бедолага живет в яме и дышит по команде, становится тощим, черным и бессильным. И только потом, дождавшись нужной степени бессилия и безмыслия, его везут в лагерь, а там — и воздух, и койка, и душ теплый, и жратва сносная, и даже стереофильмы; преступник вспоминает, что он царь природы — и радостно трудится на благо Межзвездной Федерации.


Марата разбудили на рассвете.

— Пошли. С тобой поговорят.

— Кто?

— Заткнись. Иди за мной.

Крупно дрожа от холода, подталкиваемый в спину маленьким темнокожим бандитом, судя по форме черепа, уроженцем Атлантиды, Марат пересек северный сектор. На ходу зачерпнул из общественного корыта пустой, безвкусной воды, которая была и не вода вовсе, не замерзала, не кипела, какая-то местная субстанция, пригодная для поддержания жизнедеятельности, — обтер лицо; различил в полутьме внушительный бархан, насыпанный, очевидно, нынешней же ночью, а в тени бархана — полулежащего на тряпках Жильца.

Справа от него сидел Ящер, видимо, вчерашний инцидент многому научил этого дальновидного мужчину. Слева кто-то угрюмый бесшумно сервировал завтрак: две банки белка, бутыль воды и горсть витаминов на бумажке.

Освещенное светом многочисленных разнокалиберных лун — из которых одна была настолько большая, что вызывала песчаные приливы, — лицо легендарного преступника казалось неживым. Когда он заговорил, пришли в движение только губы.

— Присядь, — сипло велел он.

Марат повиновался.

— Знаешь, кто я?

— Знаю, — сказал Марат.

— Хорошо. А ты кто?

— Марат.

— Откуда ты, Марат?

— С Агасфера.

Жилец кивнул.

— Знаю Агасфер, — благосклонно произнес он. — Там хорошо.

— Да, — сказал Марат. — Там хорошо.

— Во что веруешь, Марат?

— В Кровь Космоса.

Неживое лицо чуть изменилось, левый глаз дернулся, глаза сверкнули.

— Ага. Пилот.

— Да, — подтвердил Марат. — Я пилот.

— За что взяли тебя, пилот?

— За угон лодки.

Жилец посмотрел за спину Марата, на черного выходца с Атлантиды, тот издал короткое утвердительное мычание.

Узкие губы суперзлодея снова разжались:

— Разбираешься в лодках?

— Я пилот, — гордо повторил Марат. — Конечно, разбираюсь. С детства.

— Знаешь навигационные программы?

— И лоции, и портовые коды, и пилотажные алгоритмы. У меня отец — пилот, и дед был пилот. И я буду пилотом… когда освобожусь.

— Верю, — сухо произнес Жилец. — Скажи, здесь, на пересылке… кто-нибудь пытался отобрать у тебя кислород?

— Нет, — ответил Марат. — Я бы не отдал. И если бы при мне пытались отобрать у другого — я бы не позволил. Это западло.

Ночь быстро умирала; воздух над черно-лиловыми горами мерцал и переливался. При дневном свете лицо Жильца оказалось бурым, шрамы пересекали шеки и нос — уродливый, плоский, с вывернутыми ноздрями. Глаза, безусловно, пересажены, и не один раз, подумал Марат. Впрочем, почему только глаза? Если хотя бы половина из того, что рассказывают об этом человеке, — правда, тогда он весь собран вручную. Из самых лучших материалов. Люди из преступных кланов ходят к имплантаторам, как в кино. Накопил тысяч тридцать — сходил, вшил себе какую-нибудь новую штуку… Такой холод — а он расположился, как на пляже. Когда у меня будут деньги — куплю себе кожу гиперборейского белого дельфина и не буду ни мерзнуть, ни потеть.

Великий вор вздохнул.

— Что же… Благодарю тебя, парень. Уважил. Уделил старику время. Пусть течет через тебя Кровь Космоса.

— И через тебя, — ответил Марат.

Оглянулся: со стороны гор низко надвигался кибернадзиратель, из его брюха сыпались шарообразные контейнеры.

— Беги, — презрительно напутствовал Жилец. — Пайку пропустишь.

И медленно поднял в прощальном жесте белую ладонь без признаков мозолей, а когда опустил — Марат невольно задержал взгляд на пальцах: те места, где у обычных людей растут ногти, имели ярко-розовый цвет.


2.

Тебя привезли сюда три месяца назад.

Разные миры вращаются быстрее или медленнее, продолжительность дня и ночи везде своя, и сила тяготения тоже, но в память о родине человечества повсюду принят единый земной стандарт мер и весов.

Три месяца на Агасфере — там ты рожден — равны трем месяцам на Девятом Марсе, хотя на самом деле за девяносто стандартных дней пыльная синяя планетка совершила почти шестьсот оборотов вокруг своей оси.

Правда, тебе на это наплевать. Ты уже не веришь, что когда-то жил другой жизнью. Прошлого нет и не было. Ты всегда обитал в песчаной яме, силясь надышаться пустым воздухом.

Ранним утром, когда совсем холодно, и после полудня, когда в тени плюс сорок, ты зарываешься глубже, благо здешний песок — не совсем песок, крупные невесомые гранулы, твои руки легко погружаются в их массу; ты ввинчиваешься, как червь, и при наработанной сноровке способен углубиться на метр или даже полтора за считаные секунды.

Если ты не спасаешься от холода или жары — ты дремлешь, или ходишь к колодцам пить, или жуешь концентрат, не имеющий ни вкуса, ни запаха, или понемногу сосешь кислородную пайку.

Всё, что было три месяца назад, кажется странной сказкой.


Ты просыпался не один. Женщины часто менялись, они ничего про тебя не знали, кроме фальшивого имени. Ты знал про них еще меньше. В конечном итоге если ты просыпался с женщиной — ты всё равно просыпался одиноким человеком.

Потом ты решал, что хочешь поплавать, и отдавал распоряжение. Сервисный мозг отеля улавливал твой приказ, и кровать под тобой начинала растворяться. Материалы меняли агрегатные состояния: простыни и подушки, столики и ковры незаметно для сознания превращались в воду наиболее комфортной температуры.

Ты любишь плавать, и если живешь на больших планетах с тяготением, близким к стандартному земному, плаваешь каждый день.

Сила тяжести раздражает тебя. Несильно — как головная боль или мелкий карточный долг — но раздражает. Ты мал, а планета огромна, ее масса удерживает тебя, лишает свободы, и эта мысль противна твоему естеству. Даже если планета комфортабельна, обжита. Даже если это Империал, Эдем, Атлантида или столица Федерации, Олимпия, где последний из последних не знает горя и нужды, — всё равно тебе неуютно. Ты привык сам выбирать свой вес. Если бы ты мог, ты проводил бы в космосе всё время, — там, внизу, под облаками, на твердых почвах, всех этих камнях, песках и прочих нелепых асфальтах, от тебя слишком мало зависит.

Влажность, температура, атмосферное давление, магнитный фон, смена дня и ночи. Законы. Правила. Уголовные и гражданские кодексы. Обычаи. Неписанные нормы поведения.

А ты — пилот, рожденный для движения, для тебя есть один закон — слово капитана, а если капитана нет, то нет и закона. Ты либо управляешь кораблем и тогда живешь полной жизнью, купаешься в любви, либо не управляешь, и тогда для тебя жизнь — не совсем жизнь, и любовь — не совсем любовь.

Конечно, бывают минуты, когда тебя вполне устраивает и температура, и давление. Как, например, сейчас. Кровать растворилась, спальня стала бассейном, и ты не уловил момента превращения. Отель «Олимпия-Хилтон» славится своими люксами-трансформерами. Ты плаваешь. Вода бодрит, в ней растворены соли, бальзамы и витамины.

Однако твоя спутница недовольна. У женщин свои взгляды на водные процедуры. Молодые девушки, обменивающие любовь на деньги, всегда тщательно следят за здоровьем и не плавают в бассейне вместе с клиентом. Девушка никогда не знает, какой коктейль заказал клиент. Может, он плавает в шампанском. Или, например, приказывает добавить турбометадон. Или метарелаксанты. Или слюну александрийского термита, на которую у многих сильнейшая аллергия.

Так или иначе, к моменту окончания трансформации шлюха, как правило, уже сваливает. Предварительно попытавшись впарить тебе свой контактный номер и непременно несколько килобайт всякого спама (если по-английски) или хлама (по-русски). Но в твоем мозгу установлен новейший фильтр, и последнее, что видит гостья, покидая шикарный люкс — это вспыхнувшую в сознании веселенькую фразочку на староанглийском:

FROM HELL WITH LOVE.

Сам ты уже подплываешь к прозрачной стене и смотришь с высоты полутора тысяч метров на раскинувшийся под тобой город. Для тебя, космического существа, он чужой, но всё равно, ты уважаешь столицу Межзвездной Федерации. Она тебе нравится. Необъятна: от окраины до окраины много сотен миль. Застроена — по последней ретромоде, то есть хаотично. Каждый может купить кусок территории и воздвигнуть, что пожелает. Правило только одно: никаких правил. Богатые перемешаны с бедными, особняки соседствуют с ужасными железобетонными башнями. Олимпия — лучшая из планет; богатейшая и старейшая колония выходцев со Старой Земли основана задолго до того, как твой прапрадедушка познакомился с твоей прапрабабушкой, и при взгляде на безбрежное море разновеликих зданий как-то сразу становится ясно, что это крепкое, надежно обжитое место, настоящий дом в настоящем — то есть космическом — смысле слова.

Ты удаляешь воду, долго сохнешь под теплыми струями сжатой азотно-кислородной смеси и одеваешься. Наступает время молитвы. Храм на Крови Космоса расположен в районе порта, далеко от центра, но даже если бы он стоял в соседнем квартале — ты бы не пошел. Ты давно уже не посещаешь службы космитов. Прежде всего это небезопасно; да и стыдно. Если бы твой духовный наставник узнал, чем сейчас занимается один из его самых любимых учеников, он бы, наверное, заплакал, а потом наложил на себя епитимью. Капеллан академии полагал; что ты станешь его гордостью — а ты стал его позором. И в храм тебе нельзя, хоть ты и крещен Пустотой. Приходится отдавать долг вере предков, не выходя за порог своего временного пристанища.

Четверть часа. Кровь Космоса не требует слов: не надо бормотать заученные фразы, совершать поклоны и прочие ритуальные движения. Главное — вспомнить и осознать, что ты не человек земных стихий. Ты рожден, чтобы пребывать вне почвы, воды, огня и воздуха. В Пустоте.

Потом — главное: следует сосредоточиться и вызвать в себе последовательность из тридцати трех сильных эмоций, начиная с восторга, ибо первое, что чувствует гомо сапиенс, увидев бесконечную черную пустоту, — это восторг.

Тоска, страх, гнев, надежда, и опять тоска, и вожделение, и еще раз гнев, и трепет — от простейших негативных переживаний к простейшим позитивным, от слабых — к самым крайним степеням, включая ужас и обожание.

И вот, когда приходит понимание, — через вены и артерии начинает бежать она. Кровь Космоса. Сила пространства. Чистейшая прана, без единой молекулы примесей.

Пережив молитву, ты заказываешь завтрак, хотя есть не хочешь: вчера немного перебрал. Две дозы мультитоника и пять кубов синтетического каннабиола, плюс у девушки (она называла себя танцовщицей) с собой было полграмма «Крошки Цахеса» — в общем, сейчас ты плохо помнишь вчерашний вечер. В памяти отложилось, что от «Цахеса» отказался. Объявил, что ничего не понимаешь в искусстве и не испытываешь позывов к творчеству, что тебе достаточно старого доброго пилотского мультитоника… Временная подруга кивнула.

Временные подруги никогда ни на чем не настаивают.

Стюард вкатывает тележку, и ты усилием сознания перекидываешь пару сотен на его текущий счет с одного из своих счетов. Для уплаты чаевых у тебя есть три отдельных офшорных счета в банках, контролируемых людьми с Шамбалы — это безопасно, и ты платишь, потому что в твоем мире нельзя не платить чаевых. По легенде, ты сын и внук владельцев транспланетной грузоперевозочной компании, наследник миллиардного состояния и с раннего детства привык, что тебя обслуживают живые люди, свободные граждане свободных миров, а не какие-нибудь грязные клоны или киборги. Дать чаевые — хороший способ отличить живого официанта от неживого. Неживым не положено иметь деньги.

Ты живой, у тебя они есть. Ты не просто живой, ты молод и богат. И живешь в отелях не ниже четырнадцати звезд и только в люксах-трансформерах. Ты наверху, ты в элите, у тебя нет проблем.

Если прячешься от правосудия, прячься среди избранных. Затеряйся в сливках общества — и тебя не найдут.

Улыбаясь этой мысли, ты вяло глотаешь бульон из лепестков эдемского полярного папоротника. Сами лепестки лежат на особом блюде, нарезанные полукольцами и сдобренные соком троянской гуараны; жуешь — деликатес превосходен; твой диетолог утверждает, что лепестковый суп снимает любую абстиненцию. Но тебе двадцать лет, похмелье проходит быстро, и ты, уже бодрый, отодвигаешь от себя тарелки, включаешь личный гипноканал и за чашкой кофе просматриваешь короткую, но энергичную и емкую лекцию о свободе воли квазиживых организмов.

Ты — пилот. Тебе важно знать, может ли быть свободен корабль, если он — биом: одновременно живой и неживой. Симбиоз растительных, животных и рукотворных тканей. Если свободным может быть только живое тело, если корабль без своего хозяина — пилота — не умеет двигаться, тогда как должен действовать пилот, налаживая ментальный контакт? Ни один биом ни на секунду не забывает о том, что он машина. Но попробуй напомнить, хотя бы намекнуть, проявить малейшее неуважение — пожалеешь. Корабль выполнит любой приказ, но не полюбит твои пальцы. Он не забудет обиды и однажды отомстит.

А когда кофе выпит и фильм просмотрен — ты собираешь вещички и валишь из номера к чертовой матери. Тебе нельзя дважды ночевать в одном и том же месте. Старый прием, ему шесть тысяч лет, а действует безотказно.

Конечно, ты всё время настороже. Основные правила давно выучены наизусть. Не привлекай внимания, не устраивай скандалов, уважай дух millennium taciturn. Улыбайся, не будь хамом, не будь жадным. Однако — если разобраться — ты не слишком напряжен и не боишься ни федеральной полиции, ни финансового мониторинга, ни Департамента безопасности корпорации «Биомех», ни тем более — Транспортной прокуратуры. Да, ты не добропорядочный — но и не подлец.

Ты всего лишь угоняешь лодки.

Конечно, есть еще КЭР, но ты не настолько опасен для человечества, чтобы тобой занимались люди из КЭР.


Перед тем, как отправиться в порт, ты едешь на Свободную территорию и там, усевшись за столик уличного кафе, пьешь белое вино. Пространство здесь немного искривлено, и ты видишь перед собой берег реки, широкую полосу песка, бледно-желтого, словно свет Старого Солнца; по воде летят лодки, тримараны и разноцветные паруса сёрфов. На самом деле от места, где ты сидишь, до берега реки несколько миль.

Еще нет полудня, но на Свободной территории уже весело. Здесь не соблюдается rex taciturn, закон тишины, и ты смотришь на хохочущих девушек, пролетающих мимо на задорно жужжащем электромобильчике, и сам тоже смеешься, просто так, от полноты жизни.

Ты — пилот, тебя никогда не раздражали механические шумы, тебя двенадцать лет учили не раздражаться, ты владеешь десятками приемов обретения пилотской нирваны — сейчас ты смотришь на древнюю машинку, отчаянно скрипящей и лязгающей, с большой симпатией. Да и на девчонок тоже.

Восемь из десяти посетителей Свободных территорий — девушки.

День хорош, ярок, но вывески сверкают еще ярче, справа — кинотеатр, слева — ресторан, еще левее — вход в популярный дансинг. Кое-где видны помятые завсегдатаи, иные со следами похмелья, но пьяных пока нет. Тут и вечером их мало. Олимпия основана христианскими протестантами, здесь не приветствуется алкоголь. Любители пьяных трипов обычно летают на Сиберию, где при минус тридцати по Цельсию дегустируют водку, ее там десять тысяч сортов.

А здесь — Олимпия, здесь можно неплохо повеселиться и на трезвую голову. Ты, правда, заехал сюда не для веселья, а просто расслабиться перед дальней дорогой. Вспомнить, что ты молод и твое место вовсе не среди ухмыляющихся скупщиков краденого, и не в тайных ангарах контрабандистов, где воняет самодельными взлетно-посадочными антифризами, и не в сомнительных офисах сомнительных корпораций, продающих лицензии на торговлю мусором, и не в кабинете вечно переутомленного имплантатора Маркуса, где в огромном террариуме сидит вяло пыхтящее бесформенное нечто, состоящее из одних только глаз и губ, — тварь, лично собранная Маркусом из отходов (изготовление таких сувениров запрещено законом, но каждый имплантатор обязательно лепит себе самоделку, так уж принято в их циничной профессии), — нет, тебе следует как можно больше времени проводить среди людей, у которых чиста совесть, за разноцветными столиками баров, в клубах, игровых зонах, в залах симуляторов, в шоу-музеях, на теннисных кортах и беговых дорожках, где сотнями способов можно выплеснуть лишнюю или глупую молодую энергию и набрать новую, здоровую и свежую.

Рядом садится юная пара, он румян, она бледна, он — как бы мачо со щетиной и квадратными плечами, она — как бы вся в себе, на тонких запястьях браслеты, на ногтях интерактивные ЗD-картинки, на сгибе локтя свежий след от подкожной инъекции какой-нибудь слабенькой дурной субстанции, псевдогашиш или антипрагматика, безвредные игрушки для тех, кто жаждет познать вкус порока, но боится увлечься. На Свободных территориях это не модно, но и не позорно.

Свободные территории есть на каждой планете, они для того и придуманы, чтобы молодежь могла выпустить пар.

Ты допиваешь вино и встаешь. Бросаешь короткий взгляд и сразу видишь, что она его не любит, а он любит, но не так, как ей бы хотелось, и притом оба сильно хотят друг друга, но мечтают, чтобы всё было по любви. И ты, профессиональный пилот, слишком многое знающий о физической любви (семь лет ежедневных тренировок), решаешь, что надо что-то сделать для сбитого с толку парнишки, и, проходя мимо, улыбаешься плечистому отроку, и говоришь:

— Любить иных — тяжелый крест.

Ты доходишь до перекрестка и берешь такси, почему-то испытывая печаль. Разлитое вокруг, изо всех углов подмигивающее дружелюбие этого идеально налаженного мира, до краев наполненного самой чистой и светлой любовью, кажется чужим, не тебе адресованным.


Ты трижды меняешь машины и в припортовом квартале выпрыгиваешь из дешевого вертолета едва не на ходу. Багаж — четыре огромных ситалловых кофра — поехал из отеля в порт отдельно. Кофры забиты старыми шмотками, багаж — фальшивка, никто не сможет отследить тебя по адресу его доставки. Багаж полетит на Шамбалу, а сам ты, налегке, — совсем в другое место, и там, если тебе понадобится одежда, ты купишь новую.

В порту слышно только пение птиц и шуршание ветра в листве огромных дубов и кленов. Дух millennium taciturn тщательно культивируется: кое-где на стенах можно даже увидеть старые, оставленные в назидание потомкам таблички, напоминающие, что производство индустриальных шумов есть федеральное преступление из списка «бета». За лязганье металла о металл можно получить наказание: крупный штраф или даже высылку в малокомфортабельные новейшие миры. Ты небрежно проходишь регистрацию, сразу шагаешь в ВИП-зону и устраиваешься со стаканом алкоголя в кресле, собранном из тел пресноводных медуз с планеты Медиана. Это модная новинка: прозрачные твари размером с подушку умеют испускать мощные положительные биотоки и за четверть часа снимают страх перед полетом у любого. Один твой приятель пытался заработать на контрабанде медуз, но напоролся на людей из Службы безопасности корпорации «Биомех» и сейчас мотает срок в одну пятую стандарта.

Ты в любой момент можешь присоединиться к этому неудачнику. Ты не забываешь, кто ты. Ты напряжен, несмотря на метарелаксанты и выпитые за полчаса три порции виски. Медузы под тобой еле слышно пыхтят, по спинке кресла проходят медленные волны. Внешне, разумеется, ты спокоен и даже начинаешь искоса посматривать на девушку, сидящую неподалеку, слишком свежую и сексуальную, чтобы сразу поверить в естественность ее свежести и сексуальности.

Уву, натуральная красота пала жертвой биотехнической революции, с двенадцати лет каждая дура мечтает пересадить себе эпидермис алмазной бабочки; о вагинальных мышцах лучше вообще умолчать, у твоего личного имплантатора Маркуса в прайс-листе их — пятьдесят с лишним позиций, несчастный парень проводит у операционного стола по десять часов в день и давно уже держит целибат, женщины ему неприятны. Снимаю с нее одежду, жалуется он, и вижу не грудь или бедра, а позиции в прайс-листе…

Ты вспоминаешь бедолагу Маркуса и улыбаешься. А потом замечаешь двух маленьких стариков — бледных, седых, дорогие костюмы немного глупо смотрятся на их сухих телах, — и страх парализует тебя. Медузы дрожат под твоими лопатками, безуспешно пытаясь снять напряжение. Старики на тебя не смотрят, но ты уже всё понял, ты слышал про этих стариков: они вовсе не старики, им по тридцать пять лет, седины и морщины — камуфляж; любой из них может убить тебя одним движением пальца.

Ты прикидываешь дистанцию и понимаешь, что у тебя нет шансов. Оружия при тебе нет, ты не пользуешься оружием. Твое оружие — голова и нервная система.


Потом тебя арестовывают и судят. Потом везут на Девятый Марс. Выдают бушлат и кислородную пайку. Скидывают с высоты в пятьдесят метров на песок. Три месяца ты живешь, как пустынное насекомое, хрипишь от удушья, страдаешь от жестокого поноса, покрываешься твердым панцирем синей грязи и ждешь своей участи. Иногда что-то происходит. Например, привозят знаменитого вора и бандита по кличке Жилец, и он зачем-то изъявляет желание познакомиться с тобой. Но тебе уже всё равно, что происходит вокруг, — ты ждешь, когда всё закончится.

И когда однажды на рассвете с синего неба падает черная тень и грубый хобот манипулятора с ошеломляющей силой хватает тебя за ногу, выдергивает из твоей берлоги и тащит наверх, в трюм корабля, — ты счастлив так, как не был счастлив ни в бассейне люкса-трансформера, ни в Храме на Крови Космоса, ни в родительском доме, ни в постели с обладательницей вагинальных мышц высшей ценовой категории — нигде, никогда, ни разу.

Ты хороший парень, ты просто немного запутался. Угнал несколько кораблей, был пойман и получил небольшой срок. Ты отбудешь наказание и вернешься к честной жизни честных людей.


3.

Потолок и стены кармана мягко светились и подрагивали через равные промежутки времени. Хорошее дыхание, подумал Марат, сильный корабль. И притом совсем новый. Сейчас ребята с моего курса водят примерно такие машины…

Первым делом он снял обувь. Ложась с любимой женщиной, мужчина снимает ботинки; очутившись на корабле, пилот ходит босиком. Даже если пилот бывший, ныне — осужденный правонарушитель, а корабль — тюремный транспорт.

По мерцанию и колебанию стен Марат попытался угадать модель и год рождения биома, но не успел: стена набухла, лопнула, потекла мутной лимфой, и в карман ввалился долговязый дядька с крепкими ладонями фермера-колониста.

Оглядевшись, новый пассажир сел на пол, уныло обхватил руками колени и вздохнул.

— Нервничаешь? — спросил Марат.

Долговязый отвернулся.

— Эй, — позвал Марат. — Первый раз, что ли?

Фермер кивнул. Он слишком старательно делал вид, что спокоен. Но перед стартом нервничают даже самые крепкие и бывалые путешественники. Два оперативника, арестовавшие Марата в пассажирском порту Олимпии, — прожженные, хладнокровные ребята — за минуту до гиперпрыжка синхронно побледнели и стали шепотом переругиваться на нескольких языках, а когда довезли клиента до следственной тюрьмы — вежливо попросили никому ничего не рассказывать. Иначе найдем и убьем, пообещал один, а второй, маленький и черноволосый, улыбнулся так, что пойманный преступник поклялся молчать, призвав в свидетели Кровь Космоса.

— Ты как попал на Девятый Марс? — спросил Марат.

— Я местный, — сухо объяснил фермер. — С Александрии — это соседняя…

— Знаю. Тебя, значит, привезли на фотонном грузовике.

— Да.

Старый и неукоснительно соблюдавшийся пилотский обычай велит успокоить пассажира перед первым в его жизни гиперпространственным полетом. И Марат взял соседа за узкое запястье.

— Как тебя зовут?

— Молодай.

— Какому богу молишься, Молодай?

— Мы не молимся. Веруем молча.

Марат кивнул.

— Ты успокойся, Молодай. Я пилот, я сто раз летал. Зовут меня Марат, будем знакомы. Поверь мне: ничего страшного не будет. Это не фотонное корыто. Весь корабль сделан из стеклоида, он как бы… эластичный. По конструкции — обычный биом, живая машина. Такая же, как утюг. В твоем доме есть утюг?

Фермер согласно хмыкнул.

— Вот. Ты велишь, и утюг работает. Бесшумно и безотказно. Здесь то же самое. Только немного сложнее. Утюг штаны гладит, а корабль Космос протыкает. Называется — «гиперпрыжок». При переходе в гиперпространство возникают резкие колебания единого поля, и твердые материалы не выдерживают нагрузки. Металл рассыпается в пудру. И камни, и твердые пластики… Но живое тело свободно переходит в гиперстатус. И газы, и жидкости. Стеклоид специально изобретен, чтобы в гипер выходить. Кстати, он сам пропускает через себя любую живую ткань. Ну, то есть не любую, вертухай или, допустим, капитан в любой момент зайдет к нам в карман с любой стороны. Но мы с тобой выйти не сможем, такая настройка… Захочешь выйти — Застрянешь в стене, ноги будут здесь, а голова — в коридоре, очень глупо…

Фермер несмело улыбнулся.

— Когда у тебя заболит голова, — продолжил Марат, — это значит, корабль и его пилот дают сигнал: приготовиться. У меня, кстати, не заболит, потому что я сам — пилот. Тогда раздевайся догола, одежду — вот сюда, в пазуху, и закрывай на застежку, но вообще-то она все равно промокнет… Потом стенки задрожат и сдвинутся, из этих вот дырок потечет противоперегрузочный коллаген. Он дико воняет, но можно привыкнуть. Он заполнит весь наш карман доверху. Он потечет тебе в рот, в нос…

Долговязый пассажир сильно побледнел.

Ему было около пятидесяти, и Марат ощутил прилив гордыни. Мальчишка успокаивал взрослого дядю. Но в космосе гордыня опасна; пришлось улыбнуться и положить ладонь на дрожащие пальцы собеседника.

— Но не утонешь, не помрешь, не пугайся. Коллаген насыщен кислородом и глюкозой. Еще в нем есть особый растворитель, он сделает наши кости мягкими. Опять же, чтоб мы без последствий пережили гиперпрыжок… В общем, ничего сложного, Молодай. Очнешься уже на месте. Проблюешься — и на выход. Только когда начнешь захлебываться, ты за меня не хватайся, не паникуй, ладно? А то были случаи… Вон петли торчат, как бы кожаные, за них держись и думай о чем-нибудь хорошем…

— О чем? — наивно спросил Молодай.

— О своих детях. Дети есть у тебя?

— Были, — спокойно ответил фермер. — Я их убил.


Когда Марат пришел в себя и обтер с лица пахнущую гнилыми яблоками слизь, накатило беспокойство. Что-то было не так. Корабль дрожал, было жарко. Слишком жарко! Не должно быть так жарко. Пилот — кретин, не проследил за теплорегуляцией, такому нельзя доверить даже маленькую туристическую лодочку. Любой ребенок знает, что сначала надо дать кораблю остыть и только потом будить пассажиров.

Остатки коллагена с чавканьем засасывались в сфинктер на дне кармана. Марат лежал и смотрел, как содрогается и хрипит детоубийца Молодай, как вытекает из него рвота. С некоторым усилием сел и едва не вскрикнул от неожиданности: через стену грубо вторгся кто-то широкий, невероятно сильный; огромные твердые пальцы бесцеремонно вцепились в волосы, потащили, и Марат оказался в проходе прежде, чем успел закричать от боли и возмущения.

Та же ладонь — огромная — зажала ему рот.

Кишка пассажирского коридора пахла спиртом, стены слабо мерцали.

— Очухался?

Хватка была стальная. Марат дернул головой, давая понять, что соображает и реагирует.

— Тихо, задушу! Двигай вперед, быстро.

Корабль пребывал в раздражении, было душно и полутемно, кишка конвульсировала и временами сужалась так, что приходилось пролезать боком. Невидимый конвоир, сильно пахнувший потом, сопел и грубо толкал Марата в спину, они почти бежали. На одном из поворотов Марат угодил ногой во что-то мягкое — на полу лежал человек, глаза бессмысленные, неподвижные, горло вырвано, кровь совсем горячая.

— Быстрей, — раздраженно прохрипело сзади. — Давай, давай!

Они миновали грузовую палубу и оказались в пилотской рубке.

Здесь было светлее, прохладнее, и корабельная плоть не текла от боли и раздражения. Над двумя утробами — пилотской и капитанской — подрагивал сотнями чувствительных мембран и нервных петель фиолетово-багровый центральный нервный узел, он же пульт управления: квазимозг новейшей, седьмой версии.

Пилот лежал на полу, рядом с утробой, навзничь, раскинув руки, пальцы на голых, неестественно вывернутых ступнях шевелились, изо рта и ушей текла кровь. Марат посмотрел в лицо, вдруг испугавшись узнать приятеля или однокурсника; не узнал и ощутил мгновенное малодушное облегчение. Все-таки перешагивать через истекающего кровью коллегу проще, если он незнаком. При некотором усилии можно даже представить, что всё происходящее — страшный сон и в самый опасный миг всё кончится: осужденный угонщик проснется в своей норе на Девятом Марсе. Или даже в люксе-трансформере отеля «Олимпия-Хилтон».

Он повернулся.

— Что смотришь? — быстро, тихо проскрипел Жилец. — До сих пор ничего не понял?

Как и Марат, он был обнажен, лоснился от пота и остатков коллагена, волосы слиплись, широкая грудь вздымалась, на плече видны были три крупные свежие царапины.

— Понял, — сказал Марат.

Жилец оскалился.

Угон федерального судна, подумал Марат. Пожизненная каторга с изъятием тела осужденного на нужды правительства. Это тебе не лодки у миллионеров реквизировать.

— Занимай место, — Жилец указал на пилотскую утробу. — И готовь старт.

— Ты с ума сошел.

Физиономия голого монстра перекосилась, глаза сверкнули. Марат непроизвольно отшагнул, споткнулся о лежащего пилота и упал.

— Делай, что я говорю! — гулко, яростно произнес Жилец и, почти не нагибаясь, одним рывком руки поднял Марата с пола, сильно тряхнул.

— Ты не понимаешь, — сказал Марат, стараясь сохранить самообладание. — Пилот ментально связан с кораблем. Если хозяин в опасности — корабль блокирует управление…

— Знаю, — ответил Жилец. — Принцип слона и погонщика. Не бзди, сынок, пилот ничего не понял. Не успел. Мозги сгорели за две миллисекунды. Проверь управление. Всё должно работать.

И он, мгновенно выбросив ладонь, толкнул Марата в грудь.

— Не стой, делай!

Марат ударился о скользкую дрожащую стену, разозлился, но переть против оскаленного, яростно сопящего профессионального злодея было бессмысленно.

Он лег в пилотскую утробу, положил пальцы на контакты.

В последние годы он имел дело с маленькими глупыми лодками, годными только для того, чтобы прокатить двух-трех девочек с одной планетной системы до соседней. А сейчас надо было договариваться с машиной чудовищной силы и сложности.

— Ну?! — нетерпеливо прорычал Жилец.

— Замолчи, — сказал Марат. — Дай успокоиться.

Он задал простое тестирование — корабль не узнал нового хозяина, занервничал; Марат послал код симпатии, повторил его трижды, корабль нехотя дал понять, что готов к диалогу. У бывшего арестанта пересыльной тюрьмы на секунду перехватило дыхание. Он чувствовал себя муравьем, который приказывает кашалоту.

— Внешне — всё нормально, — сказал Марат. — Но это может быть обман. Это совсем новый корабль, умный, я на таких не ездил… Я не могу гарантировать…

— Не гарантируй! — перебил Жилец. — Просто заводи шарманку, и поехали.

Впрочем, корабль был молод и доверчив, и диалог пошел без усилий. Марат дал понять, что восхищается мускулами биома, — и тот гордо пошевелил разгонными плавниками, за секунду искривив — просто так, ради забавы — несколько миллионов кубических километров окрестной Пустоты.

Дальше — тактильная стимуляция нервных петель симпатической системы, набор предстартовых тестов, проверка гормонального фона. Всё работало и хотело движения, полета, наслаждения скоростью.

— Он хочет остыть, — сказал Марат. — Отдохнуть.

— Кто?

— Корабль.

— Плевать на корабль!

Ни один пилот в обитаемых мирах не позволял и никогда не позволит оскорблять свой корабль, особенно — внутри самого корабля. И Марат закричал:

— Нас отследят! Перед стартом автоматика выбросит буй! Мы можем сто раз прыгать с места на место — и каждый раз в точке входа будет оставаться маячок!

Жилец вздохнул, подошел к утробе, положил ладонь на горло Марата, надавил. Пришлось вспомнить того мертвеца из коридора, у него были длинные волосы, старая мода космолетчиков.

Он убил капитана, подумал Марат, а потом ухитрился выключить пилота, причем так, что корабль ничего не понял.

— Сынок, — тихо, почти ласково произнес Жилец. — Вижу, ты умный парень. Ты ведь умный?

— Наверное, — процедил Марат.

— Тогда не гони мне про маячки. Я всё подготовил. Зайди в основные настройки, оттуда — в систему безопасности, из нее — в закрытые файлы. Я продиктую нужные команды. Мы отключим программу. Буй не будет сброшен.

— А потом?

— Потом — уйдем.

— Куда?

— Не твое дело! Далеко. Я знаю хорошее место. Тебе понравится.

Осклабившись, легендарный вор полез в капитанскую утробу. На этом корабле место капитана располагалось не рядом с пилотом, а напротив, и Марат, на миг оторвав взгляд от экранов, тут же наткнулся на взгляд легендарного преступника.

— Ненавижу стеклоид, — сказал Жилец. — Торчишь, как будто в чьей-то жопе. Ты на меня не смотри, парень. Это я на тебя буду смотреть. Одно лишнее движение — убью. Какой срок у тебя?

— Одна двадцатая стандарта, — ответил Марат.

— Это шесть лет, что ли? Если по старому? Не срок. А я — сто лет как приговоренный. Просыпаюсь и не знаю, доживу ли до вечера. Дожил — праздник. И так — каждый день.

— Весело, — пробормотал Марат.

Жилец нахмурился.

— Заткнись. И успокойся. Если нас поймают, скажешь, что не виноват. Тебе ничего не сделают. Откроют черный ящик — увидят, что это я тебя заставил. Бил, угрожал, глумился и всё такое… Довезешь меня до места — отпущу с богом.

— Богов много, — сказал Марат.

— Ошибаешься, — ответил Жилец. — Бог один. Да и того нет. Ну что, остыл наш мерин? Или нет?

— Почти. Теперь он должен почувствовать мое уважение.

— Значит, давай, уважай его, как своего папу! Только быстро. Скажи ему, что я, Жилец, тоже его уважаю.

— Ты тут ни при чем. Ты не пилот.

— Не умничай! — крикнул великий вор. — Времени нет! Мы на трассе, тут везде патрули! Пора делать ноги!

— Куда именно? Нужны точные координаты.

— Неужели? — Жилец ухмыльнулся. — Тогда вводи, парень. Зет восемнадцать, омега десять, эклиптика двадцать два с половиной, триста семьдесят мегапарсек…

— Это очень далеко, — возразил Марат.

— А мне близко неохота.

— Такой точки нет даже в Атласе Дальней Родни.

— Заткнись! Ты ничего не знаешь про Дальнюю Родню.

— Он выдохнется.

— Кто?

— Корабль.

— Тогда, — великий преступник расхохотался, — бросим его! Пешком пойдем! Не болтай, командуй!

Марат оглянулся на лежащего у стены пилота.

— Если он умрет, корабль отправит сигнал тревоги.

— Не умрет, — заверил Жилец, — пока я не захочу.

Марат помедлил и спросил:

— А можно узнать, как ты его…

— Пилота? — спросил Жилец. — Яд глубоководного богомола. Братва с Патрии подарила. Жало богомола двадцать тысяч стоит, и еще найди его… Приклеиваешь иголочку на ресницу — и пошел. А понадобилась — оторвал, пополам сломал, подождал минуту — и можно втыкать. Любую тварь с ног валит. Восемнадцать лет хранил. Розовым мясом чуял — пригодится… А теперь…

— Ясно, — перебил Марат, вводя стартовые команды. За три месяца жизни в синем песке пальцы огрубели, и, когда мизинец слишком сильно надавил на вестибулярную петлю, машина дала понять, что ей некомфортно. — Теперь замолчи и не шевелись. Сейчас утроба сделает тебе инъекцию растворителя, чтобы костная ткань стала мягче… Иначе умрешь… Успокойся, расслабься и не дыши. Попробуешь дышать — сломаешь ребра. Сейчас, если хочешь что-то сказать, скажи, потому что после моей команды тебе надо заткнуться.

— Понял я, — мрачно пробормотал Жилец. — Не дурак.

— Поехали, — сказал Марат.


4.

Чуда не случилось, да и не бывает чудес в Дальнем Космосе. Корабль не выдержал, ему просто не хватило сил и дыхания, он переохладился и заболел, как только оказался в обычных трех измерениях. Корабли заболевают быстро, за несколько минут, потом подыхают, и не дай бог оказаться в пространстве на подыхающем, сошедшем с ума корабле. Бывает, они бьются в истерике или несутся, не слушая команд, самопроизвольно прыгая в гипер и назад, пока не произойдет распад материи. Всякий абитуриент Пилотской академии знает, что корабль — это не человек, кораблю нельзя приказывать то, что он не в силах выполнить.

Стены рубки потекли желчью. Марат возбудил все аналитические системы — половина узлов не работала. Подохли силовые установки и кроветворные органы. Перегрелись и отказали серверы высшей нервной деятельности. И даже в хорошо защищенном блоке аварийной связи лопнули сосуды. Биом агонизировал, задыхался в смертном ужасе и не мог даже послать сигнал о бедствии.

Зато Жилец хохотал в полный голос. Его лицо было мокрым от пота и совершенно диким. Вывернутые ноздри раздувались, оскаленный рот открывал коричневые зубы.

— Добрались! — выкрикнул он. — Давай, сопляк, рули!

— Нет, — возразил Марат, торопливо меняя настройки. — Не добрались. И не доберемся. Корабль умирает.

— И черт с ним!

— Мы не сможем сесть.

— Идиот! — загрохотал Жилец. — Мы не будем садиться! Бросим корыто здесь, дальше пойдем в инстинктивном режиме!

— Нельзя, — прохрипел Марат, вводя команды одну за другой. — На борту люди.

— Люди? — Жилец беззаботно фыркнул. — Шесть тысяч приговоренных к пожизненному! Опомнись, дурак! На этом корабле ты один — человек! И то потому, что я так захотел! Вводи инстинкт!

— Я не могу.

— Ты пилот или фраер? Понюхай, неужели не чувствуешь? Началась гангрена, брюхо гниет! Мы заразимся! Включай сброс!

— Так нельзя, — сказал Марат.

Жилец уперся голыми локтями в скользкие края утробы, привстал, выпятил челюсть.

— Тогда я тебя задушу! — проревел он. — И сам поведу! Ты свою работу сделал! Аварийные команды я знаю! Даю три секунды!..

На счет «три» Марат зажмурился, призвал на помощь Кровь Космоса и погрузил дрожащие руки в теплое, пахнущее сырым картофелем серое вещество мозга живой машины.


Ящерица сбрасывает хвост, а корабль — голову. Пилотскую рубку.

Тряхнуло. Марат сжал зубы. Корабль очень мучился, он был только наполовину живой, но не хотел умирать, словно был полностью живой, и последним сигналом, посланным пилоту, был вопль страдания. Марат в ужасе разорвал ментальный контакт и заплакал.

Если поместить в сознание муравья всю боль кашалота, муравья разорвет.

— Кровь Космоса не простит нас, — прошептал Марат. — Мы великие грешники. Мы убили людей.

— Они сами себя убили, — проскрипел великий вор. — Ты ни при чем.

— Кровь Космоса ничего не прощает!..

— Я тоже! Заткнись и включи экраны.

— Я даже не знаю, где мы!

— А тебе и не надо.

Марат включил, у него перехватило дыхание.

Планета была прямо под ними, серебристо-желтая, в тонкой, плотной, облачной шубе атмосферы, а из-за ярко-фиолетового края выглядывало, рассылая обильные лучи, местное светило, желтый карлик.

— Смотри какая… — почти нежно произнес Жилец. — Большая, теплая. Золотая.

— Ты уже был здесь?

— Только в мечтах, пацан, — ответил Жилец. — Только в мечтах… Слушай, я не могу найти ремни.

— Их нет, — процедил Марат. — Вытяни руки и ноги. Утроба сама тебя удержит.

— Она не держит!

— Значит, сам держись. Половина систем подохла. Садиться будем вручную. И вслепую. Или сгорим, или разобьемся. Шансов мало.

Легендарный вор захохотал.

— Шансов всегда мало!

— Замолчи! — выкрикнул Марат. — Мешаешь! Упрись ногами и руками.

— Некуда, начальник, — возразил Жилец. — Тут всё мягкое и скользкое.

— Вот в мягкое и упрись. Мы садимся наугад. Если ты что-то знаешь про эту планету, говори. Куда двигать — к экватору? К полюсам? Что за атмосфера, где океаны, где материки?

Жилец смерил Марата презрительным взглядом и нехотя сказал:

— Мой друг… Жидкий Джо… он говорил, что тут рай. Лучше, чем на Старой Земле. Вода, атмосфера, климат — всё как надо… Здесь никто никогда не был…

— А этот… твой Жидкий? Он — был?

— Был. Он везде был… — Жилец опять трубно расхохотался. — Давай, парень! Я знаю, что ты лучший пилот Федерации в своей возрастной категории. Нам нужна мягкая посадка!

Марат тоже решил захохотать, потому что в их ситуации о мягкой посадке мог рассуждать только полный дилетант. Пилотская рубка имела неприкосновенный запас энергии, но Жилец, судя по всему, неплохо разбирался в биомеханике и не хуже любого пилота знал, что такое гиперпространственное переохлаждение. Ураганная гангрена в считаные минуты губит и тело корабля, и голову. Голова успела оторваться, но процесс омертвения тканей остановить уже было нельзя. Марат поделил остаток мускульных сил поровну между контурами охлаждения и торможения, переключил надпочечники в режим максимального стресса, после чего закрыл глаза и попытался расслабиться.

Но ни захохотать, ни расслабиться не сумел. Десять минут назад он стал косвенным виновником гибели шести тысяч пассажиров. Последний раз он хохотал в кино, два года назад, вместе с Юлой. Однако Юла осталась в прошлой жизни. И статус лучшего пилота в категории до двадцати лет — тоже. В нынешней — только тело, до сих пор зудящее от синего песка, и узкое, вибрирующее пространство пилотской рубки: две утробы, между ними — консоль, выше — экраны визуального контроля. И два горячих мокрых тела, две пары сверкающих глаз, и два помутневших сознания, и два сильно бьющихся сердца.

— А он? — спросил Марат, показывая належавшего у стены пилота.

— Забудь, — ответил Жилец. — Яд богомола смертелен.

— Значит, ты обманул меня.

— Конечно. А теперь молчи и управляй.

Через четыре минуты они вошли в плотные слои, и смрад горелой плоти заполнил рубку. Ее изначально проектировали и как пилотскую кабину, и как спасательную капсулу, кожа метровой толщины при горении спекалась в корку, которая была прочнее любого металла. Марат опасался не высокой температуры, а удара. Перегрузку он легко выдержал — впрочем, его спутник был еще крепче и не сводил с него яростного внимательного взгляда.

Пробили облачный слой — открылась бесконечная желто-лиловая равнина. Сверкали зеркала озер. На поверхности — ни одной прямой линии: ни дорог, ни каналов. В небе — ни одного летательного аппарата. Если здесь и жили аборигены, они никак не охраняли свое воздушное пространство.

Оглушительно засвистели тормозные турбины. Сами включились, подумал Марат, значит, не вся автоматика умерла. Может, и спасемся…

— Да! — крикнул Жилец. — Да! Вот она! Я же говорил! Золотая!

Это был славный, просторный и чистый мир, яркий и свежий, он сиял и был невыносимо гостеприимен. Оставалось только проследить за тем, чтобы не врезаться в него на скорости в тысячу километров в час.

— Торможение! — крикнул Марат. — Держись!

Жилец послушно вцепился огромными ладонями в серые, сочащиеся лимфой края капитанской утробы. Не выдержит, сказал себе Марат, слишком крупный, утроба ему мала, он неправильно согнул ноги и спину не прижал…

— Прижмись! — заорал он.

— Что??

— Спиной прижмись!!

Жилец не понял, дико ощерил рот. Спустя несколько мгновений Марат увидел несущуюся им навстречу сплошную стену желтых зарослей. Оторвать взгляд от переплетения кривых ветвей, от разноцветного шевелящегося леса, летящего навстречу с огромной скоростью, было невозможно — но страшнее было видеть глаза легендарного преступника, расширенные зрачки, в которых полыхал чистый восторг.

Марата выбросило из утробы и ударило о стену.


5.

— …Очнись! — протяжно, на выдохе кричал Жилец. — Слышь, фраер! Очнись, очнись!

Его сиплые вопли не имели отношения к загробному миру — это был рев раненого, пострадавшего, но очень живого существа. Марат понял, что спасся, и разлепил веки. В голове гудели апокалиптические колокола, болела спина и шея.

Мигало аварийное освещение. Жилец лежал на спине возле капитанской утробы, придавленный телом пилота.

Отчаянно пахло горелой органикой.

Марат осторожно подтянул к себе колени, сел, привалился спиной к дрожащей стене капсулы.

Не только живой, но и невредимый, подумал он. Дважды повезло. Когда вернусь, уйду в монастырь. Я пилот, меня возьмут сразу… Отсижу, сколько надо, и приму постриг…

— Ага… — легендарный вор ухмыльнулся. — Я думал, ты готов… Молодец, крепкий… Помоги…

Марат подполз, кое-как отвалил в сторону мертвеца, глядевшего стеклянными, сильно выкаченными глазами, наклонился.

— Осторожно… — басом велел Жилец. — Позвоночник поврежден… Или сломан.

— С чего ты взял? — спросил Марат.

Легендарный вор издал тяжелый неприятный звук, гибрид стона и рычания, выражавший досаду, усталость, презрение — и одновременно веселье.

— Идиот. Мне сто тридцать лет. Я пять раз его ломал.

— Говорил: спиной прижмись…

Жилец опять зарычал, его лицо побелело.

— Спокойно, — сказал Марат. — Мы живы, корпус цел. Считай, повезло. У нас есть аварийный аккумулятор, двадцать тысяч ампер-часов. И медицинское оборудование. Я перетащу тебя в утробу и запущу программу. Через полчаса будем знать, где и что сломано.

— Давай, — разрешил великий уголовник. — Только учти, я тяжелый…

Марат взял его за предплечья и потянул. Жилец издал глухой стон, лицо перекосило судорогой.

— Да, — сказал Марат. — Тяжелый.

— Не болтай, кретин… Делай…

С третьей попытки огромное тело удалось поместить в пилотский ковш. Марат настроил программу, края утробы завибрировали и сомкнулись над телом Жильца, из пор с отвратительным звуком стал выдавливаться розовый анестетик.

Только теперь, когда пассажир был в относительной безопасности, пилот мог подумать о себе.

Сел на пол, ощупал ноги и ребра.

Всё просто. Пилотом надо родиться. Кроме того, надо, чтобы отец был пилотом и воспитал сына в старой традиции. Еще надо, чтобы отец отправил пятилетнего отпрыска в Пилотскую академию: закрытое привилегированное заведение, где в полной изоляции умнейшие и терпеливейшие педагоги превращают мальчиков в свехсуществ, умеющих вести эмоциональный диалог с самыми сложными биомашинами.

Ментальный контакт с кораблем предполагает любовь и уважение к кораблю. Если пилот не уважает корабль, тот не будет подчиняться пилоту. А уважение к кораблю начинается с уважения к самому себе. Ведь если ты не умеешь уважать себя — как ты сможешь уважать живой механизм весом в пять тысяч тонн?

Пилот всегда остается пилотом. Даже вне корабля. Даже на твердой поверхности планеты. Даже в постели с женщиной. Даже если корабль издох и совершена аварийная посадка, даже если из шести тысяч пассажиров уцелел всего один и этот один — особо опасный преступник, вор и убийца, живущий на грани безумия, презрительным хохотом встречающий любую смертельную угрозу. Пилот сначала заботится о пассажире, а потом — о себе.

Кости были целы. Болело плечо, и спина, и голова, и загривок, тошнило, но Марат мог двигаться и думать.

Он доковылял до навигационной панели, положил руки на нервные окончания.

Продиктованные Жильцом координаты Марат запомнил еще в момент старта и теперь знал, что его занесло на дикую и неисследованную территорию. В Каталоге Дальней Родни — его Марат изучил еще в шестилетнем возрасте — не содержалось никаких сведений о Золотой Планете и звездной системе, к которой она принадлежала. Помимо апокрифического Каталога Дальней Родни были и другие — Главный Атлас, Общий Пилотский, Малый Пилотский, Новейший Пилотский; были регулярно обновляемые лоции, продаваемые на черном рынке базы данных, иногда правдивые, чаще — поддельные; количество известных планет непрерывно увеличивалось, людям требовались новые источники энергии, новые месторождения, новые территории для заселения; Марат держал в голове около полутора тысяч названий обитаемых и необитаемых миров — но о Золотой Планете не мог припомнить ровным счетом ничего.

Он снял внешние данные: территория биологически активна, полностью пригодна для жизни. Жидкий Джо, кто бы он ни был, оказался прав. Никаких проблем с составом атмосферы, давлением и радиационным фоном. С экрана смотрело дикое переплетение желто-лиловых линий. Бортовой морфосканер оказался исправен: обнаружил большие сообщества теплокровных тел самых разных форм и объемов и тут же затеял классификацию, за несколько минут успел выделить две сотни видов летающих, ползающих, бегающих и плавающих тварей, начиная бактериями и заканчивая особями массой не менее двух тысяч килограммов; Марат оставил умную машину за этим полезным занятием и переключился на осмотр капсулы.

Капсула ждала приказа: то ли направить остаток энергии на регенерацию основных узлов, то ли сохранить силы для поддержания жизнеобеспечения экипажа. Приказа не последовало: сначала был нужен внешний осмотр.

Аварийный запас пищи уцелел, Марат выпил воды с витаминами, немного поколебался и сделал себе инъекцию мультитоника.

Сразу вспомнил Юлу. Она очень уважала пилотский мультитоник. С девушками всегда так. Познакомишься — сразу улыбка, лукавый взгляд и просьба: «Угости мультитоником, пилот!»

Марат печально ухмыльнулся. Теперь расстояние до ближайшей лукавой девушки нельзя вычислить даже приблизительно, слишком велика погрешность.

Значит, не будем и вычислять. Как-нибудь потом. Когда выживем. Пока — насущные дела. Вылазка.

Скафандром можно пренебречь, решил он. Скафандр дает ложное чувство защищенности. Оставим это для туристов и дилетантов. Для тех, кто не принадлежит к Церкви космитов и не прошел крещение. Скафандр хорош в открытом Космосе, а на планете, пригодной для обитания, на первое время достаточно принять дозу универсальной сыворотки, во избежание заражения.

Из узкого кармана в стене Марат извлек стандартный пилотский револьвер: три тысячи зарядов, включая разрывные, шумовые и Паралитические; ни одной металлической детали. Сунул за пояс.

Потом закрыл глаза и попросил Кровь Космоса помочь ему.

Открыл шлюз.

Снаружи было тепло и сумрачно. Влажные джунгли, лиловые стволы разной кривизны, буйный подлесок, мясистая листва, сотни разнообразных шумов: от криков и стонов до шепота, шелеста и бульканья. Воздух был приятен. Марат шагнул и немедленно провалился по щиколотку в оранжевую жижу. С усилием продвинулся на десяток метров, нашел поваленное дерево, вылез, оглянулся. Сразу понял, что именно джунгли сохранили жизнь ему и его злобному спутнику. След падения капсулы тянулся, сколько хватало взгляда: длинная и прямая, как стрела, рана в густой чаще. Сотни больших и маленьких стволов, паутина ветвей и лиан — всё это послужило живым амортизатором, замедлило скорость падения.

А могло быть иначе: ущелье, скалы, удар, хруст сокрушаемой плоти, сначала квазиживой, потом — живой и разумной. После чего местные животные съедают останки. Таков парадокс современной биокосмонавтики, известный каждому пилоту как «случай Мюллера». При ударе о поверхность планеты местные животные, если они есть, понемногу употребляют в пищу весь погибший корабль и его экипаж, следов не остается.

Вспомнив о том, что от капитана Мюллера остались только зубы, случайно найденные в желудке инопланетной твари, Марат поспешно посмотрел на экран портативного морфосканера и немного успокоился: представители здешней фауны поспешили уйти подальше от места катастрофы. Ближайшее потенциально опасное тело, по габаритам схожее с лошадью, находилось в километре к северу и быстро удалялось.

Марат еще раз потянул носом. С каждым новым вдохом голова прояснялась, и когда некая местная бабочка размером с хорошую сковороду подлетела и посмотрела четырьмя парами блестящих глаз, пилот улыбнулся.

Я жив, я невредим — с остальным разберемся. А капитану Мюллеру просто не повезло. Говорят, он был неверующий — вот и причина.

Проваливаясь по колено, Марат прошел около пятидесяти метров, пока не выбрался на сухой берег болота, обернулся.

Наполовину погруженная в оранжевый кисель, обугленная, черная капсула выглядела страшно: как горячий кусок фекалий, переброшенный завистливым сатаной через забор райского сада. На мутной, сладко и странно пахнущей поверхности болота вздулись радужные пузыри. Глядя на них, Марат поразмышлял и поспешил к шлюзу.


Жилец дремал, приоткрыв кривой рот, но едва чужой человек наклонился над ним — открыл мутные глаза и выдохнул низкое, тяжелое «э-э-э», означающее, судя по всему, сигнал угрозы, нечто вроде «я слаб, но всё равно опасен».

— Что там? На улице?

— Ты был прав, — сказал Марат и сглотнул слюну, едва вчитавшись в бегущие по экрану строчки. Техника поставила Жильцу диагноз. — Снаружи жить можно. Но это не главное…

— Эй! — гневно прохрипел великий вор. — Чего резину тянешь? Главное не главное… Говори главное.

Марат хотел положить руку на его плечо или сделать какой-нибудь другой жест, выражающий сочувствие, но вдруг понял, что квадратное, заскорузлое существо с длинными, как у обезьяны, руками, свободно лежащими сейчас вдоль тела, совершенно не нуждается в сочувствии, ибо само никогда его не испытывало. Так не нуждается в алкоголе убежденный трезвенник.

И пилот негромко отчеканил:

— Твой позвоночник сломан в трех местах.

Жилец ничего не ответил, смежил веки. Марат решил, что ему тоже лучше будет помолчать. Потом великий вор разлепил губы и грубо спросил:

— А оно… Он не может… Ну… соврать?

— Это биом. Живая машина. Она не умеет врать.

— Ясно.

Марат облизал губы.

— Точнее, это колония организмов, пребывающих в сложном симбиозе. Корпус капсулы — сразу пять организмов, потому что состоит из пяти слоев, у каждого слоя — свой обмен веществ, но общая нервная система… Когда капсула была пилотской рубкой большого корабля, ее нервная система была частью большой корабельной системы… Или, например, блок пожаротушения: это другой организм, с отдельными органами чувств…

Жилец смотрел в потолок, но видно было — слушал.

— Утроба, в которой ты лежишь, — тоже самостоятельный организм. Я могу ее ударить — видишь? Шевелится. Сейчас я запустил все медицинские программы, и она тебя лечит. Всасывает выделения, вкачивает обезболивающее…

— Тогда, — прохрипел Жилец, — пусть она починит мой хребет.

Марат вздохнул.

— Не починит. Она не умеет делать сложные операции. Тем более у тебя наверняка кости не свои…

Было видно, что Жилец не хочет верить в постигшую его беду.

— Братан, — ухмыльнулся он. — Я уже забыл, откуда у меня что. Помню, межпозвоночные диски менял семь лет назад, на Фата-Моргане… Имплантатор был идиот криворукий, но торчал мне денег и уговорил… Сами позвонки — синтетические, из напряженного углепластика… Костный мозг пересажен раз десять…

— А мышцы — гиперборейского сайгака?

— Угадал.

— Я себе тоже такие хотел.

— Все хотели, — мрачно сказал Жилец. — А я не хотел, просто пошел и сделал.

— Поэтому ты такой тяжелый?

Вместо ответа великий вор надул щеки и выдохнул: дал понять, что ему надоели вопросы.

Марат оглядел трепещущие стены и потолок. Капсула до сих пор не могла успокоиться. Но всё, что должно было охранять жизнь, здоровье и безопасность людей, пока работало.

— Паниковать не будем, — решительно объявил пилот, спокойный и уверенный в себе (а куда деваться, если катастрофа уже произошла, если ничего не осталось, кроме уверенности в себе). — Утроба сделает всё, что сможет. Энергия у нас пока есть, так что я могу тебе гарантировать поддержание жизнедеятельности… Если какие-то ткани способны к регенерации, утроба им поможет…

— Ладно, — сказал Жилец. — Разберемся. Расскажи, как там, снаружи?

— Нормально, — сказал Марат. — Но есть одна проблема. Мы в болоте, и мы медленно тонем.


6.

Отец Марата слыл одним из самых блестящих пилотов обитаемых миров и сделал головокружительную карьеру. В возрасте двадцати пяти лет уже водил «чайные клиперы»: маленькие сверхмощные грузовики, переправлявшие с планеты на планету скоропортящиеся деликатесы и специальную почту, которой обмениваются сильные мира сего в обход официальных служб доставки. Но основным товаром был, разумеется, материал для трансплантаций. С Олимпии на Патрию — змеиные гипофизы, обратно — личинки алмазной бабочки. С Гипербореи на Агасфер — кожу белого дельфина и мышечные ткани полярного сайгака, обратно — слуховые мембраны пресноводного плезиозавра и корневища летающего плотоядного гриба. С Атлантиды на Сиберию — прозрачные водоросли, обратно — сухожилия и глазную сетчатку снежного ястреба. Имплантаторы платили, не торгуясь. Человечество наслаждалось плодами биотехнологической революции, каждый желал сделать свое тело более гибким, или крепким, или чувствительным. Никто не хотел стареть, никто не хотел экономить. Глаза сиберианского ястреба (в комплекте — модифицированный нервный узел и установочный драйвер) позволяли человеку различать полтысячи оттенков любого цвета и на расстоянии в пять километров видеть предметы размером с ноготь.

Перевозимые чайными клиперами грузы стоили огромных денег, ответственность была велика, жалованье — тоже. В тридцать восемь лет отец Марата с почетом ушел на пенсию и немедленно устроился личным судоводителем к одному из могущественных совладельцев корпорации «Биомех», герою светских хроник, меценату, хулигану и бисексуалу Иеремии Арчибальду, или, как его называли на русскоязычных территориях, Бешеному Ярёме.

В тот же год личный пилот Ярёмы женился на племяннице начальника охраны хозяина. Родители дали за дочерью устричные фермы на маленькой, но опрятной планетке Офелия и доходный офисный комплекс в деловой столице Олимпии. Всё шло великолепно, и через девять месяцев после свадьбы на свет появился первенец, Морт, а спустя год — Марат. Судя по генной карте, мальчиков ждало благополучное будущее: оба унаследовали от отца железное здоровье и абсолютную стрессоустойчивость, девяносто девять баллов по стобалльной шкале.

В пять лет оба поступили в Пилотскую школу, в шесть — совершили первый гиперпрыжок на тренажере Уильямса.

Еще через год отец потерял работу. Типичная история для пилота частной яхты. Бешеный Ярёма был человек огромного масштаба и очень любил летать. Обедал с компаньонами на Агасфере, ужинал с любовницей на Шамбале, потом спешил домой, на Олимпию, чтобы утром поцеловать пятерых законных жен и троих мужей. Однако Иеремия Арчибальд не родился пилотом, и однажды его сознание перестало выдерживать ежедневные гиперпереходы. Хозяин стал раздражен, мучился сплином, много пил и пристрастился к вытяжке из корневища летающего гриба. Однажды между пилотом и хозяином произошел конфликт — и пилот, как велела старая традиция, немедленно уволился.

Что и как там было — никто не знал. Ходили слухи, что Арчибальд перебрал мультитоника и затащил в капитанскую утробу одну из своих содержанок, чтобы предаться с нею любовным утехам прямо в момент гиперпрыжка; пилот возразил. Поговаривали также, что Бешеного Ярёму вывел из себя не столько пилот, сколько корабль, который, естественно, в момент конфликта занял сторону пилота, а не владельца. Кораблю всё равно, кто его хозяин. Корабль слушается только пилота, и то не всегда. Более того, частные яхты, как правило, терпеть не могут владельцев, людей жестких, коварных и часто откровенно злых, и если, например, пьяный владелец, обнимая удолбанную подругу, просит пилота «дать девушке немного порулить» — это верный знак того, что пилоту пора просить расчет.

Так или иначе, отец Марата оказался в опале, но капиталов не потерял и почел за благо удалиться с женой на провинциальную Офелию, где полностью сосредоточился на выведении знаменитых смеющихся устриц.

Мальчики остались под опекой директората Пилотской академии, по родителям не скучали и к тринадцати годам сделались знаменитостями. Прежде всего старший, Морт: его открыто называли гением пилотажа. Он водил учебные яхты в таких режимах, что бывалые капитаны отказывались верить своим глазам. Марат тоже отлично успевал по всем предметам, но до брата не дотягивал и однажды понял, что никогда не станет величайшим пилотом всех времен.

Морт был лучше. Морт был красивее, обаятельнее, смелее, быстрее, умнее и благоразумнее. Морт был веселый парень, и глупые учебные лодки радостно подчинялись гениальному мальчику. Многие одноклассники этого вообще не замечали, но учителя и наиболее одаренные воспитанники хорошо видели, что любой биом выполняет команды Морта с невероятной быстротой. А в космовождении бывает так, что одна микросекунда решает судьбы тысяч пассажиров.

И тогда Марат написал рапорт об уходе.

Ему было шестнадцать.

Разумеется, его никто не отпустил бы из элитного учебного заведения. Пилотов с такой чувствительностью и такой скоростью ментального диалога рождается в каждом поколении не более полусотни, и способности к диалогу с биомашинами нельзя имплантировать. Средний гражданин вполне может договориться с пылесосом или автомобилем, но гиперпространственный корабль слишком суров и капризен, подчинить его может только профессионал, сочетающий мощный интеллект с великим терпением и хладнокровием.

Пилоты считаются полубогами, всякий обыватель назвал бы бегство из академии сумасшествием. Так что свое заявление Марат не положил на стол ректору, а отправил почтой, когда надежно запутал следы.

Спустя несколько недель он угнал свой первый корабль: старую легкую лодку, принадлежавшую какому-то провинциальному чиновнику, из тех, кто всю жизнь верой и правдой служит на гиперборейских глубоководных пастбищах ради большой пенсии. Лодку продал повстанцам с Шамбалы — несгибаемым фанатикам революции, которые заодно держали весь наркотрафик на подвластных Федерации территориях. Повстанцы хорошо заплатили и предложили Марату примкнуть, однако начинающий корсар отказался.

Он наивно полагал, что вырученных денег ему хватит и на новые документы, и на новую внешность, и даже на новую личность. Но сразу совершил большую ошибку. Продал лодку барыге и у него же заказал полный комплект опций. Барыга, майор Непобедимого Революционного Фронта, даже вспотел от удовольствия, а юный угонщик не заметил этого и беспечно продиктовал: биомаска, биопаспорт, генная карта и — главное — новые файлы во всех двадцати двух федеральных базах данных. Барыга хмурился, качал головой. «Это очень, очень сложно, мой юный камрад. Мне нужна еще одна лодка, больше и мощнее. Сделай — и тогда я попробую что-нибудь придумать. Паспорт, маска — это мы можем, а вот базы — там опасно, особенно в главном сервере корпорации “Биомех”… А если не поменять персональный файл “Биомеха” — любой корабль подаст сигнал тревоги сразу, как только почует неладное…» — «Знаю, — ответил шестнадцатилетний пилот, — не учи. Все корабли сделаны в “Биомехе”, все имеют программное обеспечение “Биомеха”… Говори, сколько».

Барыга повторил, что ему нужна еще одна лодка. Спустя неделю Марат выполнил заказ. Барыга открыл ему счет в офшорном банке и дал адресок имплантатора. Юному злодею установили чужой биопаспорт, но имплантатор — его звали Маркус — поднял нового клиента на смех. «Малыш, — сказал он, — ты неправ. Тебе следует продавать одному человеку, но покупать у другого. А лучше — всегда продавай разным людям и покупай у разных. Меня, Маркуса, это не касается, у меня золотые руки и реальные цены, насчет телесного тюнинга — всегда обращайся только ко мне, я не повстанец, я обманывать не буду… Но знай: новая личность обойдется тебе в миллионы. Знающие люди собирают ее по частям. Давай я тебе пока поставлю хорошие зубы и глазные яблоки, не требующие смачивания, по нормальной цене, а заодно расскажу, как делать дела…»

Выяснив подробности, Марат приуныл. Внешность, паспорт, номерные банковские счета — это стоило немало, но считалось забавой по сравнению со взломом федеральных информационных баз. Таможенный контроль, налоговый контроль, эпидемиологический, транспортный, полицейский, военный, миграционный, наркологический, этический, Контроль корпорации «Биомех», Архив службы КЭР, Особый президентский архив, Специальный контроль для визита на планеты с ограниченными режимами пребывания. Взлом каждой базы обходился в астрономическую сумму. Двадцать две базы, в каждую надо поместить новый файл. Из двадцати двух частей сложить нового гражданина Межзвездной Федерации — и тогда можно думать о новом доме и новой легальной работе.

— Если ты, — говорил Маркус, — хочешь осесть простым фермером на какой-нибудь Атлантиде, или на Медиане, или в другой скучной дыре — это дешевле. Но ты ведь не хочешь, да? Ты пилот, тебе надо летать. Значит, добавь сюда базу Федеральной комиссии межзвездных судоводителей. Все пилоты наперечет. Как ты себе это представляешь? Не лучше ли тебе вернуться с повинной? Успокоишься, доучишься в академии…

— Я не вернусь, — ответил тогда начинающий преступник. — Я угоню столько лодок, сколько понадобится. Я стану фермером, рудокопом, ассенизатором, кем угодно. Но Морт будет самым крутым пилотом в мире.

— А кто такой Морт? — спросил Маркус.

— Не твое дело, — сказал Марат.

Он имплантировал себе модифицированные легкие — без них нечего было делать на планетах с тяжелыми атмосферами, типа той же Гипербореи; купил новое лицо и еще три биопаспорта. Следующие два года провел в непрерывных перелетах с одной планеты на другую. Копил деньги. Ждал, когда придет идея. Если не знаешь, что делать, — жди. Само придумается.

Потом появилась Юла; она изменила многое, если не всё: наверное, такая ситуация и называется любовью; потом Юла ушла, а вместе с любовью ушла и удача. Ничего особенного, простая история. Любимый человек уходит от тебя, и вот ты уже пойман и сидишь в песчаной яме. А чуть позже участвуешь в угоне федерального судна.


Пока носился с планеты на планету, запутывая следы, обзаводясь связями, пожимая руки каким-то хихикающим хакерам, выкладывая чемоданы с наличными на столы тихих банкиров, похожих на клерков из похоронных бюро, пока осваивал навыки жизни среди богатых, пока учился обманывать, подбирать костюмы к обуви, вычислять слежку — несколько раз ловил отраженные слухи, обрывки кем-то сказанных фраз. Посмеивался. Пилотское сообщество было всерьез озадачено исчезновением одного из самых талантливых воспитанников академии. Главная версия гласила: младший брат позавидовал старшему и сбежал, не выдержав обиды, нанесенной судьбой. Великий пилот, первый и лучший, должен быть один. Как герои прошлого. Валерий Чкалов был один. Хотя совершил свои главные подвиги вместе с Беляковым и Байдуковым. Армстронг был один, хотя его первые шаги по Луне страховали Олдрин и Коллинз. И Говард Хьюз был один. И Гагарин.

Истории нужны первые — вторые и третьи постепенно забываются.

Беглец только усмехался. Он никогда не завидовал брату и ни одной секунды в своей жизни не мечтал стать величайшим покорителем пространства. Слава, лавры, место в истории, статус культовой персоны — всё это не интересовало Марата.

А Морта интересовало.

Старший брат был великолепен. Гениален. И, как все гении, самолюбив, азартен, вспыльчив, раним. Старший брат знал, что он первый и лучший, но мучился страхом потери статуса. Что делает тогда младший брат, спокойный, умный, но при этом лишенный амбиций? Он уходит в тень. Исчезает.

Вакуум вокруг суперзвезды обязателен. Если его нет, его следует создать. Никого рядом. Ни одного претендента на трон. Ни одного мастера, хоть в чем-то способного сравниться с блестящим Мортом. Пусть будут тысячи ремесленников, славных парней, просто хороших надежных профессионалов — а сияющий Морт, непревзойденный бог навигации, вечно будет парить над всеми.

Младший брат слишком хорошо знал старшего. И слишком любил его.

Его все любили.

Мама очень любила Марата, но Морта — красивого, тонкого, обаятельного — любила больше. Папа очень любил Марата, но с Морта — уникального чудо-ребенка — сдувал пылинки. Учителя, лекторы, наставники и капелланы очень любили Марата — но его братишку считали Иисусом Христом пилотажа.

Если старший брат одержим великими страстями и желает быть богом — младший освобождает площадку для строительства храма.


Накануне побега Марат пришел к брату в комнату, хотел поговорить, попрощаться — не прямо, но хотя бы взглядом, жестом. Впрочем, можно было и словами. Морт никогда не выдал бы, не донес, наоборот, денег бы сунул и совет дал. Они не были близкими друзьями, иногда месяцами не разговаривали, жили в разных комнатах, но в решающие моменты, разумеется, стояли друг за друга до конца. Марат обдумывал побег почти полгода, взвесил и просчитал последствия так, как умеют просчитывать только пилоты, до пятого знака после запятой, и хорошо сознавал, что первое время — три или четыре года — беглецу придется жить преступным ремеслом, угоном лодок, ничего другого в жизни он не умеет; дороги братьев могли разойтись надолго, если не навсегда.

Пришел, осмотрелся. Морт — как звезда и крутой парень — держал у себя салон. Двери его апартаментов были открыты круглосуточно для всех желающих. Диваны, кресла, напитки, журналы, непременные девчонки, всё время разные и все, как одна, одуревшие от счастья: не каждую позовут в узкий круг приближенных. Морт — скромный, тихий, лишь чуть-чуть, почти незаметно для постороннего глаза, светящийся величием — обычно полулежал где-нибудь в углу, закрыв глаза, демонстративно безучастный, погруженный в себя, расслабленный. Беспокоить гения было запрещено, нарушителей выгоняли взашей, и когда Марат потряс брата за плечо, тот, не поднимая век, тихо выругался на неизвестном Марату наречии.

Войдя, Марат не увидел знакомых лиц, но никто не сделал гостю замечания, не предупредил, что хозяина комнаты нельзя беспокоить. Братья были очень похожи, и все присутствовавшие, углядев сходство, почтительно притихли, догадавшись, что будет частный, родственный разговор; кто-то деликатно приглушил музыку, кто-то даже потянулся к выходу — однако шикарный Морт, Христос пилотажа, так и не вышел из нирваны. Сделал слабый жест, означавший — «кто бы ты ни был, вали к черту». И Марат, улыбнувшись и посмотрев в лицо сына своей матери, сделал шаг назад.

Отличий, конечно, было больше, чем сходства. Марат считал, что вся мужская сила досталась старшему брату, младший унаследовал от родителей жалкие остатки. Подбородок старшего был крепче, челюсть шире, нос прямее, губы сжимались плотнее, кулаки били больнее. В свое время младшему от старшего досталось известное количество затрещин, оплеух и прочих доказательств первородства. Позже случались и более серьезные разногласия: старший несколько раз уводил у младшего подруг.

С подругами в Пилотской академии было свободно, общение с противоположным полом поощрялось педагогами: чтобы управлять кораблем, нужно любить его, а как пилот научится любить? Чтобы мальчик научился любить, нужна девочка. В корпуса, где жили курсанты старше пятнадцати лет, девочки проходили свободно. Иные специально прилетали издалека. Сами курсанты не имели права покидать территорию, процесс их взросления и созревания жестко контролировался, даже свидания с родителями разрешались не чаще двух раз в год; с раннего детства изолированные от мира, будущие пилоты воспитывались в строгости, подъем в пять, отбой в девять, изматывающие тренировки, изощренные восстановительные процедуры, но каждый пятнадцатилетний отрок имел право на любое количество женского внимания. Отбоя от соискательниц не было, уединиться с пилотом мечтала любая, и на Агасфере, в горах западного материка, где на огромной территории были выстроены корпуса академии и учебная взетно-посадочная площадка, имелся даже специальный отель, в котором жили только девочки, прилетевшие познакомиться с лучшими в мире мальчиками.

Сейчас в комнате их было пять или шесть, все — невероятной красоты, пахнущие всевозможными фантастической сладости запахами, но Марат, посмотрев в несколько бледное, вдохновенное лицо брата, вышел, ни на кого не глядя, чтобы не потерять концентрации, — и тут же усилием воли отложил картинку в память, и дважды сохранил файл, и похвалил себя.

Всё сделано правильно. Именно таким и следует его запомнить. Теперь, куда бы ни занесла пилота-беглеца нелегкая, он в любой момент увидит высокий, чистый лоб, щетину на скулах и молочно-белые веки, прикрывшие глазные яблоки. Ушедший в себя, абсолютно самодостаточный, не нуждающийся ни в дружбе, ни в любви — зачем ему, если он сам и есть любовь?

Только пилот знает: открытый космос, ледяная черная пустота есть наилучшее место для любви. Бесконечное, немыслимо враждебное пространство зауважает тебя только тогда, когда ты предъявишь то, чего у него нет.

В пространстве есть всё. Ледяные горы чудовищного размера. Колоссальные костры, полыхающие немыслимым адским пламенем, взрывающиеся просто так, от избытка собственной массы. Вмерзшие в комки газов споры жизни, несущиеся в никуда на протяжении миллиардов лет, без всяких шансов хоть когда-нибудь удариться обо что-то, согреться, растаять и начать размножение. Планетные системы, где камни всевозможных форм и размеров крутятся друг вокруг друга в идеальном порядке. И когда остаешься один на один с этим великолепием, маленький, слабый, несовершенный, живой, — тебе нечего противопоставить этому льду и этому огню, кроме любви, и если она у тебя есть, лед и огонь отступают. Лед умеет только безмолвствовать, огонь — бушевать, а ты, вооруженный любовью, умеешь всё.

После ареста с Марата сняли стандартную мнемограмму, считали память. Делом угонщика занималась Гражданская транспортная прокуратура, не самая всесильная контора, и специалисты смогли вскрыть только три уровня защиты из пяти. На охране собственного мозга Марат не экономил, переустанавливал каждые три месяца, специально летал на Патрию, и следователи, несколько раз проделав полное вскрытие, так и не смогли установить ни номеров банковских счетов Марата, ни адресов его скупщиков.

Впрочем, ребята и не стремились: чтобы доказать вину, им хватило информации, хранившейся в верхних слоях памяти.

Портреты жриц любви ню (три тысячи за ночь). Счета из лучших отелей, где самих следователей никогда не пустят дальше порога. Обширная переписка с Юлой (весьма откровенная, с трехмерными видеофайлами). Письма матери и отцу, отправленные с фальшивых адресов, зарегистрированных в фальшивых колониях на несуществующих спутниках несуществующих планет. Координаты мелких лавочек, где по сходной цене любому желающему, не спросив имени, сделают апгрейд вестибулярного аппарата или предстательной железы, или продадут одноразового клона, который может убить вашего врага или удовлетворить вашу женщину, или и то и другое вместе, пока вы сами будете пить кофе в баре за углом.

Еще — внушительная библиотека. Полное собрание пилотских лоций. Полное собрание технической документации на все биомеханические средства передвижения в открытом космосе — от первого до пятого поколения. И огромный, занимающий странно много места портрет молодого человека с закрытыми глазами, не спящего, но медитирующего, ушедшего в себя столь глубоко, что всякий, увидевший портрет, понимал: если молодой человек откроет глаза, он все равно будет смотреть только в одном направлении. В себя.

Позже следователь сказал, что Морта допросили как свидетеля, и старший брат — к тому времени уже действующий пилот — предложил компенсировать пострадавшим весь ущерб и уплатить любой штраф, лишь бы вытащить Марата из беды.

Но закон есть закон, и следователь ответил, как отвечали его коллеги на протяжении многих сотен лет.

Вор должен сидеть в тюрьме.


7.

— Сонар еле дышит. Но работает. Я проверил три раза. Под нами болото. По колено — жидкая грязь, дальше — глиняная линза в три метра, под ней — семьдесят метров водонасыщенного песка. Глина не выдерживает. По грубым подсчетам, у нас примерно семьдесят часов. Потом глинистая подушка полностью разъедется, и капсула уйдет в плывун…

Марат оторвал взгляд от монитора и обнаружил, что Жилец не слушает: впал в забытье. Лицо его отекло, сделалось старым и серым; тяжелые морщинистые веки трепетали, и видно было, как ходят под ними вправо и влево глазные яблоки. Утроба вкачивает обезболивающее, понял Марат, и ему стало жаль изуродованного пассажира, но надо было что-то решать; пришлось ударить несчастного по щеке. Жилец издал длинный горловой скрип, разлепил губы и простонал:

— Придурок… Не трогай… меня. Я… всё слышал.

— Надо решить, что делать.

Легендарный вор открыл глаза.

— Дурак… — выдавил он. — Не решай. Меня… спроси. Тут… есть… местные. Дикари. Каменный век… Грязные, вонючие… Тупые. Живут стадами. Найди ближайшее стадо. Пригони сюда. Они… нас вытащат. Понял, идиот?

— Это ты идиот, — ответил Марат. — Я не хочу в список «альфа».

— Тогда… сдохнем… оба. Иди делай… Если что, свалишь на меня.

Жилец опять захрипел, зрачки закатились. Марат наклонился.

— Слышишь меня? — позвал он.

Ответа не последовало.

— Жилец! Ты слышишь меня?

— Да…

— Скажи… — Марат помедлил и решился. — Это правда, что ты нашел Кабель?

Он подождал, но великий преступник, видимо, был уже далеко. Там, куда унесли его непрерывные подкожные инъекции турбометадона.

Марат влез в десантный комбинезон, проверил укладку и батареи, сунул в карман пистолет. Посмотрел на мертвеца, лежащего у стены лицом вниз. Подумал: придется хоронить его, как простого смертного, по древнему обряду, в яме. Впрочем, космиты не уважают погребальные церемонии и вообще любые другие сложные ритуалы. Если нет возможности предать тело Пустоте, можно и закопать. Это не грех. Пилоты гибнут по-разному. Сгорают, взрываются, распадаются на элементарные частицы. Часто не возвращаются из гипера, и тогда от их тел и душ остается меньше, чем ничего; был человек — и нет, вышел за пределы вещного мира; кто хоть раз свернул простой лист Мебиуса, тот поймет.

Я сам его похороню, решил Марат. Спасу живого пассажира — потом займусь мертвым собратом. Дух погибшего не будет оскорблен.

Мысленно призвал на помощь Кровь Космоса, тяжело вздохнул, пробил рукой перепонку выходного шлюза.

Снаружи быстро темнело.

Охранная система работала с перебоями, и он удалялся, мучимый тревогой. Проникнуть в капсулу может любое разумное существо с навыками владения биомеханической операционной системой шестого поколения. Но если старый злодей прав и тут царит каменный век — опасаться нечего.

Собственно, «опасаться» — не то слово. Так или иначе, участь беглого преступника решена. Если угон корабля отследили, рано или поздно здесь будет полицейский катер. Или крейсер службы КЭР. Беглецов поймают. Пожизненное либо казнь. Дорогостоящие внутренние органы — в первую очередь имплантанты — изымут на нужды общества. Новейшая модифицированная печень Марата достанется какому-нибудь вышедшему на пенсию полицейскому инспектору, и счастливый дядя до глубокой старости сможет прогонять через себя литры алкоголя без какого-либо вреда для здоровья… А что вытащат из Жильца — остается только гадать, старик наверняка оснащен полным набором мощнейших новинок…

В досаде Марат пнул подошвой ближайшее растение, похожее на торшер. Из листвы выпрыгнуло и поспешно спаслось бегством мелкое летающее существо. Животные успокоились, подумал Марат. Они возвращаются. Сначала маленькие, более шустрые, потом придут и крупные, за ними — самые большие и осторожные. Пистолет лучше держать наготове.

А как хорошо всё начиналось. На суде доказали всего три эпизода преступной деятельности. Все угнанные яхты принадлежали частным лицам, и кое-кто заблаговременно перевел через многоуровневую систему офшоров на номерные счета потерпевших весьма увесистые суммы. Все трое, впрочем, и без того были богаты и решили не связываться с преступным миром — сняли свои претензии уже на предварительном слушании. Революционный фронт Шамбалы — надежная организация; если заплатить вперед и не торгуясь, борцы за свободу помогут тебе, а возможности у них немалые. Допустим, они наймут хакера, он взломает главный сервер Транспортной прокуратуры. В результате прокурор — даром что виртуальный — потребует всего одну двадцатую стандарта, а стандартный срок жизни в обитаемых мирах приравнен к ста двадцати земным годам. Добавим сюда амнистию, и вот — перспективы осужденного преступника уже выглядят не столь печальными; юный угонщик мог бы выйти на волю уже через три земных года.

Теперь всё иначе. Уничтожение тюремного транспорта. Шесть тысяч мертвецов. От такого не отмажешься. И не отмоешься. Капсула записала все события, произошедшие с пилотом и пассажиром. Ее, конечно, достанут. Из любого плывуна, из любого болота, откуда угодно. Изучат черный ящик, проанализируют разговоры.

Жилец предложил найти местных дикарей, а это страшнее угона и даже страшнее смерти людей. Несанкционированный контакт с неизвестной гуманоидной расой. Преступление из списка «альфа».

Марат споткнулся об узловатый корень, едва не упал, оперся ладонью о ближайший ствол — на пальцах остались слабо светящиеся золотые следы.

Если ты попал в список «альфа» — тебя не посадят в песчаную яму. За контакт тебя самого превратят в песок. В пыль разотрут. За такое тебя поместят в стерильную белую комнату, засунут провода в извилины и будут долго ковыряться, пока не выяснят, почему ты — здоровый, талантливый, сытый, сильный, половозрелый, образованный парень — не испугался закона.

Может, закон плох? Или наказание недостаточно страшное? Или, может, ты преступник новой формации? Мутант, чья отвага и отчаянность превосходят все примеры, известные науке?

А ты не мутант, и твоя отвага — в пределах нормы. Ты даже не настоящий преступник. Ты пилот, оказавшийся не в то время не в том месте.

Потом — после изучения твоих мотивов, сознательных и подсознательных, после тщательного осмотра закоулков и пыльных тайников памяти — тебе сделают радикальную психокоррекцию, иначе говоря, ликвидируют личность, оставив только самые ранние, базовые детские основы ее. Будешь помнить своих маму и папу, и себя пятилетнего, прочее переустановят заново. Любил черный чай с сахаром — теперь будешь любить зеленый без сахара. Любил черный цвет — теперь будешь любить красный. Был флегматиком — станешь холериком. Был инженером — станешь живописцем. Оставят имя и размер одежды, прочее выбросят.

Сейчас ты можешь никуда не ходить, не искать аборигенов. Просто — вытащить из капсулы аварийный комплект, потом — пассажира. Капсула утонет, ладно, зато ты цел, и пассажир тоже. Спустя несколько суток пассажир умирает на твоих руках, однако сам ты по-прежнему цел и невредим. Ждешь подмоги. Питаешься плодами и кореньями. Правда, спасения можно ждать и десять лет, и двадцать. Корабль не отправил сигнал о бедствии, а маяк, установленный на капсуле, слишком слаб. Тебя будут искать вслепую и, может быть, найдут слишком поздно. Опознают, как капитана Мюллера, по зубам.

Меж тем вокруг пока не наблюдалось никаких следов гуманоидной расы. Морфосканер нашел что-то похожее только через два часа, когда Марат уже взмок, пробираясь через гнилые стволы, мимо ям, наполненных изумрудной слизью, мимо папоротников с огромными, как простыни, листьями, по которым азартно бегали многоногие паразиты, мимо огромных колоний разнообразных насекомых — то в виде конусообразных муравейников, то в виде шевелящихся, свисающих с ветвей грушевидных мешков.

Воздух был великолепен. Очень сладкий, прохладный, легко проникающий в самые дальние отделы легких.

В конце концов лес кончился, Марат вышел на холмистую равнину и тут же увидел зарево костров. Поспешил включить камуфляж (на открытой местности лучше оставаться невидимым) и прибавил ход.


Равнина, освещенная четырьмя лунами, действительно отливала золотом и невыносимо, ошеломляюще сладко пахла.

Слишком сладко. Как будто шагаешь по поверхности огромного шоколадного торта. Борешься с желанием нагнуться, подцепить пальцем крем и облизать. И даже когда в распадке меж холмами обнаружились разложившиеся, энергично пожираемые крупными червями останки огромного животного — лохмотья гнилой плоти на кривых костях тоже имели приторный карамельный аромат. Марат помедлил, чтобы рассмотреть мощные костяные пластины на черепе монстра, но тут сканер подал сигнал: гуманоид находился совсем рядом.

Это был часовой, охранявший дальние подступы к становищу. Спрятался в кустарнике, сопел, ковырял в зубах и распространял вокруг себя столь мощный дух разнообразных физиологических выделений, что Марат едва не рассмеялся от умиления. Подобрался поближе и внимательно изучил аборигена.

Малорослый, но пропорционально развитый, почти лишенное шерсти тело, треугольное лицо, крупные ушные раковины, подвижное ротовое отверстие. Быстрые глаза, хороший объемистый череп, четырехпалые конечности, один палец — как полагается, перпендикулярен остальным. Крепкий плечевой пояс, длинная шея. Половые органы скрывает набедренная повязка, ступни защищены интересно задуманными и неплохо исполненными кожаными сандалиями. Из оружия — каменный нож в нагрудной лямке и увесистый гибрид топора и молота. Густые волосы завязаны на затылке.

Морфосканер выдал результат первичного анализа: поздний неолит.

Поладим, решил Марат. Не может быть, чтобы мы не поладили. Еще десяток-другой поколений — и они изобретут парус, и лук, и мечи из мягкого металла, и дома со стенами и крышами. Создадут искусства и персонифицируют богов. Поладим.

Не потревожив дикаря, он двинулся дальше. Распадок меж холмами перешел в овраг, по дну бежал ручей, там активно плескалась мелкая неопасная живность, а из кустов за ней наблюдала живность покрупнее, плотоядная, но тоже не способная причинить вред упавшему с неба гомо сапиенсу, оснащенному самыми совершенными механизмами защиты и нападения.

Еще двести шагов, поворот — и Марат вышел к становищу.

Полтора десятка мощных костров, вокруг каждого — обширные группы аборигенов обоих полов. Тянет обугленной органикой. Жилища: элементарные вигвамы и навесы, шкуры на каркасах из ребер крупных животных. Повсюду экскременты. Уровень шума — выше среднего: в основном смех или пение. Чего ж не посмеяться, подумал Марат. Ночь теплая, шкуры мягкие, с пищей порядок. От хищников защищает огонь. Однако одомашненных животных нет — это плохо…

В стороне от вигвамов темнело более крупное и основательное строение, нечто вроде куполообразной хижины: стены из камней, щели меж ними тщательно забиты землей и мхом, основание сложено из разновеликих валунов. Некоторое время Марат изучал эти валуны. Иные весили не менее тонны. Если у них достало ума переместить с места на место крупные камни, значит, смогут и капсулу извлечь из трясины. По крайней мере быстро поймут, что от них требуется. А сам купол — место поклонения божествам или замок-детинец, где они прячут детей и женщин в случае опасности, впрочем, возможно совмещение обеих функций. Вход занавешен толстыми циновками, плетение примитивное, но плотное, рядом еще один костер, и возле него — только один маленький дикарь, совсем ребенок, девочка. Сидит недвижно.

Оставаясь в тени деревьев, Марат перевел сканер в лингворежим, увеличил чувствительность до максимума и стал ждать. Вряд ли язык окажется сложным. Лингвам довольно мощный, ему хватит десяти минут для освоения основных словоформ, тоники, логики, системы ценностей и базовой космогонии, а детали выясним по ходу диалога. Времени нет. Жаль будет вернуться с отрядом дикарей и обнаружить капсулу затонувшей, а Жильца — погребенным заживо. Бесславный конец легендарного преступника: уйти живым и невредимым от полиций и секретных служб десятка планет, включая всесильную Службу безопасности корпорации «Биомех», чтобы утонуть в болоте посреди планетки, даже не нанесенной на карты…

Впрочем, у великих судеб часто бесславные финалы. Создатель первого жизнеспособного биома Ежи Ковальский умер в нищете, в рыбацком поселке на маленьком острове посреди полярного океана Гипербореи, и когда его нашли — тело было наполовину съедено двоякодышащими лангустами.

Потом случился миг сомнения, когда беглый преступник собирался с духом. Шевельнуть пальцем, выключить камуфляж, обнаружить себя — и тягчайшее федеральное преступление совершено.

Угон корабля, совершенный под угрозой смерти, еще можно объяснить, но контакт — о, это совсем другое дело. Твоих объяснений никто не поймет.

Есть вещи, которых делать нельзя. Употреблять в пищу человеческую плоть. Спать с собственной матерью. Вмешиваться в развитие инопланетного разума.

Однако никаких тяжелых моральных страданий Марат не испытал. Или испытал, но не заметил. Последствия удара давали о себе знать, голова сильно болела, пережитый шок притупил эмоции. Вспомнилась первая угнанная лодка и первые деньги, вырученные от ее продажи. Увесистая пачка, повстанцы всегда уважали наличные. Наверное, так оно всё и начинается. Сначала первый шаг, несмелый, короткий, немного зашел за черту, осмотрелся — всё в порядке, ад не следует за тобой, земля не разверзается, дьявол не выпрыгивает, чтобы сожрать твою душу. Всего лишь присвоил маленький кораблик. Никого не убил, не отнял последнее. Потом еще шаг, новая черта, и снова вроде бы всё в порядке… Так всё начинается, а заканчивается — воплем ужаса: ты дал команду, и шесть тысяч несчастных распались на молекулы. А ты — шагаешь дальше по той же дороге.

Контакт — пусть будет контакт.

Потом начнем пожирать младенцев.

Когда он выдвинулся из темноты, воцарилась тишина. Три сотни смуглых треугольных лиц обратились в его сторону, шесть сотен глаз расширились от изумления. Мимика элементарная, подумал Марат, и очень понятная. В момент удивления мышцы расслабляются, в том числе и лицевые.

Разумеется, они закричали. Сначала самки (от страха везде одно и то же, сказал себе Марат, земные женщины тоже превосходят мужчин в скорости реакций), потом самцы — воинственно, потом — дети. Пришлось ждать. Несколько секунд царила паника, но дикари довольно быстро организовались: самки подхватили детей и скрылись в крепости, а самцы, вооружившись кольями и дубинами, разделились на неравные группы: меньшая встала на охрану убежища, большая окружила незваного гостя.

Самые рослые воины едва доставали Марату до груди. Впрочем, их лидер — в кожаном нагруднике, с огромным каменным мачете в длинной руке — выглядел настоящим великаном и вполне мог помериться с Маратом силами при условии, если ему помогут трое или четверо приятелей.

Марат заготовил несколько простых фраз, но лингвам отказался переводить формулу «я не враг». В языке племени пчо (в переводе — «дочери великого репейника») не существовало понятий «враг» или «друг». Только «свой» (он же — «родной») или «другой» (он же — «чужой», «опасный», «не принадлежащий к племени пчо»), А сказать «я свой» Марат не мог: какой он, к черту, свой для детей великого репейника?

Пока пришелец медлил, аборигены осмелели и перешли в наступление: угрожающе завизжали на разные голоса и выдвинули копья, пытаясь оттеснить опасного гостя за пределы деревни. Вторая группа — прикрывающая вход в каменное строение — тоже издала хоровой клич, но с места не сошла. Марат подождал, пока концы пик упрутся ему в грудь, и воспроизвел набор звуков, означавший: «Опасности нет».

Воины отпрянули. Великан-воевода — на полшага, прочие — на два или три.

— Я чужой, — сказал Марат. — Но неопасный. Я долго шел. Очень долго. И пришел.

Великан был силен не только телом, но и духом. Несколько мгновений он с изумлением смотрел на руки Марата — считал количество пальцев, потом поднял тесак, выкатил глаза и басом заорал:

— Стой на месте! Или я убью тебя!

— Нельзя, — ответил Марат. Но шевелиться не стал. Незачем провоцировать парня. Если что — в кармане лежит пистолет с обоймой на три тысячи зарядов. Дойдет до заварушки — можно парализовать половину дочерей великого репейника одним движением пальца.

Воевода (хотя почему воевода? скорее всего, он их вождь) подождал, подумал и спросил:

— Ты бродяга?

— Да, — ответил Марат. — Я бродяга.

— Откуда ты пришел?

— Из-за леса.

С космогонией у них было совсем просто. Запад назывался «за лесом». Восток — «за горами, где океан». Юг был «середина меж лесом и горами». Север — «напротив середины меж лесом и горами». Что касается океана — он находился в трехстах километрах отсюда, за горной грядой, и если дикари имели представление об океане — значит, ареал племени пчо был достаточно велик.

— Хочу от вас помощи, — сказал Марат. — Мужчины великого репейника должны идти со мной. Не все. Только сильные.

На лице вождя отразилось недоумение. Неправильный строй фразы, понял Марат. Их абстрактное мышление не полностью самостоятельно, они не поймут слова «должны», пока им не объяснят причину.

— Идите со мной, — сказал он. — Я покажу вам чудо. Я покажу еду. Много еды. И чистую воду.

Воинов он заинтриговал, некоторые расслабились и опустили копья, но вождь после секундной паузы взмахнул оружием прямо перед носом Марата и гневно произнес:

— Ты сказал ложь! За лесом нет чистой воды. Мы убьем тебя.

— Меня нельзя убить, — сказал Марат.

— Можно! Ты такой же, как мы. Только большой. Мы убьем тебя. Ты сказал ложь.

— Нет, — возразил Марат. — Не ложь. Пойдем со мной, и я покажу большое чудо.

— Нам не нужно чудо, — презрительно возразил великан. — Нам нужна еда. Чистая вода. Сухие деревья. Плоды черной пальмы. За лесом нет ничего. Там болото. В болоте нет чуда. В болоте ничего нет. Только черви и ядовитый мох.

— Нет, — сказал Марат. — Ты не знаешь. Вчера там не было чуда, а сегодня есть.

Вождь принял еще более угрожающую позу и набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но со стороны каменной крепости раздался крик; охранявшие вход расступились, и крупная величественная старуха вышла под свет костров.

Ее проход через поляну сопровождался почтительным молчанием.

Вот и лидер, понял Марат, Жилец был прав: я идиот. Лидер общины никогда не полезет в первые ряды. Он пошлет умелых воинов, а сам останется в тылу, пока ему не доложат подробности.

Старуха медленно приблизилась и обошла кругом, осмотрела пришельца с ног до головы — совершенно не боялась, но держала дистанцию, равную длине вытянутой руки Марата. От нее сильно пахло дымом.

— Бродяги часто приходят, — сказала она. — Они приносят ножи. Мы даем плоды черной пальмы и шкуры носорога. Они дают ножи. Это называется «дело». Еще это называется «мена». Я живу много лет. Моя мать жила еще больше лет. Никто никогда не слышал, чтобы бродяга пришел из-за леса.

— Я покажу чудо, — повторил Марат.

Старуха не отреагировала. Помолчала (все, включая Марата, ждали), сделала знак — один из воинов поднес факел; рассмотрев освещенные оранжевым огнем руки пришельца, старуха медленно проскрипела:

— Я видела чудо много раз. Я видела, как огонь падает с неба. Я видела, как вода в океане поднимается, как гора. Я видела жидкие камни. О каком чуде ты говоришь?

«Ладно», — подумал Марат и достал из кармана таблетки с мультитоником. Одну положил в рот, демонстративно прожевал и проглотил. Другую протянул старухе.

— Это моя еда. Она — как чудо. Возьми.

Старуха посмотрела на великана — тот еще раз энергично махнул тесаком, подшагнул и выхватил подарок. Осторожно обнюхал, передал старухе. Однако та повелительно кивнула ближайшему самцу.

Бедолага насупился, взял, помедлил, жалобно посмотрел на соратников — и съел.

Подчинился беспрекословно, подумал Марат, значит, их можно заставить. Но лучше — уговорить.

Риск был минимальный. Пилотский мультитоник — всего лишь стимулятор, коктейль из синтетических гормонов, вряд ли снадобье нанесет вред их организмам. Если местная атмосфера идентична земной, то и метаболизм аборигенов такой же. Возможна, конечно, непредсказуемая аллергическая реакция, но на случай такого фатального невезения есть пистолет…

Через минуту воин уже хохотал и смотрел на Марата, как на отца родного. Старуха внимательно наблюдала. Прочие копьеносцы переглядывались. Великан некоторое время смотрел, как его подчиненный напевает и пританцовывает, потом выкрикнул бранное слово и отвесил ему оплеуху. Воин упал, но рассмеялся так заливисто, словно его щекотали. Со стороны отряда, защищавшего крепость, тоже донесся хохот.

Марат поймал взгляд старухи и достал еще одну конфету.

— Хорошая еда, — сказал он. — Дает радость и силы. Очень много сил. Быстро бегаешь. Сильно бьешь. Думаешь тоже быстро.

— Да! — крикнул воин, стремительно поднимаясь с земли и подпрыгивая. — Да! Очень быстро!

Старуха молчала. Кстати, подумал Марат, в молодости она была довольно красива.

Таблетку она не взяла.

— Что скажешь? — спросил Марат.

Старуха помедлила и спросила:

— Ты нашел эту еду в лесу?

— Не нашел. Это моя еда. Я нес ее с собой через лес. Но не донес.

— Почему?

— Тяжело. Устал, бросил в болоте. Пришел с пустыми руками. Теперь мужчины пчо должны идти со мной в лес. И взять ее. Она очень большая. Очень тяжелая. Нужно много мужчин.

Старуха сделала великану знак, повернулась и двинулась прочь; великан, наклоняясь к ней, засеменил рядом, пытаясь подстроиться под короткий шаг женщины.

Спустя минуту вернулся. Выпятил грудь.

— Я пойду с тобой, — мрачно объявил он. — И другие тоже. Покажи нам место, где лежит твоя еда. Если ты врешь, мы убьем тебя.

— Да, — ответил Марат. — Я согласен.


Всю дорогу молчали. Великан и еще один боец шли сзади, двое остальных — по бокам. То и дело косились на ладони Марата, но без ужаса или отвращения. Двигались расслабленно, на доносившиеся издалека крики животных не обращали внимания. Марат хорошо рассмотрел их доспехи и оружие, остался доволен. Они умели плести сыромятные ремни — значит, сплетут и канаты. На теле капсулы есть четыре монтажных рыма. Впряжемся и будем тащить, думал Марат, биом весит около трех тонн, потребуется тридцать-сорок сильных мужчин. Правда, аппарат сильно засосало, придется срубить несколько деревьев и поднимать капсулу рычагами. Заодно подарим этим чудакам идею рычага…

Что делать потом — он не знал. Не хотел думать. Главное — сохранить жизнь старого злодея. И капсулу. Когда прилетит КЭР, Марат пустит себе пулю в висок, а перед смертью надиктует в память подробный отчет. Да, самолично установил контакт — но только для того, чтобы спасти пассажира и корабль.

Или нет, пуля в висок — это глупо. Лучше надиктовать, а потом уйти в бега. В рукоятке пистолета тоже есть маяк — пистолет выбросить, самому слиться с пейзажем. В распоряжении беглого преступника — целая планета, даже КЭР не сумеет обшарить каждый метр поверхности. Подождать несколько лет, и только потом довериться правосудию. Раскаяться. Сдать всех, с кем имел дело, когда угонял лодки. Слить всю разветвленную организацию скупщиков ворованной техники и всю их систему отмывания незаконно полученных доходов. Дадут лет тридцать каторги с ликвидацией личности, а после первых пяти лет отсидки, если не будет замечаний, разрешат связь с родственниками, и тогда можно будет разыскать друзей, они найдут способ превратить тридцать лет в пятнадцать…

Юла, конечно, забудет о нем, но ничего. Через полгода после возвращения он снова станет молодым, сильным и быстрым. Старый приятель Маркус имплантирует новые глаза и пересадит новые волосы.

У Маркуса всё есть. В его прайс-листе семь тысяч позиций.

А потом подойти к зеркалу, посмотреть самому себе в глаза — и уже тогда выстрелить в висок.

Шесть тысяч мертвых, незаконный контакт — нет, не в висок. В рот.


Когда дошли до леса, было уже совсем светло, и верхушки деревьев сияли золотом. Марат обернулся, чтобы посмотреть на спутников, и вздрогнул. Равнина пылала всеми оттенками желтого цвета. На оранжевой траве сверкала роса.

— Красивая, — сказал Марат по-русски.

Великан смерил его презрительным взглядом и поиграл своим мачете. «Бедняга привык быть самым большим, — подумал Марат. — Его рост и сила обеспечили ему привилегии. Лучшую еду, лучшую самку. Теперь он ревнует».

Едва вошли в чащу, как один из воинов издал азартное восклицание и бросился в сторону. Великан заорал — попытался восстановить дисциплину, но тщетно. Спустя минуту воин вернулся, сжимая в кулаке влажного гада. Гад буйно извивался. Великан опять заорал, но прочие, не обращая внимания на приказы, сгрудились вокруг новой добычи: располосовали бледное брюхо животного и сожрали внутренности, радостно сверкая глазами и мощно чавкая; видимо, пойманная тварь была редким деликатесом. Сцена развлекла Марата, он подмигнул великану и сказал:

— Очень глупые.

— Сильные, — высокомерно ответил великан. — Где твоя еда?

Марат показал направление, развернулся и зашагал.

Увидев просеку, пробитую капсулой при падении, аборигены замерли. Но сам корабль показался им просто большим черным камнем.

— Здесь моя еда, — объявил Марат и шагнул в болото. Воевода последовал за ним, но остальные остались на твердом берегу. Когда люк открылся, они опасливо зашумели, но предводитель выкрикнул злую фразу — велел замолчать; без колебаний полез в темноту, держа перед собой свое оружие.

Когда стены шлюза окатили его дезинфицирующим раствором, он и бровью не повел.

Жилец был недвижим, лепестки утробы сомкнулись над его лицом, абориген мог видеть только медленно пульсирующий розово-серый кокон.

Первым делом Марат достал из кармана в переборке горсть таблеток. Он заранее решил, что будет правильнее пригласить местного жителя внутрь и тем самым продемонстрировать добрые намерения.

— Вот еда. Ее много. Есть и другая. Здесь много еды и чистой воды.

Великан осмотрелся. Лежавший у дальней стены труп его не заинтересовал.

— Это, — Марат обвел рукой внутренности капсулы, — большой мешок. Он тонет в болоте. Его нужно перенести на сухое место.

Дикарь степенно кивнул. Марат протянул руку и дотронулся до сыромятного ремня на его плече.

— Мы сделаем такие же. Только крепче. Привяжем к мешку и вытащим. Я покажу. Если не вытащим, мешок утонет, и вся еда утонет.

— Я понял, — ответил великан. — Теперь я хочу уйти.

Марат дипломатично кивнул и открыл шлюз.

— Ты первый, — прогудел гость.

Выбравшись из болота, предводитель заметно расслабился, окинул суровым взглядом свое притихшее воинство, повернулся к Марату и сказал:

— Большой мешок нельзя вытащить. Мы заберем всю твою еду и вернемся туда, откуда пришли. А ты иди куда хочешь. Так решила мать рода.

— Нет, — сказал Марат. — Большой мешок можно вытащить. Я знаю, как его вытащить.

— Не возражай, бродяга, — прорычал великан. — Ты чужой. И больной. У тебя лишние пальцы. Твои слова — наполовину правда и наполовину ложь. Мать рода велела убить тебя, если ты будешь врать. Сначала ты ничего не сказал нам про большой мешок. Зачем нужен мешок, если еду можно вынуть из него?

— Нельзя.

— И опять ты соврал, бродяга. Твоя еда маленькая, а мешок большой. Сейчас мы уйдем. Мы знаем, где твоя еда, где твой мешок и где ты сам. Если нам понадобится твоя еда, мы придем и возьмем. Если ты не отдашь ее, мы убьем тебя. Если ты будешь врать, мы убьем тебя. Если ты придешь к нам еще раз, мы убьем тебя. Прощай.

— Стой! — крикнул Марат.

Но великан сделал знак, и аборигены растворились в чаще.


8.

— Дебил! — кричал Жилец. — Таких дебилов я никогда не видел! Какое «чудо»? Какая «еда»? Тоже мне, дипломат нашелся! Иди назад и заставь их вернуться! Всех!

— Они не пойдут, — тихо ответил Марат.

Великий вор издал стон досады.

Десять часов забытья пошли ему на пользу: лицо приобрело обычный багровый цвет, глаза блестели. Восстановилась даже подвижность верхних позвонков: теперь Жилец мог поворачивать голову и даже слегка отрывать затылок от изголовья; выглядел он при этом немного комично: от ступней до шеи спеленутый розово-серой плотью утробы.

— Конечно, не пойдут! — заорал он, сразу переставая выглядеть комично. — Я бы тоже не пошел! Вылезает из темноты какой-то непонятный деятель и зовет всех в болото, тяжесть из говна вытаскивать!.. На кой черт им это надо?

Марат стоял рядом с утробой и чувствовал себя идиотом. Действительно, с какой стати мужчины племени великого репейника оторвутся от важных дел, от поедания мяса, от охраны своих самок и детенышей?

— Придурок, — мрачно простонал Жилец, скосив глаза на Марата. — Я думал, ты хоть немного соображаешь. А ты, оказывается, совсем тупой. Еще хуже, чем они. Зачем ты целые сутки ждал?

— Ты спал.

— А ты, значит, сидел и ждал, пока я проснусь?

— Да.

— Эти папуасы послали тебя к черту и ты ушел? Потом сел возле меня и целый день ждал, пока старый паралитик скажет тебе, что делать?

Марат кивнул.

Жилец скрипнул зубами, брезгливо осведомился:

— Ствол у тебя есть?

— В смысле?

— Пистолет! Автомат! Оружие!

— Да. Стандартный пилотский… — Марат вытащил, показал. — Вот…

— Так чего ж ты мнешься? — выкрикнул легендарный вор, брызгая слюной. — Нормальная машинка! Бери ее и возвращайся к папуасам! Гони сюда всю толпу. Силой гони! Кто не подчинится — убей.

Марат сунул оружие в кобуру и пробормотал:

— Ты с ума сошел.

— Не бойся, — проскрежетал Жилец. — Двоих-троих завалишь, самых смелых, — остальные быстро всё поймут.

— Убивать необязательно, — возразил Марат. — Есть парализатор.

— К черту парализатор! Стреляй разрывными, в грудь! Чтобы мясо в стороны разлеталось! Чтобы кровь!.. Для начала — шумовой гранатой долбани, над головами. Потом вождя найди и сразу мочи на глушняк. Если кто-то кроме вождя будет дергаться — тоже мочи. Жестоко мочи! Но только — при всех. Чтобы видели.

Марат помедлил и произнес:

— Я не смогу.

Жилец зарычал и скривился презрительно.

— Тогда, — грянул он, — ты подохнешь! Сначала подохну я, потом — ты! Без меня ты и недели не протянешь! Жидкий Джо, чтоб ты знал, просидел в этих краях почти полгода. Он знал, как выжить на Золотой Планете. И мне рассказал. И про местных дикарей, и про местную жратву. Климат, болезни, хищные твари — я всё знаю. А что знаешь ты? Думаешь, нас скоро найдут? Не найдут. А если и поймут, где мы, — не полетят. Ни один корабль не выдержит такого дальнего прыжка.

— Значит, — пробормотал Марат, — ты с самого начала знал, что мы не вернемся?

Жилец метнул взгляд, словно ледяной водой окатил.

— Конечно. Хватит болтать. Времени нет. Бери ствол и иди. Мочи всех, кто не подчинится. Малейшее движение в твою сторону — убивай. Будь для них богом.

Марат переступил с ноги на ногу и вдруг понял, что выслушивает инструкции парализованного уголовника, стоя навытяжку.

— Чего ждешь?! Иди!

— Нет, — сказал Марат. — Я не буду убивать.

— Будешь.

— Нет, Жилец. Не буду. Я не смогу.

— Они не люди. Пещерные жители, вонючие обезьяны…

— Не обезьяны. Они умны, они организованы…

— Тем более! Значит, быстро сообразят что к чему.

Кожа на низком лбу Жильца собралась в длинные морщины и тут же распустилась.

— Рано или поздно, — тихо сказал Марат, — за нами прилетят. Кораблестроение быстро развивается. Через восемь-десять лет будет сделан корабль, который доберется сюда без проблем.

— Тогда, — Жилец усмехнулся, — включи главный терминал.

— Зачем?

— Включи. И проверь черный ящик.

Марат положил пальцы на нервные окончания пилотской консоли. Едва установил ментальный контакт, ощутил сильную боль. Капсула медленно умирала. Если бы она могла издавать звуки, она бы стонала. Или, может быть, скулила бы и плакала.

Спустя несколько мгновений уже сам пилот едва не завыл от отчаяния: ящик оказался пуст. Вся информация о событиях, произошедших на борту корабля, была стерта. Убийство капитана и его помощника и то, как Жилец заставил Марата взять на себя управление, как угрожал ему смертью, как вынудил бежать с терпящего бедствие судна и бросить на произвол судьбы пассажиров. Исчезла вся история угона.

— Что? — спросил Жилец. — Доволен? Это называется «напалм». Я кончил капитана — и сразу запустил в систему вирус…

Лицо великого вора побагровело.

— Капитан — дешевка, — сообщил он с угрюмой стеснительностью. — Это он всех продал. И корабль, и людей, и пилота своего. За паршивые полмиллиона… Сам разбудил, сам из бокса вывел… И еще, представь себе, таблеткой вашей угостил… И сам спиной повернулся. Имбецил. Но ты, — Жилец вздохнул, — еще хуже него. Не проверяй, там всё выгорело до последнего байта… Теперь только мы с тобой знаем, что и как было между нами. Кто капитана и пилота завалил, кто шесть тыся


Содержание:
 0  вы читаете: Боги богов : Андрей Рубанов  1  Часть вторая : Андрей Рубанов
 2  Часть третья : Андрей Рубанов  3  Часть четвертая : Андрей Рубанов
 4  Часть пятая : Андрей Рубанов    



 




sitemap